Read the book: «Подснежник»

Глава

Глава 1

Эффектом серийной позиции в психологии называется особенность нашей памяти запоминать первое и последнее. Будь то события в жизни или наименования продуктов в списке покупок. Сказать, что это было моим первым делом? Это не совсем так. Скорее, оно было одним из самых длительных из того вороха, что досталось мне на первых порах работы розыскником. Большое количество предположений о том, куда могла подеваться вполне социальная женщина, не давали мне покоя в течение многих месяцев поисков. Это могло закончиться ничем, т. е. повиснуть «вечным» розыском, «расчленёнкой по-питерски», суицидом (что частенько бывает по весне), попыткой скрыться от долгов или мужа-тирана (последнее, кстати, долгое время было приоритетной версией). Но дело закончилось совершенно неожиданно для всех. Этот случай стал одним из наиболее ярких эпизодов в моей розыскной практике, и я в очередной раз убедился в том, что «ищущий обрящет», несмотря на, казалось бы, бесперспективность положения вещей. Предположить такое развитие событий для, как я уже сказал, вполне приличной дамы было сложно, но, по-видимому, на то она и жизнь, чтобы постоянно удивлять нас всякого рода «непредсказуемостями». Уберегу читателя от разглагольствований насчет извечных попыток человечества научиться что-либо предполагать и начну наконец свой рассказ. Сразу оговорюсь, что все события имели место в действительности. Изменение фамилий и имен с названиями некоторых мест сделано исключительно из соображений ограждения участников описываемого происшествия от возможного нездорового интереса к их персонам. Я не помню, какая была погода в марте того года преимущественно, но однозначно было очень мало снега. Привычные для этого времени года грязные сугробы вдоль дорог и рыхлые кучи снега, измазанные копотью, не портили в этом году внешний вид города. Заявление написала племянница, которая жила неподалеку от своей пропавшей тети. Заявительница не решалась идти домой к родственнице, когда не смогла до нее дозвониться, так как побаивалась живущего с ней сожителя. Женщину тревожило, что телефон тети выключен вот уже третьи сутки. Такого почти никогда не было, тетушка всегда оставалась на связи. Гражданка Шустова Людмила Павловна на момент заявления о ее пропаже достигла своих пятидесяти с небольшим лет. Эта информация следовала из копии заявления, которую мне положил на стол дежуривший в эти сутки опер. В заявлении было сказано, что тётя несколько дней не выходит на связь. Телефон выключен. Проживает она с сожителем Алексеевым Антоном Сергеевичем, 1961 года рождения. На мои попытки дозвониться до него, в надежде, что сейчас всё само разрулится и женщина уже давно дома, были слышны лишь безответные гудки. Как же это злило, что не всем родственникам интересна судьба их близких! Как можно в такие дни не брать трубку?! От кого угодно: от врача, от похитителя, от полицейского, от санитара наконец! Заявительница в свою очередь взволнованным голосом, звучащим из динамика рассказала, что периодически созванивается со своей тетей, и последний раз, когда говорила с ней, та была в расстроенных чувствах и ехала куда-то за город. Во всем этом слышались тревожные нотки, которые все громче звучали в моей голове. Конечно, возможно, сказывалась моя неопытность, но мне уже рисовались страшные картины. Я тут же позвонил участковому и предложил ему составить мне компанию в работе по данному материалу. Он тоже находил в пропаже Шустовой нехорошие моменты, поэтому согласился мне помочь сразу, как освободится. Адрес находился в семи километрах от отдела, так что с учетом пробок я добрался туда за двадцать минут и стал ждать, когда мне позвонит участковый. Обстоятельства и подозрительное отсутствие тревоги у сожителя делали его главным подозреваемым, так что будет лучше, если при осмотре квартиры нас будет двое. Не придется постоянно кого-то контролировать, как если бы я был один. Сразу оговорюсь: из разговора с участковым, у которого изначально был данный материал и которого я сейчас ждал, я понял, что мы не ищем какую-то алкашку-бродяжку, тут более или менее социальная женщина, со слов той же племянницы. Участковый был мне не знаком. Выглядел он лет на сорок, и было видно, что он опытный сотрудник, дослужившийся до капитана. Мы пожали друг другу руки, он назвался Игорем, и мы вошли в темную сырость подъезда пятиэтажного дома. Обменявшись шепотом — теперь уже воочию — мнениями, что дело нечисто, мы стали звонить в квартиру. Дверь была обита красными стяжками в виде узких полосок, образовывавших ромбы, под которыми пузырился утеплитель, прикрытый таким же красным дерматином. Иногда по двери можно примерно понять, что за люди проживают за ней. В этот раз я подумал, что тут, скорее всего, проживают те, кто большую часть своей жизни наслаждались Советским Союзом и тогдашней беззаботностью. Дверь не открывали, и мы с Игорем, коротко переглянувшись, стали звонить по соседям. Время было рабочее, и из трех оставшихся, кроме нашей, квартир, ключ зашумел лишь в одной, что была напротив интересующей нас. Тускловатый свет подъезда в открытую дверь разорвал поток от энергосберегающих лампочек с люстры, и на порог вышел мужчина лет 60 в домашнем халате с какими-то серо-синими рисунками. Его аккуратно причесанные седые волосы и пульт от телевизора в руках выдавали в нем пенсионера и человека, который уже долгое время никуда не торопится. Внизу, между его ног, одетых в синее шерстяное трико, так же лениво, неторопливо и важно извивался бело-серо-полосатый кот или кошка. Шуршание за дверью и небольшая пауза перед тем, как заскрипел ключ в замке, говорили о том, что мужчина уже успел увидеть в глазок участкового в форме и уже не сомневался, стоит ли открывать. Мне даже показалось, что пенсионер некоторое время наблюдал за нами до того, как мы позвонили к нему. Я задал стандартный вопрос в таких случаях, и дед словно ждал, что мы придем, так как выдал немало подробностей касаемо соседей напротив. И эти подробности усилили наши нехорошие предположения. Сожитель Алексеев избивал Шустову, и она неоднократно прибегала к нему-соседу прятаться. В качестве орудия наказания Алексеев использовал ремень, что было как-то необычно, по мнению соседа, для бытовых семейных драк между мужем и женой. Как выяснилось со слов бдительного пенсионера, Шустова писала на него, Алексеева, заявления в полицию. При этих словах я взглянул на Игоря, тот лишь пожал плечами, давая понять, что не слышал об этом ничего. Самое главное, что Алексеев, конфликтуя с Шустовой, не всегда был в состоянии алкогольного опьянения и «гонял» ее, будучи трезвым тоже. Противоречия были не только на пьяную голову. Бдительный пенсионер пояснил, что у Алексеева есть машина и она, как правило, стоит у подъезда. Выглянув в световое окно подъезда, куда указывал сосед, я увидел серебристый Nissan X-Trail. Было бы неплохо осмотреть ее с экспертом, — подумал я. Пожилой мужчина продолжал увлеченно рассказывать, и стало понятно, что ему уже давно скучно в одиночестве: дни его слились в один, и наблюдение за жизнью других хоть как-то ее разнообразит. Чистота коридорного коврика, сверкающее, идеально начищенное зеркало над тумбой, где покоились аккуратно сложенные ключи, перчатки и кошелек, — все говорило о том, что дедушка обладает большим количеством свободного времени. Мы уже было стали спускаться по лестнице вниз, попрощавшись с информативным соседом, как в квартире, где проживала потеряшка, что-то глухо грохнуло, потом послышался еще какой-то шум, и через некоторое время дверь открылась. Весь разговор с дедушкой занял не больше десяти минут, но все же было странно, что после столь длительной паузы, после последнего удара кулаком по красной обивке, спустя столько времени стала открываться дверь. Мы столь отчаянно и громко стучались и звонили, что наверняка переполошили бы весь подъезд, будь люди дома в это время. Пенсионер как-то синхронно, вместе с открытием двери интересующей нас квартиры, закрыл свою. Ну и хорошо, подумал я, решив, что информатора надо поберечь от возможных дальнейших запугиваний. Знаете, эта классическая помятость в результате длительного сна в одном положении, лохматость и, главное, несвежесть, пахнувшая на нас из открытой двери, составили банальную картину человека в запое. Алексеев, а это был он — согласно фото из базы в более молотом возрасте, — с трудом угадывался в этом небритом квадратном лице. Его глаза медленно моргали, и лицо почти ничего не выражало, кроме какой-то глобальной усталости. Но надо отдать должное: Алексеев был одет в рубашку светлых тонов и черные джинсы, которые на его эндоморфном теле были ему в размер и выглядели современно. Кроме всклокоченных черных волос средней длины и квадратного лица, он выглядел довольно прилично. Мы поздоровались, и участковый Игорь бескомпромиссно, слегка оттолкнув Алексеева, прошел в квартиру, а я за ним следом, потеснив хозяина так, что он невольно прижался к стенке в узком коридоре. Не давая опомниться после не совсем вежливого обращения с хозяином квартиры, участковый задал следующий вопрос:

— Один!? — при этом он оглядывал то пространство, что было доступно, не отходя далеко от Алексеева, постоянно контролируя его боковым зрением.

Я, не теряясь и уже проецируя на Алексеева роль убийцы, прошел на кухню, бесцеремонно пачкая белый кафель, начинавшийся с ее порога. Кухня была справа от коридора, где стоял понемногу просыпающийся от напора Алексеев. Он был высокого роста, около 190 см, и Игорь, будучи ниже меня, выглядел как буксир, оттирающий большой корабль к причалу. Негласно у нас с ним произошло разделение на плохого и хорошего полицейского, так что запойный сожитель стал поглядывать на меня в надежде, что я хоть что-то поясню. Игорь же, взяв лохматого пьянчужку под локоть, повел его за мной на кухню, где было больше света от большого панорамного окна. Здесь царил его величество холостяцкий «бардак». Из раковины торчала гора немытой посуды, обрывки упаковки копченой колбасы на столе. На полу было что-то разлито, и теперь к этому налипла грязь. Но беспорядок носил поверхностный характер, и наступил он здесь явно накануне. Здесь можно было навести порядок в течение нескольких минут и, вытерев мокрые руки, сесть пить чай в чистоте. Ни на столе, ни еще где-либо на кухне не было видно бутылок или стопок, только одинокая тарелка, на которой поблескивал тонкий слой прозрачного жира. «Значит, пьет где-то в комнате! Там и поссорился с ней…» — подумал я. Крошки на столе и разрез на клеенке — еще одно свидетельство заготовляемой впопыхах закуски — говорили о том, что все происходило не здесь; здесь лишь шла заготовка «красивости» для посиделок. На полу небольшой комнаты, куда мы все вместе прошли, выйдя из кухни, лежал линолеум с непонятным рисунком цвета какао. Справа на так называемой мебельной «стенке» темно-коричневого цвета в специальной нише стоял телевизор. Экран сменялся кадрами, и, несмотря на приглушенный звук, было понятно, что это была бесконечная реклама. На «стенке», в местах, где обычно стоят всякие вазочки, книги, книг не было: была стеклянная фигурка овечки и волка, какая-то бумажка, похожая на билет в театр, и недопитая бутылка водки средней стоимости. Рядом стояли стопка и смартфон с разбитым в углу экраном. «Стенка» была, наверное, ещё с советской эпохи, но выглядела идеально. Видимо, ни дети, ни другая «агрессивная» среда не коснулись её за эти годы. Деревянные резные накладочки в виде витиеватых узоров на дверцах, блестящие латунные ручечки конусовидной формы — всё это присутствовало и манило к себе, чтобы потрогать и пооткрывать.

— Ты один пьёшь? — спросил я, глядя на стопку, стоящую на полке рядом с фотографией в рамке темноволосой, улыбающейся женщины, похожей на Шустову. Рамка, в которую была вложена фотография, была стеклянная, с толстой золотой полоской в качестве обрамления, и была заляпана жирными пальцами.

— Шустова?! — снова спросил я, не дожидаясь ответа на предыдущий вопрос и беря фото. Я оглянулся на присевшего на разложенный диван сожителя, демонстрируя ему фотографию. Он утвердительно кивнул, и правая его рука потянулась куда-то в сторону, за боковину дивана, где на полу валялась подушка.

— Эй, ты что?! — возмущённо проговорил Игорь, всё это время наблюдавший за Алексеевым, пока я делал поверхностный осмотр комнаты. В руках у явно жаждущего опохмелиться сожителя оказалась початая бутылка водки, которую он быстро опрокинул себе в рот, сделав непродолжительный, словно смачивающий, глоток.

— У тебя пропущенные от Шустовы в день её пропажи, — с небольшим раздражением произнёс я, не то спрашивая, не то утверждая, глядя в экран разблокированного Алексеевым телефона. — Когда видел её в последний раз?

— А она пропала? — коротко спросил он, не поднимая головы и тупо глядя в экран телевизора, где показывали детские мультики.

Были вызовы за эти три дня от Алексеева Шустовой, по несколько секунд — чтобы прослушать привычную фразу: «Абонент недоступен, оставьте сообщение после сигнала». Я и сам слышал эту фразу, звоня Шустовой в слабой надежде, что телефон включится наконец.

— Тебе не кажется странным, — начал я, пытаясь уловить реакцию и поглядывая при этом на опущенную черноволосую макушку Алексеева, — что у тебя пропала жена, а заявляют о её пропаже другие люди?

Прошло некоторое время, становившееся понемногу невежливым, когда Алексеев наконец произнёс:

— Она часто так делает. Выключит телефон и уедет к кому-нибудь.

— Часто, когда ссоритесь? — уточнил Игорь, делая акцент на слове «ссоритесь».

— Да. — При этом Алексеев чуть приподнял и повернул голову в сторону участкового, стоявшего у окна с полупрозрачными «холодными» занавесками белого цвета.

— Ясненько, — процедил я задумчиво, продолжая изучать телефон сожителя.

Несмотря на отсутствие даже намёка на седину в чёрных волосах, было видно, что Алексееву уже не меньше 50 лет, и, наверное, большая часть этого поколения так и не будет использовать телефон для СМС или переписки в Viber или WhatsApp. Он напоминал мне певца Вахтанга Кикабидзе, особенно своими усами. Они были аккуратными и почти не путались, несмотря на явно недельную небритость. Лицо выражало волю, лишь временно увядшую по неизвестным причинам. Нечто смешанное с тоской и печалью было на лице у Алексеева, и, скорее всего, он давно перестал улыбаться. Как я уже сказал, он был ростом выше среднего и выглядел жилистым мужчиной, привыкшим к физическому труду.

— Вы работаете? — перешёл я на официальный тон в преддверии приезда эксперта и следователя; такие переходы были необходимы, для того чтобы человек постепенно не начал паясничать и говорить не по делу. Да и вообще, излишнее спокойствие может скрыть важную реакцию на вопрос.

— Временно не работаю, — произнёс Алексеев безразлично, как будто это для него было нормально.

— Чем занимаетесь? — При этом моём вопросе Алексеев неподдельно изумился и показал глазами на бутылку водки, стоявшую теперь открыто между его ног. Я, будто только увидев её, приблизился к нему и аккуратно, словно боясь разбить, взял бутылку, держа двумя пальцами за горлышко. Алексеев слегка мучительно скривился, глядя на мою руку в синей нитриловой перчатке.