Read the book: «Гиблый уезд»

Copyright © Чернявский В.Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Дождь барабанил по оконной раме, то затихая, то припуская с новой силой. Флавий уткнулся лбом в запотевшее стекло, но его прохлада не спасала от лихорадки. Внизу, за окном, виднелись гранитная мостовая Английской набережной и парапет Невы. Сама река терялась в серой дождевой пелене, будто город разделила исполинская стена, скрывающая от глаз берег Васильевского острова.

Сегодня Флавию исполнилось десять. Он по привычке надел бархатные бриджи и белоснежную сорочку с широким кружевным воротником, хотя знал, что праздника не предвидится. Мать утром заглянула в детскую, прошептала, сдерживая слезы: «Люблю тебя!» – и умчалась следить за сборами в дорогу. Спустя час приехал посыльный от Анны и привез картонную коробочку размером с ладонь, перевязанную синим бантом. Флавий, затаив дыхание, потянул за тесемки. Внутри, под слоем шуршащей бумаги, лежал маленький, длиной вершка полтора, раскрашенный оловянный солдатик. Гвардеец в зелено-красном мундире, белых панталонах и крагах одной рукой сжимал рукоять висящей на поясе сабли, а другой – опирался на ростовое ружье.

Раньше Флавий запрыгал бы от радости. Как-никак первый подарок от Анны, или Анюты, как зовут ее гувернантки. Сразу бы затеял игру. Вытащил бы из шкафа всю оловянную кавалерию и пехоту, расставил бы на паркете отряды и полки. Но солдатик остался лежать в коробке. Флавий сидел на подоконнике, глядел на льющуюся с неба воду и ждал неизбежного.

Сквозь шум дождя донесся стук копыт. Черный экипаж, запряженный четверкой гнедых, прогромыхал под окнами и скрылся из виду. Спустя минуту внизу над парадной дверью нервно звякнул колокольчик. Ноги понесли Флавия на лестницу. Дед Матвей только переступил порог, впустив с улицы холод и влажный запах дождя. Высокий, широкоплечий, он возвышался посреди прихожей мрачной глыбой. С его плаща на паркет обильно стекала вода. Рядом суетилась служанка с тряпкой.

Флавий не больше десятка раз виделся с дедом. Отставной полковник, герой времен очаковских и покоренья Крыма, тот давно уже перебрался в имение под Ярославлем и в столицу наведывался редко. Дед славился тяжелым несговорчивым нравом и в каждый свой приезд держал весь дом в напряжении.

– Александр, я позволил тебе жениться на безродной поморке, – подслушал однажды Флавий, как дед выговаривает отцу, – но я не намерен делить с ней стол.

Мать в тот день к ужину не вышла. Матвей Ушаков расположился за столом на главном месте. Слуги смотрели только на него. Отец сидел рядом, бледный, с плотно сжатыми губами.

– Род Ушаковых идет из тьмы столетий, – басил дед, разрезая кусок телятины. – Предки наши еще киевским князьям служили по военной части. Ты, Александр, своей наукой пращуров позоришь. Просиживаешь штаны в Кунсткамере да по провинциям без толку шляешься.

– За наукой будущее, – хрипло возразил отец, так и не притронувшись к еде. – Император наш, Петр, видел в учености залог процветания государства. Мои изыскания изменят жизнь в России и улучшат самого человека.

– До императора тебе далеко, а людей Бог создал по своему подобию, и улучшать в них нечего, – промычал дед с набитым ртом. – Упрямство и гордыня до добра не доведут. Ты за последнюю свою авантюру до сих пор долги отдаешь. Мои деньги растратил, и все ради того, чтобы с Русского моря притащить в столицу камень в шестьдесят пудов…

– Это самородное железо, метеорит, – перебил его отец. – Академик Паллас нашел подобный камень и снискал мировую славу, но моя находка во сто крат важнее.

– Вот что, Александр. – Дед вытер губы салфеткой и раздраженно бросил ее на стол. – Каждый имеет свое предназначение. Наше – сабля, пика и пистоль, тем и держится род Ушаковых. – Он грохнул кулаком по столу так, что посуда на нем жалобно звякнула.

Отец свое предназначение исполнил. Когда войска Бонапарта подошли к Неману, сменил сюртук на мундир и отбыл в расположение армии Барклая де Толли. Улицы Санкт-Петербурга заполнились телегами, кибитками и каретами. Люди бежали в Ярославль, Вологду, Кострому. По углам шептались, что французы уже на полпути к столице, но к середине июля пришла весть: армия узурпатора отброшена обратно в Полоцк. В тот день Флавия скрутила лихорадка, и он до вечера провалялся в кровати. Ближе к ночи приехал его крестный – граф Оленев, одетый в запыленную форму обер-офицера лейб-гвардии Гусарского полка и с грязной повязкой на голове. Рослый, с орлиным носом и пышными бакенбардами, граф слыл весельчаком, любил посмеяться и отпустить сальную шуточку, но в этот раз на лице его отпечаталась скорбь.

Мать встретила гостя на пороге.

– Елена, – обратился он к ней едва слышно, – у меня плохие вести.

Под Клястицами северная армия Бонапарта увязла в боях и начала отступать. Александр Ушаков вместе с драгунами преследовал бегущих французов, но после атаки его не нашли ни среди живых, ни среди мертвых.

От графа несло сыростью и табаком. Он переминался с ноги на ногу, то и дело откашливаясь. Его слуга принес оставшиеся от отца вещи: кованый сундучок с бумагами и небольшую седельную сумку с одеждой. Раскланявшись, граф погладил Флавия по голове и сунул ему в руки круглую жестяную коробку с леденцами.

Мать заперлась в спальне. Флавий сквозь дверь слышал ее рыдания. Он до ночи бродил по пустому дому, натыкаясь на мебель. Засел в кабинете отца, перебирая там археологическую коллекцию из раскопок: древние черепки, монеты и медальоны. Отец смотрел с портрета на стене времен его экспедиций на север – бородатый, в меховой шапке и поморском тюленьем совике. В груди пенилась едкая горечь, и Флавий заглушал ее сладостью подаренных леденцов. Липкая патока заполняла рот и горло, собиралась комом в животе, но не приносила облегчения.

Под утро Флавий уснул, и ему приснился кошмар. Из тех, что, раз появившись, повторяются долгие годы. Нечто огромное и бесформенное двигалось в кромешной тьме, издавая едва различимый шорох. Пристально смотрело, словно оценивало, тянулось то ли щупальцами, то ли клешнями. Флавий проснулся мокрый от пота и поблагодарил Бога за дневной свет за окном.

Минуло два месяца, и вот Матвей Ушаков приехал за Флавием. «Не желаю доверять безродной поморке воспитание внука», – сообщил он в письме неделей ранее. Мать не смогла возразить. После пропажи кормильца дом со всем имуществом отошел к Ушакову-старшему, покрывшему долги. На самом деле дед боялся матери – считал чуть ли не ведьмой. Отец встретил ее в экспедиции на Русское море и влюбился без памяти. У себя на родине мать травами и камнями лечила болезни. Переняла дар у своей бабки, а та – у своей. Жила в срубе на пустынном острове, и народ приезжал к ней с окрестных деревень и даже из Архангельска.

Слуги носили тюки с вещами в экипаж деда. Мать молча стояла рядом с одетым в дорогу Флавием, высокая, хрупкая, с потемневшими от горя глазами. От нее сыну достались русые волосы, голубые глаза и бледная кожа, от отца – прямой нос с горбинкой и тонкие губы. Характером Флавий тоже пошел в родителя – упрямый, если что надумает, не отступит.

Мать поцеловала Флавия в лоб, осенила крестным знамением и надела ему на шею отцовский серебряный медальон-змеевик из вещей, привезенных Оленевым. На аверсе поблескивала чеканная фигурка Феодора Стратилата: кольчуга, латы, в руке – копье, на обороте – вились змеи вокруг головы Горгоны.

– Пусть он хранит тебя, – прошептала мать, обдав Флавия легким, с запахом молока, дыханием. – Это тебе наш с папой подарок на день рождения.

Флавий вцепился в ее тонкую кисть – белую с синими, словно реки, прожилками. Слезы струились по его щекам, а в груди, под отцовским медальоном, растеклось живительное тепло. Казалось, кругляш едва заметно вибрирует, внушая успокоение.

– Господин Ушаков, – раздраженно пробасил дед, – извольте в карету.

Экипаж несся по пустым улицам. Дождь хлестал по кожаному пологу. Копыта гулко стучали по мостовой. Все, кто мог, покинули Петрополис. Москве пришлось еще хуже. Древнюю столицу объяли пожары, французы хозяйничали в Кремле.

Мимо промелькнули помпезные здания Большой Морской, экипаж свернул на Вознесенский проспект, промчался узкими улочками до Смольного собора и выскочил к Неве. Флавий прильнул к окну, будто силился напоследок впитать очертания города. Позади, на набережной, остался родной дом, а еще дальше, на Васильевском – дом Анны. Рука сама потянулась к игрушечному солдатику в кармане сюртука. Пальцы с силой сжали оловянную фигурку, Флавий словно перенесся на ступени Исаакиевского собора, где он год назад впервые встретил Анну.

Весело щебетали птицы, жаркие солнечные зайчики скользили по гранитным плитам. Зеленое шелковое платье на Анне колыхалось от легкого ветерка, смоляные волосы струились волнами между ключицами. Веер выскользнул из ее детской ладошки, и Флавий поднял его. Их взгляды встретились, и он сразу понял, что никогда не забудет эту девочку с карими глазами, тонкими пальцами и лукавой улыбкой.

Анна его тоже не забыла. Под Рождество Флавия пригласили на костюмированный бал в дом губернского секретаря и удачливого коммерсанта Ивана Гроссшопфа. Двухэтажный особняк с колоннами и мансардной располагался на углу восемнадцатой линии Васильевского острова. Анна, средняя из дочерей Гроссшопфа и хозяйка бала, встречала гостей у парадной лестницы. В белом с зелеными вставками платье и с маленькой золотой короной на голове, она словно сошла со страниц книг о сказочных принцессах. Флавия родители нарядили в красный гусарский мундир с золочеными эполетами и деревянной саблей на поясе.

Детей собралось человек сорок – в основном отпрыски местных дворян, наряженные соответственно празднику цветасто и пышно. Рыцари, пажи, феи, гренадеры и мушкетеры – все толпились вокруг хозяйки бала. Флавий лишь некоторых знал в лицо, но Анна каждого привечала, как старого знакомого, улыбалась и шутила. Ее звонкий смех разлетался по дому. Флавий мялся в углу гостиной, теребя рукав потешного мундира. Ждал, когда праздник закончится и можно будет убраться восвояси.

Но вышло по-другому. Как только у Анны выдалась свободная минутка, она крепко стиснула руку Флавия и потащила его подальше от гостей на второй этаж особняка. По дороге они прихватили коробку конфет и засели под массивным дубовым столом в кабинете Ивана Гроссшопфа. Поначалу Флавий нервничал. Анна сжимала его ладонь и шептала:

– Не бойся, никто не узнает.

И он успокоился. Они жевали шоколад и болтали о всякой всячине. Было жарко, душно и сладко. Хотелось, чтобы так продолжалось вечно…

Экипаж переправился на Охтинский берег и загромыхал по кривым улочкам с деревянными постройками. Дождь перестал, и небо прояснилось. Сквозь серые облака виднелись голубые проплешины. Промелькнула каменная пожарная каланча. Флавий откинулся на сиденье. Теперь до самого Тихвина – унылый берег Ладожского озера, лес, поля и болота. Кучер на козлах с присвистом хлестал лошадей. Дед Матвей, посапывая, дремал. Флавий закрыл глаза, гадая, какая судьба ему уготована. Сердце его бешено колотилось.

Глава 1. Колоб

Над оврагом конь оступился и начал съезжать по раскисшему склону. Всадник отпустил поводья, обхватил шею коня и дал шенкеля. Животное напряглось, заржало и двумя порывистыми прыжками вернулось на дорогу. День не задался. На рассвете зарядил дождь. Дорожная глина размокла, превратившись в непроходимую грязь. Флавий Ушаков, молодой уездный следователь, выехал на свое первое самостоятельное поручение еще затемно, но не надеялся добраться до места раньше полудня.

Прошло несколько часов напряженной езды. Наконец в рощицах между унылыми осенними полями все чаще начали встречаться почерневшие часовенные столбы, а вдоль дороги – следы крестьянского хозяйства: сгнившая деревянная борона, телега со сломанной осью, свежесрубленные деревья. Флавий ободрился, предвкушая окончание утомительного путешествия, и вскоре въехал в покосившиеся ворота сельского кладбища.

Убогие деревянные кресты, почерневшие от времени и непогоды, – вот и все, что могли дать своим покойникам обитатели здешних мест. На краю кладбища вытянулись в ряд три свежие могилы, обложенные березовыми ветками. Дальше, за покосившейся оградой, виднелся обрыв. Флавий спешился и, хлюпая по жирной грязи, подошел к самому краю.

Село в низине, зажатое между рекой и лесом, именовалось Озерцы. Сквозь серую дождевую мглу виднелись два десятка кособоких мазанок, разбросанных в беспорядке среди еще неубранных огородов, коротких кривых улиц и поросших камышом ставков. В центре села располагался прямоугольный майданчик с добротной шатровой церковью посредине. На звоннице задребезжал колокол. Тоскливый гул потек над округой, растворяясь в шипении дождя.

Рука сама потянулась перекреститься, но Флавий сдержался. Он считал себя человеком просвещенным, недавно окончил Геттингенский университет и старался во всем соответствовать европейской науке. Хотя в память о родителях и носил на шее доставшийся от отца серебряный медальон-змеевик с Феодором Стратилатом на аверсе и Горгоной на обороте. Что до местных, крестьяне в Кобелякском уезде жили в основном суевериями. Случись что по мелочи, поминали Иисуса, а при большой беде молились: «Боженька, милая Мокоша, помоги!» Вот и нынче запугали друг друга байками о Черном Касьяне. Мол, ездит по округе безликий всадник – учит ворожить да одаривает колдовскими подарками. Всяк до тех подарков охоч, да не всяк с ними совладает. Любое происшествие объясняют Касьяновыми кознями.

Подул холодный ветер, дождь зарядил с новой силой. Флавий спустился по косогору и повел коня по безлюдной сельской улице мимо наглухо закрытых ворот и ставней. Вокруг разлилась вязкая тишина – ни тявканья пса, ни ржания лошади, ни плача ребенка. Только стук дождевых капель по плащу и хлюпанье воды под сапогами. Флавий вздохнул. Это не столица с мостовыми, каменными особняками и газовыми фонарями. В Петербурге сейчас время балов и светских раутов. «Анна, наверное, уже вернулась», – мелькнула мысль. Флавию представился ярко освещенный зал, заполненный кавалерами во фраках и дамами в пышных кружевных нарядах, и среди них – черноволосая девушка с темно-карими глазами. Слегка наклонив голову, улыбается напыщенному франту с напомаженной челкой…

Флавий стиснул зубы, смахнул с лица холодные капли и ускорил шаг. Он грезил об Анне долгие двенадцать лет: в имении деда Матвея под Ярославлем, в Кадетском корпусе, во время учебы в Германии. Анна казалась солнышком в окошке, ярким и теплым, но далеким и недостижимым. Кадетом Флавию удавалось наведываться к ней в дом на Васильевском острове, но под присмотром ее матери и старшей сестры пообщаться им толком не удавалось. Лишь однажды, оставшись наедине, он робко взял Анну за руку, поднес ее пальцы к губам и поцеловал. После его отъезда в университет связь между ними оборвалась. Флавий писал письма, но не получал ответа, а вернувшись, узнал, что Анна ныне путешествует по Италии, залечивая душевные раны после кончины супруга.

Дорогу преградила широкая лужа. Флавий повел коня в обход. Анна не выходила у него из головы. Неизвестно, когда теперь он ее увидит. Сам виноват. Вознамерился облагодетельствовать Россию – сочинил проект конституции: крепостных освободить, монархию заменить учредительным собранием. Еще хватило ума отправить бумагу на адрес Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Благо память об отце не угасла, и граф Оленев выхлопотал крестнику перевод следователем на юг империи, в Кобеляки, а могли и в Иркутск сослать или куда подальше.

Дом старосты нашелся в конце улицы, у ставков. Изба с каменным подклетом и высокой кирпичной трубой выгодно отличалась от низеньких и неказистых сельских мазанок. Над трубой курился слабый белый дымок, запотевшие окна мерцали желтым свечным светом.

Ворота оказались открыты. Флавий завел коня в сухое стойло, кинул ему сена и, грохоча грязными сапогами, поднялся на крыльцо. Миновал темные сени, толкнул дверь и сморщился от жаркого спертого воздуха.

Центр горницы, окутанной клубами сизого табачного дыма, занимал массивный дубовый стол, заставленный посудой с едой. На блюде дымился свиной окорок, громоздились миски с варениками и галушками. Над ними, словно собор Святого Петра, возвышался четвертной пузырь с мутной брагой. Вокруг стола сгрудились пятеро дородных мужиков. Они увлеченно спорили, перекрикивая друг друга.

Как только Флавий шагнул в комнату, спорщики замолкли и уставились на него. Из дымного облака выскочил лысый толстяк с красным потным лицом – судя по всему – хозяин дома.

– А-а! – бросился он к Флавию. – Вот и следователь пожаловал!

Губы старосты растянулись в подобострастной улыбке, обнажив кривые желтые зубы.

– Егор, прими! – грозно крикнул он за спину гостю.

Тут же крепкие руки сняли вымокший плащ с плеч Флавия. Он отряхнул форменный синий мундир и внутренне подобрался. Первое самостоятельное поручение – важно показать себя, а то городничий смотрит косо, не зная, чего ждать от столичной «штучки», да и остальные в управе сторонятся: титулован, образован, манерен. Флавий и сам толком не знал, на что годится. Дед готовил его к военной службе, а Флавия, как и отца, тянуло к наукам. Когда дед отдал Богу душу, Флавий без сожаления оставил Кадетский корпус и по протекции графа Оленева уехал учиться в Германию. Там он попал в тиски распорядков и бесконечной зубрежки. Вернулся в Санкт-Петербург скорее с облегчением, в надежде разобраться наконец в самом себе и своем призвании. И вот теперь – новый зигзаг судьбы: Кобеляки. «Нет худа без добра, – успокаивал он себя. – Можно и в следственном деле показать силу науки».

Флавий откашлялся, шагнул к столу и произнес, чеканя слова:

– Господа! Кобелякский городничий направил меня для расследования обстоятельств недавних смертей и скорейшего нахождения душегуба.

– Злыдня! – раздался из-за стола хмельной бас.

Мужики одобрительно загомонили. Кто-то из них грохнул кулаком по столу, звякнув посудой. Флавий наконец рассмотрел сидящих и узнал их. Наемники из кобелякской казацкой сотни с забавными кличками: Заяц, Волк, Медведь и Лис. Для местных краев – обычное дело, христианские имена тут не в ходу. Все четверо в холщовых сорочках и шароварах, подпоясанных широкими цветными кушаками. Флавию приходилось встречать этих малороссов в Кобеляках, главным образом – в трактирах.

– А-а… – произнес он, расслабившись. – Старые знакомые!

Перед казаками официоз городить – пустое занятие. После дороги его познабливало, в спину словно вставили дубовую доску. Да и поесть не мешало: с утра ни крошки во рту. Флавий придвинул скамью и сел за стол. Тут же рядом с ним возникла кружка с квасом и тарелка с куском жареного окорока.

Мясо аппетитно дымилось, от густого аромата сводило желудок. Флавий открыл висящий на поясе несессер и вынул из него серебряные нож и вилку. Несессер он купил при отъезде из столицы. В нем, кроме столовых приборов, хранились необходимые для следственного дела лупа, пинцеты и скальпель, огниво, а на самом дне лежал продолговатый жестяной футляр с оловянным солдатиком, некогда подаренным Анной. Детская безделушка, но выкинуть рука не поднималась. Флавий заправил платок за воротник мундира и принялся за еду. От браги отказался: к алкоголю он в свои двадцать два так и не пристрастился.

По телу растеклось благодатное тепло. Флавий жевал мясо и украдкой поглядывал на наемников. Хватка у них крепкая, если нанялись, деньги отработают. Наверняка уже что-нибудь разнюхали, а то и нашли душегуба. Однако мужики разговаривать не спешили и молча жевали галушки, не глядя на следователя.

Наевшись, Флавий обтер платком губы и кивнул длинноусому сердюку с засаленным чубом:

– Ну-с, Лис, поведай, что разузнали.

– Трое селян душу Богу отдали, ваше благородие! – ухмыльнулся тот, зыркнув зеленым глазом, взял со стола погасшую трубку и принялся ее раскуривать.

– Это я и без тебя знаю, – разочарованно протянул Флавий. – А кто их уморил?

Казаки переглянулись. Самый старший, седой и грузный, по кличке Медведь, навалился пузом на стол и, обдав Флавия сивушным амбре, прохрипел:

– Колоб!

– Кто? – скривился Флавий.

– Колоб, – кивнул Заяц, молодой казак с тонкими щегольскими усиками и стрижкой под горшок. – Касьян Черный бабку, что живет у леса, одарил колдовской закваской да ворожбе обучил. Старая слепила колоба из дрянной муки, теперь все село мучается.

– Ы-ы! – затряс головой Волк – бритый наголо здоровяк. Говаривали, язык ему отрезали еще в детстве, но обидчики не прожили и года.

– М-да… – Флавий отложил вилку и нож. – Касьян… Ворожба… Ладно местные, но вы-то. – Он облокотился на стол. – Крестьяне любое злодейство приписывают суеверию: сглазы, наговоры, ведьмы, домовые… А настоящие преступники гуляют на свободе. Все можно объяснить человеческой волей и законами природы, на том стоит наука. Как говаривал мой родитель: «Наблюдение, измерение, эксперимент». – Флавий оживился. – А он, между прочим, служил в Кунсткамере и много каких «чудес» повидал. Вот, к примеру, нашел на Севере у поморов глыбу из самородного железа весом в шестьдесят пудов. Чудо, скажете? А наука и не такое объяснить может.

– И какое тому объяснение? – сощурился Лис.

– Небесный камень, метеорит. – Флавий указал пальцем вверх. – Там, в безвоздушном пространстве, много таких летает. Некоторые падают на землю. Даже Луна, если подумать, тоже большой камень.

– А-а… – Лис затянулся из трубки и выпустил из ноздрей две струи сизого дыма. – У нас тоже все непонятное так объясняют, мол, упало с неба, вот и весь сказ. – Наемник снова приложился к трубке. – Про Луну да, забавная байка. Что же этот камень на землю не валится?

– Ы-ы! – одобрительно замычал Волк, хлопнув Лиса по плечу.

– Ну, знаете… – Флавий подобрался, готовый ринуться в спор.

– Гм… – прервал его Медведь. – Батько ваш, дай Боже ему здоровья, достойный человек, но вы, пан, в поимке колоба нам не помощник. Посидите в доме у старосты, – кивнул он на толстяка, – окорока прикончите, а мы нынче ночью все сами порешаем. Нам деньгами награда, а вам – благодарность от городничего.

– Родитель мой в войну пропал. – Флавий от досады поджал губы: не так он представлял свое первое дело. Рука его потянулась к груди, пальцы нащупали под одеждой кругляш медальона-змеевика. – С пропозицией вашей я не согласен. Пойдемте, покажете, что нашли. – Он с шумом отодвинул скамью и направился к выходу.

Наемники, грохоча лавками, нехотя встали и потянулись следом. В темных сенях кто-то накинул на Флавия плащ. Флавий на ощупь толкнул дверь и вышел на крыльцо, попутно заметив плотный ряд гвоздей, торчащих из косяка. Еще одно суеверие: гвозди – против ведьм и невидимых духов. Если пошарить над дверью, наверняка найдется подкова. Веник, поставленный метелкой вверх, – от порчи, рассыпанная зола по углам, четверговая соль – все это Флавий встречал, пока жил в дедовом поместье. Здешние крестьяне не особо отличались от ярославских.

К всеобщему удовольствию дождь прекратился, небо прояснилось, будто и не случилось с утра непогоды. Светило яркое солнце. По голубому простору плыли острова белых облаков. В детстве Флавий представлял себе, что когда-нибудь сможет добраться до такого небесного острова и погулять там среди белых замков и башен. Потом отец объяснил, что облака – всего лишь сгустки пара, и очарование ушло.

– Пойдемте, пан, – пробасил над ухом Медведь.

Дорогу показывал Заяц. Шли гуськом, обходя обширные грязные лужи. Прошли несколько безлюдных улиц и остановились у круглого ставка сажени три в поперечнике. Воняло тиной. По зеленой воде плавали широкие листья поздних кувшинок.

– Два дня тому тут ночью крестьянин рыбачил, – кивнул Заяц на торчащую из воды рогатину для удочки. – Утром его нашли раздавленного, будто конь на нем повалялся.

Флавий осмотрелся: трава примята ровно, ряд за рядом, стебли сломаны у корней и вдавлены в землю. Судя по всему, нечто большое и тяжелое каталось по кругу.

По поверхности воды плюхнула плавником рыба. Широкие круги пошли к берегу. Флавий снял с пояса несессер, вынул лупу на костяной ручке и стальной пинцет. Казаки почтительно расступились. Флавий опустился на колени и внимательно рассмотрел пожухлую осоку. На листьях, в недоступных дождю местах, лежала едва заметная белая слизь, а к веткам изломанного куста прилипло нечто, похожее на тесто. Флавий оторвал пинцетом кусок, положил на раскрытый платок и озадаченно замер, размышляя над увиденным.

– Конюшни местные проверяли? – спросил он скорее для проформы.

– Лошади тут ни при чем, пан, – Заяц закусил в уголке рта соломинку. – Уж поверьте.

– Ы-ы! – поддержал его Волк.

Флавий сложил инструменты и пошел вдоль смятой травы. След тянулся между ставками и терялся в подлеске. Вряд ли конь мог так кувыркаться, даже целый табун. Да и нечего лошадям в лесу делать.

– Кого еще пришибло? – обернулся Флавий к наемникам.

– Пастуха с ночного и здешнего попа. – Медведь снял шапку и перекрестился. – Возвращался с вечерни.

Флавий кивнул, вспомнив три могилы на кладбище.

– О какой бабке вы балакали?

Заяц кромкой леса вывел их к хате на краю села. Убогая мазанка и перекошенный дровяник. Со стороны леса по земле тянулся широкий след, обильно смазанный уже знакомой белесой слизью. Флавий провел ладонью по прутьям поваленного плетня и растер пальцами липкую взвесь. По всем признакам – раскисшая мука, почти тесто, но пробовать на вкус не решился.

Флавий приблизился к пролому в стене и замер. Пол, стены и даже потолок горницы покрывала мучная пыль. По ней тянулось что-то вроде орнамента. Кто-то писал по муке палкой или пальцем. Флавий разглядел длинный ряд пентаграмм, вписанных в квадраты и треугольники, круги и ромбы.

– Здесь она ворожила. – Медведь подошел и встал рядом. – Видать, хотела, чтоб колоб сам зверятиной в лесу кормился, а она бы им потом лакомилась. – Он наклонился и взял щепоть муки. – Балакают, в таких делах важна чистота. Попадись какая щепа или мусор, и не угадаешь, что за норов у колоба накатается. По всему, он хозяйку первой и сожрал.

– Вы, служилые, недалеко ушли от сельчан. – Флавий заметил среди символов то ли Глаз Гора, то ли Всевидящее Око. – Всему можно найти простое объяснение.

На самом деле никаких «простых объяснений» в голову Флавию не приходило, разве что наемники решили выставить на посмешище казенного следователя и привлекли к этому цыган или еще каких-нибудь бродячих артистов. Нанял их городничий или из управы кто. Может, тот же хохмач частный пристав Гузь со своими собутыльниками. Трупов убиенных крестьян Флавий не видел, могилы можно подстроить, траву – помять, веток наломать, муку рассыпать. Вот потом смеху будет, и стыда не оберешься! Глядишь – до столицы слух дойдет.

Хотя местных понять можно. Из всех развлечений – шинок да цыгане. Флавий по первой и сам чуть не затосковал. Для научных изысканий в Кобеляках нашлось всего два примечательных места – старая казачья крепость и бездонный омут в русле Ворсклы. Некогда служившую защитой от татарских набегов крепость закрыли еще полвека назад. На ее месте развели сады, но земляные валы и часть фортификаций остались. Есть на что посмотреть. В управе до сих пор хранились брошенные в «фортеции» чугунные и медные пушки. Что до омута, Флавий к нему еще не доехал. Да и что там смотреть? Как рассказывали – дыра на дне реки. Сколько рыбаки ни пытались нащупать дно, все без толку – веревки не хватило. Оттого и ходили слухи, мол, омут спускается до самого ада, до «нави» – по местным преданиям. Крестьянам бесполезно объяснять науку о карстовых пустотах и движении земной коры…

– Колоб после заката явится, – прервал Лис размышления Флавия. – Прошлой ночью все сидели по хатам, так что колоб оголодал. Пожрал всех собак в округе, но этого ему мало. Прикатится сперва сюда, где бабка ворожила. Тут мы его и встретим. Дело нехитрое.

– Ы-ы! – послышалось мычание Волка.

– Лады! – Флавий решил подыграть наемникам. Будет шанс поймать за руку.

Для порядка он погнал казаков на места гибели пастуха и священника. Везде одна и та же картина – смятая трава, смазанная раскисшим тестом, широкой полосой уходит в лесные заросли. В самом лесу – поломанные кусты вплоть до топи, а там следов уже не сыскать. «Обставлено идеально, – отметил про себя Флавий, – посмотрим, что пакостники придумают дальше».

Время до вечера компания провела в доме старосты. Наемники играли в карты, Флавий дремал на лавке, постелив под спину коровью шкуру. Несмотря на усталость, сон не шел. Как только Флавий начинал засыпать, мерещилось, что на стенах горницы вспыхивают пентаграммы, а над головой пылает птичий глаз египетского Гора. Глаз разрастался во весь потолок, Флавий в панике вздрагивал и просыпался, а потом долго не мог прийти в себя, соображая, где сон, а где явь.

Покуда Флавий учился в Германии, к нему вернулись детские ночные кошмары. После скудного ужина он в изнеможении падал на жесткий тюфяк съемной комнаты, смыкал веки и погружался в ожившую черноту. Тяжелый враждебный взгляд давил и буравил из самого темного мрака. Сковывал невидимыми нитями, не давал сдвинуться с места. Флавий просыпался на скомканной простыне и жадно глотал пересохшим ртом воду. Так продолжалось все время разлуки с родными местами, но стоило вернуться в Петербург, как в первую же ночь Флавию приснилась мать – такая же высокая и хрупкая, какой он помнил ее со дня расставания. Она умерла через полгода после исчезновения отца. Как говаривали дворовые люди, от тоски по мужу и сыну. Дед же по пьяни злословил, что она убежала к себе на Белое море. В том сне мать улыбалась, и Флавий почувствовал облегчение, будто прошедшие годы жил под неимоверным гнетом, а теперь, наконец, освободился.

С тех пор ночами он спал спокойно. Но здесь, в Озерцах, тяжесть вернулась, словно воздух стал плотнее – не вдохнуть полной грудью. Флавий поднялся с лавки и, пошатываясь, вышел в клеть. Чтобы взбодриться, окунул лицо в кадку с холодной водой и стоял так, пока легкие не завопили о пощаде. Похлопал себя по щекам. Ночь бы эту промучиться, вывести шутников на чистую воду и можно обратно в город ехать. Там уже он поставит вопрос ребром. Не развлекаться его в Кобеляки послали. Зря, что ли, граф Оленев обивал пороги? «Да и Анне нечего будет рассказать», – мелькнула шальная мысль, и Флавий тут же устыдился ее. Была бы от него польза, а слава уж найдет.

Он сунул руку за пазуху и осторожно вытащил поблескивающий серебром змеевик. Крепко сжал в ладони. Прикосновение к медальону всегда успокаивало: как-никак единственная вещь, оставшаяся от родителей. Их столичный дом дед продал, избавился от всех вещей до мелочи, будто вместе с ними хотел вычистить саму память о сыне и невестке. Флавий провел пальцами по чеканной фигурке Феодора Стратилата, вздохнул и засунул кругляш обратно.

* * *

Солнце скатилось за крыши хат, за окнами стемнело. Казаки молча сгрудились вокруг стола, освещенного двумя сальниками, и шомполами заряжали пистоли. Староста стоял в красном углу перед иконами и беззвучно молился, то и дело кланяясь и осеняя себя крестными знамениями. Флавий усмехнулся тому, как наемники изображали озабоченность и серьезность. Небось во дворе их уже и Гузь с подельниками поджидает. Начнут гоготать, издеваться, мол, развели столичного пана. Затеют попойку на всю ночь, опять же попрекая его за боязнь горилки и браги.

Флавий подсел к столу и для проформы проверил свой пистоль, снаряженный еще в Кобеляках. Может, в разгар веселья управские начнут состязаться в меткости, и тут он с обидчиками и поквитается. В обращении с пистолем Флавию в Кобеляках равных нет. Не зря дед Матвей самолично муштровал его в стрельбе и в сабельном искусстве, да и в Кадетском корпусе спуску не давали.

– Выдвигаемся? – Флавий заткнул оружие за пояс и посмотрел на казаков.

– Пора, – кивнул Медведь.

Наемники встали и потянулись к дверям.

Вопреки ожиданиям, двор оказался безлюдным. Заметно похолодало. На потемневшем небе свечами на ветру мигали первые звезды. Флавий огляделся, выискивая, не спрятался ли кто-нибудь за тыном. Казаки тем временем взяли прислоненные к дровянику дубовые пики в сажень длиной и факелы на свином жире.

– С Богом! – Заяц перекрестился и зашагал к воротам.

Остальные потянулись за ним. Флавий замыкал шествие, все еще оглядываясь, нет ли засады из управских, но село, как и прежде, будто вымерло. Из местных никто не зажег даже тусклой лучины. Раздражение сменилось тревогой. Не зная, что и думать, Флавий украдкой нащупал холодную рукоять пистоля.

К мазанке бабки они подошли, стараясь держаться тени. Медведь скомандовал схорониться за хатой. Быстро накатила ночь. Над лесом взошел яркий месяц, по небу протянулась звездная полоса. Флавий сел на землю и прислонился к стене дома, размышляя о том, что задумали наемники. «А если и вправду явится злыдень? – думал он. – Как его там?.. Колоб! – И тут же прерывал себя: – Ну что за ерунда! Не подобает ученому поддаваться деревенскому суеверию, да и цыган нанять не сложно…»

Еще сильнее похолодало, изо рта вырывался белесый парок. Флавий зябко кутался в плащ и вслушивался в тишину. Ни ржания коня, ни крика птицы. То и дело налетал холодный ветер. Хотелось мягкого кресла, камина, в нем – огня и выпить чего-нибудь горячего, чтобы жар играл внутри и снаружи. У лица будто воочию всколыхнулись языки пламени. Флавий потянулся к ним, обжегся и очнулся.

– Пан! – Из темноты кто-то протягивал зажженный факел. – Проснитесь! Он уже здесь!

Флавий вскочил и осмотрелся. Казаки выстроились полукругом и вглядывались в темноту. Каждый в одной руке держал факел, в другой сжимал дубовую пику. Темень вокруг наполнилась звуками. Громко хрустели ветки, слышалось странное неразборчивое бормотание. Казалось, десятки людей разговаривают друг с другом, набив рты тестом. «Неплохой спектакль», – машинально подумал Флавий.

Внезапно со стороны леса с шипением вылетело нечто длинное и склизкое, похожее на гигантский лягушачий язык, только белый. Оно, словно хлыст, обвило ноги замешкавшегося Волка, опрокинуло его на землю и потащило. Казак выронил факел, размахнулся и воткнул пику в язык. Тот дернулся, но добычи не выпустил, продолжая тащить ее в сторону леса. Опешившие было казаки с ревом кинулись следом. Свет факелов заметался в подлеске. Грохнули подряд несколько выстрелов. Следом раздались истошные крики, хруст и хрипы. Через минуту звуки стихли, уступив место вязкой, словно кисель, тишине.

Флавию на миг показалось, что он оглох. Вытянув руку, он поводил вокруг факелом, но разглядел лишь смятую траву и сломанный плетень. Если все это и было театром, то явно профессиональным и очень затратным. В памяти непрерывно крутилась сцена с гигантским языком, тащившим по земле десятипудовое тело Волка.

Сбоку послышался шорох. Флавий крутанулся на звук. Из темноты медленно и совершенно беззвучно надвигалась белая масса. Флавий шагнул назад, выставив перед собой факел, и свободной рукой выхватил из-за пояса пистоль. На свет выкатился бугристый шар не меньше двух саженей в обхвате. По его желтоватой поверхности бордовыми полосами стекала кровь.

Под сапогом Флавия хрустнула ветка, напоминая о реальности происходящего. От твари исходил тошнотворный железистый запах, какой бывает в лавке мясника и на скотобойнях. Шар подкатился ближе. По нему прошла горизонтальная кривая трещина, расширилась и превратилась в подобие пасти. Из нее вывалился белесый язык, измазанный в крови. Флавий отточенным движением дернул курок и нажал на спуск. Грохнул выстрел, заволакивая глаза облаком вонючего порохового дыма. На поверхности шара появилась крохотная вмятина, словно дробинка попала в кадку с тестом, и тут же пропала, будто ее и не было. Флавий попятился, с криком метнул в монстра догорающий факел, повернулся и побежал. Сзади послышался рев, будто надрывались десятки глоток, и что-то крепко обхватило правый ботфорт. Флавий выдернул ногу из сапога и рванул дальше.

Он несся, не разбирая дороги. Его окружали неясные шорохи, звуки, похожие на звериное хрюканье и мычание. В голове молотком стучало: «Не может быть! Не может быть!» По всему выходило, что наемники с самого начала говорили правду.

Флавий оступился и кубарем слетел в мокрый овраг, потеряв второй сапог. Пока выбирался, измазался в грязи и изрезал о траву руки. Снова бежал, задыхаясь, покуда с размаху не врезался в створки дверей. Распахнул их, ввалился внутрь, упал на пол, пополз, уперся в стену и замер, прислушиваясь.

Стояла полная тишина – ни шагов, ни голосов, ни скрипа, только хриплое дыхание самого Флавия. «Неужели спасся?» – он осторожно перевернулся на спину. Из полутьмы высокого полукруглого потолка на него смотрело лицо. Непропорционально большие глаза, прямой нос, усы, миниатюрный рот и треугольная борода, нимб с греческими буквами «омикрон», «омега» и «ню» и пальцы, сложенные для благословения. Флавий сел и огляделся. В сумраке виднелся высокий иконостас и образа на стенах.

В воздухе витали едва уловимые ароматы свечного воска и ладана. Флавий поднялся и медленно обошел храм, вглядываясь в лица святых. Остановился у почерневшей иконы воина с копьем в руке. Поверху, у самой рамы, тянулась едва различимая надпись: «Стратилатъ». Грудь обожгло. Флавий полез за пазуху и вытащил змеевик. Фигурка копьеносца на нем мерцала, наливаясь белым колючим светом. Рука Флавия дрогнула. Он медленно перекрестился, губы зашептали давно забытую молитву: «Святый, славный и всехвальный великомучениче Феодоре Стратилате…»

От медальона толчками расходился колючий жар. Проникал под кожу, тек по рукам, сворачиваясь клубком в груди. Флавий замер, чувствуя, как в нем набухает и вот-вот прорвется знание о том, что нужно сделать. Словно далекое воспоминание, едва различимый шепот внутри.

Он толкнул церковную дверь и вышел на крыльцо. Колоб ждал на краю майдана. Белая туша поблескивала в лунном свете. На ее поверхности непрерывно вспучивались и исчезали бугры, будто нечто изнутри монстра рвалось наружу. Учуяв добычу, Колоб покатился в сторону храма. На середине пути выстрелил лягушачьим языком и обхватил Флавия поперек туловища. Дернул, потянул к себе, но Флавий устоял на ногах. Он проехал на пятках по земле и, оказавшись вплотную к чудовищу, с размаху впечатал сияющий змеевик в зловонную плоть.

Липкое тесто под медальоном запузырилось и окуталось едким дымом. Колоб оглушительно заверещал и задергался, покрываясь румяной коркой. По ней побежали мелкие трещины, монстр с глухим хлопком лопнул и осыпался горой подгоревшей муки.

Когда пыль осела, Флавий, пошатываясь, зашел в центр зловонной мучной кучи, пошарил в ней руками и вытащил кругляш змеевика. Медальон почернел, будто покрылся копотью. Флавий обтер его о рукав, засунул за пазуху. Земля под ногами качнулась, перед глазами поплыли черные пятна, Флавий попятился, оступился и повалился на спину.

Он не упал, а полетел дальше вниз, в разверзнувшуюся пропасть. Свет померк, словно задули светильник. Падение тут же замедлилось, и Флавий завис в чернильной пустоте. Он задергал руками и ногами, заметался, как насекомое в паутине, но не смог сдвинуться с места. Напрягся, ожидая привычного ночного кошмара, но темень неожиданно просветлела. Под Флавием тянулась бескрайняя черная равнина, отделенная от небесного купола горбатой линией горизонта. Небо наполняли звезды – сотни и тысячи ярких точек, сияющих словно бриллианты. Вид ошеломляюще прекрасный, если бы не пронизывающий тело холод. Мороз щипал лицо, руки и ноги Флавия окоченели. Внизу послышался едва уловимый всплеск, Флавий уставился в темноту и разглядел пенистые буруны на гребнях волн. То здесь, то там в воде виднелись белые осколки льдин. Твердь оказалась хлябью – морем или даже океаном, бескрайним и ледяным.

Флавий не успел это обдумать: в вышине среди звезд вспыхнула яркая красная точка. Она начала стремительно расти, не прошло и минуты, как с неба падал огненный шар размером с кулак. Сияющий драконий хвост растянулся за ним на полнеба. Загудело. Океан окрасился красным, и казалось, сама вода охвачена пламенем. Воздух отяжелел и нагрелся так, что стало трудно дышать. «Вот оно!» – промелькнуло в голове Флавия, сердце его учащенно забилось, язык уловил соленый вкус крови. Огненный шар скрылся за пылающим горизонтом. Взметнулись два языка пламени, похожих на крылья исполинской птицы. Послышался раскат грома – заворочался, застучал, как сушеный горох по стенкам пустого кувшина, все громче и громче. Слепящая молния расколола небо. Еще раз оглушительно громыхнуло, так, что у Флавия свело зубы. Он снова задергался, хватая ртом горячий воздух, и замер. Впереди, закрывая небо, поднималась гигантская волна. Она нависла безразмерной стеной, словно океан поставили на бок, а потом с шипением и ревом ринулась вниз…

* * *

Истошно прокричал петух. Флавий поднял веки и сощурился от яркого солнечного света, бившего в окно горницы. У старосты в хате ничего не изменилось: так же в окружении лавок стоял стол, заваленный посудой, прикрытой широким рушником. Разве что появилась деревянная кровать с резными спинками, на которой под пуховым одеялом лежал Флавий. Рядом на скамье красовался его вычищенный и выглаженный мундир.

– Егор! – донесся со двора крик старосты. – Ты его благородию сапоги начистил?

Ответа Флавий не расслышал. Он откинул одеяло и сел на постели. Исподнее оказалось свежим. На удивление, нигде особо не болело. Ссадины на ладонях затянулись. Слегка ныли колени, ушибленные при падении в овраг, и ребра, стиснутые Колобом. При воспоминании о монстре Флавия передернуло. Он порывисто прикоснулся к груди и расслабился, нащупав змеевик. Залез за пазуху, достал медальон и положил на ладонь.

Серебристый кругляш лежал мертво, не проявляя никакой сверхъестественной силы. «Может, почудилось все?» – подумалось Флавию. Он слышал об особых газах на болотах, от коих бывают умопомрачения и галлюцинации. Может, и в Озерцах нечто похожее? Недаром столько ставков. От их гнилых испарений и дуреют люди. Всему есть объяснение. «Наблюдение, измерение, эксперимент», – пришла на ум любимая поговорка отца.

Флавий будто перенесся в небольшой кабинет в мансарде Кунсткамеры. Отец замер у стола. Орлиный нос, губы сжаты, сощуренные глаза внимательно следят, как в стеклянном тигле бурлит и пенится серая жидкость. Отец прищелкивает языком, берет пинцетом темную пластинку металла и осторожно опускает в тигель. Пластинка покрывается мелкими пузырьками и на глазах очищается до медного блеска. Отец довольно покачивает головой, будто говоря: «Гляди, как все просто, и никакого волшебства!» Лед превращается в воду, вода – в пар, а пар – снова в воду. Металл плавится, жидкость испаряется – вот и все чудеса, возможные в этом мире.

Флавий с облегчением улыбнулся, найдя для себя спасительную формулу, но тут же снова нахмурился, вспомнив предсмертные вопли казаков, попавшихся колобу. По спине пробежал холодок, на лбу выступила испарина. Флавий нервно облизнул пересохшие губы и почувствовал соленый привкус.

В сенях послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на пороге появился староста. В руках он сжимал натертые до блеска ботфорты.

– А-а! Очнулись, пан! – Толстяк боком вошел в горницу и раскланялся. – Два дня пролежали. Такое дело сделали: извели злыдня! Я уж и письмо благодарственное в город написал. – Он осторожно, будто драгоценность, поставил сапоги Флавия на пол рядом с лежащим на лавке мундиром. – Казаков только жалко, гарные парни были! – Цокнул языком и перекрестился. Подошел к столу и сдернул покрывавший его рушник: – Садитесь, откушайте!

Стол ломился от яств. На широком блюде лежал кусок окорока, в мисках – запеченные куриные ноги, неизменные вареники и галушки, округлые паляницы, в кувшине – квас. Возле пустой тарелки призывно блестели начищенные столовые приборы, видно, вынутые из закромов специально для дорогого гостя. По горнице разнесся аромат съестного. В животе заныло, рот наполнился слюной. Флавий поднялся с кровати и как был в исподнем, так и подсел к столу.

Часа через два Флавий выехал со двора. Погода окончательно наладилась, будто не осень вовсе, а середина весны. С чистого, без облачка, неба светило теплое солнце. Его лучи приятно грели лицо, подначивая слезть с коня, забраться на косогор и залечь в траве, прихватив с собой приятное чтение. Село ожило. За плетнями в огородах суетились крестьяне, у ближайшего ставка гурьбой играли дети. Тявкали невесть как спасшиеся собаки. Флавий размышлял, что писать городничему в отчете, да и вообще… Хотелось просто вычеркнуть прошедшие дни из памяти и жить, будто и не случилась вся эта чертовщина с байками о Черном Касьяне, ожившим тестом и странной силой, исходящей из медальона. Глупо менять взгляды на жизнь из-за одного нелепого случая в безвестных Озерцах…

– Егор! Долго еще? – Крик старосты прервал размышления Флавия. – Неси коням воду!

Флавий обернулся и обмер. Через двор шагала сложенная из березовых чурбанов кукла саженного роста. В грубых деревянных руках она тащила по кадке с водой.

Глава 2. Горох

Флавий вглядывался в окружающую темноту. Ни огонька, ни просвета. Только шорох, словно гигантская змея сжимает кольца. «Тук-тук! Тук-тук!» – послышался тихий ритмичный звук. Он медленно нарастал, становился четче и наконец оформился в приближающиеся шаги. Кованые набойки бряцали по граниту: с пятки на носок, с пятки на носок… Тьма впереди сгустилась, исторгнув из себя черную человеческую фигуру. Она быстро приближалась, неся за собой липкий осязаемый ужас. Позади Флавия вспыхнул яркий свет, как если бы зажгли корабельный фонарь. Черная тень отпрянула обратно в темноту. Флавий обернулся. В сажени от него высилась кукла, сложенная из березовых чурбанов. На ее груди ослепительно сиял отцовский медальон…

Сердце бешено колотилось. Флавий распахнул глаза и рывком сел на кровати. Через погруженную в полумрак комнату протянулась блеклая полоска лунного света. Из приоткрытого окна веяло ночным холодом. С улицы доносилось глухое уханье сыча. Флавий вытер пот со лба. Неделя минула с возвращения из Озерцов в Кобеляки, но по ночам ему продолжали сниться кошмары. Флавий твердил себе, что сны – всего лишь рефлекс спящего мозга, отрыжка дневных впечатлений, как писал великий Декарт в «Трактате о человеке», но уговоры не помогали. Стоило сонно сомкнуть веки, и Флавий снова оказывался в шуршащей темноте.

Он поежился, вспоминая концовку сна с чурбанным големом. А как еще называть найденную в Озерцах куклу? Конечно, Флавий считал подобное сказками, но в свое время, как и многие студенты, зачитывался писаниями Людвига фон Арнима, впитавшими верования еврейских каббалистов. Глиняную куклу, именуемую «големом», оживляло специальное слово, нанесенное ей на лоб. То ли «жизнь», то ли «истина» на иудейском, Флавий точно не помнил. У местной деревяшки, правда, никаких надписей на чурбанах не наблюдалось, но вела она себя как живая и нрава была спокойного. Селяне звали своего голема Егором. Кто и зачем дал кукле имя, сказать они не смогли, да и Флавий особо не допытывался.

– А что такого, пан? – разводил пухлыми руками староста. – Очень полезная в хозяйстве тварь: и огород вскопает, и борща сготовит… – Лицо толстяка лоснилось от пота, на губах застыла вымученная улыбка. – Видать, баба вместе с колобом и этого наворожила. – Он тыкал толстым пальцем в стоящую посреди двора чурбанную куклу. – Дети нашли его в канаве возле моего плетня. Не выкидывать же добро.

Флавию предстояло решить, что делать с этим «добром». Оставить в селе голема он не мог. Как-никак улика. Правда, чего? Убийств или ворожбы и чудес? Флавий не хотел разбираться. Мысли скакали, словно ведьмы на шабаше из крестьянских баек. Со старостой он условился о молчании. Слухи о ворожбе кому угодно могли навредить. Благо Егор сразу признал за Флавием нового хозяина и по первому приказу полез в купленную у крестьян телегу. Завалился в солому и рассыпался на груду березовых чурок. Местные молча толпились поодаль. Мужики зыркали из-под бровей, хмурились и недовольно играли желваками. Терять дармового работника им не хотелось. Флавий резво вскочил на облучок. Память у местных короткая. Избавление от колоба мгновенно забудется, и сам спаситель превратится в ненавистного злыдня. Флавий хлестнул вожжами по крупу кобылы. Та фыркнула, и подвода двинулась по накатанной деревенской дороге. Казенный конь потрусил следом.

Погода испортилась, ветер гнал по серому небу рваные лоскуты облаков. Хутор давно скрылся из виду, но Флавий все торопил лошадь, косясь на лежащие за спиной березовые обрубки. «Увяз я, увяз… – стучало в голове. – Как муха в киселе». Телега неслась, подпрыгивая на колдобинах, и Флавий не находил покоя. Если принять за правду случившееся, то как быть с науками, что он впитал за годы учебы? Как совместить математику и естествознание с ворожбой, верой в ведьм, в духов и в церковные чудеса? Одно исключает другое. Флавий чувствовал, как в нем сотрясается стройное здание, возведенное европейскими философами и университетскими профессорами. Трескается фундамент, выстроенный отцовскими штудиями и изысканиями. Если бы не поручение в Озерцы, то все было бы по-прежнему. «Вот бы все вернуть восвояси!» – в сердцах воскликнул про себя Флавий. Он будто с твердой накатанной дороги угодил в зыбкую трясину.

Словно в ответ на его терзания, впереди показалась голая зеленая равнина. Флавий натянул вожжи и привстал на облучке. Перед ним, сколько хватало глаз, тянулось болото, рассеченное дорогой надвое. На ровном полотне ряски блестели прогалины черной воды. От топи несло гнилью и резким запахом тухлых яиц.

– Вот и решение… – процедил Флавий сквозь зубы. – Я так просто не сдамся!

Он погнал лошадь вперед, натянул вожжи возле торчащей из воды высохшей кривой сосны, обернулся к телеге и зло крикнул:

– Вставай!

Чурбаны в соломе зашевелились. Рывками придвинулись друг к другу, скрепляясь в неказистое тело. Через полминуты телега скрипнула и на землю грузно спрыгнула деревянная кукла. Она на целую голову возвышалась над Флавием, если можно назвать головой березовое полено, прилаженное к коромыслу. Туловище голема состояло из трех толстых чурбанов, стоящих один на другом. Снизу к ним примыкало еще одно короткое коромысло – к нему крепились ноги, срубленные из стволов молодых березок. Такие же обрубки, только потоньше, заменяли голему руки, еще более тонкие – кисти и пальцы. Лицом кукле служил рисунок, небрежно вырезанный ножом на коре полена-головы: неровные круги на месте глаз, рот и нос – длинные надрезы.

Кукла замерла, вперившись во Флавия. Он сглотнул, чувствуя, как между лопаток катятся капли пота, попятился и, тыча пальцем в гущу болотной ряски, хрипло выкрикнул:

– Ступай туда!

Голем без колебаний шагнул в зеленую вязкую муть и побрел на глубину.

– Стой!

Кукла послушно остановилась. Флавий облизнул пересохшие губы, чувствуя, как в животе скручивается холодный жгут. «Доводи дела до конца», – вспомнил он отцовское наставление. Нахмурился, сжал кулаки и снова скомандовал:

– Иди!

Голем двинулся вперед. Флавий зажмурился, а когда открыл глаза, трясина над головой куклы с чавканьем сомкнулась. Зеленая жижа запенилась и забурлила. Флавий стер рукавом пот со лба и сдернул с шеи цепочку со змеевиком. Медальон показался необычно тяжелым и холодным. Копьеносец и Горгона на нем поблекли, словно покрылись слоем невидимой пыли. Помедлив мгновение, Флавий размахнулся, зашвырнул кругляш в болотную тину и, не оборачиваясь, зашагал к телеге.

– Пошла! – Он хлестнул кобылу, надеясь больше никогда не слышать о ворожбе, големах и прочих деревенских суевериях.

К позднему вечеру Флавий вернулся в Кобеляки, а поутру, едва придя в себя от ночного кошмара, он оседлал коня и поехал на службу в полицейскую управу. Накропал отчет, марая и комкая бумагу. Сочинил историю о шайке разбойников, промышлявших в окрестных деревнях, изведенной казаками под началом Флавия. Наемники сгинули на болотах, преследуя главаря бандитов Касьяна Черного. Тот тоже не выбрался из трясины. Флавий и сам еле спасся. Много смертей и крови, и никакого колдовства.

Заставить городничего и управских приставов поверить в эту байку – не фокус, но как самому забыть правду, Флавий не знал. В памяти то и дело всплывала разинутая пасть мучного чудища, пустые глаза живой деревянной куклы и ощущение странной силы, наполняющей тело у иконы Феодора Стратилата. Более всего не хватало выброшенного отцовского медальона – ниточки, тянущейся к родителям. «Пусть он хранит тебя», – раз за разом, как наяву, слышал Флавий прощальные слова матери…

За окном закричал сыч. Флавий встал с кровати, прошлепал по щербатым половицам к кадке с водой и жадно напился, проливая на сорочку. Комната за ночь остыла. Пришлось поворошить золу в печи и подкинуть пару поленьев. Он купил этот дом на отшибе сразу после приезда в Кобеляки. Места не много – просторная горница и крохотная спальня, холодная комора. В придачу: двор, огороженный добротным забором, дровяник и конюшня. Жить можно. Главное – подальше от незваных гостей и светской суеты.

Флавий подошел к окну. За стеклом, в темном небе, висела полная луна. В бледном свете колыхалось обширное поле лопухов, и за ним тянулась белая полоска дороги, выходящей на Екатеринославский тракт. Еще дальше поблескивала Ворскла, неся темные воды на юг, к Днепру. Над дорогой вилось легкое облачко пыли. «Не иначе лошадь…» – не успел подумать Флавий, как на крыльце загромыхали кованые каблуки.

– Флавий Александрович, просыпайся! – забарабанили в дверь.

Флавий зажег сальник и пошел открывать. Лязгнул засовом и потянул за ручку. На пороге стоял, ухмыляясь, Гузь, частный пристав из управы – красное щербатое лицо, мятый мундир, заляпанные грязью шаровары заправлены в пыльные разношенные сапоги. Флавий отступил, пропуская незваного гостя в дом.

– Собирайся, брат! – Пристав одним движением отстегнул от пояса саблю и уселся на лавку возле стола. – Общий сбор. На конокрадов облава. – Он покрутил головой, обшаривая взглядом горницу. – У крестьянина на прошлой седмице кобылу увели, а этой ночью жеребца из казенного стойла умыкнули, – Гузь хлопнул мозолистой ладонью по колену. – Сам понимаешь, такого спускать нельзя.

– Угу, – вздохнул Флавий и пошел в спальню одеваться.

Когда он уезжал из столицы, ему грезились погони и жаркие схватки с душегубами разных мастей. Он мечтал посылать Анне письма с рассказами, как он ловко расследует запутанные головоломки и ловит злодеев. Думал, потом будет чем похвастать при встрече, но жизнь уездного следователя обернулась унылыми буднями. Пьяные драки, мелкое воровство, угон скота – все, чем приходилось большей частью заниматься. Расследование убийств в Озерцах казалось благословением. Если бы только знать наперед, что из этого выйдет… Тут уж не до писем.

Надев мундир и сапоги, Флавий вернулся в горницу. Гузь развалился на лавке, опершись спиной о стол и вытянув ноги. Пристав курил кривую люльку, выпуская из ноздрей струи вонючего дыма. Сизое облако висело под потолком.

– Удивляюсь тебе, Флавий Александрович. – Гузь потянулся и зевнул. – Съездил на первое поручение, и сразу слава и почет. Селяне шлют благодарности. Видать, нынче толково учат в университетах. – Пристав нехотя поднялся. – Правда, всякую чертовщину про тебя балакают, но я-то не верю. Мужикам только дай волю, такого насочиняют, что и во сне не привидится.

Флавий пожал плечами. Староста действительно послал городничему благодарственное письмо, поддержав историю о разбойниках. Остальные озерцовские крестьяне помалкивали – по крайней мере, пока не переступали порог шинка, а пьяным байкам особо никто не верит.

– Пойдем, брат. – Гузь направился к дверям. – Начальство ждать не любит.

Они вышли из дома. Ночь оказалась прохладной. Светила яркая луна, на черном бархате неба горели россыпями звезды. По двору стелился легкий туман, обещая теплый день. Флавий оседлал коня и следом за Гузем проскакал по окраинам спящих Кобеляк.

Холодный осенний воздух бодрил. На стук копыт откликались лаем собаки во дворах. Вскоре по левую руку показались руины старой казацкой крепости, справа над крышами домов возвышался купол Петропавловского собора. «Надо бы свечку поставить», – машинально подумал Флавий, но он тут же одернул себя: «Забудь!»

* * *

На облаву городничий вывел всех управских и еще с десяток местных казаков. Три дюжины человек окольными путями стянулись в березовую рощу за старой мельницей на другом конце города. Через поле, в излучине реки, расположился цыганский табор. Флавий отыскал Гузя. Пристав развалился в седле гнедой кобылы и меланхолично уминал кусок сала. В таборе, несмотря на ночь, бренчали гитары, звенел бубен, раздавались возбужденные крики и взрывы пьяного хохота. В оранжевом свете костров между телегами и шатрами метались тени. По дороге, ведущей к табору, сновали брички. Горожане спешили насладиться разгульной жизнью.

Всадники выстроились в шеренгу. Пеший казак раздал незажженные факелы, сабли сговорились не вынимать из ножен.

– Балакают, там одна рыжая гадалочка недурна собой. – Гузь наклонился к Флавию, обдав запахом крепкого табака. – Сам не видел, но народ к ней прет.

– Цыц! – раздался окрик.

Из темноты появилась грузная фигура городничего. Он стремительно прошагал вдоль шеренги, энергично размахивая руками. В свете луны его одутловатое лицо казалось белым, рыхлый нос заострился. Усы топорщились, густые брови сдвинулись к глубокой вертикальной складке на лбу.

Городничий славился тяжелым нравом. Пехотный капитан, дошел до Парижа. После возвращения в Россию его сослали в уездные Кобеляки. Поговаривали, из-за ссоры с генерал-губернатором и дуэли.

– Готовсь! – донеслась команда капитана, вскочившего на лошадь.

Из-за деревьев выбежал казак с зажженным факелом. Затрусил вдоль шеренги, и от его огня всадники зажгли паклю на своих факелах. Облавщики достали хлысты и нагайки, готовясь к атаке. Лошади фыркали и беспокойно топтались на месте, чуя возбуждение седоков.

Флавий ерзал в седле, сжимая поводья. Рука его потянулась к медальону на груди, но пальцы ухватили пустоту.

– Ату! – громогласно выкрикнул городничий.

Его фигура на коне с высоко поднятым факелом показалась в двух саженях впереди шеренги. Флавий вздохнул и пнул коня в бока.

Отряд выехал из рощи и тут же с гиканьем и свистом пустился в галоп. Огни рассыпались по полю, окружая табор. Флавий тщетно вглядывался в темноту, боясь угодить в овраг или яму. Оставалось только править за Гузем, стараясь не терять его из виду.

Цыгане заметили атакующих. Пронзительно заверещала женщина, музыка оборвалась, один за другим стали гаснуть костры. Облавщики ворвались в табор. Флавий скакал во весь опор. Его конь с ходу перемахнул через плетень. Едва копыта коснулись земли, из темноты наперерез выскочил бородатый цыган в разорванной красной рубахе и с обломком гитары в руке. От неожиданности он упал навзничь.

– Стоять! – Флавий судорожно дернул поводья, поднимая коня на дыбы.

Цыган метнулся под ближайшую телегу, выскочил по другую сторону и припустил к центру табора. Флавий поскакал следом.

Между шатрами метались цыгане, теснимые облавщиками к реке. Щелкали хлысты, ржание коней смешивалось с женскими криками и звоном стекла. Воздух пропитался гарью. До убегающего цыгана оставалось несколько саженей, когда рядом с Флавием вспыхнула кибитка. Жаркие языки пламени объяли холщовый тент. Конь с ржанием шарахнулся от огня и понес. Флавий вцепился в поводья и едва успел остановить животное, как мимо пронесся всадник на пегой кобыле. Низкорослый, в цветастой накидке, он прижался к шее лошади, правя прочь от цыганских шатров. Флавий рванул следом. Наездник заметил погоню и, выкрикнув звонкое «Но-о!», ударил босыми пятками кобылу по бокам.

Заметно посветлело, над полоской леса протянулась розовая предрассветная лента. Флавий отбросил догорающий факел. Беглец повернул на скошенное поле и поскакал между скирдами. Цветастое пятно то и дело исчезало из виду, но чутье вело Флавия в нужную сторону. Расстояние между ними сократилось до нескольких саженей, когда кобыла всадника дернулась и того выкинуло из седла в ближайший стог. Флавий натянул поводья, спрыгнул с коня и бросился в сено. На ощупь поймал голую лодыжку беглеца, дернул на себя и навалился, заламывая ему руки.

– И-и! – раздался тоненький детский писк.

От неожиданности Флавий отпрянул. Из сена выглянуло раскрасневшееся девичье лицо в обрамлении растрепанных рыжих волос. Девушка вылезла из стога и села. Накидка на ней оказалась шелковым халатом, расшитым алыми и голубыми цветами. Полы его вздернулись, оголив стройные белые ноги. Рыжеволосая, отдуваясь, стряхнула с себя солому.

– Поймал? – Она запрокинула голову и звонко рассмеялась.

Флавий достал из несессера огниво и подпалил пучок соломы. В свете пламени завороженно оглядел пленницу. Покрытое веснушками лицо, пухлые губы, глаза, наполненные золотистыми насмешливыми искорками. Девушка замолчала и пристально всмотрелась в лицо Флавия, будто тоже увидела в нем нечто особенное. Она схватила его за рукав мундира и потянула к себе. Лица их сблизились. Черные, как омуты, зрачки цыганки оказались совсем близко. Флавия окутал запах полевых цветов, смешанный с чем-то терпким и манящим. Рыжеволосая обхватила Флавия за шею и потянулась к его губам. Он сдался, с головой окунувшись в дурманящий аромат.

* * *

Флавий летел. Под ним тянулась белая перина облаков. В рваных просветах темнела вода, расчерченная пенистыми бурунами. То здесь, то там на волнах качались льдины, похожие на осколки фарфора. Флавий не видел ни рук, ни ног своих. Бестелесным духом несся над водами, влекомый неведомой силой. Его бросило вниз, под кромку облаков, и взору открылся широкий морской простор. Дуга горизонта ломалась и дыбилась, обрамляя бугристые очертания острова. Гигантские куски гранита вздымались над водой, словно нагроможденные друг на друга неведомым великаном. Флавий подлетел ближе. Остров оказался правильной круглой формы. В центре него блестела глянцем исполинская чаша, вдавленная по края в гранит, как в мягкую глину. На самом дне чаши чернел камень, похожий на жженый грецкий орех…

Холод пробрался под кожу, спина заледенела. Флавий лежал на гранитной могильной плите, над ним плакал мраморный ангел. С безбрежного серого неба валил густой снег, накрывая землю белым саваном. Двенадцать лет назад Флавий не попал на похороны матери. До Смоленского кладбища добрался лишь годы спустя. Не верил в ее смерть, но все, что ему досталось, – плачущий мраморный ангел у могилы. Словно дикий цветок, мать казалась чужой среди городских стен и улиц. Она любила природу и сторонилась людских толп и шумных компаний. Летом отец возил ее на Ладогу, на чухонский берег и на Балтику, но этого хватало ненадолго. Может, теперь душа безродной поморки отлетела в родные края к берегам Белого моря и там наконец упокоилась. А может, как считал дед, мать вернулась на свой одинокий остров. Где бы сейчас она ни жила, Флавию хотелось, чтобы мать обрела свободу…

Снежная пелена сгустилась, из нее выплыло лицо рыжеволосой цыганки – огромное, сажень в обхвате. Зеленые насмешливые глаза размером с блюдца. Лицо придвинулось вплотную, обдав жарким дыханием. Девушка фыркнула, открыла рот и широким скользким языком лизнула Флавию щеку. Он дернулся и открыл глаза. Конь склонился над ним и лизал лицо, обдавая горячим дыханием.

– Фу-у! – Флавий оттолкнул от себя слюнявую лошадиную морду. – Отойди!

Он сел, трясясь от утреннего холода. Энергично растер ладонями лицо. Розовый шар солнца висел над далекой полоской леса. По полю стелилась белесая дымка. Рыжая цыганка исчезла, будто ее никогда и не было. Флавий торопливо застегнул мундир и забрался в седло.

Туман быстро рассеялся, оставив в воздухе липкую промозглую сырость. Над полями разлилась тишина, лишь вдалеке щелкали бичи пастухов, гонящих скотину на выпас, да из города доносилось глухое дребезжание церковного колокола. Флавий отпустил поводья, предоставив лошади самой искать дорогу. «Как же Анна?» – бубнил он себе под нос, будто от бесчисленных вопрошений ответ мог прийти сам собой.

В кадетском корпусе старшие воспитанники крутили романы в городе, в Геттингене студенты тайком бегали в дома терпимости. Флавий же не заглядывался ни на одну женщину, храня верность Анне, и вот теперь переспал с первой встречной. Он чувствовал в себе пугающую перемену. Образ Анны поблек и отодвинулся в сторону, а его место заняла рыжеволосая девушка с горячим дыханием и юркими пальцами. Голова кружилась, словно с похмелья. Флавий чертыхнулся, чувствуя, как от воспоминаний о цыганке в нем закипает и поднимается сладкая волна возбуждения.

– Проклятое место! – Он хлестнул коня и понесся во весь опор.

* * *

Построение в управе началось после обедни, едва стих перезвон колоколов Успенского собора. Казаки и приставы неровной шеренгой растянулись посреди двора. Служивые зевали, переминались с ноги на ногу, ежились от порывов осеннего ветра. Флавий вскочил в строй последним. Городничий на него хищно зыркнул. Выбритый, в новом мундире и начищенных до блеска сапогах, капитан медленно шел вдоль строя, поигрывая желваками на бледных щеках. Останавливался, рассматривал очередного подопечного, хмурился и двигался дальше. Ночная облава провалилась. Табор разгромили, а казенного мерина не нашли. Под конец разъяренные казаки принялись лупить и хватать всех подряд. Десяток избитых цыган сидел в загоне управской конюшни.

– Бесполезный сброд! – наконец прорычал городничий, сплюнул и зашагал в канцелярию.

Настроение его не предвещало ничего хорошего. Того и гляди прикажет допросить инородцев с пристрастием и не мытьем так катаньем выбить, где они прячут краденое.

Только капитан скрылся за дверью, у ворот раздался стук копыт. Во двор въехала двуколка городского головы. Растрепанный седой старик в шароварах и длинном зипуне спрыгнул с подножки и, хмурясь, поднялся на крыльцо канцелярии. Ступал он крепко, рука его сжимала короткую плеть. Видно, в молодости старик обладал недюжинной силой, и она еще не вся ушла. Он зашел в дом, от души хлопнув хлипкой дощатой дверью. Изнутри донеслась громкая брань.

Через пару минут дверь распахнулась. На крыльцо вышел раскрасневшийся городничий, за ним – голова. Капитан обвел взглядом замерших в строю подчиненных.

– Вольна-а! – гаркнул он и вяло махнул рукой. – Отпускайте цыган!

Управские разбрелись по двору. Два казака во главе с городским головой направились в конюшню.

Флавий тоже засобирался. Дел хватало. Кто-то повадился каждую ночь по дворам резать кур, да не каких-нибудь, а исключительно рябых несушек. Мещане начали роптать, как бы до бунта не дошло. Флавий намеревался до обеда обойти всех пострадавших и уже отвязывал коня, когда услышал зычный окрик:

– Ушаков! – Городничий ждал на ступенях крыльца. Пришлось вернуться. – Читал я ваш рапорт, Флавий Александрович, – пробасил, нахмурившись, капитан. – Выходит, вы герой. Шайку душегубов извели и самого Черного Касьяна уморили.

– Рад стараться, – без энтузиазма ответил Флавий. – Это казаков в основном заслуга…

– Ну-ну, не скромничайте! – Городничий полез в карман, вытащил кисет, открыл его и сунул в каждую ноздрю по щепотке табака. – Хлопцев жалко. Знавал я их…

– Не щадили себя, – кивнул Флавий и внутренне содрогнулся, вспомнив предсмертные крики казаков.

– Но вот что странно… – Городничий покрутил ус. – В городе снова идет шепоток про безликого всадника, Касьяна этого. Балакают, видели его третьего дня возле Солошино, что на берегу Днепра.

Сердце Флавия екнуло. «Коготок увяз – всей птичке пропасть», – промелькнуло в голове, но вслух он выпалил:

– Напридумывали сказок и друг друга пугают!

– Может, и так. – Капитан посмотрел в упор. – А может, сказки нарочно придумывает кто-то другой.

Щеки Флавия вспыхнули, в висках застучало.

– Вы считаете, что я… – начал было он.

– На рынке уже как неделю, – перебил его городничий, – из Солошино нет ни одного возка.

Флавий поджал губы. Кровь отхлынула от лица, по груди растекся склизкий холод. «Неужели все повторяется? – заметались мысли. – Сам себя хотел перехитрить, да лишь больше запутался».

– Отправьте меня туда! – Он шагнул к капитану.

– Выбора особого нет, – пожал плечами тот. – В городе сами видите, что творится. Каждый на счету. А вам сам Бог велел с Касьяном разобраться, раз уж отписались о его смерти. Не править же бумагу.

– Сейчас же еду! – Флавий вытянулся в струнку.

– Ступайте! – отмахнулся от него городничий и отвернулся к распахнутым дверям конюшни, откуда вслед за головой выходили избитые цыгане.

Флавий поспешил к лошади.

* * *

Солнце скатилось за лес, дорога погрузилась в синие сумерки. Вечерний заморозок пробрался под мундир, и Флавий поежился, ругая себя за поспешность отъезда. Стоило подождать до утра и уже после завтрака выдвигаться. До села еще не меньше двух часов, и, по словам Гузя, никакого жилья на пути не предвидится.

Свистнула ночная птица. Флавий повернул коня на ближайший пригорок. Куда ни глянь, повсюду тянулись плешивые поля с торчащими клоками низкорослого, еще не опавшего леса, в извилистых оврагах блестела в лунном свете вода. За кривым холмом Флавий разглядел белесую струйку дыма, дал шенкеля коню и припустил к спасительному очагу.

За холмом, походившим в темноте на застывшую волну, начался лес. Необъятные дубы и клены сплелись кронами, а корни их напоминали окаменелых гадов. Ветви терлись друг о друга, и скрип их походил то на шепот тысяч голосов, то на предсмертный стон гигантского зверя. Конь запрял ушами и попятился. Флавий спешился и, спотыкаясь, повел его под уздцы.

Наконец деревья поредели, и глазу открылась широкая убранная нива. Кое-где на ней виднелись пузатые скирды. На дальнем краю поля темнели очертания хутора – несколько хат, окруженных садом и высокими тополями, торчащими, словно пальцы великана. В одном из домов желтым глазом светилось окошко, над трубой тянулся в небо белый язык дыма.

Флавий подъехал к высокому, в рост, плетню и отыскал сквозные дощатые ворота. Забрехали, перекликаясь, собаки.

– Хозяева! – крикнул Флавий, приложив ко рту ладонь.

Послышался скрип двери.

– Хтось там? – заглушая лай, донесся зычный бас. – Кого на ночь глядя черти несут?

– Уездный следователь! – прокричал Флавий, напрягая связки. – Еду в Солошино по поручению кобелякского городничего!

К воротам подбежал невысокий крепкий мужик, остриженный под горшок. Шаровары заправлены в сапоги, из-под распахнутой свитки торчит белоснежная сорочка. Месяц осветил простоватое лицо крепыша с небольшим носом и пухлыми гладкими щеками, казавшееся почти детским. Крестьянин замер, удивленно уставившись на Флавия, но тут же спохватился и принялся отворять.

– Милости просим! – кланяясь, пробасил он. – Никого, пан, не встретили на дороге?

– Нет, – пожал плечами Флавий.

За воротами оказался двор с двумя крытыми соломой мазанками и несколькими хозяйственными постройками, разбросанными между темнеющих слив и яблонь.

Дверь жилой хаты распахнулась, из нее выскочил босоногий парубок в сорочке навыпуск и взял коня под уздцы. Флавий спешился и только сейчас заметил морщинистого старика, скорчившегося у овина. Дед дрожащими руками навалился на клюку. Флавий кивнул ему и хотел пожелать доброго вечера, но его отвлек крепыш.

– Просим в хату! – протянул он руку в сторону распахнутой двери.

Псы замолкли, как только Флавий вступил в сени. Он на ощупь обошел кадку с водой, задел плечом висящую на стене упряжь и толкнул дверь в горницу. Пахнуло печным теплом, ароматом свежего хлеба и вареного мяса. Комната оказалась не меньше четырех аршин в длину. Широкие лавки вдоль стен, стол, накрытый белой скатертью, над ним – завешенный иконами кут с рушниками и гирляндами бумажных цветов. Печь, измалеванная сине-красным орнаментом. За ней – настил с подушками и одеялами, залатанными разноцветными лоскутами.

У печи подбоченилась чернобровая баба лет сорока. Ее смоляные волосы были перехвачены платком, полные груди распирали вышитую цветами сорочку, клетчатая юбка с темно-синим фартуком перетягивала гибкую талию. На гостя женщина смотрела в упор, высоко подняв подбородок. Флавий знал этот местный бабий типаж. Такие и мужей выбирают из принципа: «Пошли, Боже, патлатого, чтобы было за что тягать!»

– Вечер добрый, хозяюшка! – Флавий смущенно откашлялся. – Дадите ночлег казенному человеку?

– Чего ж не дать? – пожала плечами баба. – Мы гостям рады. И накормим, и на свежее уложим. – Иван, – кивнула она вошедшему в горницу парубку, – иди печь растопи во второй хате. Сидайте на лаву! – Баба указала на место у стола. – Небось, притомились с дороги.

Флавий послушно снял плащ, сел и привалился спиной к стене. Тело ныло после скачки, домашнее тепло расслабляло, хотелось прикрыть глаза и вздремнуть, но в животе колючим червяком шевелился голод, разбуженный съестными ароматами.

Будто подслушав его мысли, хозяйка ухватом вынула из печи дымящийся горшок с жирными маслянистыми галушками. Следом на столе появилась крынка сметаны, расписные деревянные тарелки и ложки. Дверь отворилась, и вошли крепыш и парубок. За ними, кряхтя и шаркая, переступил порог скрюченный дед. Мужики помогли ему устроиться на лавке, обложили подушками и сели рядом по обе стороны.

Баба вытащила из печи миску с варениками, принесла из коморы свиной окорок на полпуда, несколько копченых куриц, шмат сала, яйца и колбасу. Последними встали на стол бутыль с горилкой и кувшин пива. Мужики ерзали и глотали слюну, Флавий мучился от голода, но терпел.

Хозяйка закончила подавать и уселась во главе стола.

– Чем богаты, панове! – кивнула она Флавию и осенила себя широким крестным знамением.

Мужики быстро перекрестились и набросились на еду. Флавий чинно заправил за воротник белый платок и вытащил из несессера серебряные вилку и нож. Едоки, глядя на него, замерли с набитыми ртами.

– Стынет! – наконец проскрипел старик, прерывая оцепенение, и дрожащей ложкой потянулся к галушкам.

Хуторяне бодро зачавкали, одобрительно мыча и причмокивая.

– Добрэ! Добрэ! – то и дело неслось над столом.

Крестьяне жевали, украдкой поглядывая, как Флавий вилкой накладывает мясо в тарелку, режет ножом и по кусочку отправляет в рот. После нескольких чарок горилки хозяева заметно повеселели, и даже баба заулыбалась и уже не казалась грозной.

Наевшись, Флавий присмотрелся к соседям по столу. Родство мужиков бросалось в глаза: одинаковые носы и уши, русые волосы и светлая кожа – типаж совсем не местный. В уезде сплошь загорелые да темноволосые. Стало быть, за столом собрались три колена: дед, сын и внук. «Баба – жена коренастого, а парубок – их отпрыск», – подытожил Флавий. Он перевел взгляд на смоляные локоны хозяйки и злорадно подумал: «Может, оттого она и злющая такая, что сын не в нее уродился?» – но тут же одернул себя: «Люди не виновны в причудах природы».

Одно казалось странным: Флавий мог поклясться, что, когда садился за стол, парубок был безусый, теперь же у него под носом блестела обильная светлая поросль, измазанная жиром.

– Отведайте, пан, кваса, – баба прервала мысли Флавия.

Она поставила перед ним глиняную кружку с рыжим напитком.

– Недурно! – отхлебнув, покачал головой Флавий.

Квас действительно оказался отменным: крепкий, на пахучих травах. Флавий приложился к кружке и осушил ее за несколько глотков. В Кобеляках он полюбил квас. В каждом доме его готовили на свой манер, но этот казался лучше всех.

Мужики тем временем приканчивали бутыль с горилкой – крякая, опрокидывали кружку за кружкой. Лицо крепыша раскраснелось, он вылез из-за стола и проворно скакнул в центр хаты.

– Подсоби! – крикнул он и пустился в пляс, ухая и размахивая руками.

Парубок колотил ладонями по столу, дед отрывисто свистел, засунув два пальца в рот. Во все стороны летела пыль и расстеленная на полу солома.

Флавия, несмотря на шумное веселье, тянуло в сон. Веки отяжелели, будто на них навесили гири.

– Спасибо за угощение! – зевнул он и поднялся. – Завтра рано в дорогу.

Его никто не услышал. Крепыш продолжал плясать, подпрыгивая, будто петух на раскаленной сковороде. Парубок и старик держали аккомпанемент. Только баба хмуро убирала со стола. «Что ж я не узнал их имен? – с досадой подумал Флавий. – Младшего, верно, Иваном, а остальных?»

– Как величать вас, хозяюшка? – спросил он, поравнявшись с бабой.

– Хивря. – Женщина отвела глаза. – Идемте, пан, покажу, где лечь. – Она поставила миски и поманила его из хаты.

От ночной прохлады Флавий немного взбодрился. Во дворе воняло прелой травой и навозом. Луна померкла, уступив небо звездам, щедро рассыпанным по черноте. В тишине лениво затявкали псы, но, почуяв хозяйку, замолкли.

Окошко второй мазанки слабо светилось, над трубой поднимался дымок. В крохотной горнице, не больше пяти шагов в длину, тускло горел сальник, выхватывая из темноты печь и лежак с толстым тюфяком.

– Чем богаты, пан, – сухо сказала Хивря. – Хай вам спытся спокийно!

– И вам добрых снов, – кивнул ей Флавий.

Как только баба ушла, Флавий скинул одежду, придавил фитиль сальника и плюхнулся на тюфяк, вдохнув пыльный запах соломы. Голова отяжелела, веки слиплись, убаюканные мерным треском отогревшегося за печкой сверчка. В жаркой темноте чудилось, что настил с тюфяком покачивается, будто плывет по тихой реке. Течение то ускоряется, то застывает, кружит, унося все дальше в неведомую непроглядную темень. Вода плещется и бьется о доски, в ее черной глубине лежат вповалку тела убитых солдат. В призрачном свете блестят на мундирах пуговицы и бляхи, мерцают штыки. Глаза мертвецов открыты, они провожают проплывающий плот долгими тоскливыми взглядами. Флавий всмотрелся, силясь отыскать тело отца, но вместо него разглядел сидящего на дне деревянного голема. Голова куклы дернулась, вода вокруг забурлила и пошла пузырями.

– Очнись! – прогремело у самого уха.

Перед Флавием возникло окошко хаты. Он заглянул в него и увидел себя за столом с мужиками-хуторянами. Хивря повернулась к ним спиной и с хищной улыбкой крошила в кружку с квасом желтые шишки хмеля.

Флавий открыл глаза и слепо уставился в полумрак крестьянской хаты. Сердце неслось галопом, пот тек по вискам. Через окошко пробивался бледный лунный свет. На земляном полу вытянулась крестообразная тень рамы. Флавий хотел было повернуться на бок и уснуть, но со двора донесся протяжный надрывный крик.

По спине Флавия пробежали мурашки. Он вскочил, двумя прыжками пересек горницу и в чем был – босиком, в сорочке и подштанниках – шагнул на крыльцо. Звук доносился из хлева. Время от времени там кто-то хрипло кричал, прерываясь на стон и невнятное бормотание. Ему вторили дворовые псы, куры испуганно кудахтали, выла скотина. Окно хозяйской хаты оставалось темным, будто там не слышали переполоха.

Флавий поежился от холода. Босые ноги окоченели, но он не стал возвращаться за одеждой. Подскочил к дверям хлева и, нащупав внушительных размеров навесной замок, рысцой побежал вдоль стены постройки. На углу обнаружился свежий подкоп, вырытый свиньей или собакой. Черные земляные комья обрамляли дыру локтя два в ширину. Поколебавшись мгновение, Флавий полез под стену.

В теплом хлеву в нос бил резкий запах воловьего пота, вонь мочи и навоза. В полутьме слышалось хриплое дыхание животных, фырканье и тихое похрюкивание. Флавий подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, и прокрался вдоль стойла. В одном из загонов на полу тускло горела свеча. На куче грязной соломы лежал на боку дед. За прошедшее после ужина время он разительно изменился: похудел, будто высох, кожа потемнела и сморщилась, как скисшая слива, щеки впали в беззубый рот. Старик шевельнулся, судорога свела его тело, и он издал тот самый холодящий спину стон. Животные в загонах испуганно задергались, замычали волы, жалобно заблеяли овцы.

– Боже, подсоби! – застонал дед. – Избавь от мучений!

Он вяло перекрестился дрожащей рукой и снова забился в припадке. По хлеву растекся тошнотворный смрад. Старик на глазах иссыхал, клоки волос спадали с его головы, кожа чернела, покрываясь волдырями и язвами. Он вздрогнул всем телом, выгнулся и с тихим хлопком обратился в облако серой пыли. На соломе остались лишь смятые портки и сорочка.

Флавий замер, не в силах сдвинуться с места. Рука его в который уже раз потянулась к отсутствующему медальону и безвольно упала. «Опять это! Опять!» – металась в голове испуганная мысль. Флавий сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Его разозлила собственная робость. Что бы ни случилось, наука все может изучить и исследовать. «Отец бы точно не растерялся», – упрекнул себя Флавий.

Сжав кулаки, он шагнул к загону, но тут же отпрыгнул и притаился за изгородью. На другом конце хлева скрипнула невидимая дверь, из темноты выплыл дрожащий огонек, осветив стоящих волов и несущую свечу Хиврю с распущенными волосами и в длинной сорочке до пят. Глаза бабы блестели, и все лицо ее, вытянутое, со сведенными бровями, походило на морду хищного зверя.

Хивря зашла в загон, где недавно лежал старик, поставила свечу на пол, положила рядом нож и принялась шарить в разбросанной по сену одежде. Наконец нашла что-то в складках сорочки и поднесла к свету. Между ее пальцев виднелось нечто маленькое и круглое, похожее на горошину.

Хозяйка хутора выпрямилась, быстрым движением засунула горошину глубоко в рот, громко сглотнула и замерла. Живот ее начал разбухать. Сорочка натянулась и затрещала. Флавию почудилось, будто под белой материей обозначилось два ряда грудей. Хивря заохала, по-куриному переминаясь с ноги на ногу. Лицо ее побагровело. Она задрала подол, присела на корточки, скривилась и низко, по-звериному зарычала. В унисон ей замычали волы, заблеяли овцы, завизжали свиньи, со двора донеслось неистовое кудахтанье и петушиные вопли, будто в курятник забралась лиса. Между ног у бабы полилось, следом показалась крохотная головка, и на сено вывалился скукоженный, измазанный в крови младенец.

Крики враз смолкли, как по велению невидимого дирижера, и хлев огласил тоненький детский писк. Флавий на ослабевших ногах опустился на землю. Хивря подхватила ребенка, дотянулась до ножа и резким взмахом перерезала пуповину. Из бабы с чавканьем извергся на пол кровавый мешок, она завернула новорожденного в стариковскую сорочку и, пошатываясь, побрела в темноту. Хлопнула дверь. В объявшей хлев тишине одиноко потрескивал огонек забытого огарка свечи, отражаясь в растекшейся по полу луже крови.

Флавий жадно вдохнул. Казалось, с момента появления бабы он вообще не дышал. Привалился к доскам загона и долго сидел в оцепенении, не в силах о чем-либо думать. Наконец встряхнулся, нашарил в темноте свиной лаз и нырнул обратно под стену. Пробравшись в хату, рухнул на тюфяк и тут же уснул, словно ушел с головой в бездонный омут. Перед самыми петухами ему снова приснился утопленный в болоте Егор, будто тот выбрался из топи и бродит вокруг хаты, оставляя мокрые следы.

* * *

Проснулся Флавий с тяжелым похмельем. Ночные события казались далекими и нереальными. «Может, и вправду баба хмеля подсыпала, да и наснилось всякого?» – подумал он с надеждой, но испачканное исподнее и саднящие царапины на руках и коленях говорили сами за себя. «Кого я обманываю?» – вздохнул Флавий. Ему вспомнился отцовский кабинет в Кунсткамере. За окном по серому небу ветер гонит плотные свинцовые тучи. На стекле дрожат дождевые капли. «Наблюдение, измерение, эксперимент», – качает головой отец, облокотившись на стол. «Знаю! – Флавий зажмурился, прогоняя видение. – И правда, хватит бегать и прятаться. Завела сюда судьба, так разбирайся». Он сжал кулаки и поморщился, вспомнив городничего и обещание справиться с поручением в Солошино за два дня.

Флавий умылся, достал из дорожной сумки свежее белье, почистил мундир. Пока он одевался, в памяти то и дело всплывал предсмертный хрип старика и писк новорожденного младенца. Флавий натягивал сапоги, когда в дверь постучали.

– Кто? – крикнул он.

– Доброго утречка, пан! – донесся бодрый голос Хиври. – Я вам в дорогу галушки принесла!

В памяти Флавия возникли события минувшей ночи: исчезновение старика, раздувшийся живот бабы и отражение огня свечи в луже крови на полу. «К черту городничего!» – махнул он рукой, пинком распахнул дверь, чудом не сбив бабу, и зашагал через двор в хозяйскую хату.

В горнице привычно пахло стряпней. От жара растопленной печи у Флавия на лбу выступил пот. Он осмотрелся, ища люльку или детскую кроватку, но ничего похожего не заметил. Зато за столом сидели трое незнакомцев: белобрысый малец лет семи, широкоплечий здоровяк с бугрящимися под сорочкой мышцами и поседевший крестьянин в сером жупане. Перед ними дымились миски с борщом, в плетенках лежал нарезанный хлеб, в тарелках – вареные куры, на отдельном блюде – свиной окорок. Все трое молча смотрели на Флавия.

Он прошелся вдоль лавок, поворошил одеяла на лежаке, заглянул за печь, прислушался, не слышно ли детского писка. В горнице стояла тишина, лишь во дворе кудахтали куры и мычали в хлеву волы, ожидая выпаса.

Стукнула дверь, на пороге показалась Хивря с кувшином сметаны в руках.

– Где дитя? – Флавий шагнул к бабе.

– Яке? – подняла она брови. – Привиделось вам, пан, со сна что? Сидайте, покушайте.

«В прятки играть вздумала? – зло усмехнулся про себя Флавий. – Что ж, поиграем!» – Он как ни в чем не бывало уселся на лавке рядом с мальцом.

– Угощайтесь, пан, – проскрипел крестьянин в жупане и улыбнулся щербатым ртом.

Несессер остался во второй хате, так что Флавий взял поданную Хиврей деревянную ложку. Потянулся к горшку с борщом, не выпуская из поля зрения мужиков. Они казались знакомыми и, как болванчики из матрешки, походили на сидевших здесь накануне парубка, крепыша и старика: та же бледная кожа, светлые волосы, носы, разрез глаз и уши. Только выглядели лет на двадцать моложе.

– А где, Хивря, супруг твой? – Флавий повернулся к бабе.

– Так вот же он, – после секундной паузы кивнула она на мускулистого здоровяка. – Не признали?

– Мы же вчора с вами горилку пили, – осклабился новоявленный муженек и засобирался. – Скотину пора выпускать! – пробасил он, вставая. – Иван, иди запряги пану коня, – кивнул он мальцу.

– Если теперь выехать, до Солошино к обеду доберетесь, – елейным голосом подхватила Хивря.

Крестьяне поднялись из-за стола. У Флавия засосало под ложечкой: «Час от часу не легче, но я так это не оставлю!»

– А примете меня еще на ночь? – небрежно бросил он. – Хочу окрестности осмотреть. Может, и поохотиться.