Read the book: «Двухместное купе»

Name: Двухместное купе
Author: Vladimir Kunin
ISBN: 978-5-4467-2972-2

Vladimir Kunin

Font::

⁂

Первая серия

Аэропорт Шереметьево-2. Вечер

У выхода из «зеленого коридора» стояли десятка три встречающих. И еще полтора десятка почти одинаковых мужичков с вертящимися автомобильными ключами на указательных пальцах – шоферы такси, так называемые аэродромщики, и представители гигантского племени московского частного извоза.

Однако наше внимание в этой толпе привлекут всего три человека:

высокий толстый бородатый мужчина лет пятидесяти…

…и двое молоденьких пареньков – лет по двадцать пять.

Один из них держал в руке микрофон с эмблемкой какой-то телевизионной компании, второй поправлял на плече профессиональную видеокамеру «Бетакам».

Микрофон одного был соединен кабелем с камерой другого, и поэтому они не могли отойти друг от друга больше чем на пару метров.

– Произвел посадку самолет «Аэрофлота», рейс пятьдесят восемь ноль шесть, из Мюнхена! – сообщил радиоголос.

Толстый бородач посмотрел на часы и спокойно остался стоять на месте.

Паренек с микрофоном засуетился, стал заглядывать в блокнот.

– Не дергайся ты, как свинья на веревке, – сказал ему оператор. – Пока их выгрузят, пока этот старый хрыч пройдет паспортный контроль, пока промудохается со своим багажом и разберется с таможней, ты все свои вопросики успеешь наизусть выучить. Ты хоть знаешь, как он выглядит?

– Издеваешься? С каких это радостей?! В редакции дали его последнюю книжку – на обороте обложки есть его фотография.

– Ну-ка, ну-ка, покажи…

Репортер залез в сумку, вытащил яркую книжку в аляповато-базарной обложке и показал ее своему оператору.

Огромный толстый бородач улыбнулся, увидев, как два телевизионщика разглядывают фотографию автора книги – пожилого человека с иронической ухмылкой.

– Не волнуйтесь, – сказал бородач. – Я покажу вам его.

– Вы знакомы с ним? – тут же повернулся к нему оператор.

– Почитывал когда-то.

– Не знаете, как его отчество? – поинтересовался репортер. – А то написано тут только – «Владимир…», а как по отчеству, ни хрена нету.

– Владимирович, – сказал бородач.

Репортер повертел книжку в руках, тихо процедил оператору:

– Ну почему, почему мы должны мчаться в Шереметьево, снимать никому не нужный сюжет про этого старика, вместо того чтобы сделать конфетку об открытии циркового сезона на Цветном бульваре? Вечно мы с тобой в какое-нибудь дерьмо вляпаемся…

Оператор опасливо оглянулся на толстого бородача и тихонько сказал на ухо репортеру:

– В редакции говорили, что этот старик – жуткий поддавальщик!

Беспошлинный магазин аэропорта

Старик, фотографию которого мы видели на задней стороне обложки его последней книги, уже прошел паспортный контроль и сейчас покупал в беспошлинном магазине большую бутылку английского джина «Бифитер».

Он заплатил в кассу, отказался от фирменного пластикового пакета, расстегнул молнию на свисавшей с его плеча спортивной сумке, вытащил оттуда пустую полулитровую пластиковую бутылку из-под «Гордон-джина», выбросил ее в мусорную урну, а полную бутылку «Бифитера» заботливо спрятал в свою большую спортивную сумку.

Перекинул сумку через плечо и пошел мимо пассажиров, ожидавших свой багаж, прямо к выходу – к «зеленому коридору».

Одет старик был крайне легкомысленно и по российским понятиям явно не по возрасту: на нем были дорогие, модные и достаточно пижонские туфли, старенькие, основательно вытертые джинсы, видавшая виды светло-коричневая кожаная куртка, из-под которой выглядывала чуть ли не до пупа расстегнутая красная рубашка.

На ходу старик выщелкнул из пачки «Мальборо» сигарету, закурил и вышел к встречающим…

…И тут же увидел возвышающегося над всеми толстого бородача!

Старик ухмыльнулся, направился было к нему, но бородач из-за спин телевизионных пареньков глазами и пальцем указал ему на микрофон и камеру. Старик тут же подмигнул бородачу и погасил улыбку.

– Вот и ваш персонаж, – негромко сказал телевизионщикам толстый бородач и указал им на старика со спортивной сумкой через плечо.

– Свет! – скомандовал репортер оператору.

Вспыхнул яркий свет над камерой оператора. Репортаж начался.

Репортер рванулся навстречу старику в джинсах и вызывающе красной рубахе.

– Здравствуйте, дорогой Владимир Иванович! Телевизионный канал…

– Владимирович, – недобро поправил старик репортера. – Семьдесят пять лет как Владимирович. Ничего страшного, валяй дальше. Потом при монтаже выбросишь. Спрашивай, только в темпе. А то мне еще на Ленинградский вокзал нужно успеть, чтобы к «Стреле» не опоздать. Впрочем, могу облегчить тебе жизнь, сынок. У тебя наверняка за пазухой есть потрясающе неожиданный вопросик – почему я живу в Мюнхене?

Репортер заглянул в блокнотик, растерянно подтвердил:

– Да, есть. А правда, почему?..

– Отвечаю весело и непринужденно: Мюнхен для меня – это мой последний Дом творчества. Раньше я сочинял все свои киносценарии и книжки под Ленинградом, в Репино, в Доме творчества Союза кинематографистов. Потом мне там стало скучно и я поменял Дом творчества в Репино на небольшую квартирку в Мюнхене. Исключительно ради смены обстановки и вполне простительного старческого любопытства. А в Москву и Ленинград я теперь прилетаю продавать сочиненное там. Давай, сынок, спрашивай дальше! Но предупреждаю, будь осторожен: если ты попытаешься задать мне очень оригинальный, поразительно редкий и абсолютно свежий вопрос в современной журналистике – «Каковы ваши творческие планы?», я соберу остатки всех своих стариковских сил и попытаюсь задушить вас обоих!

Тут молоденький телеоператор посмотрел на растерянную физиономию своего коллеги-репортера и заржал в голос так, что свет от его камеры запрыгал по лицам толпы встречающих, таксистов и водителей-частников…

Дорога из аэропорта Шереметьево в Москву

По шоссе мчится американский «форд-таурус».

На большой скорости обгоняет другие машины и справа, и слева, нагло прорывается в каждую дырку, время от времени даже вылетает на полосу встречного движения…

За рулем «форда» сидит толстый бородач. Рядом с ним – старик, прилетевший из Мюнхена. Владимир Владимирович.

– Яйца тебе нужно оторвать за такую езду, – спокойно говорит В. В.

– Давненько ты не брал в руки шашек, – рассмеялся бородач.

– Что?

– Я говорю – давненько ты по Москве не ездил! Катаешься по своим вылизанным немецким автобанам и чистеньким баварским улочкам и в ус не дуешь. А мы тут как в прифронтовой полосе: днем по три часа в пробках торчим, на говно исходим, а вечерами носимся как умалишенные. Тем более что мы с тобой оба опаздываем! Ты – на поезд, я – на съемку. Хорошо еще, что у меня смена ночная, а то я и в аэропорт не приехал бы. Я ведь тебя даже проводить не смогу. Кстати, а почему ты не сразу в Петербург, а с заездом в Москву?

– На Ленинград билетов не было. – В. В. устало глазел по сторонам. – Ты мою рукопись издателям передал?

– Даже аванс за тебя получил и уже перевел на твой мюнхенский счет.

– Сработала моя доверенность, проштемпелеванная русским генеральным консулом?

– В лучшем виде! – Но тут бородач встревожился: – Может быть, я поторопился с банковским переводом и тебе деньги здесь нужны?

– Плюнь. Есть у меня деньги…

– Слушай, Вовик, раскрой жгучую тайну – какого хрена ты расплевался с питерскими издателями и переметнулся в столицу? – спросил бородач. – Они же черт-те сколько тебя издавали и переиздавали…

– Я не расплевывался с ними. Я просто тихо унес ноги.

– Но почему?!

– Видишь ли, они так долго и мелочно обманывали меня, а я так долго и тоскливо делал вид, будто верю им, что они перестали даже скрывать свое презрительное отношение ко мне как к заграничному недоумку. Который сочинить еще что-то способен, а вот врубиться в тончайшие нюансы истинно «деловой жизни сегодняшней России» – ну нипочем не в состоянии!

– Тогда на кой хрен ты сейчас мчишься в эту колыбель трех криминальных революций?! – удивился бородач. – Оставайся в Москве, я устрою тебя в «Пекине» – площадь Маяковского, пуп Москвы, четыреста метров от ресторана Дома кино, где ты в свое время оставил кучу денег, по старому пересчету – штук пятнадцать «жигулей». Этот ресторан сейчас переживает не лучшие времена, так что тебе там все будут очень рады! На кой черт тебе Питер?

– А внучка Катя? А оплатить ее очередной институтский семестр? А пошляться по Репино? А поваляться в собственной, а не в наемной квартире, на своей старой, продавленной тахте?.. Поглазеть настоящие программы русского телевидения, где разговаривают если не всегда грамотно, зато исключительно на нашем родном, великом и могучем… – вяло возразил В. В.

– По-моему, ты это все себе напридумывал! – сказал толстый бородатый Андрюха. – Оставайся! Завтра я отосплюсь после ночной съемки, и мы с тобой, старикашка, завьемся веревочкой!..

– Наверное, я действительно что-то себе напридумывал, – согласился В. В. – Кроме внучки Кати. Скорее всего, я только из-за нее и еду туда…

– Уважаю, – сказал бородач. – А что ты там плел в аэропорту этим ребятам с телевидения? «Последний Дом творчества»… То-се, пятое-десятое…

– Знаешь, Андрюша, за последние тринадцать лет моего мюнхенского бытия кто только не брал у меня интервью! И наши, и немцы, и американцы, и французы, и итальянцы… И все задавали один и тот же вопрос: «Почему вы живете в Мюнхене?» И поначалу я тупо и подробно объяснял, что это временно и вынужденно. Что когда моей жене Ире в ленинградском Институте онкологии собрались делать вторую операцию по поводу рака груди, то меня попросили обязательно принести перевязочный материал – у них его не было. И я привез. А после операции заявили, что у них нет медикаментов для проведения химиотерапии. Профессор, который ее оперировал, сказал мне тогда открытым текстом: «Хочешь спасти жену – увози ее отсюда!» Я улетел в Мюнхен к министру культуры Баварии, показал ему свои книги на семнадцати языках, изданные в двадцати трех странах, всю германскую прессу о моих книжках и фильмах и все справки из Института онкологии, переведенные на немецкий язык. И на следующий день мы получили бессрочные визы. Потом, уже в Мюнхене, у нее была еще одна – третья! – пятичасовая операция: метастазы в печени… И меня там никто не просил принести в клинику бинты и вату. Теперь, как ты знаешь, она жива и здорова… Вот почему я по сей день живу в Мюнхене. Ты хотел, чтобы я ЭТО все рассказал тем двум телевизионным паренькам в Шереметьево?

– Прости меня, – тихо сказал толстый бородач.

– Жаль, что ты сейчас не можешь выпить со мной за ее здоровье, – усмехнулся В. В.

Он раскрыл свою спортивную сумку, вытащил бутылку «Бифитера», отвинтил пробку, сделал хороший глоток из горлышка и сокрушенно сказал, утираясь рукавом:

– Ну ведь покупал джин, склеротик старый! Что стоило еще и тоник прихватить?

…А потом, издалека, мы увидим, как этот «форд» подкатит к Ленинградскому вокзалу, остановится в застывшем привокзальном автомобильном стаде и из «форда» вылезет человек в красной рубашке и кожаной курточке, с большой спортивной сумкой через плечо.

«Форд» сорвется с места и мгновенно вольется в вечерний поток Комсомольской площади…

…а маленькая фигурка В. В. еще чуточку задержится, глядя «форду» вослед, а потом неспешно побредет к вокзальному входу…

Вокзальный перрон у состава «Красной стрелы»

Перрон был еще почти пуст, двери вагонов закрыты.

Одетые в одинаковую форму носильщики составили свои тележки в круг, покуривали и трепались с милиционерами, вооруженными короткими автоматами.

В. В. шел по пустынному перрону, поглядывал на часы.

Остановился у компании носильщиков и милиционеров, спросил, указывая на состав «Красной стрелы»:

– Не скажете, когда посадку объявят?

Обладатели тележек и автоматов без малейшего интереса молча оглядели старого В. В. в красной рубашке и джинсах, и только через паузу кто-то ответил:

– А у их – демократия! Кажный день по-разному. Когда за двадцать минут до отхода, когда за полчаса. Как бог на душу положит.

– Погуляй, дедок, погуляй. Подыши свежим воздухом, – посоветовал В. В. молоденький милиционер и ласково погладил свой автомат по пластмассовой рукоятке.

В. В. посмотрел на вооруженного мальчишку тяжелым глазом и пошел к своему вагону.

Пожилой носильщик неодобрительно проворчал молоденькому милиционеру:

– Ты как с людями разговариваешь, лимита необученная?! Ты чего, с ним коров пас у себя на Рязанщине? Какой он тебе дедок, раздолбай губастый? Ты чего ему тыкаешь? Не знаешь человека, а…

– Да ладно вам, дядя Петя! – рассмеялся молоденький милиционер. – Не видно, что ли? Ему на погост пора, а он в красную рубаху вырядился! Клоун какой-то старый, да еще и поддатый…

– А чем он поддатый, ты не унюхал? – со знанием дела возразил пожилой носильщик. – Ежели по запаху судить, так он, может, депутат Государственной думы… Может, из Администрации Президента. Или олигарх какой!

– Скажете тоже… – перетрусил молоденький с автоматом.

– У меня глаз пристрелявший, – сказал пожилой носильщик. – Они теперь как из Кремля или еще откуда с работы выйдут, так сразу же переодеваются кто во что, и пожалте… Разберись – кто он такой!

А в это время В. В. надевал на ходу очки, всматривался в билет, сверяясь с номерами вагонов…

У «его» вагона дверь была открыта, и проводник – в рабочих рукавицах, без фуражки, в синем сатиновом халате поверх униформы – мягкой тряпкой протирал вагонные поручни.

– Здравствуйте, – сказал ему В. В.

Проводник не ответил. Даже не повернулся к В. В.

– Я могу войти в вагон? – слегка раздраженно спросил В. В.

– Посадку объявят – и войдете, – не поворачиваясь и не прекращая надраивать поручни, сказал проводник.

– А когда объявят посадку?

– Когда положено – тогда и объявят.

Проводник закончил протирать поручни и, не глядя на В. В., прошел в вагон, плотно закрыв за собой дверь.

В. В. сплюнул, вытащил из кармана пачку «Мальборо», закурил.

Потихоньку к закрытым вагонам стали подтягиваться ранние пассажиры…

В. В. стоял на перроне, курил. Внимательно вглядывался в людей, идущих мимо него, словно хотел увидеть знакомое лицо…

Около В. В. остановились две совсем молоденькие проститутки.

– Дедуля! – сказала одна. – Возьми нас с собой. Мы тебе за это чего хочешь сделаем и покажем! Такую лесбуху замастырим…

– Век не забудешь, – хихикнула вторая. – Сухостой на месяц гарантируем!

В. В. посмотрел на них, рассмеялся:

– Ох, кисульки… Где же вы были десять лет тому назад?

– В детсаду, козел старый!.. – обиделись юные проституточки.

И пошли дальше, хохоча хриплыми голосками…

Но в это время вокзальные динамики объявили:

– Начинается посадка в поезд номер один «Красная стрела». Третий перрон, правая сторона. Повторяем…

Тут же открылась дверь вагона, и уже подошедшим пассажирам гордо явился проводник во всем своем железнодорожном блеске – без рукавиц, без рабочего синего халата, в фуражке и тщательно отутюженной униформе.

У дверей вагона В. В. стоял первым.

– Ваш билет, – бесстрастно проговорил проводник, скучающе глядя сквозь В. В.

В. В. протянул ему билет.

– Шестое купе, место одиннадцать. Следующий!

Проводник даже не посторонился, чтобы пропустить В. В. в вагон. Рассчитывал, что старик в красной рубахе и вытертых джинсах обойдет его стороной и только потом шагнет в тамбур.

Это была последняя капля, переполнившая чашу смирения В. В.

Он придвинулся вплотную к проводнику и тихо сказал ему на ухо так, чтобы никто не слышал:

– Ты, сучонок, тебя мама не учила вежливости? Прими в сторонку, жлоб с деревянной мордой!

Проводник испуганно посмотрел на В. В., моментально отшатнулся от прохода в вагон, робко проговорил:

– Пожалуйста, проходите… – И с перепугу повторил: – Ваше место одиннадцатое, шестое купе.

– Спасибо, дружочек! – громко поблагодарил проводника В. В.

Уже из тамбура радушно улыбнулся проводнику и всем пассажирам, еще стоявшим на перроне.

– Как все-таки приятно в кои-то веки посетить родину и убедиться – насколько все изменилось к лучшему! Стаканчик чистенький потом принесешь в шестое купе. Понял?

– Слушаюсь, – вконец перетрусил проводник.

Коридор вагона «Красной стрелы»

…а В. В. уже шел по чистенькому пустынному коридору вагона к своему купе.

…Наверное, именно тут мы увидим выражение непоправимого отчаяния на лице семидесятипятилетнего В. В. и впервые услышим то, о чем он сейчас подумал: «…Господи!.. Гнусная, омерзительная, пошлая старость!.. Всего каких-то пятнадцать лет в минус – и те молоденькие профурсетки сгодились бы, и хаму-проводнику нюх бы начистил в лучшем виде!..»

С этой невеселой мыслишкой В. В. открыл дверь шестого купе и не смог скрыть удивления…

…обнаружив в своем купе соседа!

Как он сумел оказаться там раньше В. В. – уму непостижимо!

Двухместное купе вагона «Красной стрелы»

Соседу было лет двадцать пять – двадцать семь. Длинные светлые вьющиеся волосы почти ложились на широкие плечи дорогого и модного пиджака. Парень был одет с хорошим вкусом, без карикатурного перебора – золотых цепей, перстней, крестов и могендовидов. Все было в меру и очень даже недешево.

Помимо всего, этот почти двухметровый, голубоглазый, спортивного склада парень был красив, но какой-то странной, чуточку женственной красотой…

Как только В. В. появился в дверях купе, парень тут же встал, приветливо поклонился, улыбнулся и сказал мягким, приглушенным голосом:

– Добрый вечер.

– Здравствуйте, здравствуйте! – слегка растерянно ответил ему В. В. – Ну, прежде всего, я был свято убежден, что прорвался в этот вагон самым первым, из-за чего чуть не сцепился с довольно хамоватым проводником…

– А во-вторых? – весело спросил могучий парень.

– А во-вторых, уверен был, что моим соседом окажется какой-нибудь немолодой генерал штабного розлива. Когда-то в «Стреле» мне очень везло на таких генералов.

Парень усмехнулся:

– В настоящий момент Министерством обороны планируется большое генеральское увольнение. И все наши доблестные ребята-генералы затаились, чтобы не привлекать к себе внимания и не оказаться в Чечне или в списках сокращения высшего командного состава.

– Ах вон оно что… – пробормотал В. В., уселся на свой диван и стал нащупывать в сумке бутылку с «Бифитером». – Интересненько…

– Но если вы того желаете, – сказал парень с голубыми глазами и длинными светлыми волосиками, – я могу прошвырнуться по вагонам, отыскать вам генерала и тут же поменяться с ним местами. Чтобы не разрушать ваши давние привычки ездить в «Стреле» с генералами.

– Ну уж дудки! – тут же возразил В. В. – Но вы можете прошвырнуться к проводнику и взять у него два чистых стакана. Я, правда, уже велел ему их принести, но если вы за стаканами сами смотаетесь – буду вам очень обязан. Уж больно не хочется видеть его рожу, а тем более затягивать процесс нашего с вами знакомства. Как говорится – «…а у нас с собой было!»

И В. В. торжественно водрузил на столик бутылку джина.

Парень внимательно посмотрел на В. В., снова улыбнулся и пугающе грациозно, может быть, даже излишне женственно проскользнул мимо В. В. в вагонный коридор.

В. В. слегка ошарашенно поглядел ему вослед и подумал: «О черт!.. Неужели голубой?! Как жаль… Такой классный образец настоящего мужика – и нá тебе… Голос какой-то… со странными модуляциями… Я не против… Пожалуйста! Можете трахать кого угодно – хоть козу, хоть собачку Жучку. Главное, чтобы мне, как пишут в объявлениях, „интим не предлагать!“… Хотя кому я могу быть нужен?..»

Без единого рывка, без малейшего перелязга буферных сцепок вокзальный перрон с провожающими, носильщиками и бдительными милиционерами, по-свойски болтающими с юными проститутками, тихо поплыл назад к Москве.

В. В. посмотрел на часы – было ровно одиннадцать пятьдесят пять.

В эту секунду в дверях купе возник молодой сосед В. В.

В одной руке он держал металлический подстаканник со стаканом горячего чая, в другой – чистый стакан без чая и подстаканника.

– Как понимаете, ни льда, ни тоника достать не удалось, – сказал он. – Зато когда проводник узнал, что моим соседом по купе будете вы, он посоветовал мне быть предельно осторожным! Кажется, он принял вас за главаря какой-то преступной группировки, едущего в Петербург на слет воров в законе. При этом он ссылался на свой богатый железнодорожный опыт.

– Тоже неплохо, – сказал В. В. – Оставим его в этом прелестном заблуждении. Телевизионные бандитские сериалы делают свое большое и нужное для народа дело! Кстати, а почему вы не принесли себе чистый стакан? Вы не собираетесь составить мне компанию?

– Не пью, – виновато улыбнулся парень. – Я, с вашего разрешения, – чайку. Не возражаете?

В. В. налил себе полстакана джина, убежденно и чуточку презрительно произнес:

– Сейчас вы скажете, что еще и не курите.

– Не курю, – ответил парень и по-женски откинул волосы со лба.

И СНОВА МЫ УСЛЫШИМ ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС В. В.

«Точно! Голубенький… Как жалко!.. Такой превосходный тип молодого самца и… педик! Ну надо же!» – подумал В. В.

Парень внимательно посмотрел на В. В. и весело рассмеялся:

– Да нет же! Я совершенно нормальной ориентации. Не пугайтесь.

От неожиданности В. В. одним глотком маханул все содержимое стакана, откашлялся, перевел дух и только после этого обалдело уставился на своего соседа по купе:

– Батюшки светы!.. Что делается?! Чтение мыслей на расстоянии?! Это у вас наследственное или благоприобретенное?

– Понятия не имею.

– Вы из цирка? – спросил В. В., оглядывая мощную фигуру парня.

– Нет.

– Эстрада? – спросил В. В. и налил себе еще полстакана.

– Ни к тому, ни к другому я не имею ни малейшего отношения.

– О черт… – В растерянности В. В. поднял стакан. Но парень поморщился и своей огромной лапой удержал руку В. В. со стаканом.

– Да погодите вы. Что же вы так джин глушите? Хоть чем-то закусить… Ну разве можно так? Сейчас, сейчас…

Он вытащил из-под столика красивый кожаный портфель и достал из него большое и румяное яблоко.

– Закусывайте. Мытое.

В. В. выпил, захрустел яблоком. Сказал с полным ртом:

– Тогда вы – врач-психиатр, владеющий всякими гипнотическими штуками! Или как там у вас они называются?.. Такой омоложенный и улучшенный вариант Кашпировского. Да?

– Нет.

В. В. разозлился:

– Кто же вы тогда, елки-палки, чтоб не сказать хуже?!

Парень задумчиво посмотрел в черное окно, как-то странно пожал плечами, будто и сам не ведал – кто он, негромко проговорил своим странным голосом:

– Как вам сказать? Я… Я в меру своих сил и возможностей охраняю людей.

– То есть вы руководите некой, как теперь говорят, «охранной структурой»? – попытался уточнить В. В.

– Как вы сказали? – переспросил парень.

– Я предположил, что вы возглавляете какое-то охранное бюро.

Парень слегка задумался, потом поднял на В. В. свои голубые девичьи глаза.

– Да, что-то в этом роде.

– Слушайте! – спохватился В. В. – Я вам совсем заморочил голову. Мы даже не представились друг другу. Я…

Но парень весело перебил В. В.:

– Вы – Владимир Владимирович. Я только сейчас понял, с кем я разговариваю. Я недавно прочитал одну вашу книжку про говорящего кота, и на обложке была ваша фотография! Верно?

– Верно, – ответил В. В. и плеснул еще немного джина в свой стакан. – А как зовут вас?

– Ангел.

– Как?!

– Ангел. В Болгарии очень распространенное имя.

– Так вы болгарин?

– Нет.

– Ага… – тупо проговорил В. В. и выпил. – А как вас мама называла? Я имею в виду ласкательную форму этого имени.

– У меня нет матери.

– Но ведь была когда-то?

– Наверное. – Парень пододвинул недоеденное яблоко поближе к В. В. – Вы закусывайте, Владим Владимыч.

– Хорошо, хорошо… – В. В. снова взялся за яблоко, но продолжил свое хмельное наступление: – Слушайте! Вы меня, конечно, простите, но старики моего возраста, особенно когда переваливает за семьдесят, обычно чудовищно бестактны! Особенно когда они – под банкой! Им всегда кажется, будто им в жизни что-то недодали, и поэтому позволяют себе… Короче, я НЕ являюсь интеллигентным исключением. Как называют вас барышни в минуты близости? Ну не говорят же они вам: «Ангел мой!..» Наверное, существует какая-то уменьшительная форма?..

– Да нет, – тихо проговорил Ангел. – Так и говорят.

– Как?!

– Ну, как вы сказали… Иногда говорят: «Мой Ангел…» Но вообще-то, Владим Владимыч, я – ничейный Ангел. Я уже давным-давно никому не принадлежу. С детства. Так сказать, Ангел – сам по себе. Единица совершенно самостоятельная.

– По-моему, вы меня загнали в какой-то бездарный словесный тупик! – раздраженно произнес В. В. и налил себе в стакан немного джина.

– Наоборот, Владим Владимыч! Я вас из этого тупика пытаюсь вытащить, – рассмеялся Ангел.

В дверь купе постучали.

– Да-да! Пожалуйста… – сказал Ангел и сам открыл дверь.

Стараясь не смотреть на В. В., в проеме дверей стоял проводник:

– Еще чайку не желаете? – осторожно сказал он Ангелу, а глазами показал на В. В., безмолвно вопрошая – все ли в порядке?..

– Спасибо, пока не нужно. У нас все прекрасно, – успокаивающе улыбнулся ему Ангел.

Закрыл за проводником дверь и спросил у В. В.:

– Чем это вы его так запугали?

– Ах, Ангел!.. Этот наглый и трусливый засранец – классический слепок с крохотного хамоватого советского чиновничка, упивающегося своей трехсекундной лилипутской властью. Я там на перроне не сдержался и рявкнул на него, вот он и вообразил себе бог знает что… А так я уже давно ничем никого напугать не могу.

– Не кокетничайте, – улыбнулся Ангел. – Судя по тому, с какой легкостью в вас проваливается этот напиток, – вы еще в превосходной форме!

– Ах, если бы!.. – В. В. налил себе в стакан еще немного джина. – Недавно в Мюнхене, на кинофестивале, куда я забрел всего лишь из стариковского любопытства, со мной произошел забавный случай. Я выпивал в буфете с одним знакомым критиком, как вдруг ко мне подошел громадный толстый человек, в котором я с трудом и ужасом узнал некогда худенького провинциального паренька, некогда перебравшегося в Москву с целью покорить столицу своими посредственными эстрадными хохмочками. И ведь покорил, сукин кот!

В. В. выпил джин и понюхал остаток яблока.

– Так вот – он заключил меня в объятия, ласково прижал к своему необъятному животу, расцеловал и тихо спросил: «Ну как поживаешь, предатель родины?» – В. В. грустно поглядел на оставшийся в бутылке джин и горько признался: – И знаете, Ангел, я так и не нашелся, что ему ответить… Наверное, теперь я уже всего лишь сочинитель, а не боец. Потом я даже представил себе, что мог бы сказать какой-нибудь герой моей повести в ответ на такую шуточку. Думаю, что если бы он не шарахнул сразу этого пошляка бутылкой по башке, то, скорее всего, презрительно напомнил бы этому разжиревшему халамендрику, что за эту родину он шестнадцатилетним мальчишкой уже воевал с сорок третьего, а потом полгода валялся по медсанбатам и госпиталям… И дослуживал в армии до пятьдесят четвертого, летая на самых строгих военных самолетах… Он, этот киевский пошлячок, еще и на свет не родился, когда я… Впрочем, так мог бы сказать мой герой, которого я сам выдумал, пристегнув ему кусочки собственной жизни – такой путаной и разнообразной, что ему, этому говнючку от кинематографа, и не снилось! – В. В. хлебнул из горлышка и печально добавил: – За последние годы я так постарел, что теперь вынужден передоверять защиту собственной чести и всего, что мне дорого, – моим героям. Мною же придуманным персонажам. И когда они совершают то, что еще совсем недавно я с наслаждением сделал бы сам, – я успокаиваюсь…

Ночь. Мчится «Красная стрела» в Санкт-Петербург…

Освещенные окна вагонов проносящегося поезда гаснут одно за другим.

Грохочут колеса состава…

Черными силуэтами мелькают на фоне сизо-фиолетового ночного неба пролетающие мимо кроны деревьев.

Желтыми ниточками струятся назад огоньки далеких и неведомых поселений…

В нашем вагоне, в котором едут В. В. и Ангел, погасли почти все окна.

Кроме окна шестого купе…

И если бы нам удалось приблизиться к рвущемуся вперед вагону и на ходу заглянуть из ночи в это окно…

…мы увидели бы, как могучий Ангел переодевается в веселенькую пижаму и ложится на свою постель, достает из портфеля очки, газету…

…В. В. аккуратненько наливает в стакан немного джина…

…и они продолжают о чем-то очень увлеченно болтать.

Шестое купе Ангела и В. В.

– Когда-то я неплохо знал такой предмет, как «теория полета», – говорил В. В., внимательно разглядывая мощную фигуру Ангела. – И путем нехитрых прикидок: массы вашего тела – килограммов девяносто, «силы тяги» для такого веса, оптимальных «углов атаки» крыла, вектора «подъемной силы» с учетом возможного «лобового сопротивления», – размах ваших ангельских несущих плоскостей – то бишь крыльев – должен быть не менее пяти метров! Если вы, конечно, действительно настоящий Ангел…

– Ну что за чушь, Владим Владимыч?! – проговорил Ангел, надевая очки и укладываясь. – От силы два – два с половиной метра…

В. В. отхлебнул джин из стакана, возмутился:

– Что вы мне вкручиваете? Это на ваши-то девяносто килограммов веса?!

Ангел приподнялся на локте, посмотрел на В. В. поверх очков:

– На какие девяносто? Когда крылья мне были положены по штатному расписанию, во мне было всего сорок – сорок пять кило… Я был ребенком. Что-то вроде сегодняшнего пятиклассника. А вы – «пять метров», «пять метров»… В то время мне такими крыльями и не взмахнуть было бы!

В. В. молча, в упор посмотрел на Ангела и подумал: «Или этот сукин сын вешает мне лапшу на уши, или…»

– Никто вам лапшу на уши не вешает! – недовольно сказал Ангел. – Вы спросили – я ответил.

Тут В. В. совсем обозлился:

– Немедленно прекратите демонстрировать мне свои паранормальные фокусы! И не смейте подглядывать за моими мыслями!!!

– Да ради всего святого, – досадливо ответил Ангел и уткнулся в отдел происшествий «Московского комсомольца».

– Простите… – устыдился В. В. – Я, наверное, слегка перекушал.

– Да нет же, – сказал Ангел. – Вы на удивление в прекрасной форме. Но когда вы начинаете выдумывать обо мне всяческие небылицы, да еще и пытаетесь обосновать их своей примитивной теорией полета, которая ко мне не имеет никакого отношения, я просто обязан уберечь вас от ваших же заблуждений. В конце концов, это мой профессиональный долг!

– Какой еще «профессиональный долг»?! – удивился В. В.

– Обыкновенный. Ангельский. Так сказать, долг нормального ангела-хранителя.

В. В. плеснул себе немного джина в стакан и, словно впервые осознав, кто его сосед, осторожно спросил:

– Слушайте… Так вы что… В самом деле? Этот… Ну как его? Ангел?!

Ангел отложил газету, поднял очки на лоб, посмотрел на В. В. голубыми, широко расставленными глазами. Ответил негромко, внимательно наблюдая за реакцией В. В.:

– Да, я – профессиональный Ангел. Но не в классическом представлении образа, который веками складывался у верующих и страждущих. Кстати, в образе которого я и сам пребывал почти тринадцать земных лет, когда беззаветно служил Единой Вере и был одним из лучших учеников Господа. Пока не усомнился в его непререкаемой канонической правоте…

В. В. выпил, потрясенно пробормотал:

– Батюшки-светы!.. Так вы еще и отступник?! Так сказать, Ангел-расстрига?.. Ничего себе уха!

– А что вас так удивляет, Владим Владимыч? – глядя на В. В. поверх очков строгими голубыми глазами, сказал Ангел. – Чем вас так поразило мое «отступничество»? Что вас так шокировало во мне – рядовом Ангеле, когда на ваших глазах происходит такое всеобщее и великое «вероотступничество», которого никто даже и предположить не мог! Так что мой пример должен вас только позабавить, не более. Что это может вас так удивить, когда официально открыт ежедневный сезон охоты друг на друга, в котором гибнут сотни тысяч людей во всем мире, а виноватых в этой кровавой бойне охраняет такое количество натасканных волкодавов, что к ним и не подступиться… Разве только внутри их собственной стаи один перегрызет глотку другому своему собрату по общему воровскому делу. А вас не удивляет, что все эти ребята, будто по команде, стали истерически возводить храмы Господни, неумело креститься, кликушествовать со свечечками в руках и фальшиво отпевать ими же убиенных?.. И уж коль все это происходит на ваших глазах, дорогой Владим Вдадимыч, чего уж вы так поразились моей утрате веры во всемогущество Господа?

– Да слышал я это уже все, Ангел! – раздраженно ответил В. В. – Сотни раз слышал… От ленинградских и московских приятелей, от нью-йоркских, лос-анджелесских и мюнхенских эмигрантов, от себя, любимого, наконец!..

– Так если это для вас не новость, какого же… извините! …вы так взъерепенились?

В. В. злобно приподнял бутылку: джина там оставалось на донышке – сантиметра два, не больше.

– Доступно объясняю! – потряхивая почти пустой бутылкой, нервно проговорил В. В. – Мне неприятно, что вы – молодой, здоровый парняга – несете мою страну по пням и кочкам и этак укоризненно поглядываете на меня своими голубыми глазками. Дескать, перед вашими очами, уважаемый Владимир Владимирович, все это происходит, а вы в это время сидите в своем чистеньком, ухоженном Мюнхене, в ус себе не дуете и сочиняете сказочки про говорящих котов!..

– А вас действительно в этом мире все так уж устраивает?

В. В. был достаточно пьян и поэтому резко ответил Ангелу:

– Это вы, сударь, спустились к нам на землю откуда-то из-под заоблачных высот, а я тут семьдесят пять лет прожил!.. Так что мои претензии к моей стране посерьезнее ваших! Только не вздумайте мне пудрить мозги и утверждать, что все это вы осознали и ощутили в себе еще в щенячье-ангельском возрасте Божьего пятиклассника сорока килограммов весом. А то, помню, в Мюнхене на радио «Свобода» я встречал одну бывшую мосфильмовскую поблядушку забальзаковских лет, которая всерьез убеждала всех, что ненависть к советской власти и ко всему русскому она почувствовала еще в детском саду, сидя на горшке…

Вот тут Ангел утратил свою интеллигентную сдержанность и мягкость. Он сдернул очки с носа и захохотал. Даже закашлялся от смеха.

От этого ему пришлось подняться и сесть напротив В. В.

– Нет, правда?!. – в восторге спросил он.

– Правда, правда, – проворчал В. В., выливая остатки джина в стакан.

– Яблочко. – Ангел глазами показал на разделявший их столик.

Там лежало большое прекрасное целехонькое яблоко!

– Вам бы в цирке работать, – проворчал В. В. и выпил, закусив этим неизвестно откуда взявшимся яблоком.

– Для цирка эти трюки мелковаты, – возразил Ангел.

В. В. с сожалением опустил пустую бутылку под столик, осторожно спросил:

– А выпивки вы не могли бы мне грамм сто спроворить? «Бифитер» не обязательно. Можно «Гордон», можно и подешевле… А то у меня тут еще пол-яблочка без дела завалялось.

– Нет, – мягко улыбнулся Ангел. – Алкоголь у нас обычно идет по… несколько иной линии. Я бы сказал – по противоположной.

В. В. отставил в сторону пустой стакан и настырно заявил:

– Жаль, жаль… Очень жаль! А я так надеялся на вашу «ангельскую» доброту и профессиональную готовность помочь страждущему…

Но Ангел только улыбнулся сочувственно и внимательно посмотрел на В. В.

И ТУТ МЫ УСЛЫШИМ ТО, О ЧЕМ ВДРУГ НЕОЖИДАННО ПОДУМАЕТ В. В.: «А может, действительно чайку бы сейчас крепенького? „Эрлгрейского“! С лимончиком. Да еще бы из моей старой толстой фаянсовой кружечки… А джин там, или виски, или даже коньячок – ну их к лешему!.. Так вот надерешься на ночь, задрыхнешь, а сердечко во сне возьмет да и остановится. То-то Иришке хлопот потом… Да и дел еще невпроворот. Катюшку повидать нужно… И себя, родимого, жалко до слез…»

– Ну вот и ладушки, – тепло улыбнулся Ангел. – Пейте, пейте свой «Эрл Грей», Владим Владимыч. Только осторожней – не обожгитесь. Горячий! И лимончик не забудьте…

И тут В. В. увидел, что на купейном столике перед ним неожиданно возникла его любимая старая толстая фаянсовая чашка с крепким горячим чаем. А на блюдечке – сахар, аккуратная долька лимона…

– Ну знаете! – потрясенно сказал В. В. – Дэвид Копперфильд может повеситься от зависти… Или это тоже из разряда «мелких трюков»?

– Что, Владим Владимыч? – невинно спросил Ангел.

– Да все вот это! И то, что мне вдруг выпить расхотелось, и чай – именно «Эрл Грей»… И кружка моя любимая фаянсовая… Я эти трюки имею в виду!

– Нет, – сказал Ангел, – это уже не трюки. Это я бы квалифицировал как нечто инстинктивно-профессионально-охранительное. Чем мне, по существу, и положено заниматься.

В. В. опустил лимон в чай, положил туда сахар и, помешивая ложечкой, хрипловато промурлыкал:

…И тогда с потухшей елки
Тихо спрыгнул желтый Ангел
И сказал: «Маэстро, бедный,
Вы устали, вы больны…»

Ангел усмехнулся:

– Простим старика Вертинского. Стишата, прямо скажем, не фонтан. И категорически не про вас. Надеюсь, вы человек не бедный, а судя по тому, сколько вы выпили на моих глазах, вашему здоровью может позавидовать любой крепкий мужик!

– Все, все! – прихлебывая горячий чай, расслабленно проговорил В. В. – Завтра с утра начинается светлая, радостная и абсолютно трезвая жизнь…

– Ну-ну, – одобрительно сказал Ангел и улегся на свое место.

Он вооружился очками и стал проглядывать «Московский комсомолец».

А В. В. пил чай, смотрел в ночную черноту за окном и думал: «…встретит меня внучка Катерина или нет?.. Наверное, встретит… Катька – существо умненькое, хитренькое и горячо любимое нами. Мы ее, конечно, немного придумали для себя, но… Кто не сочиняет для себя любимых, пусть первый бросит в меня камень!»

– А сколько лет вашей внучке, Владим Владимыч? – спросил Ангел.

– А откуда это вы знаете, что у меня есть внучка?

– Но вы же только что о ней думали, – пожал плечами Ангел.

– Восемнадцать, – напряженно ответил В. В.

– Чего это вы так вдруг насторожились, словно я пытаюсь посягнуть на честь вашей внучки Кати? – удивился Ангел.

– Ах, вам даже известно, что ее зовут Катя?

– Естественно.

– Боюсь, что разочарую вас – наша Катя давно и совершенно самостоятельно распоряжается своей «честью». Поэтому меня уже ничего напугать не может! И вообще, давайте сменим тему. Вот объясните мне, старому, ни во что не верующему сочинителю: почему это вы – Ангел – поездами ездите? Куда же девался старый, добрый ангельский способ передвижения? Так сказать, «по небу полуночи ангел летел…», а? И, кстати, где ваши крылья, Ангел?

Ангел мягко улыбнулся, поднял очки на лоб, повернулся к В. В.:

– Ну прямо как в записных книжках Ильфа: «…Где же твои крылья? – У меня отобрали крылья…» Так вот, Владим Владимыч, крыльев я был лишен много лет тому назад. Как вы сами изволили выразиться, именно в «щенячье-ангельском возрасте».

В. В. откровенно зевнул. Спросил без малейшего интереса:

– За что крылышки-то отобрали? За неуспеваемость?

– Да нет. Там историйка была позабавнее. Если хотите – могу поведать. Вдруг вам пригодится? Как литератору…

– О, черт вас подери!.. – в отчаянии воскликнул В. В.

– Вот это уже совсем ни к чему, – строго сказал Ангел.

– Простите… Но если бы вы знали, Ангел, сколько раз в своей литераторской жизни я слышал эту фразу!.. Почему-то все свято убеждены, что их существование в этом мире уникально и требует немедленного отражения в любой форме изящной словесности! И когда им случайно встречается какой-нибудь писатель, сценарист или журналист…

– О Боже!.. Ну не хотите – не слушайте, – досадливо сказал Ангел.

– Я не о конкретном случае, я – вообще. Знаете, откуда это? Еще из советских времен, когда с экранов и театральных сцен мудрые седоусые рабочие учили уму-разуму главных инженеров, а деревенские дедушки в лапоточках балагурили философскими сентенциями… Вколотили в головы совбедолагам, что «искусство всегда в долгу перед народом». Бросили эту тухлую косточку двухсотмиллионной толпе своих граждан в компенсацию за все их унижение и бесправие, а эта несчастная толпа взялась всерьез эту косточку мусолить. Господи!.. Сколько же поколений должно прожить Свою Жизнь, чтобы окончательно избавиться от этой вонючей и лживой шелупони?!

– Минимум – три, – тихо сказал Ангел. – Одно уже выросло. Осталось два. Но я и не пытался всучивать вам сюжетец, Владимир Владимирович. Мне просто причудилось, что вам это может показаться любопытным.

– Простите меня, Ангел! Извините меня – старого и подозрительного дурака…

– Что вы, что вы, Владим Владимыч! – Ангел озабоченно посмотрел на свои модные и очень дорогие часы. – Батюшки, и вправду – поздно-то как! Спать, спать, спать! Недосып вреден в любом возрасте. А то завтра утром на перроне ваша внучка Катя может вас и не узнать.

– Ну уж дудки! Валяйте свою историю, Ангел. Только я прилягу, с вашего разрешения, – решительно возразил В. В.

– Конечно, конечно. Ложитесь и, мало того, выключите над собой свет и прикройте глаза. О’кей?

В. В. улегся, погасил ночник и рассмеялся:

– О’кей, о’кей, Ангел! – и прикрыл глаза.

Поначалу затихли перестуки колес…

…а потом стали исчезать и все остальные железнодорожные звуки, оставляя лишь убаюкивающее покачивание вагона…

– Так лучше? – откуда-то прозвучал голос Ангела.

– Да… – слабо откликнулся В. В. из полудремы.

Стенки купе стали потихоньку раздвигаться…

…потолок начал уходить вверх, в светящуюся небесную голубизну, подернутую белесой облачной дымкой…

…Дверь, окно и столик расплылись в светлом облачном тумане и потеряли свои реальные очертания…

Только дремлющий, полупьяный, усталый В. В. лежал на своем месте.

Но и его постель словно парила в воздухе, а мимо нее медленно проплывали клочковатые обрывки облаков…

И во всей этой неожиданной, фантасмагорической обстановке откуда-то сверху, из заоблачных высот, с легкой реверберацией прозвучал тихий голос Ангела:

– Наверное, вам известно, что в христианстве существует девять строжайше иерархических «ангельских» чинов?.. Так называемые Три Триады. Первая – Серафимы, Херувимы и Престолы… Вторая – Господства, Силы и Власти… Третья – Начала, Архангелы и, наконец, Ангелы.

Сонный и нетрезвый В. В. плыл в негустых облаках, лежа на своем вагонном диванчике.

Он с трудом приоткрыл соловые глаза, иронически пробормотал:

– Понятия не имел. Но во всем этом есть что-то армейское…

– Пожалуй, – согласился голос Ангела. – Если помните описание загробно-райской системы у Твардовского в поэме «Теркин на том свете», то смею вас заверить, что Александр Трифонович очень верно воссоздал подлинную небесную обстановку и схему внутренних отношений…

В. В. с трудом превозмог сонно-алкогольный анабиоз, добавил:

– По тому времени, Ангел… Кстати, где вы?

– Я тут, неподалеку. Что вы хотели сказать?

– Я хотел сказать, что тогда «Теркин на том свете» был очень смелой и превосходной пародией на всю систему советской власти, – слабым голосом сказал В. В.

– И одновременно – точным слепком с нашего запредельного мира! – где-то произнес Ангел. – Свидетельство тому – мои самые яркие детские воспоминания…

Не открывая глаз, В. В. даже попытался сострить:

– В каком же качестве вы там пребывали? Как «Сын святого полка»?

– Нет, – прозвучал спокойный голос Ангела. – Я был одним из лучших учеников Школы ангелов при третьей ступени Третьей Триады. Звучит несколько нелепо, но иначе и не скажешь.

– Забавненько… – В. В. даже попытался ухмыльнуться во сне.

Но именно в эту секунду стали происходить уж совсем невероятные вещи…

Небо. Школа ангелов. Совсем иное измерение…

Над нашими головами теплое солнечно-голубое небо…

Плотные прелестные белые облака, на которых, как на какой-то земной лужайке, расположена очаровательная игровая площадка для малышей…

Маленькие – лет четырех-пяти Амурчики и Купидончики, с небольшими трогательными крылышками, одеты в белоснежные с золотом хитончики.

В их пухлых ручках зажаты маленькие золотые луки и стрелы, и они весело стреляют по мишеням…

…фанерным фигурам Адама и Евы, с нарисованными на них большими красными сердцами, похожими на красные яблоки, которыми Ангел недавно угощал В. В.

Откуда-то слышался голос Ангела, объясняющего старому В. В. порядок и структуру обучения в Школе ангелов-хранителей:

– Преподавали нам старые и опытные ангелы-хранители, которые в свое время были вынуждены перейти на педагогическую работу. Кто по возрасту, кто по здоровью. Ибо работа ангелов-хранителей на Земле с Людьми – труд невероятно тяжелый! От общения с Человеком, от попыток оградить его от кучи мелких и больших неприятностей, порой – смертельных, нервное напряжение самих ангелов-хранителей обычно достигало критических точек, когда уже требовалась немедленная реабилитация. Это несмотря на то, что два раза в год все практикующие ангелы-хранители проходили обязательный курс оздоровительной диспансеризации. Но этого оказывалось недостаточно, и в конце концов вымотанный ангел-хранитель со временем был просто вынужден сменить поле деятельности…

…Весело трепеща крылышками, Амурчики и Купидончики с удовольствием расстреливают фанерные мишени с изображением Адама и Евы…

Их тренер – пожилой, благообразный крылатый ангел с настоящим спортивным олимпийским луком и колчаном, полным настоящих стрел, – поправляет малышей, радуется их метким выстрелам, огорчается их неудачам…

А малыши – Амурчики и Купидончики – ведут себя точно так же, как и все их земные сверстники в обычном детском саду…

…Далее, на этих очень плотных и белых облаках под теплым солнцем, совсем как в образцовой и дорогой частной Земной школе, стоят прекрасные белоснежные парты, за которыми сидят старшие мальчики…

И привычная школьная доска, и все учебные пособия, которые в обычных Земных классах висят на стенах или стоят на полу, здесь, в Школе ангелов-хранителей, просто висят в воздухе, переплывая с места на место по мановению пожилого Ангела-Педагога с поредевшими и пожелтевшими от старости обвисшими крыльями…

А в это время мы слышим голос нашего Ангела:

– …кто-то из стариков ангелов-хранителей вступал на канцелярско-административную тропу, кто-то на преподавательскую работу в начальное и среднее отделение нашей Школы…

Вот маленький, хулиганистый Купидончик подлетел к мишени «Ева» и, пользуясь тем, что преподаватель стрельбы из лука не видит его, перевешивает яблоко в виде сердца с груди Евы на ее причинное место…

И тут же, к ужасу ангела-воспитателя, с десяток золотых стрел точно вонзаются в это «яблоко Евы»!!!

Голос нашего Ангела:

– …в начальном учились совсем малолетки. Готовили из них Амуров и Купидонов, а на среднее отделение отбирали мальчиков от восьми до двенадцати лет. Ну, как в Петербургскую хоровую капеллу…

За партами Небесного класса сидят десятка два старших мальчиков. Они тоже в хитонах, с крыльями, но в кроссовках…

Внимательно слушают своего педагога – Старого Ангела, бывшего Хранителя. У него доброе, умное лицо, живые внимательные глаза.

Голос нашего Ангела:

– …Мы были распределены по самым разным специализациям. В результате строгого психологического отбора, с учетом необходимых физических данных, я был зачислен на поток ангелов-хранителей. Мне очень повезло. Я попал в класс одного удивительно интеллигентного и мудрого пожилого Ангела.

…тихо плывет по небу диван из шестого купе спального вагона поезда «Красная стрела». Лежит на нем полупьяненький, старый В. В., весь в облаках.

При последних словах Ангела В. В. неожиданно открывает глаза и приподнимается на локте:

– Ну-ка, ну-ка! Хотел бы я посмотреть, как выглядели вы в столь нежном сорокакилограммовом возрасте!..

В. В. вглядывается в сидящих за белыми партами мальчиков и безошибочно узнает в восьмилетнем ангелочке своего соседа по купе!

– Узнали? – откуда-то спрашивает наш Ангел.

– Конечно! Валяйте дальше вашу историю! – В. В. снова укладывается на свой железнодорожный диван и закрывает глаза…

– Ну, слушайте. Спустя три года обучения, когда мне исполнилось одиннадцать…

Всевышний Ангельский Ученый Совет

…Шло заседание Всевышнего Ангельского Ученого Совета Школы ангелов-хранителей.

Все ангельское руководство, свесив пожелтевшие крылья за спинки облачных кресел, сидело за огромным белым столом, ножками уходящим в нижние плотные облачные слои. Светило теплое солнце в голубом и ясном безмятежном небе…

Перед столом стоял старый и мудрый классный Ангел-Хранитель, положив руку на плечо нашего повзрослевшего, уже одиннадцатилетнего, Ангела.

Звучит голос сегодняшнего Ангела:

– …когда мне исполнилось одиннадцать, наш Мастер обратился Наверх с просьбой предоставить мне персональную учебную практику Внизу, на Земле. Причем совершенно адресную: закрепить за мной одного неблагополучного Человека, которого я должен был бы хоть немного ограждать от его бедственных ситуаций, куда он с некоторых пор постоянно влипал. Естественно, в силу моих ученических возможностей.

Заседание Ученого Совета Школы ангелов напоминало немое кино:

С очень недовольными лицами, Всевышний Совет был крайне обеспокоен предложением классного руководителя нашего Ангела!

Все явно выступали против.

Классный руководитель горячо доказывал свою правоту.

Видно было, как в один особо напряженный момент маленький одиннадцатилетний Ангел раскрыл было рот в возмущенном крике и решительно рванулся к столу Совета…

Но мудрый старый педагог одной рукой придержал его за крыло, а другой закрыл рот мальчику Ангелу, чтобы тот, в своем мальчишечьем максимализме, не ляпнул чего-нибудь лишнего!..

Голос нашего Ангела:

– И все-таки разрешение на мою персональную практику было получено! Сработал безупречный авторитет нашего Мастера – бывшего заслуженного Ангела-Хранителя… Мало того, Всевышний Ангельский Ученый Совет сам закрепил меня за одним совершенно конкретным Земным Человеком, с чьей семьей я неразрывно связан и по сей день.

Неожиданно стало темнеть солнечное голубое небо…

…и превращаться в потолок двухместного купе «Красной стрелы»…

Облака, на которых только что стояли маленький Ангел со своим классным руководителем, начали преобразовываться в обычный купейный пол, затянутый синтетическим ковриком…

…а светлая бескрайняя небесная даль, словно в сказке, вдруг стала оборачиваться обычными стенами купе…

…купейной дверью с большим темным зеркалом…

…вагонным окном, задернутым складчатыми шторками…

Шестое купе вагона…

…И В. В. оказался сидящим на своем диванчике, облокотившимся на приоконный столик с пустой фаянсовой кружкой, с огрызками двух яблок.

…А взрослый, красивый и могучий Ангел лежал на своем месте и печально смотрел в темный потолок купе остановившимися глазами.

Его лицо освещал один лишь ночничок у изголовья, и В. В. видел, что в голубых глазах Ангела стояла неподдельная грусть от нахлынувших на него воспоминаний.

Со слабой надеждой В. В. вытащил из-под столика пустую бутылку, включил настольную лампу, убедился, что в бутылке не осталось и капли джина, сунул ее обратно под стол.

Спросил с нескрываемым интересом:

– А дальше?.. Что было потом?

КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ

Вторая серия

Ночь. Мчится в Петербург «Красная стрела»

Пролетает состав мимо спящих полустанков…

…мимо почти не освещенных платформ…

…мимо высоких водокачек, черными силуэтами врезающихся в лунное небо…

Грохочут по рельсам колеса.

Изредка подмигнет зеленый глаз светофора, отразится мгновенным бликом в проносящихся черных вагонных окнах…

…и где-то вдалеке испуганным тенорком вскрикнет встречный товарняк…

А «Красная стрела» вежливо ответит ему своим громким солидным баритоном…

Купе Ангела и В. В.

…Могучий, красивый Ангел лежал на своем месте, смотрел в темный потолок купе остановившимися глазами.

В. В. со слабой надеждой вытащил из-под столика пустую бутылку из-под джина, включил настольную лампу, убедился, что в бутылке не осталось и капли джина, сунул ее обратно под стол.

Спросил с нескрываемым интересом:

– А дальше?.. Что было потом?

– Вы не очень устали? – очнувшись, вежливо осведомился Ангел.

– У меня сна – ни в одном глазу. И вообще у меня ощущение, что я не просто слушаю вас, а вижу все, что вы мне рассказываете!..

– Так оно и есть, – подтвердил Ангел.

– Я не знаю – поймете ли вы меня, Ангел, это слишком специфично, вряд ли вы когда-нибудь с этим сталкивались… Но у меня создалось стойкое впечатление, будто я сижу в ленфильмовском или мосфильмовском просмотровом зальчике при монтажной и смотрю еще не озвученный и не смонтированный материал, только без дублей, а я, достаточно опытный сценарист, безумно хочу узнать – что же все-таки было дальше в этой истории! Понимаю: веду себя совершенно непрофессионально, но никак не могу отделаться от вопроса – кто был тот самый «неблагополучный Человек», к которому вас послали на выручку?..

– Видите ли, Владимир Владимирович, если я сразу начну рассказывать вам именно про этого человека – вы не уясните себе всего наворота событий. Ибо это история целой семьи, начавшаяся задолго до моего появления на Земле. Рассказывать же вам всю «семейную историю» этого маленького ленинградского клана – чудовищно утомительно! – сказал Ангел.

– Для вас? – скептически спросил В. В.

– Нет. Для вас, – возразил Ангел.

– Идите вы!.. Я обожаю семейные истории! Мне осточертели наши телевизионные бандиты, братки-депутаты и зоологически завистливая ненависть к олигархам, которых в нашем кинематографе играют самые низкооплачиваемые актеры в мире! С наслаждением бы пересмотрел «Сагу о Форсайтах». Немедленно подавайте свою «семейную историю», Ангел!!!

Ангел отодвинул гофрированную занавеску, посмотрел в оконную черноту ночи и сказал:

– Ну что ж… Гасите настольную лампу, ложитесь и прикройте глаза. Как говорят в Одессе: «Вы просите песен – их есть у меня!» Сейчас вы получите уже озвученный вариант.

В. В. послушно выключил лампу, улегся и закрыл глаза. И уже откуда-то издалека услышал голос Ангела:

– Чуть больше тридцати лет тому назад девятнадцатилетняя Фирочка Лифшиц, по паспорту – Эсфирь Натановна, в миру – Эсфирь Анатольевна, учительница начальных классов средней школы, неожиданно потеряла невинность. Была, так сказать, по обоюдному согласию «дефлорирована» незнакомым ей водопроводчиком Серегой Самошниковым…

– Уже безумно интересно! – с закрытыми глазами ухмыльнулся В. В.

– Забыл спросить вас, Владим Владимыч, вы не боитесь небольшого перемещения во Времени? Примерно лет на тридцать, на сорок назад? – спросил Ангел.

– Я просто мечтаю об этом! В то время я был еще – ого-го!..

– Прекрасно, – сказал Ангел. – Тогда – вперед!

– Эй-эй, Ангел! – всполошился В. В. – Почему вперед?! Вы же говорили – назад… Впереди, кроме встречи с внучкой Катей, мне уже почти ничего не светит…

– Простите, ради всего святого, – виновато проговорил Ангел. – Вперед – в смысле назад – в историю, в Прошлое!

В ожидании этого прыжка из одного Времени в другое В. В. напрягся, зажмурился, и… ничего не произошло!

Только стены и потолок двухместного купе спального вагона «Красной стрелы» вдруг стали как-то странно таять, растворяться в воздухе…

…заполняться нормальным дневным светом и превращаться в…

…прихожую маленькой квартирки Лифшицев

– И пожалуйста, никаких сухомяток! Обязательно доешь бульон с клецками, – говорила Фирочкина мама Любовь Абрамовна.

– И чтоб в доме никаких посиделок! – грозно сказал папа Натан Моисеевич. – Ты меня слышишь?! Тетя Нюра будет заходить и проверять тебя. А через две недели, когда мы вернемся, она нам все расскажет.

По страдальческому лицу Фирочки было видно, как она жаждет отъезда родителей.

– Хорошо, хорошо, мамочка! Папа! Не нервничай… Отдыхайте и ни о чем не думайте, умоляю вас!

– Глядя на тебя, можно подумать, что тебе не терпится спровадить нас из дому, – грустно сказала Любовь Абрамовна.

– Мамуля, прости меня, но я просто жутко хочу в уборную!

– Ну, хорошо уже, хорошо! Идем, Люба, – говорит Натан Моисеевич.

Он поднимает большой фибровый чемодан с никелированными металлическими уголками и выносит его на лестничную площадку.

Любовь Абрамовна целует Фирочку и выходит из прихожей за ним.

Фирочка облегченно поднимает глаза в потолок, словно благодарит Всевышнего за освобождение, закрывает дверь на все замки и засовы и мчится в уборную, на ходу расстегивая халатик…

ГОЛОС АНГЕЛА:

– До потери невинности у Фирочки оставались всего один час и двадцать шесть минут…

Проход по дворам и выход на улицу Ракова

Натан Моисеевич тащит тяжелый чемодан по внутренним дворам старого петербургского дома.

Любовь Абрамовна несет дорожную сумку и сетчатую авоську.

– Ты же сумасшедший! – говорит она мужу. – Ты же абсолютный мишугинэ!.. Кого ты попросил следить за Фирочкой, за твоей дочерью?!

– Как кого? Свою младшую сестру Нюру! Что, она за две недели не сможет пару раз зайти к своей племяннице?

– Если бы я знала, что оберегать нашу Фирочку ты попросишь эту блядь Нюрку, на которой пробы ставить негде, я бы тебе голову оторвала! И все остальное.

– Ай, не крути мне бейцы!.. – спокойно говорит Натан Моисеевич.

И тут они выходят из полутемной подворотни своего дома прямо на солнечный свет улицы Ракова.

Натан Моисеевич ставит чемодан на мостовую и лихо предлагает:

– Берем такси?

– Обойдемся автобусом, – говорит Любовь Абрамовна.

Натан Моисеевич безропотно поднимает чемодан, и они оба уходят в сторону Манежной площади…

Фирочкина квартира

Раздался звук спускаемой воды в уборной, и оттуда, на ходу застегивая халатик, выскочила развеселая Фирочка…

ГОЛОС АНГЕЛА:

– Так выглядело начало двухнедельного счастья Фирочкиной свободы. Фирочка даже не подозревала, что до утраты невинности, о чем она тайно и трусливо мечтала лет с тринадцати, у нее оставалось совсем немного времени – всего один час девятнадцать минут.

Но шум спускаемой воды в туалете подозрительно не прекращался.

Фирочка насторожилась, прислушалась – там, в уборной, вода склочно забулькала и отвратительно захрюкала!!!

В испуге Фирочка бросилась обратно в туалет и заглянула в горшок: уровень воды в унитазе не уходил в слив, а, наоборот, угрожающе поднимался!..

Фирочка рванула в комнату, лихорадочно стала рыться в отцовских бумагах…

…наконец отыскала затрепанную телефонную книжку, панически листая страницы, обнаружила нужный номер и стала названивать в домоуправление…

Домовая контора

Типичная домовая контора шестидесятых. Два стола, на стенках графики, социалистические обязательства, какие-то таинственные списки…

За одним столом – невзрачный, тусклый мужчина в бывшем офицерском кителе…

…за другим столом – суровая, булыжного вида женщина в крепдешине. Она и подняла трубку звонящего телефона:

– Контора. Чё нада?

Фирочкина квартира

– Извините, пожалуйста… – лепечет Фирочка в трубку. – У нас унитаз засорился, и я очень боюсь залить нижних соседей… Что мне делать?

– Номер? – услышала в ответ Фирочка.

– Что? – не поняла Фирочка.

– Ну люди! – презрительно проговорил женский голос. – Квартира какая? Номер говори!

– Семьдесят шесть…

– Счас.

Домовая контора

Булыжная женщина в крепдешине положила телефонную трубку на стол, спросила у невзрачного мужчины в бывшем офицерском кителе:

– Кто из слесарей-сантехников сегодня дежурит?

Мужчина в кителе макал куски хлеба в открытую консервную банку «Частик в томате» и запивал кефиром прямо из бутылки с широким горлышком.

– А чего? – без интереса спросил он.

– Да горшок в семьдесят шестой, видать, засрали. Вода у их, вишь ли, не проходит.

– А кто там? – спросил мужчина, тщательно вытирая в банке томатный соус хлебным мякишем.

– Да эти… Как их? – Женщина порылась в толстой домовой книге. – Явреи. Лифшицы, что ли?

– А-а-а… – невыразительно проговорил мужчина в кителе. – Ну пошли им Серегу Самошникова. Нехай он только заявку и наряд сначала оформит. А то ходят, рубли сшибают…

– Ага… – Женщина в крепдешине взяла трубку, сказала Фирочке раздраженно и поучительно: – Вот вы газет туды натолкаете, а потом нам названиваете! Поаккуратнее надо с социалистическим имуществом. Вам квартира дадена не затем, чтобы вы нам, понимаешь, систему портили и работников домоуправления без толку дергали! Ждите водопроводчика. Явится.

Фирочкина квартира

Возмущенно клокотал унитаз. Из-под двери уборной в коридор стала просачиваться вода…

– А когда придет водопроводчик? – робко спросила Фирочка в трубку.

И услышала в ответ:

– Когда придет, тогда и явится.

– Спасибо, – выдавила из себя вежливая Фирочка.

– «Спасибом» не отделаетесь! – хохотнул в трубке женский голос.

…Когда босая, растрепанная и взмыленная Фирочка в подоткнутом халатике, с почти целиком обнаженными грязными и стройными ножками…

…стараясь подавить приступы подступающей к горлу тошноты…

…огромной половой тряпкой собирала с пола нечистую воду, переполнявшую унитаз…

…и отжимала эту тряпку в старую большую эмалированную кастрюлю…

…у входной двери раздался долгожданный звонок!

Фирочка бросила тряпку, поспешно обо что-то вытерла руки и помчалась открывать дверь.

На пороге стоял высокий тощий парень с хмурым лицом, лет двадцати трех.

Он был в свитере, грязном ватнике, рабочем комбинезоне и старых солдатских кирзовых сапогах. На голове – черная лыжная шапочка с помпоном.

В руках он держал большой моток стальной проволоки и коленкоровую сумку с инструментами.

– Вы водопроводчик? – с надеждой спросила Фирочка.

– Сантехник я, – грубовато ответил ей парень. – Взрослые дома?

– Дома… – растерялась Фирочка и стала нервно прикрывать ноги халатом. – Я… Я – взрослые.

– Ты?! – поразился парень.

ГОЛОС АНГЕЛА:

– До утраты девственности у Фирочки оставалось всего пятьдесят восемь минут…

– Я – педагог! – окрепшим от обиды голосом заявила Фирочка.

– Ну ты даешь!.. – обаятельно восхитился парень и откровенно охочим глазом оглядел Фирочку с ног до головы.

Да так, что от этого взгляда у Фирочки подкосились ноги.

– Нас заливает… – чуть ли не теряя сознание, произнесла Фирочка и обессиленно прислонилась к коридорной стене.

Как раз в том месте, где висела старая пожелтевшая фотография, сделанная перед самым уходом Натана Моисеевича на фронт: папа – кругломорденький лейтенантик Лифшиц, совсем еще молоденькая мама, в шляпке-менингитке, и Фирочка – трех лет от роду, с огромным бантом на голове.

…Парень в лыжной шапочке – Серега Самошников – сбросил с себя ватник прямо на пол и пошел в туалет, на ходу разматывая толстую стальную проволоку с металлической мочалкой на конце.

Запихнул эту мочалку в горшок и стал ритмически, вперед и назад, всовывать проволоку все глубже и глубже в жерло горшка…

При этом он шумно и так же ритмично дышал в такт своим наклонам над унитазом.

Наклоны и прерывистое дыхание парня тут же пробудили в Фирочкиной головке воспоминания десятилетней давности…

…ГЛУБОКАЯ НОЧЬ. ДЕВЯТИЛЕТНЯЯ ФИРОЧКА ПРОСЫПАЕТСЯ В СВОЕЙ ДЕТСКОЙ ОТ ТАКИХ ЖЕ ЗВУКОВ – РИТМИЧНОГО СКРИПА КРОВАТИ И ПРЕРЫВИСТОГО МУЖСКОГО ДЫХАНИЯ, ДОНОСЯЩИХСЯ ИЗ КОМНАТЫ МАМЫ И ПАПЫ…

В ТАКТ ЭТИМ ЗВУКАМ ФИРОЧКА СЛЫШИТ НЕГРОМКОЕ ЖЕНСКОЕ ПОСТАНЫВАНИЕ…

В НОЧНОЙ РУБАШЕЧКЕ ФИРОЧКА ВЫСКАЛЬЗЫВАЕТ ИЗ ПОСТЕЛИ И ОСТОРОЖНО КРАДЕТСЯ К ДВЕРИ РОДИТЕЛЬСКОЙ СПАЛЬНИ – ЗВУКИ НЕСУТСЯ ИМЕННО ОТТУДА!..

ОНА ЧУТОЧКУ ПРИОТКРЫВАЕТ ЭТУ ДВЕРЬ…

…И В УЗЕНЬКУЮ ЩЕЛОЧКУ ВИДИТ ТАКОЕ… ТАКОЕ!!!

…ОТ ЧЕГО У НЕЕ ПОТРЯСЕННО ОТКРЫВАЕТСЯ РОТ…

…И ОНА, В ТИХОМ УЖАСЕ, ТУТ ЖЕ ПРИКРЫВАЕТ ДВЕРЬ РОДИТЕЛЬСКОЙ СПАЛЬНИ…

– Соседи ваши виноваты, раздолбаи несчастные! – хрипел над унитазом парень. – Глянь! Тут тебе и тряпки, и шелуха картофельная! Вот ваша вода и не проходит куда положено… Штрафануть бы их, обормотов чертовых…

Но Фирочка не видела ни тряпок, ни картофельной шелухи…

Она глаз не могла оторвать от больших и сильных рук этого парня в смешной лыжной шапочке, смешно сбившейся ему на затылок и ухо. От его тонкой, ритмично наклоняющейся и выпрямляющейся спины. И уж совсем не понимала – что он там бормочет над унитазом?..

А он – мокрый и взъерошенный – выпрямился, проверил освобожденный сток воды и повернулся к Фирочке:

– Возьми вот из этого кармана наряд на вызов и подпиши. А то у меня руки грязные.

Фирочка вплотную приблизилась к парню, ощутила всю притягательность разгоряченного мужского тела, вытащила из верхнего кармана его комбинезона управдомовскую бумажку. И уже почти в бессознательном состоянии расписалась в ней.

От близости Фирочки парень тоже слегка одурел: дыхание у него перехватило, и он еле выдавил из себя неожиданно севшим голосом:

– И покажи – где руки помыть…

ГОЛОС АНГЕЛА:

– До акта дефлорации оставалась всего лишь тридцать одна минута. Но ни Фирочка Лифшиц, ни Серега Самошников об этом еще и не подозревали…

…Продолжение этой истории В. В. увидел в беспроигрышном «гайдаевском» приеме, когда сцена снимается с меньшей, чем обычно, скоростью, а герои мечутся по экрану как угорелые.

Вот Серега Самошников неестественно быстро моет руки, и Фирочка, стоя у него за спиной, протягивает ему чистое полотенце…

…вот Фирочка быстренько и настырно сует ему два рубля, а Серега быстро-быстро отталкивает ее руку с деньгами…

Тогда Фирочка мгновенно усаживает Серегу за кухонный стол и начинает молниеносно кормить его бульоном с клецками…

С невероятной скоростью Серега сметает тарелку бульона, не отводя глаз от хорошенькой и стройной Фирочки…

…а Фирочка, глядя только на Серегу, уже с жутковатой быстротой наливает ему чай, кормит его мятными пряниками…

И наконец, в этом же сумасшедшем ритме, они оба вскакивают из-за стола и очертя голову бросаются в объятия друг к другу!!!

Бывшая детская комната Фирочки

Кончился бессмертный «гайдаевский» прием. Движение на экране снова приобрело реальность Времени…

Закрыв глаза и тяжело дыша, Фирочка и Серега – ошеломленные, испуганные и счастливые – лежали в узкой Фирочкиной кровати…

ГОЛОС АНГЕЛА:

– И это свершилось!..

Неожиданно стены бывшей детской – с древним плюшевым медведем, с очень пожилой, чудом сохранившейся куклой стали вдруг озаряться голубовато-розовым светом, а узкая девичья кровать с обнаженными Фирочкой и Серегой…

…тихо приподнялась над полом, выплыла в открытое окно…

…и медленно поплыла над Ленинградом шестидесятых годов…

…мимо неприятно удивленного старого В. В., который сидел, поджав под себя ноги, на диване спального вагона «Красной стрелы», курил и недовольно поглядывал со СВОЕГО ОБЛАКА на плывущую по небу кровать с Фирочкой Лифшиц и Серегой Самошниковым…

Кроме всего, В. В. что-то раздраженно кричал вниз Ангелу!..

Ночь. Двухместное купе В. В. и Ангела

Стараясь преодолеть шум колес и несущегося поезда, В. В. неприязненно и достаточно громко говорил Ангелу:

– Что за советско-цензурные штуки?! Зачем вы вырезали самую что ни есть завлекуху?! Самый, можно сказать, жгучий эпизод в этой своей баечке! Вы же так драматургически грамотно подвели меня к нему… Я имею в виду «поминутный отсчет». Прием не новый, но безотказный. И вдруг – нá тебе!.. Ждешь бури страстей, развития событий, взрыва чувств, а получаешь – пшик! Какой-то ханжеский театр у микрофона…

– А вы хотели бы подробную реалистическую картинку запоздалого акта дефлорации бедной еврейской девочки во всех натуралистических деталях? – насмешливо проговорил Ангел. – Или вы просто забыли, как это делается?

– Нет, кое-что я еще помню, – сказал В. В. – Конечно, обидеть пожилого художника может каждый, а вот удовлетворить его искренний и законный интерес к повествованию – удается не всякому.

– Купите в секс-шопе кассетку, вставьте ее в видик и удовлетворяйтесь на здоровье. А меня от этого – увольте! – резковато ответил Ангел.

– Не хамите, Ангел, – укоризненно заметил В. В. – Вы же понимаете, что я не об этом говорю.

– Тогда какие подробности вам еще нужны? Пятнышки крови на чистой простыне? Как в деревне?.. – возмутился Ангел. – И вообще, вы не могли бы прекратить курить?

– Вы попираете элементарные человеческие права.

– О вас забочусь!

– Обо мне заботиться поздновато. Думайте о себе, – спокойно сказал В. В. и глубоко затянулся.

– О себе-то – запросто! – сказал Ангел…

…и провел по воздуху рукой, будто бы разделяя вагонное купе на две половины.

И произошло чудо: дым от сигареты В. В. словно наткнулся на невидимую стену, перегораживающую купе.

В. В. попытался потрогать эту «границу», но рука его беспрепятственно прошла на «ангельскую половину», а сигаретный дым весь оставался на «половине» В.В…

– М-да… – задумчиво протянул В. В. – Шоу-бизнес по вас просто рыдает горючими слезами. Кстати, что вы там о деревне блекотали? Откуда вы-то знаете – что в деревне, как в деревне?..

– Популярно объясняю: у меня сейчас на попечении один сельский приход в Ленинградской области – там я всего насмотрелся. Поэтому меня уже тошнит от любого натурализма! Я же вам не хард-порно показываю. Я предъявляю трехмерное изображение в реальной, природной цветовой гамме, со стереофоническим звучанием, которое вам не обеспечит никакая хваленая система «долби»… С запахами, наконец! С полным эффектом вашего непосредственного присутствия в Повествуемом Месте, Времени и Пространстве, а вы еще…

На нервной почве Ангел даже воспарил над собственной постелью, примерно на полметра!..

Повисел в воздухе секунд десять, слегка успокоился и плавно опустился на одеяло.

– Ладно, Ангел… Не сердитесь. Простите меня, – виновато пробормотал В. В. – Так что там было дальше?..

Ленинград шестидесятых…

Была паршивая ленинградская осень…

В скверике на площади Искусств, между Русским музеем и Фирочкиным домом на улице Ракова, стоя в ворохе опавших листьев, тесно прижались друг к другу грустные Фирочка и Серега.

– Представляю себе, что там сейчас происходит… – тихо произносит Серега, показывая подбородком на подворотню Фирочкиного дома, и еще крепче прижимает ее к себе, заслоняя от холодного осеннего ветра.

Фирочка смотрит на свою родную подворотню и говорит:

– Нет. Этого ты себе представить не можешь.

Квартира папы, мамы и Фирочки Лифшиц

– Аборт!!! Немедленно аборт!.. – кричал папа Натан Моисеевич. – Я не потерплю в своем доме…

– Никаких абортов! – кричала мама Любовь Абрамовна. – Я тебе покажу – аборт! Вот как только ты забеременеешь, Натанчик, так сразу же можешь делать себе аборт! Хоть два!!! А наш ребенок аборт делать не станет! Только через мой труп!..

– Тогда замуж моя дочь выйдет за этого жлоба-водопроводчика тоже через мой труп!!! – истошно вопил Натан Моисеевич.

– Ах так?! Ты хочешь, чтобы наш беременный ребенок остался сиротой?! Мерзавец! Он еще смеет рот открывать! Старый блядун!

– Я блядун?! – возмущенно заорал Натан Моисеевич. – Где? Когда?..

– А в сорок четвертом, в госпитале, кто лапал ту толстожопую санитарку из второй хирургии? Мне всё рассказали, когда я приехала за тобой…

– Когда это было?! Когда это было?! Двадцать лет назад!!! – прокричал Натан Моисеевич. – И, кстати, я был единственным в госпитале, кому эта санитарка так и не дала!!!

– Правильно! Только бы попробовала!.. – мстительно ухмыльнулась Любовь Абрамовна. – Ее потом ни одна хирургия не спасла бы! Я ей тогда так и сказала!

– Ах, это по твоей милости?! – еще больше возмутился Натан Моисеевич. – Ну всё! Не то чтобы выйти замуж, но и родить от этого жлоба, от этого Фони-квас, я ей не дам никогда! Я сейчас же пойду и убью их обоих собственноручно!!! Считай, что я уже в тюрьме!.. А если, не дай бог, нашу квартиру снова начнет заливать соседским говном, то я лучше погибну в чужих фекалиях и сточных водах, но мне и в голову не придет позвать на помощь эту сволочь-водопроводчика! Как его там?.. Чтоб ему пусто было!.. Хотя о чем мы говорим?! Он уже покойник!.. – И Натан Моисеевич стал решительно натягивать на себя пальто…

В эту последнюю грозную фразу Натана Моисеевича неожиданно стал вплетаться колесный перестук…

…громыхание вагонных сцепок, далекий сигнал встречного состава…

…И раскаленная скандалом квартира Лифшицев шестидесятых стала превращаться в…

…покрытый снегом скверик перед Русским музеем

Тепло одетый Натан Моисеевич катил перед собой небогатую коляску, поглядывал на укутанную мордочку младенца и негромко пел ему:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет трата-та-та-там…
И первый маршал в бой нас поведет!..

Младенец начинает кукситься.

– А шо такое? – с нарочитым еврейским акцентом спрашивает Натан Моисеевич у младенца и останавливается. – Шо у нас бровки домиком? А, ваше превосходительство, Алексей Сергеевич? Вы описались или вам песенка не нравится?

Натан Моисеевич согревает руку дыханием и сует ее под одеяльце.

– Нет! – восклицает он восторженно. – Таки мы сухие! Таки, значит, песенка не устраивает… И правильно, деточка! Кому она сегодня может понравиться? Сейчас, котик, дедушка споет тебе другую песенку.

Натан Моисеевич катит коляску с трехмесячным Алексеем Сергеевичем Самошниковым по заснеженному скверику на площади Искусств и поет уже без малейшего намека на анекдотичный еврейский акцент:

Отвори потихо-хо-оньку калитку-у-у
И войди в тихий сад ты как тень…
Не забудь потемнее-е накидку,
Кружева на головку надень…

Поет Натан Моисеевич очень даже неплохо, хотя и совсем тихо, чтобы не потревожить трехмесячного Алексея Сергеевича. Ибо сейчас для Натана Моисеевича на свете нет ничего дороже.

Наверное, Алексей Сергеевич это как-то просекает, улыбается Натану Моисеевичу и тут же закрывает глазки.

Но вот в старинный романс начинают вклиниваться всевозможные железнодорожные звуки несущегося в ночи поезда и…

…постепенно день заснеженного скверика конца шестидесятых начинает преобразовываться в…

…ночь и сегодняшнее купе «Красной стрелы»

В. В. и Ангел лежали на своих постелях.

Закинув мощные руки за голову, Ангел смотрел в темный потолок купе.

В. В. сел, опустил ноги на пол, слегка отодвинул репсовую занавеску в сторону, посмотрел в черноту ночи за окном. Увидел только собственное отражение и глухо сказал Ангелу:

– Хотите – честно?

– Я знаю, чтó вы собираетесь сказать, – негромко проговорил Ангел.

– Не сомневаюсь. Но если я этого не произнесу сам – мне будет, прямо скажем, не по себе. Так вот, за последние годы мы все так изменились, эта новая жизнь нас всех так перекорежила, что мне, например, стало неожиданно скучновато узнавать о событиях, произошедших лет тридцать – сорок тому назад. Какими бы они ни были трогательными и занимательными.

– Жаль, что вам не нравится моя история. Я начинаю чувствовать себя глуповато, – огорчился Ангел.

– «Не нравится» – не то слово, – вяло промямлил В. В. – Видите ли, Ангел, история, в которой легко предугадывается дальнейший ход событий…

– Вы уверены, что сможете предугадать дальнейшее?

– Почти.

– Попробуйте, – предложил Ангел.

– Лень, Ангел, лень… В своей жизни я столько насочинял всякого, что сейчас любая необходимость сочинить что-то еще приводит меня в беспросветное уныние. Но почему вам, Ангел, совсем современному молодому человеку, это показалось интересным? Чем эта история привлекла вас, бывшего Ангела-Хранителя? Вот что мне занятно было бы узнать!

Ангел повернулся к В. В., приподнялся на локте, негромко ответил:

– Наверное, потому, что спустя много лет после событий, о которых я вам рассказал, я сам стал участником их семейной истории. Что, не скрою, достаточно серьезно повлияло на все мое дальнейшее существование…

– Да что вы говорите? – со слегка фальшиво повышенным интересом сказал В. В. – Вот этот поворот, честно говоря, сильно освежает вашу историю. Может быть, поведаете?

– Поведаю, – сказал Ангел. – Я все еще не теряю надежды заинтересовать вас своей сказочкой…

– Ну-ну! Слушаю, развесив ушки, как австралийский кролик, – рассмеялся В. В. – Валяйте, Ангел!

Ангел внимательно посмотрел на В. В., откинулся на тощую вагонную подушку и негромко продолжил свой рассказ:

– Когда бывшему младенцу – Лешке Самошникову, воспитанному дедушкой Натаном Моисеевичем на военно-патриотических песнях и старых русских романсах, исполнилось одиннадцать лет, у него появился очень маленький братик. У заведующей детским садом Эсфири Анатольевны (по паспорту – Натановны) Самошниковой и старшего техника какого-то водопроводного учреждения Сергея Алексеевича Самошникова родился второй, как говорится, «поздний» ребенок… Их дом в центре Ленинграда ушел на капитальный ремонт, и Натану Моисеевичу Лифшицу, как ветерану войны, и Сергею Алексеевичу Самошникову, как сотруднику жилищно-коммунального хозяйства, дали на две семьи одну трехкомнатную квартиру-«распашонку» на окраине в блочной пятиэтажке…

– Ох… – В. В. даже головой покачал от сочувствия.

– Вам знакомы такие квартиры? – прервал свой рассказ Ангел.

– Тридцать лет прожил в таком доме, «вдали от шума городского», – не открывая глаз, сказал В. В.

– Прекрасно! – обрадовался Ангел. – Тогда вам совсем просто будет сориентироваться в обстановке. Так что вы пока оглядывайтесь, вспоминайте, а я вам потихоньку сообщу о некоторых, невидимых миру, осложнениях, связанных с рождением второго мальчика…

И снова стали раздвигаться стенки купе несущегося во тьме поезда…

Снова куда-то ввысь уплыл темный потолок, уступая место серому ленинградскому небу…

Ленинградская окраина середины семидесятых

…И увидел В. В. нескончаемые стада одинаковых блочных пятиэтажных домов, чахлые кустики у первых этажей, ржавые «инвалидные» гаражи, самодельные скамеечки со старухами чуть ли не у каждой парадной…

А над всем этим убожеством, с какими-то уже странными неземными модуляциями, звучал голос Ангела:

– Осложнение первое: пятиклассник Лешка Самошников – звезда школьной самодеятельности, победитель районной олимпиады юных чтецов-декламаторов, существо тщеславное, избалованное, – рождение маленького братика воспринял в штыки! Сейчас он готовился к городскому смотру школьной самодеятельности и в семейной конференции по поводу выбора имени для новорожденного никакого участия не принимал…

Квартира Лифшицев – Самошниковых

Совмещенный санузел – маленькое пространство: ванна, унитаз с крышкой, раковина, зеркало над раковиной, пять отдельных полотенец и…

…пеленки, пеленки, пеленки!..

На крышке унитаза сидит Лешка. В одной руке у него раскрытая книга, вторая рука на отлете…

Не образумлюсь, виноват…
И слушаю – не понимаю!
Как будто все еще мне объяснить хотят…
Растерян мыслями, чего-то ожидаю… –

надрывно и трагически читает Лешка, для верности подглядывая в раскрытую книгу.

А в большой проходной комнате тридцатидвухлетняя Фирочка держит на руках новорожденного…

На обеденном столе, на остатках старого байкового одеяла, Любовь Абрамовна проглаживает горячим утюгом выстиранные пеленки.

Длинный и сильно возмужавший за эти годы Серега Самошников курит в открытую форточку и туда же стряхивает пепел.

Экспансивный Натан Моисеевич говорит тоном, не допускающим никаких возражений:

– Прекрасно! Первого назвали в честь Сережиного отца – пусть земля ему будет пухом, второго вы хотите назвать именем другого дедушки – Натаном. Я – против? Нет! Польщен и согласен! Всем большое человеческое спасибо! Но Натаном он будет только для дома, для семьи… А в свидетельстве о рождении мы его запишем как Анатолия! Ласкательно – Толик…

– От греха подальше, – сказала бабушка Любовь Абрамовна. – Сейчас… э-э… надо быть очень осторожными. Пусть он будет Анатолий Сергеевич Самошников – русский. И пусть потом кто-нибудь попробует придраться!..

– Ну это вы напрасно, мама, – смутился отец новорожденного. – Мне, честное слово, как-то неловко…

– Что тебе неловко, что?! Я тебя спрашиваю, мудак!.. – рявкнул дедушка Лифшиц.

– Натан! Прекрати немедленно!.. В доме – дети! Уже хватит разговаривать языком командира взвода батальонной разведки! Война давно кончилась. Ты уже почти тридцать лет закройщик из солидного ателье, – резко сказала Любовь Абрамовна.

– Ай, не морочь мне голову! – отмахнулся Натан Моисеевич и снова повернулся к Сереге: – Что тебе неловко, скажи мне на милость, святой шлемазл?! То, что в стране государственный антисемитизм, или то, что мы с бабушкой пытаемся твоего же ребенка избавить от этой каиновой печати?! Что тебе неловко? Где тебе жмет? Ты много видел русских по имени Натан?

– Да не преувеличивайте вы, папа… – И Серега в сердцах выщелкнул окурок в форточку. – Фирка, ну скажи ты им!

– Они правы, Сережа, – тихо сказала Фирочка и стала кормить грудью сонного Натана-Толика…

А из-за тонкой картонной двери совмещенного санузла слышалось печальное Лешкино завывание:

…Слепец!.. Я в ком искал награду всех трудов?
Спешил, летел, дрожал, вот счастье, думал, близко!..
Пред кем я давеча, так страстно и так низко,
Был расточитель…
Был расточитель…
Был…

Слышно было, что Лешка забыл текст и не находит его в книге…

– «Был расточитель нежных слов», тетеря!!! – не выдержал дедушка.

– Сам знаю! – огрызнулся Лешка из-за двери. – Был расточитель нежных слов…

А вы, о Боже мой, кого себе избрали?!
Когда подумаю, кого вы предпочли…

Последние две строки Лешка буквально прокричал. Но не грибоедовской Софье, а конкретно – маме и папе, а также – бабушке и дедушке!..

В большой проходной комнате все насторожились…

Бабушка замерла с утюгом на весу, а дед Натан молча указал всем сначала на новорожденного Толика-Натанчика., а потом потыкал пальцем в сторону запертой двери крохотного совмещенного санузла, где…

…Лешка встал с унитаза, брезгливо сдвинул висящие пеленки в сторону, посмотрел на себя в зеркало и прошептал:

Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок…

И горько, горько заплакал…

…а в большой комнате новорожденный со спасительным двойным именем – Толик-Натанчик – в глубоком и спокойном сне обедал материнским молоком… И если попытаться разглядеть эту спящую и чмокающую мордочку поближе, так, чтобы она заполнила весь экран, – легко будет убедиться, что младший брат совершенно не будет похож на старшего брата!

Откуда-то неожиданно зазвучал голос Ангела:

– Но в это же самое время в Мире, который Человечеству неведом, произошло еще одно, прямо скажем, не очень значительное событие. Где-то там, в Ином Измерении, в день рождения Толика-Натанчика дивным образом возник еще один младенец…

Мир неведомый и необъяснимый…

…И увидел старый В. В., расположившийся на маленьком облачке, будто в глубоком кресле, как из другого облака – большого, нежного и пушистого – как-то сам по себе возник очаровательный новорожденный младенец!..

Не запищал, не заплакал. Только широко открыл большие голубые глаза и доверчиво улыбнулся Кому-то.

Невидимый Кто-то завернул конвертиком края свисающего воздушного, молочно-белого и, наверное, очень теплого облака и укутал в него голубоглазого Малыша…

И увидел В. В., как это уютное облако, ставшее постелькой для новорожденного, стало медленно и бережно уносить Малыша навстречу Солнцу…

Вот когда В. В. закричал хриплым от волнения голосом:

– Ангел!.. Где вы, Ангел?! Верните меня, пожалуйста!..

– Легко и без проблем! – где-то рассмеялся Ангел. Необъяснимый и Неведомый Человечеству Мир стал превращаться в купе поезда «Красная стрела», несущегося из Москвы в Санкт-Петербург…

Купе В. В. и Ангела

– Так это были вы, Ангел? – потрясенно спросил В. В.

– Узнали? – удивился Ангел. – Странно. Столько лет…

– Глаза…

– Верно. Глаза действительно с возрастом не меняются.

– Так вы, оказывается, на свет Божий появились вместе с этим Толиком-Натанчиком?!

– Конечно! Вы и это тоже поняли? Мне кажется, что я об этом не упоминал.

– Не обязательно так уж все и досказывать. Чутье-то у меня хоть какое-то осталось!.. Слава богу, сорок лет в кинематографе оттрубил.

– Приятно иметь дело с профи, – с удовольствием сказал Ангел. – Не перевариваю дилетантизма!

– Я тоже. Переходите к сути – что было дальше?

– С этим Толиком-Натанчиком, Владим Владимыч, мы вообще одно время шли почти параллельно. Он в три годика пошел в детский сад, а меня в три года направили в амуро-купидонскую младшую группу… Он семи лет поступил в первый класс, а меня в семь зачислили на подготовительное отделение средней ступени Школы ангелов-хранителей… В отличие от своего старшего брата Леши Натанчик сразу стал заниматься спортом – вольной борьбой. К его одиннадцати годам с ним боялись связываться даже четырнадцатилетние мальчишки!.. Кстати, в то время я тоже уже достаточно неплохо летал и стрелял из лука… Наши пути с ним разошлись, когда нам исполнилось по двенадцать лет. Толик попал в колонию для малолетних преступников, а меня отправили за границу на школьно-производственную практику – в помощь его старшему брату Леше Самошникову…

– Как все чудовищно переплелось! – вздохнул В. В.

– Да, тот год на Лифшицев – Самошниковых обрушился буквально кошмарными событиями! Даже в мою незрелую голову двенадцатилетнего начинающего Ангела вползала крамольная мыслишка: а так ли уж все Люди на Земле находятся под неусыпным покровительством Всевышнего? Так и хотелось крикнуть: «А этих-то за что?!» И только с Лешей Самошниковым ситуация по современно-эмигрантским понятиям казалась рядовой и примитивной. Командировать к нему на помощь взрослого, дипломированного Ангела-Хранителя было бы все равно что стрелять из пушки по воробьям. Послали меня – в качестве стажера с последующим зачетом по Наземной практике и переходом в очередной класс…

– Стоп, стоп, стоп! Вы сказали – «по современно-эмигрантским понятиям…». При чем тут эмиграция?

– Объясняю: старший сын Фирочки и Сережи Самошниковых, он же первый внук стариков Лифшицев, – Алексей Самошников, двадцати четырех лет от роду, в составе труппы одного провинциального театрика, куда был распределен после института, поехал с шефскими спектаклями по частям Группы наших войск, стоявших в Восточной Германии, тогда еще не объединенной с Западной…

– И дрыснул, – уверенно подсказал В. В.

– Не совсем, – возразил Ангел. – Там историйка была похлеще.

– Подождите, подождите, Ангел! Пожалуйста, начните с младшего. С Толика-Натанчика. Во-первых, мне очень нравится это имясочетание, а во-вторых, с тех пор, как наша внучка Катя бурно повзрослела, судьбы детей мне гораздо интереснее, чем приключения взрослых.

– Странно, – удивился Ангел.

– Ничего странного, – спокойно ответил В. В. – Когда Катька была десятилетним подростком, между нами пролегала лишь узенькая и неглубокая канавка, полная обычных возрастных непониманий, обожания, обид и радостных, исцелительных прощений. Сегодня мы с ней уже стоим по разные стороны гигантской пропасти, по дну которой вяло протекает тоненький и, к сожалению, остывающий ручеек нашей взаимной любви…

После небольшой паузы Ангел тихо сказал, внимательно глядя на В. В.:

– Думаю, что вы несправедливы к ней.

В. В. проглотил подступивший к горлу комок, откашлялся:

– Давайте про младшего. Про Натанчика…

– О’кей… – сказал Ангел и…

…все железнодорожные звуки, сопровождающие движение «Красной стрелы» в ночи, стали вытесняться…

…криками болельщиков, свистом, топотом ног и аплодисментами.

А под этот гам купе спального вагона начало принимать вид…

…зала детской районной спортшколы

В празднично разукрашенном зале заканчивались соревнования по вольной и классической борьбе среди мальчиков.

Огромный плакат приветствовал участников матчевой встречи двух районов – Выборгского и Калининского…

На борцовском ковре квадратненький Толик-Натанчик в финальной схватке своей возрастной группы встречался с очень агрессивным пацаном, выше Толика почти на полголовы…

«Шведские» скамейки, стоявшие по стенам зала, являли собой зрительские трибуны и были забиты до отказа.

– То-лик!!! То-лик!.. – вопили болельщики Толика Самошникова.

Но громче всех кричала любимая девочка Толика – Лидочка Петрова.

Она стояла в кругу болельщиков Толика-Натанчика, и многие пацаны не могли глаз отвести от ее стройных ножек, еле прикрытых короткой юбкой…

В центре, на лучших местах, сидели бабушка Толика, его дедушка и их ближайший друг, дедушкин однополчанин, закройщик того же ателье – одноногий дядя Ваня Лепехин.

За спиной Любови Абрамовны дедушка Натан и старый одноногий Ваня прикладывались к горлышку плоской фляжечки из нержавейки.

– Как приятно, что за нашего болеет весь его класс! – тщеславно сказала Любовь Абрамовна.

Натан Моисеевич и одноногий Ваня переглянулись.

– Ох, Любашка… Что-то они не похожи на одноклассников! Сдается мне, что это его кодла, а он у их за главного!

– Что такое «кодла»? – удивилась Любовь Абрамовна.

Натан Моисеевич подмигнул Ивану, ответил уклончиво:

– Ну это когда уже не пионеры, но еще, слава богу, не комсомол…

На борцовском ковре, согнувшись в боевой стойке, Толик зорко следил за противником.

– Счас я тебя, сука, уделаю… – тихо сказал Толику Длинный.

– Не обоссысь, – спокойно ответил Толик.

Длинный не выдержал нервного напряжения, неосмотрительно рванулся вперед, в атаку…

…но Толик отступил всего лишь на один шаг назад и в сторону…

…тут же последовал мгновенный захват правой руки Длинного, и Толик молниеносно кинул его на ковер приемом «бросок через бедро».

Толик упал на Длинного, намертво прижал его лопатки к ковру и, не давая Длинному пошевелиться, стал искать глазами среди зрителей Деда, Бабушку, Ваню… но в первую очередь – Лидочку Петрову!..

На пьедестале почета выше всех стоял Толик.

Справа, на ступеньку ниже, – Длинный. Смотрел в сторону, злобно шмыгал носом.

Слева, на третьей ступени пьедестала, – веселый толстячок лет одиннадцати…

– То-ли-и-ик!!! – восторженно визжала Лидочка Петрова.

А кодла Толика свистела как сумасшедшая!

– Генетика – грандиозная штука! – восторженно воскликнул Натан Моисеевич. – Недаром ее так мордовали еще совсем недавно!.. Посмотрите, кто стоит на чемпионском пьедестале – это же вылитый я!..

– Точно! – радостно подтвердил одноногий Ваня. – Глянь-ко, Любочка…

– Боже упаси нашего ребенка от такого сходства! – Любовь Абрамовна почуяла запах алкоголя с двух сторон. – Когда вы уже успели нализаться?!

Но Натан Моисеевич был увлечен в этот момент только генетикой:

– Причем, заметьте, через поколение!.. Лешка – типичный Серега, весь в отца. А Толька – вылитый я! Скажи, Иван!.. Помнишь, в сорок пятом, уже в Польше, под Колобжегом…

– Ну ёбть!.. Он мне будет рассказывать!.. – хохотнул Иван.

Не таясь, он сделал глоток из фляжки и протянул ее другу Натану.

– Я вас умоляю! Я про этот Колобжег уже больше слышать не могу… – простонала Любовь Абрамовна.

А в это время Толика-Натанчика награждали грамотой, вешали на шею какую-то специальную «мальчиковую» медаль…

Небольшой духовой оркестрик играл туш, от восторга визжали девочки, свистели и орали дурными голосами пацаны-болельщики…

Натан Моисеевич Лифшиц нахально отхлебнул из фляжки и гордо огляделся.

– Ты чего головой крутишь? Ищешь кого? – встревожился Ваня.

Любовь Абрамовна иронично усмехнулась:

– Ванечка! Он ждет, что сейчас кто-нибудь крикнет: «Смотрите! Это дедушка чемпиона!!! Они же буквально одно лицо!!!»

Душ и раздевалка спортшколы

У входа в раздевалку, в окружении десятка пацанов из «наиболее приближенных», стояла Лидочка Петрова. В руках она держала медаль Толика и его грамоту победителя. Все ждали Толика Самошникова, который в это время…

…голый, весь в мыльной пене, стоял под жалкой струей проржавевшего душа детской спортшколы своего района.

В соседней кабинке мылся толстячок, занявший третье место в весовой категории Толика-Натанчика.

– Ну падлы!.. – с веселой злостью кричал толстячок. – Так клево, что ты его придавил, Толян! А то ведь они, дешевый мир, заявили этого вонючего Зайца по липе – ему еще в феврале четырнадцать исполнилось! А они в заявочном протоколе – ему, с понтом, двенадцать поставили, бляди!.. Он вооще не имел права в школьных соревнованиях участвовать! Он уже год в пэтэухе чалится… И главное, кто его заявил?! Та же школа, которая его и вышибла!.. Ну надо же?! Взрослым вооще ни на грамм верить нельзя!

– Ты-то как в полуфинале проиграл ему, Котик? Я смотрел – ты же так его мудохал, что ему вроде и деваться было некуда… И вдруг!..

– А я, когда перевел его в «партер» и только хотел «накатить», он мне и шепчет: «Не ляжешь – зарежу!» Ну я и… – нехотя признался Котик.

– Эх ты, Котик-обормотик… Что же ты мне раньше не сказал?! Мои пацаны этому сраному Зайцу такое бы устроили! – сокрушенно проговорил Толик-Натанчик и вышел из душа.

Но тут в раздевалку вошли растерянный тренер Толика и двое молодых людей в застегнутых пиджаках. У одного пиджак сзади оттопыривался – там была кобура с пистолетом.

Из второй душевой кабинки вылез толстенький голый Котик.

– Который из них Самошников? – спросил один у тренера.

Тренер не успел ответить. Второй опер усмехнулся, сказал напарнику:

– Стыдно, коллега… Кто же в нашем районе Толика Самоху не знает? Да, Толик?.. А у дверей там – вся его хевра расположилась. Или нас увидела и разбежалась? Ну-ка, глянь.

Напарник приоткрыл дверь, выглянул в коридор.

Не было там ни одного пацана.

Стояла лишь растерянная Лидочка Петрова, держала в руках грамоту и медаль Толика Самошникова…

– Никого! – Новый опер прикрыл дверь. – Только девка какая-то…

– Не девка, а девочка. Понял, козлина немытая? – злобно сказал ему Толик и стал одеваться…

Коридор отделения милиции

В нечистом и мрачном коридорчике, у дверей с табличкой «Следователь по делам несовершеннолетних» сидели отец Толика – Серега Самошников, бабушка – Любовь Абрамовна и дед – Натан Моисеевич.

В выходном костюме он смахивал на рождественскую елку – так был разукрашен боевыми орденами и медалями…

– Фирочке ничего не сказали? – спросила Любовь Абрамовна.

– Нет, – хором ответили Серега и Натан Моисеевич.

– Натан! Ты позвонил этому старику генералу, которому ты зимнее пальто шил из воинского отреза? – спросила Любовь Абрамовна. – В прошлый раз он таки очень помог…

– Звонил, – глядя прямо перед собой, ответил Натан Моисеевич.

– И что? Он придет?

– Нет.

– Почему?!

– Умер.

Кабинет следователя по делам несовершеннолетних

– Ну чего, Самошников, до колонии допрыгался? Это который у тебя привод? Третий уже? – спросил тот, который был с пистолетом под пиджаком.

– Четвертый, – угрюмо сказал Толик.

– Тем более. Все. Отгулялся. Сейчас пока в камеру, а потом направим твое дельце в комиссию по несовершеннолетним…

Стоянка автомобилей у отделения милиции

К отделению подлетела потрепанная милицейская «Волга».

Из нее выскочила Лидочка Петрова, а из-за руля «Волги» – Лидочкин отец Николай Иванович Петров в гражданских брючках и потертой кожаной куртке.

– Папа! Папа!.. Второй этаж, налево по коридору!.. – нервно проговорила Лидочка.

– А то я не знаю. Не вздумай нос туда совать.

Худенький Петров в три прыжка одолел лестницу и…

…сразу же увидел всего в орденах Натана Моисеевича, испуганного Сергея Самошникова и плачущую Любовь Абрамовну.

– Николай Иванович! – всхлипнула Любовь Абрамовна.

– Тэ-экс… – сказал Петров. – Здрасте вам, пожалуйста! Ну-ка, все вниз – в машину. Я тут попробую сам разобраться, а потом вас домой отвезу.

С интересом оглядел Лифшица, увешанного боевыми наградами:

– Натан Моисеевич! Такой, можно сказать, боевой товарищ… и вы, Сергей Алексеевич… И не можете успокоить Любовь Абрамовну? Ну-ка, спускайтесь, спускайтесь вниз. Лидка вас проводит. Лидуня! Командуй…

Николай Иванович отдал Лиде ключи от милицейской «Волги» и без стука открыл дверь кабинета. Оттуда сразу же раздался удивленный голос:

– Елочки точеные!!! Товарищ подполковник! Какими судьбами, Николай Иванович?..

Кабинет следователя

– …Месяц назад в парке Политехнического института такую драку устроили, кошмар!.. Просто-таки – стенка на стенку, Николай Иванович! С одной стороны – школьники, вот его банда, Самошникова! С другой – пэтэушники. Зайцев там один верховодит. По восемьдесят девятой и по сто сорок четвертой за кражи проходил… А чем дрались-то, Николай Иванович?! И цепи, и кастеты, и заточки, и чего под руку попадет! Брандспойтом разливали!.. Семь человек в травме, двое с черепно-мозговыми в третьей больнице. Уже – сто двенадцатая, часть первая! А привлечь не можем – малолетки! Ведь знают это, сукины дети, ни хрена не боятся! И вот этот чемпион гребаный – главный организатор и вдохновитель ихних безобразий… Идейный вождь, так сказать, чтоб он треснул! – И старший опер показал Николаю Ивановичу на сидящего Толика-Натанчика. – Можете познакомиться!

– Да знаю я его. Сосед. Домá – напротив. А сейчас за что?

– Прошлой ночью на спор с такими же обалдуями, как и он сам, фургон с горячими хлебобулочными изделиями угнал.

– Как угнал?

– А очень просто – пока водитель и экспедитор лотки с хлебом в магазин таскали, он сел за руль и угнал фургон. Рублей на сорок горячих батонов сожрали, фургон заперли и бросили его за спорткомплексом «Зенита». Ну что ты будешь делать?! И ведь четвертый привод… Сейчас оформим в райисполком на комиссию по делам несовершеннолетних. А они его пускай в колонию определяют… Рецидив за рецидивом.

– Ну правильно! – сказал Николай Иванович. – Что с такими дураками еще делать? И с родителей стоимость похищенного… вернее, сожранного, взыскать. Пусть выплачивают. Их только пожалеть можно. А пока…

Николай Иванович грозно посмотрел на Толика и сказал ему:

– Пошел в коридор. И ни шагу от дверей! Сядь и сиди. – Толик вышел. Николай Иванович вытащил из внутренних карманов кожаной куртки две бутылки коньяка. Поставил их на стол и спросил: – Занюхать есть чем?

– Обижаете, Николай Иванович! – радостно проговорил старший опер, быстро запер дверь кабинета на ключ и бросился открывать большой обшарпанный сейф…

Служебная «Волга» у отделения милиции…

Лидочка сидела впереди, а Натан Моисеевич, Любовь Абрамовна и Серега Самошников – сзади.

Серега наполовину опустил стекло у задней дверцы, нервно покуривал, выдыхал дым на улицу, стряхивал пепел наружу, за окно.

Все четверо напряженно смотрели на уличную дверь отделения.

Но вот дверь открылась, и все сидящие в старой милицейской «Волге» увидели, как вышли Николай Иванович Петров и Толик-Натанчик.

Подошли к машине, Николай Иванович сказал Толику:

– Садись вперед к Лидке. Подвинься, Лида.

Толик боком уселся спереди. Николай Иванович сел за руль…

…Когда отъехали подальше от милиции, Лида прижалась плечом к отцу, поцеловала его в щеку. Унюхала запах коньяка, сказала, чтобы хоть как-то нарушить тишину:

– Пьяный за рулем – преступник.

– Тогда можешь загадать желание, – усмехнулся Николай Иванович. – Сидишь как раз между двумя преступниками…

Квартира Лифшицев – Самошниковых

В большой комнате вся семья, кроме Лешки, была в сборе.

– Ты, шлемазл! – сказал дедушка внуку. – Ты хоть понимаешь, что еще один такой взбрык и – «…тюрьма Таганская, все ночи, полные огня, тюрьма Таганская, зачем сгубила ты меня?..».

– Натанчик, солнышко… – плачущим голосом простонала бабушка.

– Ты кому? Мне или дедушке? – попытался уточнить внук.

– Тебе, сукин кот!!! – яростно рявкнула бабушка.

– Мама! – строго прикрикнула Фирочка.

– Сынок, ты чего это взялся нас огорчать? – грустно спросил Серега. – Хочешь, чтобы мы все с ума сошли от горя, да?

– Нет, – опустил голову Толик-Натанчик.

– Так что же ты?.. Неужели самому не понятно, сыночек?

Не найдя больше слов, Серега притянул Толика-Натанчика к себе, обнял его, прижал к груди и поцеловал в макушку.

Толик замер… Потом неловко потерся об отцовское плечо, мягко отстранился и, с трудом сдерживая слезы, с фальшивой бодростью хрипловато сказал:

– Ну все, ребята, все… Притих – вот кто буду!.. Бабуль! Деда… Мамусь!.. И ты, па… Ну чего вы? Сказал же, что все! Завязал, чесслово… Ну кончайте, в натуре!..

И, уже не в силах сдержаться, уставился в окно глазами, полными слез…

КОНЕЦ ВТОРОЙ СЕРИИ

Третья серия

Кооперативный гараж. Солнечный день

Проезд между двумя рядами гаражей был почти пуст.

Из полусотни ворот открыты только трое. У одних какой-то старик при помощи ведра и тряпки умывал древний «москвич», у других кто-то лежал под новенькими «жигулями»…

В третьем открытом гараже стоял ухоженный «запорожец» Лифшицев – Самошниковых без номеров.

Только что подновленные белой и черной краской номера «запорожца» лежали на верстаке, сушились на солнышке у самого входа в гараж.

Тут же на верстаке стояли баночки с красками и кисточками.

А над верстаком с большими тисками, на деревянном щите, в специальных сотах висели разные инструменты – пассатижи, дрели, рожковые и накидные ключи, отвертки…

В полутемной глубине, между задней стенкой гаража и капотом «запорожца», Лидочка Петрова учила Толика-Натанчика целоваться «по-настоящему» – взасос.

– И языком, языком!.. Сколько раз говорить?! – тяжело дыша, говорила Лидочка.

– На хрена?! – так же тяжело дыша, удивлялся Толик.

– Надо!!! И не отклячивай от меня задницу!.. Прижмись крепче.

– Так неудобно же… – стыдливо опускал голову Толик.

– Чего тебе неудобно?! То, что я там, внизу, тебя чувствую? Да?

– Да.

– Так это же прекрасно! Значит, ты меня любишь…

– А чего же ты мне тогда не даешь?! – разозлился Толик.

– «Хороший вопрос», как говорит мой папа. Не время. Пробуем еще раз. Не забывай про язык! Обними меня…

– У меня руки грязные. В краске.

– Не боись, это моя забота, – усмехнулась Лидочка. – Давай, давай! И не закрывай глаза. Смотри только на меня…

Но в этот момент снаружи от ворот раздался голос:

– Самоха! Самоха, ты здесь?..

– Погоди, – насторожился Толик-Натанчик, освободился от Лидочкиных объятий и шепнул ей: – Не выходи. Я один потолкую…

– Самоха!!! Толян!

– Иду, иду! Чего блажишь?

Толик вышел из-за «запорожца» к воротам. У гаража стоял длинный, на полголовы выше Толика-Натанчика, приблатненный пэтэушник Зайцев.

Тот самый Заяц, которого Толик победил в финальной схватке на матчевой встрече по вольной и классической борьбе.

Метрах в трех от Зайца стояли четверо из его зайцевской кодлы.

– Здорово, Самоха! – широко улыбнулся Заяц.

– Привет, Заяц, – напряженно ответил Толик.

Заяц нагловато оглядел Толика, закурил, облокотился о гаражные ворота и, ежесекундно сплевывая, спросил Толика-Натанчика:

– Слушай, Самоха, скажи честно – ты кто по нации?

Четверо, стоявшие за спиной Зайца, заржали…

Толик втянул в себя воздух, сжал зубы, но промолчал. Только лишь смотрел в лицо Зайцу точно так же, как тогда – в финальной схватке.

Но Заяц его молчание понял неправильно, рассмеялся благодушно:

– Не бзди, Самоха! Мы тебя не тронем. Только по-честному – какая есть твоя настоящая нация?

Тут из глубины гаража, из-за «запорожца», вышла Лидочка Петрова – очень красивая двенадцатилетняя девочка в очень коротенькой соблазнительной юбочке, встала рядом с Толиком-Натанчиком Самошниковым и спокойно сказала с удивительным для ребенка женским презрением:

– Шел бы ты отсюда, Заяц, к ёбаной матери!

Зайцевская кодла да и сам Заяц на мгновение оторопели…

Но уже через секунду Заяц выхватил из кармана кусок стальной цепи, намотал ее на руку и с размаху шарахнул цепью по верстаку!

Опрокинулась и пролилась баночка с черной краской, упали на пол свежевыкрашенные номера «запорожца»…

– Захлопни пасть, сучара поганая! – прохрипел Заяц. – А не то я и тебя, и твоего кобелька так уделаю, что вас по чертежам не соберут! Тут, Самоха, тебе не борцовский ковер. Здесь ты у меня не выкрутишься!..

Толик повернулся к Лидочке, тихо сказал со вздохом:

– Ах, жаль, я своим слово дал – не возникать… – Потом посмотрел на Зайца и тоскливо проговорил: – Нет, правда, Заяц, шел бы ты отсюда… – И стал поднимать с пола упавшие автомобильные номера.

Заяц победительно рассмеялся:

– Уйду, уйду, век свободы не видать. Ты только ответь мне – кто ты есть по нации?

– А ты? – спросил Толик.

– Я-то русский! – хохотнул Заяц.

– И я – русский.

– Ладушки… – сказал Заяц. – Тогда кто же это за тебя на соревнованиях болел?

– Я болела! – с вызовом сказала Лидочка.

– Заткнись, сявка малолетняя. Отвечай, Самоха!

– Ну дед еще болел, бабка…

– О, бля! Чего и требовалось доказать! – повернулся Заяц к своим. – То-то мой пахан тогда вернулся с соревнований и спрашивает: «А что за старые жиды за вашего Тольку Самошникова болели?!»

– Й-е-эх!!! – на высокой звенящей ноте дико вскрикнул Толик-Натанчик и по рукоятку всадил большую отвертку в тощий живот Зайца.

У Зайца потрясение открылся рот, страшно округлились глаза, и все гаражи огласились его тихим, очень испуганным визгом:

– Убили-и-и-и-и!..

– Атас, пацаны!!! – крикнул кто-то из зайцевских. – Рвем когти!..

Все четверо в панике бросились к выезду из гаражей…

Заяц протянул было слабеющие руки к Толику, хотел ухватиться за него, чтобы не упасть…

…но Толик резко выдернул окровавленную отвертку из теряющего сознание Зайца и бросил ее на пол гаража.

Не найдя опоры, Заяц зажал живот руками и, тоненько завывая от боли и ужаса, спотыкаясь, тихо побежал вон из гаражей…

Толик решительно сел за руль «запорожца», моментально завел двигатель и буквально прыжком вылетел из гаража!

– Давай в машину этого мудака! – крикнул он Лидочке.

В секунду догнал Зайца, выскочил из-за руля и вместе с Лидочкой втащил его в машину…

…А потом «запорожец» без номеров мчался несколько кварталов до травматологического пункта…

– Держись, сволочь!.. – кричала Лидочка Зайцу, зажимая ему рану рукой. – Не подыхай, подоняра!!!

Приемное отделение пункта травматологии

Еще через несколько минут Заяц уже лежал в приемном покое, над ним хлопотали врачи, а Лидочка отмывала руки от крови Зайца.

Один из врачей повернулся к Толику-Натанчику и спросил:

– Не знаете, кто это его?

– Я, – ответил Толик.

Исполком Калининского района

– …комиссия по делам несовершеннолетних при исполкоме Калининского района, приняв к производству материалы следствия по обвинению бывшего ученика шестого класса Самошникова Анатолия Сергеевича по статье сто восемь части второй Уголовного кодекса РэСэФэСээР, предполагающей нанесение умышленных тяжких телесных повреждений, причинивших расстройство здоровья с угрозой жизни потерпевшего… – без единой паузы монотонно читал председатель комиссии…

Крохотный зальчик, несколько рядов стульев.

Люди сидят лицом к столу, за которым заседает комиссия.

Между столом комиссии и первыми рядами стульев, сбоку, у окна, на табурете сидит наголо остриженный Толик-Натанчик. По бокам – два молоденьких милиционера.

В первом ряду сидят сильно захмеленные родители Зайца. Папа Зайцев все время порывается что-то выкрикнуть. Наконец это ему удается:

– Я б таких, бля, которые за нашими рус-с-скими спинами… вааще – расстреливал!!!

Подавленные Лифшицы, Самошниковы и все Петровы сидели сзади Зайцевых – во втором ряду.

Серега Самошников нагнулся к первому ряду, тихо сказал хмельному папе Зайцеву:

– Вот если я тебя сейчас удавлю, тварь подзаборная, меня точно приговорят к расстрелу. Но мне на это будет уже наплевать!..

Толик даже глаз не мог поднять на своих…

– Боже мой… Ну почему они его так плохо остригли?.. – заплакала Любовь Абрамовна.

Николай Иванович Петров успокоительно погладил ее по рукаву…

Натан Моисеевич поморщился от боли в груди и положил под язык таблетку нитроглицерина. Так, чтобы никто не видел.

А председатель комиссии продолжал читать без пауз:

– …однако учитывая возраст привлекаемого к ответственности за совершенное преступление а также принимая во внимание благополучное выздоровление потерпевшего и руководствуясь статьей шестьдесят третьей Уголовного кодекса о применении принудительных мер воспитательного характера к лицам не достигшим совершеннолетия назначить меру наказания Самошникову Анатолию Сергеевичу пребывание в воспитательной колонии усиленного режима для несовершеннолетних сроком на пять лет…

Наверное, председатель комиссии хотел добавить что-то еще, но…

…неожиданно со своего места во втором ряду приподнялся дедушка Лифшиц и негромко простонал:

– Толинька… Натанчик мой маленький…

Потом всхрапнул, на губах его запузырилась серая пена, и с остановившимися глазами он упал на руки Фирочке и Сереге Самошниковым.

– Ну что там у вас еще такое? – строго спросил председатель.

Серега Самошников прижал мертвую голову Натана Моисеевича к своей груди, поднял глаза в потолок, спросил:

– Господи!.. Да за что же это?!

– Дедушка-а-а-а!!! – забился в истерике Толик-Натанчик.

И все потонуло во тьме…

Ночь. Мчащийся поезд

По рельсам грохочут колеса.

Вдалеке перекликаются встречные составы.

Мелькают тусклые желтые светлячки разъездов и крохотных станций.

Но если посмотреть на проносящийся состав сонными, усталыми глазами дежурного одной из таких станций, то увидит он всего лишь с грохотом пролетающую мимо него гигантскую черную железную змею с горящими глазами, стремительно пожирающую рельсы и расстояние…

И только в середине этого несущегося чудовища можно будет заметить маленькое светлое пятнышко – окно купе с пассажирами, которым сейчас не до сна…

Купе Ангела и В. В.

– Да подите вы с этой вашей историей знаете куда?! – чуть было не расплакавшись, орал В. В. на Ангела. – Загнали меня в какую-то человеческую гнусность и безысходность…

– Вы же сами сказали: «Валяйте, Ангел…»

– Но не настолько же?! – орал В. В. – На хер вы втравили меня – старого, душевно потрепанного – в этот мистический полусон, в этот ирреальный полупросмотр сентиментальной бытовухи прошлого?! Я же предупреждал вас, что сегодня меня это категорически не интересует и не трогает!..

– Я вижу, – насмешливо сказал Ангел.

– Вашу иронию можете засунуть себе… Прошу прощения. На фоне всех нынешних событий…

– Хотите выпить? – бесцеремонно прервал его Ангел.

– Чего это вы так раздобрились?

– Профессионализм возобладал.

– Какой еще «профессионализм»? – не понял В. В.

– Обыкновенный. Ангельско-хранительский. Так вам нужен глоток джина или нет? – сдерживая раздражение, спросил Ангел.

– Нужен. Со льдом, разумеется. А я и не знал, что вашим чарам подвластен и алкоголь…

– Очень ограниченно. В небольших дозах и только в случае острой необходимости. И мне показалось, что именно сейчас…

– Правильно показалось, – прервал его В. В. и попытался что-то разглядеть за черным стеклом окна. – Интересно, Бологое скоро?

– Часа через полтора. Почему вы не пьете?

В. В. оторвался от окна, посмотрел на столик. Перед ним стоял запотевший стакан джина со льдом.

В. В. осторожно взял стакан двумя руками, недоверчиво понюхал и с нескрываемым уважением проговорил:

– Знаете, Ангел, я свято убежден, что если все открытия, которые Англия подарила миру, выстроить по ранжиру, то джин по праву займет место на высшей ступени пьедестала почета! Ни Круглый стол короля Артура, ни Джеймс Уатт со своей паровой машиной, ни старик Шекспир с очень сомнительным авторством, ни мистер Ньютон, прямо скажем, с не очень характерным для англичанина именем Исаак, в сравнении с джином не стоят ни хрена!!! Будьте здоровы, Ангел!

И В. В. приветственно поднял стакан.

– Спасибо, Владим Владимыч. Только закусывайте, пожалуйста, – вежливо сказал Ангел и указал на столик.

Там на небольшой тарелочке лежали два бутерброда с севрюгой.

– Фантастика! – сказал В. В. – Откуда вы узнали, что севрюгу горячего копчения старик любил больше всего на свете?!

– Так… По наитию. Что-то мне подсказало именно севрюгу.

В. В. отхлебнул из стакана, закусил бутербродом.

Прожевал, сделал еще один хороший глоток джина, спросил у Ангела:

– Если наитие вам так точно подсказало севрюгу именно горячего копчения, то почему оно вас не привело к мысли о тонике? К маленькой баночке обыкновенного «Швепса», который делают сейчас во всех странах мира. В России в том числе.

Тут Ангел смутился:

– С тоником, Владим Владимыч, получилась полная лажа. Попробовал – не вышло. Просто элементарно не сумел! Хотя с пивом – никаких проблем. От «Балтики» до «Туборга». Пиво будете?

– С джином?! – ужаснулся В. В. – Вы с ума сошли, Ангел…

– Я сам не пью и от этого могу что-то напутать. Простите, пожалуйста.

– Бог простит, – шутливо сказал В. В.

– Меня? Вряд ли, – серьезно усомнился Ангел.

В. В. прихлебывал джин, с интересом поглядывал на Ангела и думал: «…Сегодня для того, чтобы стать настоящим Хранителем, наверное, необходимо быть очень сильным и духовно, и физически… Ничуть не удивился бы, если бы в портфельчике этого здоровущего Ангела-Хранителя еще лежал бы и большой многозарядный автоматический пистолет с глушителем…»

Ангел приподнялся на локте, удивленно посмотрел на В. В.:

– Нету у меня никакого пистолета, дорогой Владим Владимыч! Нету. Он мне и не нужен. В нашем ангельско-хранительском арсенале достаточно сильнодействующих средств, исключающих применение какого бы то ни было оружия…

В. В. единым глотком прикончил остатки джина и сухо произнес:

– Я, кажется, уже как-то просил вас не подглядывать за моими мыслями. Я слишком стар для такого стриптиза.

– Простите, пожалуйста, – сказал Ангел. – Но это происходит помимо моего желания. Чужие мысли являются мне автоматически. Ну как бегущая строка перед телевизионным диктором… Это врожденная особенность любого ангела-хранителя. Вероятно, таков набор хромосом. Не знаю. Но если меня лишить этой способности, то мне действительно, наверное, придется завести большой пистолет с глушителем. И превратиться в обычного жлоба-охранника. А мне этого очень не хотелось бы.

В. В. сел и ногой стал нашаривать под столиком домашние тапочки. Нашел, надел их и встал со своего диванчика.

– Значит так, Ангел, – сказал В. В. – Я, с вашего ангельского разрешения, сейчас схожу в туалет. Отолью, извините за выражение. Алкоголь на меня всегда действует как превосходный диуретик. А вы, любезный Ангел, пока придумайте какой-нибудь элегантный монтажный переход к продолжению повести о Самошниковых и Лифшицах. Что-то мне никак не отвязаться от этой истории… А судя по вашей информированности, вы к их судьбе тоже приложили свою небесно-волшебную лапку…

В. В. открыл дверь купе и вышел в коридор вагона.

Аккуратно закрыл за собою дверь и, покачиваясь от выпивки и вагонной болтанки, побрел в туалет.

Там он пробыл совсем недолго и вышел под шум спускаемой воды.

И, так же покачиваясь, направился к своему шестому купе…

Боясь с не очень трезвых глаз по ошибке вломиться в чужое купе, он осторожно приоткрыл дверь и…

…перед ним возникла мгновенно отрезвляющая картинка.

На этот раз не было никаких превращений вагонного купе во что-то совсем иное.

Не было ни Ангела, ни его голоса…

Открыв дверь своего купе, В. В. сразу оказался совершенно в другом Времени и категорически ином Месте, которое называлось…

…Ленинградский крематорий

Только что, под слегка скрипящий шум механизмов, тихое гудение электромоторов и печальную, похрипывающую старенькими динамиками магнитофонную мелодию, – гроб с телом Натана Моисеевича Лифшица опустился в преисподнюю одного из крематорских залов.

Створки постамента, где еще несколько секунд назад стоял гроб, начали сдвигаться и готовиться к приему нового усопшего.

Молоденький служитель похоронного культа в черном траурном костюмчике уже внимательно читал следующую бумажечку-наряд – учил наизусть имя очередного покойного. Чтобы, не дай бог, не перепутать…

Любовь Абрамовну выводили из прощального зала под руки. С одной стороны – дочь Фирочка, с другой – любимый зять Серега Самошников.

Сзади ковылял на протезе старый друг – Ваня Лепехин. А за ним и другие работники ателье, где Натан Лифшиц проработал больше тридцати лет…

Выйдя на свежий воздух, все направились к черному закрытому похоронному автобусу, на котором сюда и приехали.

Ваня Лепехин подошел к водителю, дал ему много денег, сказал:

– Всех развезешь по адресам. Кто куда скажет. Понял?

Водитель пересчитал деньги, удивленно хмыкнул:

– Чего ж тут не понять? Все будет в ажуре, хозяин.

– Я проверю, – пригрозил ему Ваня.

Обошел автобус, сказал своим сотрудникам:

– Залезайте, рассаживайтесь и называйте свои адреса. И не вздумайте ничего платить – я уже вперед рассчитался…

– А вы? – спросил его кто-то.

– А я на своей тачке Любочку… в смысле, Любовь Абрамовну с детями домой повезу.

Внутри похоронного автобуса

Из медленно ползущего похоронного автобуса всем было видно, как на автомобильной стоянке для частников хромой Ваня Лепехин помогает Сереге усадить Любовь Абрамовну в свою старую «двадцать первую» «Волгу».

Шофер автобуса глянул в зеркало заднего вида на сидящих в салоне, показал на «Волгу» Вани Лепехина, сказал осторожно:

– Строгий у вас хозяин.

– Никакой он не хозяин… – печально сказала женщина в черном. – Он лучший мужской закройщик в городе. К нему очередь на год вперед расписана!.. Двое их было таких. Одного только что похоронили…

Похоронный автобус выбрался на широкий, забитый трамваями, троллейбусами и грузовиками проспект, влился в общий транспортный поток и растворился в нем…

Квартира Лифшицев – Самошниковых

…Поминали Натана Моисеевича узким семейным кругом – Любовь Абрамовна, с провалившимися, выжженными глазами…

…красивая седеющая Фирочка, жестко взявшая бразды правления в семье в свои руки…

…тихий и верный Серега Самошников, зорко следящий за Любовью Абрамовной – чтобы вовремя подать нашатырь или валерьянку…

…и старый-старый друг Натана Моисеевича, знаменитый закройщик из того же ателье – одноногий Ваня Лепехин.

Когда отплакались, помянули, пожелали Натану Моисеевичу «землю – пухом», старый Ваня Лепехин с трудом встал из-за стола, заботливо поправил кусочек черного хлеба на полной до краев рюмке, стоявшей напротив опустевшего места Натана Моисеевича, и надрывно сказал:

– Я, конечно, извиняюсь… Я еще со вчерашнего вдетый. Не судите меня, ребятки… Любушка, подружка моя… Мать честная!.. Фирка! Да сядь ты, ради бога!.. Не колготись – всего хватает… Серега, сынок! Налей девочкам…

Он поднял большую рюмку с водкой, скрипнул зубами и посмотрел на пустое место Натана-старшего.

– И ты, Натанка, слушай… Не прощу!!! Мы с им, с корешочком моим, за их воевали!.. Я, блядь, ноженьку свою за их отдал, а они, суки, крестничка моего… ребеночка нашего Толиньку, дедушку своего любименького погребсти – не отпустили!.. Что же это за власть такая блядская?! Мать честная… И на Лешку я в обиде. Хоть он и артист, хоть и в ГэДээРе сейчас представляет! Мог бы, засранец, объявиться, когда у нас тут такое… А за Толика-Натанчика, за внученьку нашего, сердце у меня на куски, блядь… Вот я тут все думал, думал… Дом у меня есть. На черный день покупал. Хороший дом. Четырнадцать соток при ем. Полста километров от города – не боле… Чего я решил?.. Толянчику нашему дом этот! Завтра и отпишу! Потому как… Натан! Натанка, друг мой сердешный… Ты там без меня особо-то не тоскуй… Не кручинься. Я к тебе скоренько прибуду. Недолго тебе ждать-то меня осталось… Вот на Толика дом оформлю и… привет, Натан Моисеевич! Это я – Ваня Лепехин, кореш твой фронтовой, преставился!.. Наливай, Натан, чего смотришь, бля?! Встречай гостя, мать честная!..

Гараж Лифшицев – Самошниковых

Серега выгнал «запорожец» из гаража, пылесосит внутри…

Пылесос так воет, что Серега и не слышит, как к гаражу подошли Фирочка и Любовь Абрамовна.

В руках у Фирочки две туго набитые сумки, Любовь Абрамовна держит большой «деловой» конверт.

– Сережа!.. – негромко говорит Любовь Абрамовна.

Серега не слышит, пылесосит.

– Серый! – окликает его Фирочка.

Не слышит Сергей Алексеевич Самошников…

Фирочка ставит сумки на землю, наклоняется и выключает пылесос.

Удивленный Серега вылезает из машины, видит жену и тещу.

– А я для вас машину прибираю, – говорит он. – Вы пряники мятные ему купили?

– Не волнуйся, купили все, что надо. Ты посмотри, что за пакет нам пришел! – И Любовь Абрамовна протягивает ему большой конверт.

– Фирка, притащи мне очки из куртки. Там – в гараже висит…

– Ладно, не мучайся. Я тебе сама прочту.

Фирочка вынимает из конверта несколько официальных бумаг с грифами и печатями. Быстро проглядывает и читает с середины:

– Тэ-экс… Ля-ля-ля и тру-ля-ля… Ага, вот! «…в настоящее время осужденный по статье сто восемь, части второй, Самошников Анатолий Сергеевич официально вступает в права владения жилым домом общей площадью в сто тридцать четыре и две десятых квадратного метра, а также прилегающим к нему земельным усадебным участком в четырнадцать соток непахотной земли, не состоящей на балансе у сельского Совета деревни Виша, а являющейся собственностью владельца дома – Самошникова Анатолия Сергеевича. Копии договора дарения с уже оплаченными нотариальными и налоговыми сборами, предусмотренными статьями двести тридцать девятой и двести пятьдесят шестой Гражданского кодекса РСФСР, зарегистрированы в исполнительном комитете сельского Совета депутатов трудящихся…» Ну и так далее. Как тебе это нравится?

– Это дядя Ваня учудил? – спокойно спросил Серега.

– Ну а кто же еще?! – Фирочка стала загружать сумки в машину.

Любовь Абрамовна сказала со вздохом:

– Лет пятнадцать тому назад Ваня один раз возил нас туда с папой. Мы еще Лешеньку с собой брали. Он, кажется, в четвертом классе тогда учился… Убей бог, ничего не помню… Только какую-то кошмарную вымершую деревеньку, старух пьяных помню… И туалет такой будочкой во дворе. А в двери туалета – сердечко насквозь выпилено. Помню, папа с Лешенькой тогда очень над этим сердечком смеялись!..

Убирая пылесос, Серега сказал:

– Знаете, мама, по-моему, дядя Ваня Лепехин был влюблен в вас всю свою жизнь!..

– Я это знаю, Сереженька. К величайшему сожалению… Ни семьи не завел, ни детей не родил.

Фирочка села за руль «запорожца», завела двигатель, крикнула:

– Садись, мам! Серый, тебя до дома подбросить?

– Спасибо, Фирка, не надо. Я пройдусь пешочком. Мне еще на работу нужно вернуться. Что вам на ужин приготовить?

– Не возись. Вернемся – сами приготовим.

– Поцелуйте пацана. Скажите, что в первый же родительский день буду у него.

– Обязательно скажем, – улыбнулась Любовь Абрамовна.

Серега вытер руки ветошью, убрал пылесос, надел куртку и стал закрывать ворота гаража.

Но только Фирочка собралась было тронуть машину с места, как вдалеке, в самом начале проезда между гаражами, на велосипеде показалась Лидочка Петрова – любимая девочка Толика-Натанчика.

– Стойте, стойте!.. – кричала она, отчаянно крутя педали. – Тетя Фирочка!.. Подождите меня!!! Я с вами!..

– Тормозни, Фира. – Серега постучал по капоту «запорожца», рассмеялся: – Невестка мчится…

Лидочка на всем ходу резко затормозила у гаража, спрыгнула с велосипеда, крикнула:

– Тетя Фирочка! Возьмите меня с собой… Дядя Сережа! Можно я у вас свой велосипед оставлю?

– Ты же вроде была у него недавно? – удивилась Фирочка.

– Ну когда это было?! И потом я туда с папой ездила, – запыхавшись сказала Лидочка, деловито затаскивая велосипед в гараж. – Папа для понта – в форме, при погонах, я – при папе, ни на шаг в сторону, с Толькой лишним словом не перемолвиться… С папой куда-нибудь ездить – одно мучение: не туда посмотрела, не то сказала…

– А с нами проще? – улыбнулась Фирочка.

– Ну вы даете! Какие могут быть сравнения?!

Любовь Абрамовна открыла было дверцу машины, чтобы пропустить Лидочку на заднее сиденье…

– Сиди, мама. – Фирочка сама вышла из «запорожца», наклонила спинку своего сиденья.

– Заваливайся назад, Лидуня. Сумки поставь под ноги…

Лидочка юркнула на заднее сиденье, переложила, сумки с тюремной передачкой вниз и благодарственно помахала Сереге рукой.

Фирочка села за руль, и они поехали…

Загородное шоссе

В этом направлении и в Ленинград, и от Ленинграда машин было мало, и «запорожец» Лифшицев – Самошниковых вольготно катился по выщербленному асфальту, осторожно притормаживая и объезжая наиболее обширные дорожные проплешины…

…Внутри машины, не отрывая глаз от плохой дороги, Фирочка сказала:

– Мамуля… Пока я была на работе, Леша не звонил?

– Ты уже два раза спрашивала, и оба раза я отвечала тебе – нет.

– Черт побери! – разозлилась Фирочка. – Ну пускай у них там это шефские спектакли – бесплатные! Ясно, что им не разгуляться… В конце концов, стыдно требовать деньги, когда ты выступаешь перед своими же, находящимися вдали от родины! Но начальство… Командование этих частей может дать нашим актерам хоть раз позвонить со своих военных телефонов домой из этой дурацкой демократической Германии?!

– Тем более нашему Лешке, – заметила Любовь Абрамовна. – Он и Гамлета у них играет, и Незнамова, и – что самое главное – молодого Ленина! Из этой пьесы… Забыла, как ее?

– «Семья», – сзади подсказала Лидочка.

– Что – «семья»? – не поняла Любовь Абрамовна.

– Пьеса, где Леша играет молодого Ленина, называется «Семья».

– Лидка, ты нафарширована таким количеством знаний, что просто поражаешь меня своей информированностью, – улыбнулась Фирочка.

– Ах да!.. – рассеянно протянула Любовь Абрамовна. – Я сначала просто не поняла. Я сейчас вообще ни черта не соображаю. В голове одно – дадут нам на этот раз свидание с ребенком или нет?

– За пятьдесят рублей – дадут, – убежденно сказала Фирочка. – А за семьдесят пять – даже спецкомнатку предоставят для свидания с родственниками. Кстати, ты взяла с собой деньги?

– Конечно. Мне сегодня пенсию даже без очереди выдали.

– Какое счастье! Потому что я после всех этих покупок… Почти в полном нуле!

– Господи… – вздыхает Любовь Абрамовна. – Зарабатывать на людском горе! Мародерство какое-то…

– В прошлый раз они мне сказали, что раз это колония усиленного режима, то эти деньги идут на улучшение охраны и содержания заключенных, – усмехнулась Фирочка и осторожно объехала здоровенную колдобину.

– Ага, как же!.. – сказала сзади Лидочка. – В собственный карман кладут они эти деньги! Папа одному капитану из своего же отдела недавно за взятки морду набил. Завел в кабинет, запер дверь на ключ и отлупил по харе, а потом выгнал с работы. Только причину указал другую. Говорит: «Чтобы до конца мужика не ломать…»

Квартира Лифшицев – Самошниковых

После работы Серега на кухне разогревал куриную лапшу.

Телефон был на длинном шнуре. Серега прошел в комнату, поднял трубку, сказал:

– Слушаю, – и понес телефон в кухню.

А из трубки – Ваня Лепехин:

– Серега, ты, что ли?

И голос такой – вроде бы и веселый, и немного нервный.

Помешивая в кастрюльке суп с лапшой, Серега ответил:

– Я, дядя Ваня. Кто же еще?

– А и верно! Из мужиков вроде ты один и остался… А Фирка с Любашкой в дому?

– Нет. К Толику в колонию поехали.

Холостяцкая квартира Вани Лепехина

…Блеклые фронтовые фотографии – молоденькие сержант Ваня Лепехин и лейтенант Натан Лифшиц…

Большое, давних лет, фото Любови Абрамовны…

Ваня и Натан в велюровых шляпах, в пальто с поясами и неимоверно широкими подкладными плечами – мода пятидесятых…

Фотография ателье: Ваня и Натан – закройщики за работой. Размечают на отрезах будущий раскрой…

…А сейчас старый Ваня Лепехин сидит за столом, на котором стоят полбутылки коньяка, граненый стакан, вазочка с соевыми батончиками…

Говорит старый Ваня по телефону с Серегой, наливает себе полстакана, выпивает, нюхает соевый батончик.

– …Я тоже позавчера к ему ездил – меня и на порог не пустили, бляди! Так я на хер и вернулся с колбаской «Московской» и пряниками мятными. Он эти мятные пряники – ну жуть как любил!.. Бывало, придет к нам в ателье и… Ну я и решил – чего же я, бля, вместо деда Натана не могу своему крестничку пряников мятных привезти?.. А мне, мать честная, от ворот поворот!

– Спасибо, дядя Ваня. За все. Мы сегодня ваши бумаги на деревенский дом получили. Вот Фирка с мамой и поехали к Толику… Так что спасибо вам за все…

– Ой, не шел бы ты в жопу, Серега! Чего мелешь-то, бля?! Какие «спасибы»?! Ты вот чего, слушай, Серега… Фирочка с Любочкой вернутся, передай – звонил, мол, Ваня Лепехин, попрощаться хотел.

И Ваня снова налил себе полстакана коньяка…

Квартира Лифшицев – Самошниковых

Серега насторожился:

– Уезжаете, дядя Ваня?

И услышал в ответ:

– Ага, Серега. Уезжаю.

– Надолго?

– Дык, как сказать?.. – задумчиво проговорил в трубке голос Вани Лепехина. – Видать, навовсе.

– Это как?.. – помертвел Серега.

– Дык очень просто, – незатейливо ответил старый Ваня. – Чего Натану, тестю-то твоему, передать?

Трясущимися пальцами Серега выключил газ под кастрюлькой, с телефоном метнулся в коридор, сорвал куртку с вешалки, продолжая спокойно говорить в трубку:

– Дядя Ваня… вы, наверное, с утра приняли… Так вы прилягте, поспите пару часиков, а к тому времени Фирочка и Любовь Абрамовна вернутся от Толика и позвонят вам. А хотите, я могу сейчас к вам приехать…

Квартира Вани Лепехина

…Ваня прижал к уху трубку плечом, одной рукой вылил в стакан остатки коньяка, а другой достал из-за спинки старого кресла охотничье ружье…

Вынул из кармана два патрона и, продолжая говорить с Серегой Самошниковым, стал заряжать двустволку…

– Сережка, хошь, я тебя счас рассмешу на хер? – весело спросил Ваня и взвел оба курка. – Дык я, как начал те бумаги на Толика оформлять, как закрутили меня по энтим ёбаным конторам, так я с ими и всю пьянку забросил, мать честная! Две недели маковой росиночки в роте не было! Только вот сегодня и разговелся…

Ваня взял со стола стакан с остатками коньяка и сказал в трубку:

– Вот счас на посошок приму полторашечку и поплыву потихоньку к Натанке, к другу моему сердешному… А Алешке, артисту нашему, напиши – дядя Ваня больше на него обиду не держит… Пусть кажный будет там, где он хочет. Как я.

И снова крематорий…

…Уплывал Иван Павлович Лепехин к своему закадычному дружку Натану Моисеевичу Лифшицу в том же маленьком зальчике крематория.

Только в закрытом гробу.

Да и провожали его те же самые люди, которые были на похоронах его друга…

– А почему в закрытом гробу? – прошептала одна женщина на ухо Сереге Самошникову.

Серега посмотрел на нее и так же тихо, но безжалостно ответил:

– А потому, что когда вы стреляете себе в рот из охотничьего ружья двенадцатого калибра крупной картечью, вам разносит полголовы до совершенной неузнаваемости… И людям, провожающим вас в последний путь, на это смотреть абсолютно невозможно. Провожающих тоже нужно жалеть.

Вот когда небольшой крематорский зал, оглашаемый печальной магнитофонной мелодией, неожиданно стал темнеть…

…стены, потолок и постамент с гробом Вани Лепехина…

…начали терять свои реальные очертания и погружаться темноту…

…и Прошлое становилось зыбким, неразличимым, тонущим в уходящем Времени и неумолимо надвигающейся ночи…

…в которой мчался Сегодняшний…

…поезд «Красная стрела»

В шестом купе спального вагона назревал скандал.

Мокрый, задыхающийся и взъерошенный от переживаний В. В. сидел на своем диванчике, по-восточному поджав под себя ноги, и набрасывался на Ангела:

– А вы-то где в это время были, мать вашу в душу?! На кой х-х-х… – Тут В. В. спохватился и нашел другое слово: – На кой хрен вы-то, ангелы-хранители, существуете?! Вы хоть кого-нибудь сберечь можете? Или все эти ваши святые заморочки – всего лишь понтяра вселенского масштаба?! Шизофреническое кликушество… Психопатизм, зародившийся в пустоте, в «черных дырах» человеческого сознания!.. А дальше, как в купеческой лавочке: «Айн моментик-с! Сейчас мы эту вашу пустотку заполним каким-нибудь вероученьицем! В кого верить желаете? В Христа, в Аллаха, в Будду, Иегову?.. Креститься как изволите – слева направо или справа налево?.. Нет проблем! Для вас – сделаем-с!»

– Будет вам ерничать, – неприязненно проговорил Ангел. – Знал бы, что вы так перевозбудитесь, никакого джина не предлагал бы.

– Так вы решили меня джином упрекнуть?! – возмутился В. В. – Вы же сами предложили мне выпивку!

– Я увидел, что вы слегка расклеились, и захотел немного взбодрить вас. Я и не предполагал, что это может привести вас к такому срыву…

– Неужто вы думаете, что ваша воробьиная порция джина могла хоть как-то повлиять на меня? – возмутился В. В. – Побойтесь Бога, Ангел!..

Последовала пауза.

Ангел посмотрел на В. В. замороженными голубыми глазами, сказал серьезно, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Я Его и так боюсь, Владимир Владимирович. Поэтому давайте не будем упоминать имя Господа в связи с такими ничтожными пустяками.

И Ангел указал на пустой стакан из-под джина.

Но В. В. все еще не мог угомониться:

– А с каких это радостей вы сейчас бросились защищать имя Господа?! Насколько я сумел понять, вы когда-то и сами были, так сказать, отлучены…

– Но не от Веры же, Владимир Владимирович! – холодно заметил Ангел. – И потом… я хотел бы поставить вас в известность, что любые разговоры о Воре и Неверии мне неприятны. Ничего, что я вот так – без выкрутасов?

– Простите меня, пожалуйста… – виновато сказал В. В. – Я просто, наверное, очень перенервничал там – в этой вашей истории Прошлого… Я только сейчас сообразил, что насыпался на вас совершенно напрасно – вы же тогда были еще совсем ребенком! И, как я понимаю, находились в то время совсем в другом месте, да? А о том, что вы мне сейчас рассказали, – сами узнали значительно позже того, как все это произошло. Так?

– Конечно, Владим Владимыч, – мягко улыбнулся Ангел, и его голубые глаза из ледяных стали добрыми и теплыми. – Хотя то, что говорили вы, – во многом безоговорочно справедливо. Я рад, что эта история в какой-то мере вас зацепила. Наверное, невозможно вот так наотмашь открещиваться от нашего Прошлого, которое – хотите вы этого или не хотите – все равно всегда с нами…

И Ангел протянул В. В. руку:

– Мир?

В. В. двумя руками пожал большую и могучую ладонь Ангела, проглотил застрявший в горле комок. Растроганно проговорил:

– Мир! Обязательно – мир!.. – Вытащил носовой платок и, сморкаясь, спросил Ангела: – Как по вашему, Ангел, я не перебрал с чувствами? Все старость проклятая! За последнее время сентиментальность поперла из меня, как из фановой трубы!..

– Нет, нет! Нормальная реакция интеллигентного, неравнодушного человека, – поспешил Ангел успокоить В. В.

Посмотрел, как В. В. сидит на своем диванчике, с поджатыми под себя ногами, и весело рассмеялся:

– Я недавно был в командировке в Ташкенте, так уверяю вас, что вы сейчас очень похожи на старого узбека с нового Куйлюкского рынка!

– А вы не могли бы сделать так, чтобы я был похож на нового русского со старого Алайского базара? В том же Ташкенте? – спросил В. В.

– Нет. Это мне не по плечу, – улыбаясь, признался Ангел.

– А продолжить свой рассказ вы в силах? Во-первых, я хотел бы знать, куда девался актер Лешка Самошников… А во-вторых, я все жду момента, когда вы появитесь в этой не очень веселой истории, – сказал В. В. и закурил сигарету.

И снова дым от сигареты В. В. не смог пересечь невидимую границу, которую Ангел воздвиг одним движением руки, разделив купе пополам.

– К сожалению, я возник рядом с Лешкой значительно позже, чем следовало бы… – грустно сказал Ангел. – После института он служил в небольшом театрике – неподалеку от Ленинграда, в очень симпатичном городке. Жил в общежитии, играл почти все заглавные роли репертуара, а на городских исполкомовско-партийных торжественных концертах отменно читал Пастернака и Заболоцкого, Самойлова и Ахматову. Бродского читать не рекомендовали, а за талант и послушание обещали однокомнатную квартирку… Боялись, что Самошников в этом театре не засидится – дескать, вроде бы на него уже сам Товстоногов глаз положил. Девочки-поклонницы с ума сходили от Лешки! Кого бы он ни играл – горьковского ли Ваську Пепла или новогодне-елочного Зайчика…

Ангел посмотрел на замершего В. В., негромко сказал:

– Может быть, вам лучше прилечь, Владим Владимыч?

В. В. послушно улегся, вытянул ноги, прикрыл глаза и сказал:

– Я слушаю вас, Ангел. Слушаю очень внимательно. Давайте дальше!..

– Вен зи волен, как говорят у вас в Мюнхене. Дескать, как скажете…

– Могли бы и не переводить. В этом объеме немецкий я знаю. Кстати, откуда вам известно, что я сейчас живу в Мюнхене?

– Вспомнил, что читал какое-то интервью с вами… Да и по телевидению, кажется, в прошлом году вы что-то говорили про Мюнхен. Или я ошибаюсь?

– Нет. Не ошибаетесь. Давайте про Лешку Самошникова.

– О’кей… – сказал Ангел и тоже устроился поудобнее. – Но в один прекрасный день Лешкин театр вдруг срочно окунули в пучину парткомовских собеседований, райкомовских выездных комиссий и окончательных решений одной жутко таинственной конторы. А через месяц театр уже гастролировал по всем воинским соединениям Западной группы советских войск, стоявших на территории «нашей» Демократической Германии. Где с Лешкой и произошла ну совершенно дурацкая история!..

Купе «Красной стрелы» стало постепенно исчезать…

…перестуки колес на рельсовых стыках, лязг вагонных сцепок, грохот несущегося в ночи состава начали сливаться воедино и…

…превращаться в аплодисменты, несущиеся из…

The free sample has ended.

Двухместное купе

Vladimir Kunin

4,8

51 ratings

reviews

Read excerpt

$2.35

Genres and tags

Becoming a hero

Modern Russian literature

Philosophical prose

Social prose

Age restriction:

18+

Release date on Litres:

25 March 2021

Writing date:

2003

Volume:

360 p. 1 illustration

ISBN:

978-5-4467-2972-2

ФТМ

Download format:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Read the book: «Двухместное купе»

⁂

Первая серия

Аэропорт Шереметьево-2. Вечер

Беспошлинный магазин аэропорта

Дорога из аэропорта Шереметьево в Москву

Вокзальный перрон у состава «Красной стрелы»

Коридор вагона «Красной стрелы»

Двухместное купе вагона «Красной стрелы»

Ночь. Мчится «Красная стрела» в Санкт-Петербург…

Шестое купе Ангела и В. В.

Небо. Школа ангелов. Совсем иное измерение…

Всевышний Ангельский Ученый Совет

Шестое купе вагона…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ

Вторая серия

Ночь. Мчится в Петербург «Красная стрела»

Купе Ангела и В. В.

…прихожую маленькой квартирки Лифшицев

Проход по дворам и выход на улицу Ракова

Фирочкина квартира

Домовая контора

Фирочкина квартира

Домовая контора

Фирочкина квартира

Бывшая детская комната Фирочки

Ночь. Двухместное купе В. В. и Ангела

Ленинград шестидесятых…

Квартира папы, мамы и Фирочки Лифшиц

…покрытый снегом скверик перед Русским музеем

…ночь и сегодняшнее купе «Красной стрелы»

Ленинградская окраина середины семидесятых

Квартира Лифшицев – Самошниковых

Мир неведомый и необъяснимый…

Купе В. В. и Ангела

…зала детской районной спортшколы

Душ и раздевалка спортшколы

Коридор отделения милиции

Кабинет следователя по делам несовершеннолетних

Стоянка автомобилей у отделения милиции

Кабинет следователя

Служебная «Волга» у отделения милиции…

Квартира Лифшицев – Самошниковых

КОНЕЦ ВТОРОЙ СЕРИИ

Третья серия

Кооперативный гараж. Солнечный день

Приемное отделение пункта травматологии

Исполком Калининского района

Ночь. Мчащийся поезд

Купе Ангела и В. В.

…Ленинградский крематорий

Внутри похоронного автобуса

Квартира Лифшицев – Самошниковых

Гараж Лифшицев – Самошниковых

Загородное шоссе

Квартира Лифшицев – Самошниковых

Холостяцкая квартира Вани Лепехина

Квартира Лифшицев – Самошниковых

Квартира Вани Лепехина

И снова крематорий…

…поезд «Красная стрела»

Genres and tags

People read this with this book

Similar books

Other books by the author