Read the book: «Дорога домой»

Обида

С трудом сдерживая слёзы, я старательно сохраняю на лице улыбку. Он не должен понять, как больно мне сделал своей насмешкой. Он-то хотел, конечно, вон как гаснет предвкушение в наглых глазах. Как я могла влюбиться в такого низкого человека, ну как? Подавив желание ударить, разбить эту рожу, поворачиваюсь спиной и иду прочь. Чувствую этот взгляд, слышу ещё слова о моих шрамах, но ощущаю, как разочарование затопляет меня. Хорошо, что уроки закончились.

На улице не сказать, что жарко, девятнадцать градусов, для второй половины мая дело обычное. И солнышко пригревает, позволяя мне задуматься о том, как именно я домой попасть хочу, раз уроки закончились. Наверное, пешком пойду, тут всего-то минут двадцать, но дорога займёт больше времени — мне успокоиться надо.

Мне пятнадцать, скоро шестнадцать, учусь в гимназии, живу почти в центре Санкт-Петербурга с мамой. Приёмной, но ведёт себя, как мама и как лучшая подруга, так что мама она мне, тут и сомневаться не приходится. Внешность моя вполне обычная, «классическая русская», как мама говорит, коса светлая, но не совсем блондинистая, а глаза синие. Я высокая, сильная, считаюсь чуть ли не хулиганкой оттого, что не слишком мне в жизни везёт. Зато и нападать на меня себе дороже.

Дождавшись зелёного человечка, перехожу проспект, отправляясь знакомым путём мимо парка. Не хочется мне сегодня там сидеть, да и гулять по нему не слишком желается. Грустно, до слёз просто, но плакать нельзя. Дома поплачу в маминых руках, а сейчас просто иду, закинув сумку на плечо. К телефону рука и не тянется, он для меня больше средство связи, а не как для одноклассников — весь мир. Я лучше книгу какую почитаю…

Ветерок ласково трогает волосы, заставляя вздохнуть. Так-то я красивая, но два шрама портят весь вид, по мнению моего бывшего уже возлюбленного, а мама так не считает. Полоса на шее от ремня безопасности да осколочный над бровью каждый день в зеркале напоминает о тех, кого не вернуть, и о спасшей меня маме. Можно сказать, на память о родителях. И по этой памяти проехался не самый умный представитель прямоходящих приматов.

На переходе через Прудковский меня едва не давит какой-то лихач, он явно хочет мне что-то сказать, и я настраиваюсь на ссору, но тут откуда ни возьмись ему приветливо ДПС мигает. Так что у не пропустившего любимую меня на переходе сразу же другие проблемы возникают, что и хорошо. А я дальше иду, к огромному квадрату Октябрьского, за которым мне и направо. Вот тут, мимо шлагбаума. И выходит у меня белое приземистое здание справа, а слева красное, это одна из старейших больниц — имени Раухфуса. Здесь меня лечили, когда мама меня спасла… Иду медленнее, справляясь с эмоциями от нахлынувших воспоминаний.

Десять лет назад это случилось. Когда мой мир взорвался огнём и скрежетом металла, мне пять было всего. Мы ехали к бабушке в южном направлении, долго ехали. Бабушка та, папина мама, ко мне… не помню, как относилась, я её совсем не помню, будто и не было человека. День ехали, ночь, а потом что-то прямо на дороге взорвалось. Я помню только папин крик, набегающий огонь стеной просто и последний удар, выкинувший меня из машины.

Иду медленнее мимо больницы, что многое для меня сделала. Справа через дорогу вывеска «Брынза» и остановка автобусная, а я иду мимо корпусов, пытаясь поточнее вспомнить. Но нечего припоминать — меня быстро нашли, потом была больница в Ростове, кажется, дальше уже меня мама Лида выцарапала, какие-то бумаги показала, а может, и не только, но меня вернули в родной Петербург и ей отдали. Когда подросла, я узнала, что бабушка, которая папина мама, от меня отказалась, а мамина мама как раз нет, но она умерла уже. Как узнала, что мамы нет, так и умерла.

Откуда мама Лида узнала, что случилось, мне объяснить трудно, но она точно знала, потому что очутилась я в родном городе просто моментально. В себя пришла уже в очень ласковых руках врачей, и сразу же мама Лида рядом оказалась. Сначала она тётей была, потом мамой стала, потому что невозможно не называть мамой того, кто так любит. Единственная, для кого я человек, по-моему.

Аптека, кофейня, «Царь-пышка» по правой стороне, но я иду по левой мимо бесконечного потока машин, переходя через Вторую Советскую, мимо «Нормана» и приближаясь к любимому мной месту — магазину «Буквоед». Тут живут книжки и всегда можно что-нибудь интересное найти. Главное, не на витрине смотреть, а пройти поглубже, где менее известные авторы стоят. Их книги часто в мягкой обложке, но бывает такое, что и не стыдно десять раз перечитать. Но сегодня я, наверное, мимо пройду. Нет у меня настроения новое выискивать, совсем нет.

Так и получилось, что лучшим другом у меня всегда книга была. Мама Лида очень любит исторические — времён той войны, что отзывается в сердце любого, особенно петербуржца. У меня в детстве были сказки из тех времён, а потом и историческая литература, что мне очень помогает в клубе реконструкторов. Наверное, пойду сегодня в клуб, там мне совершенно точно всегда рады. Среди этих людей я себя чувствую своей, а вот в гимназии — чужой.

Мимо столовой номер один с очень интересной историей я иду дальше. Повернуть, потом ещё раз — и вот я на Невском. Булочная притягивает меня к себе. И хоть есть дома хлеб… А нет, любимого моего нет, значит, я хорошо вышла, сейчас бородинского куплю, а дома его с маслом… Очень я этот хлеб уважаю, меня мама Лида к нему приохотила. Не говорит сейчас почти никто так, как мы с ней дома, но мне нравится без жаргона. Будто в далёком году я дома, где всё совсем иначе…

Советский Союз я не застала, только по рассказам о нём знаю. Но вот рассказы такие сказочные оказываются по сравнению с действительностью. Да, у нас много и хлеба, и других продуктов, телефоны, компьютеры, телевизор, но как-то пустовато при этом. Выйти погулять не с кем, все в телефоны уткнулись, а мне это неинтересно почти.

Включу дома комп, очки надену и буду фрицев отстреливать. Мама Лида мне купила самую современную технику, а вот зачем… Нет, уроки делать удобнее, но ситуации, когда улыбаются и хвалят за игру, ни у кого из одноклассников нет. Впрочем, игру, где я то наводчик, а то и командир зенитного расчёта, я люблю. Кажется мне, что в ней я мщу тем, кто ракетой убил моих родителей. Как-то так… А ещё мама, когда я её спрашиваю, говорит, что это всё для того, чтобы я улыбалась.

Вот и знакомая до последнего камня улица Марата. Я здесь живу по крайней мере последние десять лет. Это мой дом, моя крепость, и здесь я могу быть простой девочкой Зиной, никем не притворяясь. Вот и парадное моё. Ещё совсем немного, и можно будет поплакать.

***

Если бы не эта обида, я не расплакалась бы. Но есть у меня такое свойство: когда успокоюсь, анализировать то, что привело к слезам. И вот сейчас я вспоминаю, пытаясь понять, что именно меня привлекло в этом нехорошем человеке по имени Андрей. Как заколдовали ведь, непонятно совершенно, отчего я на него повелась. Он красивый, довольно богатый, начитанный. И вот тут мне вспоминаются наши посиделки в парке, а потом и разговоры, от которых я, похоже, решила, что он ко мне неравнодушен.

Есть у парней такие игры — на спор девушек обхаживать, могло и тут такое быть. Ничего прямо не говорил, но вот отчего-то правильные эмоции вызвал, а потом ударил наотмашь просто. Если бы не мамина наука, я могла и не подняться сразу, а так сохранила лицо. Мамина наука… Я задумываюсь. У одноклассниц всё несколько иначе дома устроено, чем у нас.

Года два назад я решила подруге помочь — приготовить ужин для её папы, ведь она совсем его не ценит. Подруга уселась смотреть сериал, а я на кухне похозяйничала… Ну откуда же мне было знать, что существуют продукты, которые хоть и хранятся в холодильнике, но брать их нельзя, причём быстро ставшая бывшей подруга мне ничего не сказала. Ну вот, когда я гордая сказала ей, что сделала… Когда её родители увидели… Вот именно тогда я себя почувствовала совсем чужой, хоть и стыдно было оттого, что, выходит, много продуктов испортила. Как на меня зло смотрели, с ненавистью…

После этого у меня с подругами совсем плохо стало. Ведь я боюсь теперь что-то не то совершить… Так вот, о нашем укладе: у нас дома обустроено всё, будто мы в прошлом каком живём, почти нет ничего современного. Мама объясняет это так, что не может она никак мир этот принять таким, а мне так даже теплее на душе. Компьютер появился только тогда, когда я всерьёз прошлым увлеклась.

Было это так. Я как-то после уроков высказалась маме в том духе, что, если бы зенитчики в Ленинграде стреляли хорошо, тогда не было бы стольких убитых, а она предложила мне узнать самой, так ли это. Вот так и появился компьютер с симуляторами, для которых много ресурсов нужно. Я сходу попробовала и ожидаемо… М-да… А потом заинтересовалась, начала разбираться и стала уже серьёзно этим делом заниматься. И даже для симулятора чаще всего зенитку 61-К выбираю. Я в музее была, видела автоматическую зенитку — действительно, почти и не отличить.

Мама очень радовалась, что я в клуб вступила, без вопросов оплачивает и снаряжение, и все выезды, а это очень недешёвое удовольствие. Кроме того, у меня масса литературы по той войне. И увлечение исторической реконструкцией, особенно Ленинградом того времени, её очень радует, да так, что иногда кажется, что она меня подталкивает, но это, конечно, не так. У нас был разговор на эту тему, вот тогда мама мне и объяснила: в клубе серьёзные ребята, может, найду себе кого по душе. Заботливая она очень.

Фантастику я, конечно, читаю, особенно про попаданцев, хотя она смешная, по-моему. Человек из нашего времени вдруг кажется своим почти сто лет назад, когда всё было другим. Когда даже в булочную просто так прийти было невозможно. И разговаривает вовсе не современным языком… А ещё читала книгу, так парень в НКВД пришёл — и ему с ходу поверили! Не в психушку сдали, не в камеру посадили, а враз поверили и повели с товарищем Сталиным общаться. А тот тоже смешной: не приказал расстрелять на месте за предложение сменить тип патрона во время войны. Я бы расстреляла.

Вздохнув, встаю со своего места, чтобы отправиться едой заниматься. Надо приготовить к маминому приходу ужин, такая у меня обязанность лет с десяти — готовить ужин. А потом постреляю в симуляторе, и опять мне станет на душе спокойно, как и всегда. Год я закончила очень даже хорошо, только одна четвёрка, но читать эту муть по литературе не буду, пусть что хотят со мной делают.

Сочинение я такое написала, что тройку поставить никакой возможности не было, потому что тогда получилось бы, что они Родину не любят, а это в наше время опять чревато стало, как и в далёкие года. Правильно формулировать меня тоже мама научила. Очень важным вещам, выходит, мама меня учит, потому что умение правильно говорить всегда помочь может, это я уже тоже знаю. Может быть, потому и не принят у нас жаргон.

Сегодня сделаю макароны по-флотски. Это обязательное условие — еда должна быть простой, без всяких роллов и фуагра. Роллы я, кстати, не люблю, как и вареный рис в принципе. Нет, если выбора не будет, то съем всё, что найду, конечно… А макароны по-флотски с тушёнкой — очень сытная и вкусная еда. Главное, специй не надо, потому что они все в тушёнке и так есть.

Я аккуратная и внимательная, но иногда накатывает, как в пятом классе, когда я регату организовала. Столы стали шлюпками, мачты мы из швабр сделали, а на паруса плащи с вешалки сгодились. В холле дело было, кто знает, зачем там парты стояли. Ну вот… Плащи оказались учительскими, поэтому попало, конечно, всем. Несмотря на то, что одноклассники сразу же на меня как на зачинщицу указали, но попало всем. Мальчишкам, что отма… избежать наказания хотели, — вдвойне. Директор наша тогда высказалась о мужском поведении, отчего им точно стыдно стало. Может быть, за это сейчас отомстили?

Да нет, сколько лет-то прошло, хотя мальчишек и не поймёшь. Вот в старые времена они настоящие были, а потом постепенно испортились, как мама говорит. Вывалив готовые уже макароны на сковороду, переворачиваю туда же банку тушёнки. Нравится ей, да и мне, честно говоря, когда макароны поджаристые, они тогда немного даже хрустят, и вкус получается особенным. Привыкла я уже, на самом деле. А вот если маму на гурьевскую кашу уговорить… ммм. Большая часть одноклассниц почему-то этой каши не знает, а она мне милее пирожных и эклеров.

Вот и готов ужин. Я бросаю взгляд на часы, отмечая, что мама появится в течение десяти минут, она всегда точно приходит. Вот кем она работает, не знаю, не отвечает она мне на этот вопрос и никогда не отвечала. Зато питаемся мы всегда в одно и то же время. И мне хоть корочку хлеба в установленный час съесть надо, иначе плохо будет, ведь привыкла я к такому режиму за десять-то лет.

Ключ в замке поворачивается, но я встречать маму не бегу. Вместо этого ставлю чайник и раскладываю ужин по тарелкам, чтобы, когда она придёт, еда уже её ждала. Сейчас мама вымоет руки и придёт в столовую, потому что на кухне мы не едим. Кстати, ещё одно отличие от моих одноклассников — они спокойно едят на кухне, а мы никогда. Вот почему так, кто знает?

Выношу тарелки в столовую, затем возвращаюсь на кухню, чтобы чай заварить, потому что так у нас заведено.

Реконструкторы

Книги о «попаданцах» в Великую Отечественную старые, на самом деле им лет двадцать, а то и тридцать, а новых я на эту тему не видела, у нас всё больше героические приняты, потому что мы в кольце врагов. Лет пятнадцать назад всё чуть было не закончилось всеобщим кошмаром, но вроде бы договорились, хотя я не верю особо. Да никто не верит! Наши западные не самые дружелюбные соседи спят и видят, как бы сделать так, чтобы нас не было. Ресурсы им наши нужны, земля ещё, а люди нет. Прямо как почти сто лет назад. Параллели можно легко проследить, правда, сто лет назад не было термоядерного оружия, и в этом разница.

На этой неделе в школу не нужно — в конце мая традиционные Дни Братства, подчеркивающие наше единство перед лицом тех, кому мы живыми не нужны. До следующей пятницы каникулы, а там и выходные. В августе ещё будет День Союза, там мы, если повезёт, будем выступать, чтобы показать историческую неразрывность времён прошлых с настоящими.

У нас, на самом деле, счастливая страна, ну а то, что Россию вечно кто-то хочет уничтожить, так это понятно — не любят западные страны тех, кто свободен от их сомнительных ценностей. Поскорее бы они уже вымерли все и оставили нас в покое, но что-то неймётся им постоянно. Впрочем, изменить я это не могу, поэтому и не буду задумываться, а лучше в клуб отправлюсь.

— Мама, я в клуб до четырёх! — сообщаю о своих намерениях.

— Поешь вовремя, — напутствует она меня, напоминая о том, что плохо может стать, если не поесть.

— Обязательно! — киваю я и, прихватив пакет с формой, выхожу за дверь.

Форма у нас принята, которая до сорок третьего года прошлого века, причём у меня в петлицах сержантские треугольники. Всё очень серьёзно у реконструкторов, даже слишком: и готовить учат в тех условиях, и ориентироваться, и устав опять же, чтобы всё было натуральным. Мы разок уже выступали и даже массовку в каком-то фильме играли, только я его так и не увидела.

Метро, трамвай, и дальше пешком, клуб наш расположен совсем рядом к какой-то воинской части, но мне это не интересно. Поначалу казалось мне, что нас чуть ли не к засылке в тот год готовят, я даже спросила, но ребята посмеялись. Меня-то поначалу и брать не хотели, но со мной мама пришла, и напомнила товарищам о зенитчицах, медицинских сёстрах, даже снайперах. Вот им стыдно и стало. Но гоняют меня по-честному, конечно, а мне нравится.

Правила у нас такие: надо сначала войти в раздевалку, переодеться, а потом уже в форме представляться и дальше двигаться. Вот этим я и занимаюсь, учитывая, что бельё на мне тоже вполне аутентичное для года. Некоторые скажут, что мы ненормальные, но они ничего не понимают. Реконструкторы — это не ролевики, мы бываем разными и именно полностью реконструируем прошлые времена, будто живём в них, и от этого на душе мне спокойнее делается.

Вот и знакомая дверь в полуподвальном помещении. Ключом служит улыбка, хотя на самом деле лицо, но улыбнуться надо обязательно, иначе не откроется. Сразу же направо раздевалка. Никого нет, что мне очень даже нравится, хотя смущаться я давно отучилась — меня так пытались от клуба отворотить поначалу, но я упрямая. Вот здесь можно переодеться, натянуть мою форму, сапоги, а затем идти к наставнику. Хороший он человек, на самом деле, настоящий учитель. Ну и мне практически заменил отца, доверяю я ему, насколько я вообще людям довериться могу.

Поправить форму, пилотку обязательно, хоть и в помещении. Смотрю на себя в зеркало, и вид мне мой нравится. Значит, можно двигаться на выход. Несмотря на то, что нет на мне никакой косметики, это тоже обязательно, всё равно нравится, как я выгляжу.

— Товарищ капитан! — увидев наставника, делаю уставные шаги и докладываю. — Сержант Антонова прибыла для прохождения службы.

— Прибыла, и хорошо, — кивает он, что-то рассматривая на доске, от меня отвёрнутой. — Через час испытания у нас, так что есть время подготовиться пока.

— Можно вопрос? — не по уставу интересуюсь я.

— Ты дозрела спросить, почему наш клуб занимается зенитной артиллерией? — с улыбкой спрашивает меня товарищ «капитан». — Отвечаю. Во-первых, большинством голосов при создании клуба. Практически нет зенитчиков, а ведь мы и по танкам можем работать, понимаешь?

— Ну так себе мы по танкам, — отвечаю я, но потом вспоминаю подвиг сталинградцев и киваю. — А во-вторых?

— Во-вторых, если вдруг начнётся то, чего никому не хочется, — продолжает он, — то против самолётов мы, конечно, никак, а более мелкие цели…

— Ну, это фантастика, — смеюсь я. — Или нет?

— Кое-кто, кто готов выделять серьёзные деньги, считает, что нет, — объясняет мне наставник, и вот тут до меня доходит. — Вот, поняла, вижу. Иди, готовься.

Всё проще, оказывается. Кто-то богатый вбил себе в голову, что автоматическая зенитка что-то может даже сто лет спустя своего создания. Он готов платить за эту свою идею немалые деньги, обеспечивая нас достаточно для всех хотелок, коих у реконструкторов немало. Именно поэтому и автоматическая зенитка, а возможно, и не одна. Строгости в клубе же от других не отличаются, так что тут всё в порядке.

Теперь-то я знаю, что на каждый самолёт по тысяче снарядов уходило, а все приёмы были потом и кровью во время войны вычислены. Вот если бы в самом начале обладать теми же знаниями и приёмами, что были известны уже к сорок пятому, тогда результативность была бы выше, конечно. Но история не знает сослагательного наклонения, поэтому я сейчас отправляюсь готовиться к испытанию.

У нас всё настоящее: котелки, форма, устав, пушка даже восстановленная и вылизанная, мы полностью в прошлом веке живём, и возвращаться мне в реальность иногда трудно до слёз. Кажется, что намного комфортнее жилось бы в сороковых годах, несмотря на войну. Вот только войны я, на самом деле, не знаю, воспринимая внутренне всё игрой. Себе-то врать я не люблю, так что отлично понимаю, что играю, и мне нравится игра.

— Сестрёнка, видел тебя вчера на проспекте, — ко мне подходит один из членов клуба, тоже «сержант», Алексеем его зовут. — Обидел кто?

— Эх… — только и вздыхаю я, не желая рассказывать, и он понимает. Хотя, думаю, наши выяснят. Они упрямые и за своих готовы разорвать. Настоящие они мужчины.

И ещё меня называют «сестрёнкой», буквально сразу под крыло взяв. Может быть, поэтому мне так комфортно тут?

***

Испытание, так экзамены назывались в то далёкое время, по книгам восстановлено, а весь теоретический материал взят из учебника сержанта зенитной артиллерии, правда, после Великой Отечественной выпущенного. Поэтому мои знания и приёмы не соответствуют форме, которую я ношу, а появились именно по результатам войны. Впрочем, кто будет в этом разбираться? Приёмы стрельбы по учебникам сорок первого года вообще никто не помнит, по-моему.

— Сержант Антонова! — обращается ко мне наставник. — Перечислите признаки, по которым определяют вход цели в пикирование.

— Есть! — строго по тому уставу начинаю докладывать я. — Пикирование самолёт производит после полёта по горизонтальному курсу или после кабрирования, то есть увеличения высоты. Рассмотрим схему пикирования и наиболее выгодные для малой зенитной артиллерии участки…

Рисую на тёмно-зелёной доске мелом, объясняю, ведь знаю весь материал очень хорошо. Я к школьным экзаменам не так готова, как к тем, что по моей зенитке. Она действительно моя, ведь знаю я её очень хорошо, могу и командовать, и ствол сменить, и много чего ещё сделать, так что вполне подготовлена как сержант, по-моему.

— Кто может заменить убитого командира? — следует совсем не связанный с первым вопрос, но это основы, так что я знаю, конечно.

— Второй наводчик, — коротко отвечаю я. — По вертикали, а если он недостаточно опытный, то первый, хоть и намного это сложнее.

— Оценка «отлично», — информирует меня товарищ наставник. — Садитесь.

— Молодец, сестрёнка, — улыбается мне Алексей, и мне, конечно же, очень приятно от этого.

Ровно таким же образом, строго по учебнику, накопившему весь опыт Великой Отечественной, опрашиваются и остальные тринадцать человек. Нас в клубе четырнадцать основного состава, кто остаётся, несмотря ни на что. Остальные-то кто уходит, кто приходит, но вот основной состав у нас два расчёта, что для одной зенитки правильно, потому что круглосуточное дежурство ведётся на ней, а людям надо отдыхать. Как-то так я логику понимаю, хоть и странно это, по-моему. Вот и заканчивается испытание, и мы все выстраиваемся.

— Товарищи! — громко начинает наставник, явно чем-то очень довольный. — Вы отлично выдержали испытание, доказав, что знаете орудие. Через месяц у нас полевые игры, в которых мы отработаем взаимодействие с пехотой, а также проведём генеральную тренировку перед показательным выступлением.

Раз полевые игры, значит, нам их оплатили, это во-первых, и хотят показать, за что деньги выложены, это во-вторых. Дело знакомое, потому что не первый раз и не первый год. Будут из блиндажа снимать на камеру работу зенитного расчёта, а потом решать, достойны ли мы того, чтобы на нас и дальше деньги тратить. Капитализм чистой воды, так что это мне объяснять не надо.

— А теперь самое важное, — продолжает свою речь наставник. — Завтра в восемь собираемся на Невском, чтобы отправиться на полигон. Наш меценат нам практические учения оплатил.

Вот это ура! Нам завтра пострелять дадут. Может быть, и настоящими зарядами, а может, только фотопулемётом, как получится. Но реальные стрельбы — это очень здорово! Так что я радостно кричу «ура» вместе с моими товарищами, а затем нас распускают. Испытание долго длилось, вот и отпускают по домам. Вечер на дворе уже, пора домой.

— Зина! Я тебя подвезу, — говорит мне Алексей, на что я благодарно киваю и иду переодеваться.

Раньше бы показалось, что он ко мне неровно дышит, но после Андрея я даже думать о парнях в этом смысле не хочу. Мама меня вчера успокоила, как только она умеет, поэтому я уже держу себя в руках. Новости, кстати, надо будет посмотреть. На официальных каналах которые, а не агентство ОБС. Что на официальных каналах написано, то у нас и есть, вне зависимости от того, как обстоят дела на самом деле. Мама меня очень хорошо научила и правильные речи говорить, и рот держать закрытым. Это, по-моему, очень нужное качество в принципе. Родину я люблю, за неё, если надо, что угодно сделаю, а давать шансы всяким дуракам, которым варенье дороже людей, я не хочу.

У Алексея вездеход Ульяновского автозавода, очень красивый, на мой взгляд. Заграничные авто вышли из моды как раз тогда, когда чуть не началось, поэтому теперь на дорогах больше наших и китайских. А если встретится какой «мерседес», то почти всегда на ветровом стекле табличка «трофейный». Это шутка такая, но кажется мне, что не совсем. Есть что-то такое… В школьных уроках, на переменах чувствуется напряжение, по-моему.

— Кто тебя обидел? — интересуется Алексей, когда я пристёгиваюсь. — Если тяжело говорить, скажи. Но ты у нас единственная девчонка, и позволять тебя обижать я не хочу.

— Эх… — вздыхаю я, а потом будто прорывает меня. — Знаешь, как заколдовали меня, сама уже не понимаю, отчего ему поверила.

— Ну-ка, — становится он очень серьёзным. — Подробности вашего знакомства не опишешь?

— Ну почему не опишу сразу, — я задумываюсь и начинаю свой рассказ о событиях, как они мне запомнились.

И вот тут вдруг всё оказывается не таким простым. То есть я, конечно, рассказываю, но Алексей задаёт наводящие вопросы, на часть которых я ответить не могу, а он только кивает. Вот кажется мне, что в его кивании узнавание какое-то, но продолжаю говорить, пока он меня не останавливает.

— Шрамы, говоришь… — в задумчивости произносит он. — И будь ты обычной девчонкой, то всё закончилось бы плохо.

— Ты что-то понял? — интересуюсь я. — А что именно?

— Андрей твой использовал нечестные пути, — объясняет мне Алексей. — И желания у него были вполне объяснимые, вот только ты не поняла его. Маленькая ты у нас ещё, — вот эту фразу он ласково произносит.

— Не поняла… — в задумчивости произношу я.

И вот тут вдруг понимаю, что именно имеет в виду Алексей, внутренне скривившись. Но ведь то же самое мне и мама объяснила вчера! Значит, это было всем видно и понятно, кроме меня. Дурочкой я показалась для парней в классе, совершенно точно смеявшихся надо мной. Это плохо, конечно, но зато теперь я это понимаю.

— Спасибо тебе, — совершенно искренне говорю я Алексею, а он только улыбается.

Если я хорошо наших ребят знаю, то Андрей ещё пожалеет. Впрочем, меня это совсем не трогает — он сам свой путь выбрал, так что не моя это проблема. А вот к Алексею я благодарность чувствую и улыбаюсь, конечно. Есть у меня друзья в клубе настоящие. Готовые поддержать и помочь. Повезло мне.