Read the book: «Как скучно жить»

Какскучно жить…

Для Павла Владимировича наступившее утро пахло катастрофой. Причём катастрофой особого вида — «Вакуумом Событийного Наполнения».

Он лежал под одеялом и чувствовал, как внутри нарастает экзистенциальная тревога. В доме было... тихо. Собака, обычно напоминающая гибрид перфоратора с пылесосом, не пыталась прогрызть дыру в мироздание через его тапок. Она просто лежала и смотрела на него с пугающим буддистским спокойствием. Жена не метала на кухне сковородки, не напоминала про «всю жизнь загубленную» и даже — о ужас! — не спросила, когда он, наконец, вынесет ту самую ёлку, которая уже почти пустила корни в углу балкона.

«Клиническая депрессия бытия, — поставил себе диагноз Павел Владимирович, сползая с кровати. — Мир схлопнулся. Я в матрице, где кончились спецэффекты».

Ему жизненно необходим был «Внешний Раздражитель», чтобы почувствовать, что он всё ещё занимает место в пространстве-времени.

Выйдя во двор, он подошёл к своей Аудюхе — легендарному немецкому драндулету 1989 года выпуска, который не был старше Павла Владимировича по паспорту, но старше по уровню накопленной мировой скорби. Машина стояла гордо, как ветеран всех войн сразу, покрытая благородной патиной из ржавчины и птичьего помёта.

Павел Владимирович сел внутрь. Салон встретил его родным запахом старого поролона, бензина и мужского одиночества. Он повернул ключ. Двигатель отозвался утробным рыком, напоминающим кашель курильщика со стажем.

Он тронулся. Первые сто метров прошли в пугающей тишине. Машина ехала подозрительно плавно. Павел Владимирович начал потеть. «Неужели она исцелилась? Неужели Вселенная решила отобрать у меня последнюю радость борьбы?» — думал он, вглядываясь в горизонт.

И тут... на скорости 40 км/ч... это произошло.

В ритмичном симфоническом хаосе звуков старого корыта появилась «Новая Тональность». Лёгкая, почти неуловимая вибрация в районе водительской двери. Она не попадала в такт работе двигателя, не резонировала с биением сердца Павла Владимировича и явно диссонировала с общим гулом трансмиссии.

Это был звук «Нарушенной Энтропии». Тонкое, дребезжащее «трынь-дзынь... трынь-дзынь...», как будто в недрах обшивки маленькое злобное привидение играло на треугольнике.

Павел Владимирович замер. Он прислушался, склонив голову, как опытный психотерапевт слушает бред пациента.

— Ага! — выдохнул он, и его лицо озарила блаженная улыбка. — Ага, дрянь! Попалась!

В этот момент его нейронные связи вспыхнули, как Лас-Вегас ночью. Эндорфины хлынули в кровь, смывая утреннюю апатию.

Это был не просто дребезг. Это была ЦЕЛЬ.

Повод поехать в гараж. Повод разобрать дверь к чёртовой матери. Легитимный предлог купить новый набор торцевых ключей — потому что старые «не берут эту немецкую заразу». И законное право три часа нецензурно выражаться в адрес инженеров Ингольштадта, чувствуя себя при этом максимально занятым и важным человеком.

Жизнь снова обрела объём, цвет и запах литола. Павел Владимирович любовно похлопал дребезжащую дверь по обшивке.

— Ну, погоди у меня, — прошептал он с нежностью, которую никогда не проявлял к жене. — Я тебя вычислю. Я тебя вскрою.

Мир был спасён. Впереди его ждал великий бой с открутившимся винтиком. Павел Владимирович прибавил газу, и вибрация стала отчётливее, слаще, роднее. Теперь он точно знал: он живёт, он нужен, и у него, слава богу, есть проблема.

(Прогноз благоприятный — пока машина разваливается, человек будет счастлив.)

К закату Павел Владимирович достиг состояния «Техногенной Нирваны». Болт крепления обшивки, закалённый тридцатью годами дорожной соли и немецкого упрямства, не просто не открутился — он фактически слился с кузовом на молекулярном уровне, став частью ДНК Аудюхи.

Вытерев руки ветошью, которая сама уже давно просилась на историческую родину, Павел Владимирович выдал классическую формулу психологической защиты:

— Да и чёрт с ней! Так было всегда! Это не люфт, это — вентиляция души.

В его сознании уже вовсю работала «Маниакальная фаза гиперкомпенсации». Павел Владимирович не видел перед собой груду уставшего железа; он видел Феникса, которому завтра предстояло восстать из пепла гаражного кооператива. В багажнике уже лежали новые рычаги (блестящие, как надежды на светлое будущее) и комплект литых дисков — те самые «кроссовки», которые, по его глубокому убеждению, должны были превратить походку старой клячи в аллюр арабского скакуна.

— Завтра переобуемся, — шептал он, любовно поглаживая капот. — Девки на районе шеи посворачивают. Будешь у меня как из Ингольштадта вчера выехала!

Однако у самой Аудюхи на этот счёт была совершенно иная, «Трансцендентно-пессимистичная» точка зрения.

Тот самый лёгкий дребезг в двери, который Павел Владимирович принял за «проблему-задоринку», на самом деле был предсмертным хрипом немецкого аристократа. Автомобиль, честно отпахавший три срока службы, находился в состоянии «Терминальной усталости металла». Каждой своей ржавой порой он молил не о новых рычагах, а о гуманной эвтаназии в чреве гидравлического пресса.

Для «немца» предложение надеть новые диски было сродни попытке обуть столетнего дедушку в неоновые кроссовки Nike Air Max и заставить его бежать марафон. Машина не мечтала о «резвой походке». Она мечтала о «Механическом Самадхи» — о том моменте, когда её бренные останки будут переплавлены во что-то тихое и неподвижное. Например, в садовую ограду или набор столовых вилок.