Read the book: «Имя на чужом договоре»

От автора

Имя кажется самой лёгкой собственностью: его дали до того, как человек научился говорить, оно не занимает места в сундуке и не изнашивается от дороги. Но именно имя связывает поступок с тем, кто его совершил, дом — с владельцем, обещание — с обязанным. Если эту связь можно переписать, удобнее всего платить тем, чьё слово слабее печати.

Эта история — о горной дороге, которую действительно нужно удержать, и о цене, которую нельзя объявить справедливой только потому, что иначе страшно. Здесь магия подчиняется точной букве, камень требует обычной человеческой работы, а согласие имеет смысл лишь тогда, когда человек знает, на что отвечает, и может отказаться.

Герои будут ошибаться, спорить о срочности и выбирать между настоящими потерями. Ни дух, ни хороший замысел не снимут с них ответственности за способ спасения. Главное испытание выпадет человеку, привыкшему считать себя лишь исполнителем чужой записи.

Чтобы пройти эту дорогу вместе с ним, достаточно помнить один вопрос: когда на договоре стоит имя, кто и при каких обстоятельствах позволил его туда вписать?

Глава 1. Камень забыл дорогу

Первый камень ударил в дорогу за два поворота до заставы.

Он был с овечью голову, серый, с рыжей жилой, и вылетел из тумана так бесшумно, будто не падал со склона, а ждал Савелия за белой стеной. Кобыла шарахнулась. Савелий успел выдернуть левую ногу из стремени, навалился на седло и удержал повод, пока камень дважды подпрыгнул на плитах и ушёл через край. Снизу долго не доносилось ничего. Потом в глубине коротко треснула ветка.

— Стой, Крошка. Уже стой.

Кобыла дрожала всем крупом и косила глазом на склон. Имя ей досталось от человека, который никогда не видел её вблизи: тяжёлая бурая лошадь могла бы свезти с перевала самонадеянного возчика вместе с телегой. Но сейчас она послушалась тихого голоса. Савелий спешился, провёл ладонью по мокрой шее и только тогда посмотрел наверх.

Туман полз между елями клочьями. Над дорогой висела осыпь, перехваченная старой подпорной стеной. В середине стены темнело свежее углубление. Один камень выпал, соседний просел на ширину пальца. Из щели сочилась вода.

Савелий снял перчатку и приложил пальцы к дорожной плите. Камень был холодный, обычный. Ни мелкой дрожи, ни тёплого покалывания, которое оставляет рядом рассерженный дух. На мокрой поверхности лежала известковая крошка.

Он вытащил из седельной сумки железный прут, сунул его в шов стены и без усилия загнал почти по рукоять. За облицовкой не было плотной забутки. Там хлюпала земля.

— Вот ты какой, дух перекрёстка, — сказал Савелий. — С дождевой водой вместо когтей.

Крошка фыркнула ему в плечо.

Он занёс наблюдение в дорожный журнал: двадцать шестой день до расчётного снега, нижний подъём к заставе, выпавший камень, промытая сердцевина стены. Чернила на сыром воздухе расплывались, и Савелий держал страницу под плащом. Вызов, лежавший в кармане, требовал прибыть срочно из-за просроченного обхода семи опор. О стене там не было ни слова.

Савелий обвязал опасное место красным шнуром, который всегда возил с собой. Один конец закрепил на ели, второй — на дорожном столбике. Телега через такой знак проехать могла, но возчик хотя бы увидел, что останавливаться у стены нельзя. После этого он повёл Крошку в поводу.

За следующим поворотом дорога стала шире. В скале открылись ворота заставы: две низкие башни, двор между ними и колокол под отдельным навесом. На поперечной балке ещё можно было разобрать вырезанные слова: «Первая Спина». Две последние буквы кто-то подновил совсем недавно. Светлое дерево резко выделялось на почерневшей балке.

Во дворе стояли три гружёные телеги. Мешки с зерном прикрыли промасленными полотнищами, но вода уже собиралась в складках. Возчики спорили с женщиной в кожаном фартуке. Она держала молоток, а на поясе у неё висели отвес и связка железных скоб.

— До вечера не пущу, — сказала женщина. — Хоть сам староста ляжет под колёса и покажет, как крепко держится склон.

— Староста не везёт муку в Горницы.

— Потому и дожил до седых волос.

Савелий привязал Крошку к коновязи. Женщина заметила медную бляху дорожной палаты у него на вороте и оборвала спор прежде, чем он успел представиться.

— Сборщик?

— Савелий Крут. По взысканию обходного долга.

— Марта Сойма. Начальница перевальной артели. Ваше письмо пришло позавчера, а вы сегодня. Между этими днями нам на дорогу легло сорок саженей склона.

У неё были коротко обрезанные тёмные волосы с нитями каменной пыли. Не седина — именно пыль, въевшаяся у виска. Она смотрела на Савелия так, словно прикидывала, выдержит ли он удар кувалды и стоит ли тратить первый.

— Где легло?

— За заставой, у первой опоры. Малый сход. Людей не взял, край телеги снёс. Большой пока висит.

— Почему телеги во дворе?

— Потому что я не отправляю людей под слово «пока».

Один из возчиков шумно втянул воздух, но спорить при бляхе не решился. Савелий расстегнул мокрый плащ.

— Дорога закрыта вашим распоряжением?

— Моим. Можете записать превышение полномочий после того, как посмотрите склон.

— Я запишу причину закрытия. Стена за два поворота отсюда промыта насквозь. Поставьте двух человек разобрать верх и отвести воду.

Марта впервые посмотрела не на бляху, а ему в лицо.

— Вы остановились у стены?

— В меня бросили убедительный довод.

— Камнем?

— Пока одним.

Она повернулась к молодому работнику у ворот и велела найти десятника, лопаты и жёлоб. Ни удивления, ни благодарности в голосе не было, только быстрая поправка к уже составленному распорядку.

— К первой опоре пойдём пешком, — сказала она Савелию. — Лошадь оставьте здесь.

— Сначала реестр и должник.

— Сначала вы увидите, что взыскиваете.

Савелий привык к людям, которые пытались отвести сборщика от книги. Одни предлагали обед. Другие показывали больных детей, пустые амбары или могилу человека, чьё обещание досталось наследникам. Он не считал всё это обманом. Просто долг перед духом не становился меньше оттого, что человеку было трудно его исполнить. Сначала следовало установить запись, срок и нарушение. Сочувствовать можно было после — если оставалось время.

Но вода за подпорной стеной уже опровергла одно удобное объяснение.

— Показывайте, — сказал он.

Марта взяла с лавки короткую кирку. Савелию протянула кожаный шлем с медной полосой по краю.

— Я приехал читать камни, а не бодаться с ними.

— Камни могут не спросить, зачем вы приехали.

Он надел шлем.

За заставой дорога шла по узкой полке. Слева поднималась почти отвесная серая стена, справа лежала долина, до половины наполненная туманом. Из белизны иногда выступали чёрные верхушки елей. Далеко внизу шумела вода, но реки не было видно.

Марта ступала быстро, проверяя носком каждый рыхлый участок. Через сотню шагов она остановилась и подняла кулак. Впереди дорогу перегораживал вал щебня и земли. Работники уже прорубили в нём проход шириной в одну тачку. На внешнем краю валялась ось без колеса.

Савелий присел. В осыпи перемешались свежие светлые сколы и чёрная мокрая земля. Корни травы были вывернуты наружу. Между камнями торчала расщеплённая доска с красной краской.

— Телега?

— Задний борт. Возчик успел срезать постромки. Лошадей увёл.

— Когда?

— Вчера перед сумерками. Сначала посыпалась мелочь, потом ударило сверху. До этого три дня слышали щелчки.

— И не закрыли дорогу?

Марта повернулась к нему всем телом.

— Закрыла. Староста открыл своей печатью: в Горницах оставалось муки на пять дней. Теперь осталось на четыре, а три телеги стоят у заставы. Хотите ещё один правильный вопрос?

Савелий выпрямился.

— Хочу. Кто обязан был сообщить палате о щелчках?

— Смотритель первой опоры. Он сообщил. Дважды. Ответили, что хранитель пропустил обход и вы уже едете.

— Где копии?

— У меня.

Она произнесла это спокойно, но Савелий услышал невысказанное: если палата потеряла донесения, у Марты найдутся вторые листы.

Они миновали прорубленный проход. За осыпью из склона выступал опорный камень — чёрная плита выше человеческого роста, втиснутая между естественными глыбами. Перед ней была расчищена площадка. Семь медных гвоздей шли дугой по верхнему краю плиты. Шесть позеленели. Крайний справа блестел свежим металлом.

На камне виднелось углубление для названия, но издали оно казалось пустым.

Савелий почувствовал знакомое стягивание под языком. Так бывало возле действующего обещания: словно рот помнил слово, которое ещё не было произнесено. Он снял перчатку, достал из футляра тонкую пластинку горного стекла и поднёс к плите. В прозрачной пластинке проступила молочная полоса.

Договор действовал.

— Не подходите за мной, — сказал он.

— Я каждый день к ней подхожу.

— Сегодня я задаю вопросы.

Марта осталась у края площадки.

Савелий проверил землю. Следы сапог, следы лопат, две узкие борозды от носилок. Никакого обрядового круга. У подножия плиты стояла глиняная чашка, перевёрнутая вверх дном. Он поднял её прутом. Снизу прилипли три овсяных зерна и синий волосок шерсти.

— Подношение вчера оставляли?

— Каждый вечер оставляем кашу и соль. Вчера чашку опрокинуло сходом.

— Дух её принимал?

— К утру всегда пусто.

— Это принимают мыши, птицы и духи. В таком порядке, если не поставить сторожа.

Марта ничего не ответила.

Савелий провёл пальцами над углублением, не касаясь поверхности. Камень отдавал слабым теплом. Буквы были, но их края сгладились так, словно по ним много лет текла вода. В первой впадине сохранился обломок белого состава. Он поскрёб его кончиком ножа, растёр между пальцами и понюхал.

Мел, яичный белок, толчёная слюда. Обычная смесь для поновления договорных надписей. Свежая: белок ещё пах.

— Кто подновлял название?

— Смотритель Бран. Сегодня на рассвете.

— Где он?

— В сторожке выше. Рука рассечена. Плита выбила резец.

Савелий обернулся.

— Плита?

— Спросите его. Мне вы всё равно не поверите.

Сборщик снова посмотрел на углубления. Теперь он различал остатки букв. Первая могла быть «К» или «Ж». Дальше шла длинная выемка, затем круглая. Названия опор дорожного договора он знал по выписке: Козья Ступень, Медвежий Лоб, Два Зуба, Глухой Порог, Вдовья Полка, Седая Шея, Последний Карниз. Первая опора должна была называться Козьей Ступенью.

Он вынул из внутреннего кармана вызов. Печать намокла по краям, но строки сохранились.

«Хранитель Еремей Плёс не совершил именного обхода в два последних новолуния, вследствие чего опоры дороги через Семь Спин утрачивают удержание».

Ни слова о том, что название исчезает из самого камня.

Савелий положил ладонь на плиту.

Тепло рванулось к запястью. Перед глазами на миг потемнело. Из камня пришёл не голос, а ощущение поворота: дорога раздваивалась, и обе тропы были обозначены одним знаком. Язык сам приготовился назвать опору.

— Козья Ступень, — произнёс Савелий.

Под ладонью что-то щёлкнуло.

Марта резко сказала:

— Отойдите.

Савелий не успел. Один из медных гвоздей вылетел из плиты и просвистел возле уха. Он отшатнулся. Гвоздь ударился о кирку Марты, которую та выставила поперёк, и упал в щебень.

По чёрному камню прошла тонкая белая трещина. Сверху посыпалась пыль.

Савелий отступил за край площадки. Несколько долгих ударов сердца склон молчал. Потом где-то высоко прокатился стук, будто невидимый человек бросил горсть орехов на крышу. Камешки запрыгали по дороге. Один щёлкнул о медную полосу его шлема.

Марта схватила Савелия за рукав и втянула под нависающий выступ. Они стояли плечом к плечу, пока мелкая осыпь шуршала мимо и уходила в долину.

— Хороший шлем, — сказала она.

— Убедительный.

— Вы всегда трогаете незнакомые договоры голой рукой?

— Только когда рядом есть человек с киркой.

Она отпустила рукав.

Когда склон затих, Савелий первым делом нашёл вылетевший гвоздь. На четырёх гранях были насечки: знак первой опоры, знак обхода, знак принятого подношения и имя хранителя. Последнюю грань покрывала густая зелень. Савелий соскоблил её ногтем.

Под окисью проступила прямая черта, потом полукруг. Он протёр металл краем рубахи. Насечки складывались в «Еремей».

Значит, хранитель был вписан. Нарушение имело носителя. Палата не зря прислала сборщика.

Но гвоздь вылетел не из места хранителя. Он выпал из правого края дуги, где по старому порядку закрепляли истинное название самой опоры.

Савелий подошёл к плите снова, теперь не касаясь её. Белая трещина пересекла углубления. Он поднял горное стекло. Молочная полоса стала шире, однако над одной частью надписи оставалась прозрачность.

— Что вы видите? — спросила Марта.

— Договор держит плиту. Не всю одинаково.

Он достал из сумки мешочек с угольной пылью и мягкую кисть. Марта хотела что-то сказать, но передумала. Савелий набрал пыль на кисть и легко провёл над углублениями. Чёрный порошок осел в глубоких местах. На камне проявились буквы: КОЗЬЯ СТУПЕНЬ.

Работник у прохода перекрестился.

— Она вернулась, — тихо сказала Марта.

— Название и не уходило. Его закрывал состав.

— Я видела камень на рассвете. Бран вырезал буквы заново. До того они были гладкие.

— Старый состав мог набухнуть от воды.

— Резец не отскакивает от мела так, чтобы рассечь ладонь.

Савелий наклонился ближе. «К» была старой, с округлёнными краями. «О» тоже. А вот в слове «Ступень» углубления выглядели резче. Бран действительно прошёл их резцом сегодня. На дне лежали светлые сколы.

Пока Савелий смотрел, последний скол дрогнул.

Сначала он решил, что виноват ветер. Но белая крупинка не скатилась вниз. Она медленно поднялась по стенке буквы, будто камень втягивал её обратно. Острый край «С» стал мягче. Затем исчезла нижняя насечка у «Т».

— Марта.

Она шагнула к нему.

— Смотрите на второе слово. Не моргайте.

Они смотрели.

Камень зарастал собственной плотью. Не трескался, не крошился — затягивал порезы. Буквы мелели одна за другой. Через несколько мгновений «Ступень» можно было прочитать лишь потому, что они уже знали слово. Потом осталась «Ступе». Последняя буква закрылась первой, мягкий знак исчез за ней.

Работник у прохода попятился.

— Она забывает, — сказал он.

Савелий хотел поправить: камни не помнят и не забывают, они только несут запись. Но первая буква слова «Козья» уже теряла нижнюю черту.

Он прижал горное стекло к глазу. В молочной полосе появились два тёмных просвета, словно кто-то вырезал из неё развилку. Договор продолжал действовать. Однако действовал он на название, которое менялось прямо сейчас.

Савелий вынул журнал и записал время. Рука оставалась ровной, хотя под языком снова стянулось.

— Сколько раз это было?

— С названиями? — Марта встала рядом, заслонив плиту от работника. — На этой неделе трижды. На других опорах тоже. Мы режем заново. Через день или через час буквы уходят. Чем хуже склон, тем быстрее.

— Почему этого нет в вызове?

— Спросите у вашей палаты.

— Я спрашиваю у вас.

— Потому что я послала донесение про исчезающие названия. Палата велела не распускать суеверий и найти хранителя. Потом прислала выписку: Еремей Плёс пропустил обход. А сегодня пришли вы.

— Где Еремей?

— В посёлке под Второй Спиной. Если не сбежал после того, как ему третий раз разбили дверь.

— Кто разбил?

— Люди, которым нужна эта дорога.

Марта не оправдывала их. От этого ответ прозвучал тяжелее.

Савелий закрыл журнал. Он приехал потребовать от должника произнести семь названий перед семью камнями и внести просроченные подношения. Обычная работа на полдня, если должник покорен, и на три дня, если прячется. Теперь первая опора не удерживала собственное имя. Произнести перед ней правильные слова было всё равно что указать возчику дорогу по столбу, который каждое утро поворачивают в другую сторону.

— До Еремея сколько?

— Если первая дорога не ляжет окончательно — четыре часа. Через нижнюю тропу шесть.

— Поедем утром. Сегодня нужен смотритель Бран, ваши копии донесений и реестр заставы за два последних новолуния.

— А телеги?

Савелий посмотрел на склон. Над плитой росла низкая сосна. Её корни наполовину обнажились, под ними блестела вода. На свежей осыпи лежали куски не только естественной породы, но и старого раствора. Дух мог удерживать опору, однако человеческая стена выше неё была больна вполне человеческой водой.

— Две пойдут назад к нижнему складу, — сказал он. — Одну разгрузим и перенесём мешки через сход на руках. Пустую телегу протащим отдельно. До темноты успеем переправить часть муки.

— У меня шестеро на стене и пятеро здесь.

— Возчики тоже умеют носить то, что умеют продавать.

— Они скажут, что это не входит в плату.

— Тогда я проверю их дорожные обязательства. Медленно, при них.

Уголок рта Марты едва заметно дрогнул.

— Вы всё-таки сборщик.

— К несчастью для возчиков.

Она подозвала работника и начала отдавать распоряжения. Не попросила у Савелия письменного приказа и не поблагодарила за решение, словно перенос мешков был не уступкой палаты, а единственным делом, которое следовало сделать с самого начала.

Савелий остался у плиты. Угольная пыль ещё держалась в нескольких углублениях. Он переписал название в журнал, буква за буквой, и зарисовал расположение медных гвоздей. Когда дошёл до имени хранителя, достал выпавший гвоздь.

Зелень на последней грани осыпалась неравномерно. Под именем Еремея виднелись более глубокие насечки. Их забили мягкой медью, выровняли, а поверх вырезали новое имя. Работа была искусной. Не знай Савелий, как ведёт себя металл под дорожной солью, он принял бы старые царапины за коррозию.

Он повернул гвоздь к свету. Из-под «Еремея» проступал конец другой буквы.

Чьё-то имя находилось здесь раньше.

Савелий завернул гвоздь в чистый лоскут и спрятал во внутренний карман. Потом поднял голову.

От надписи на плите осталось одно слово. «Козья» держалось бледной тенью. Второе исчезло совсем.

К вечеру камень уже не называл дорогу, которую должен был удерживать.

Глава 2. Должник без имени

Смотритель Бран лежал в караулке, положив перевязанную ладонь на мешок с овсом. Возле его койки стояли два резца, деревянная колотушка и миска с окровавленной водой. Сам он был так широк, что узкая койка казалась полкой, на которую по ошибке уложили шкаф.

— Опять резать не стану, — объявил он, едва увидел Марту. — Хоть увольняй.

— Если уволю, будешь резать бесплатно, — сказала она. — Это сборщик Савелий Крут.

Бран посмотрел на медную бляху и сел. Движение отдалось в руке, лицо у него побелело.

— Я обход записывал честно. Еремея два новолуния не было.

— Покажите, как плита выбила резец, — попросил Савелий.

— Не плита. Буква.

Бран рассказал без украшений. На рассвете он вычистил старую смесь, прошёл резцом слово «Ступень» и взялся за мягкий знак. Камень под остриём подался, как сырая глина. Резец ушёл глубже обычного. Потом углубление сомкнулось и вытолкнуло железо. Лезвие распороло ему ладонь.

— Почему начали со второго слова?

— Первое ночью ещё читалось. Марта велела сохранить хоть что-нибудь до приезда палаты.

— Другие названия тоже зарастают?

— На Медвежьем Лбу съело «Лоб». На Двух Зубах сперва осталась двойка, потом и её не стало. Я вырезал. Всё вернулось.

— Когда это началось?

Бран задумался.

— После прошлого новолуния. Нет. Раньше. Тогда мы заметили.

— А до того?

— Камень понемногу гладился всё лето. Мы думали, дождями.

Савелий положил на стол завёрнутый гвоздь и развернул ткань. Бран потянулся здоровой рукой, но Савелий придержал его за запястье.

— Не касайтесь. Вы этот гвоздь устанавливали?

— Я все семь менял пять лет назад.

— Имя уже было таким?

— Еремей Плёс. Как в книге.

— Под ним другая насечка.

Бран склонился так низко, что борода коснулась стола.

— Не моя работа. Я старое не забивал. Принесли готовые из палаты, велели поставить по местам.

— Кто велел?

— Писарь был. Сухой такой, глаза слезились. Умер уж.

Савелий записал приметы. Девять лет назад при первой передаче здесь должен был присутствовать удостоверяющий сборщик. Его имя найдётся в реестре, если страницу не вырвали.

Марта принесла три книги и пачку сложенных донесений. Реестр заставы пах плесенью, старой кожей и мышами. Савелий раскрыл текущий год. Записи Брана были скупы: дата, состояние каждой опоры, подношение, присутствие хранителя. Два последних новолуния напротив имени Еремея стояло: «не явился». До этого — неровные кресты.

— Почему кресты?

— Он расписываться не умеет, — ответил Бран.

Савелий посмотрел на него.

— Человек, который не умеет расписываться, принял именной договор?

— Имя писарь внёс. Еремей крест поставил.

— Вы видели передачу?

— Я тогда на Второй Спине работал.

Марта молча подвинула старый реестр. На кожаном корешке был выжжен год передачи.

Савелий нашёл нужную страницу. Нижний угол размок и почернел, но главная запись сохранилась. «Обязанность хранителя передана Еремею Плёсу по добровольному согласию, произнесённому при свидетелях». Ни прежнего носителя, ни точных слов согласия. Под записью стояли три подписи: писаря, начальника дороги и сборщика палаты.

Савелий узнал свою руку раньше, чем прочитал фамилию.

«Удостоверил: младший сборщик Савелий Крут».

Комната стала теснее. Девять лет назад он писал крупнее и нажимал на перо, будто хотел продавить бумагу до стола. Такая подпись стояла в его первых журналах, на взысканиях, которыми он когда-то гордился.

— Вы были здесь, — сказала Марта.

Это не было вопросом.

— Согласно реестру.

— Вы не помните?

Савелий прочёл запись ещё раз. В памяти не появилось ни этой караулки, ни Брана, ни чёрной плиты. За первые три служебных года он объехал десятки дорог. Остановки смешались: мокрые тулупы, чернила на морозе, хозяева постоялых дворов, одинаково уверявшие, что дух подождёт.

— Я помню поездку через Семь Спин. Было много снега. Мы спешили до закрытия перевала.

— А человека, которому отдали долг, не помните.

— Нет.

Марта не сказала, что думает об этом. Она лишь забрала со стола донесения и выстроила их по датам.

Савелий изучил подпись через горное стекло. Чернила были старые, нажим его. Подделка потребовала бы образца, которого в то время почти нигде не было. Он действительно удостоверил передачу.

— Кто был прежним хранителем? — спросил он.

— В книге не написано, — ответил Бран.

— Договор нельзя передать, не назвав того, с кого снимают обязанность.

— Значит, назвали.

— Значит, запись неполна.

Марта постучала пальцем по строке согласия.

— Или полна ровно настолько, насколько вам тогда было нужно.

Савелий закрыл книгу.

До темноты они переносили муку. Возчики ворчали, пока Савелий не вынул чистый лист и не спросил первого, на чьё имя оформлена дорожная льгота. После этого мешки пошли быстрее. Их тащили через прорубленный проход, складывали на другом конце и грузили на пустую телегу, которую артель перевела вручную. Савелий нёс вместе со всеми. Работа не исправляла подпись в реестре, но оставлять её другим он не стал.

Ночью он спал в караулке на лавке и трижды просыпался от щелчков в склоне. Каждый раз Бран поднимал голову на соседней койке и слушал. На четвёртый раз щелчка не было. Колокол во дворе качнулся сам и издал глухой удар.

Утром Савелий и Марта выехали к Второй Спине. Нижняя тропа отнимала два часа, зато шла в стороне от первой опоры. Марта взяла низкую серую кобылу и вьючного мула с инструментами. Савелий спросил, зачем кирки для разговора с должником.

— По этой дороге разговоры часто приходится откапывать, — ответила она.

Посёлок стоял вокруг известкового карьера. Белая пыль покрывала крыши, огороды и лица людей. Даже вороны на заборе казались седыми. Дом Еремея нашли по выбитой двери: она держалась на одной петле, проём прикрывала рогожа.

На стук никто не ответил.

Марта отодвинула рогожу. Внутри было холоднее, чем на улице. Стол перевёрнут, сундук раскрыт, солома из тюфяка разбросана. На стене углём написали: «Назови камни».

— Еремей! — позвала Марта.

Под полом скрипнуло.

Савелий заметил железное кольцо возле печи. Поднял крышку подпола и отступил, чтобы человек внизу видел его пустые руки. Сначала показалась палка с привязанным ножом. Потом седая голова.

— Я не пойду, — сказал мужчина.

— Я ещё не звал.

— Бляха зовёт раньше рта.

Еремей выбрался медленно. Ему было около пятидесяти, но согнутая спина добавляла ещё десяток лет. На нём были две рубахи и женская шерстяная кофта без пуговиц. Правый глаз заплыл после недавнего удара.

Марта поставила на стол принесённый хлеб.

— Кто приходил?

— Добрые соседи. Хотели помочь вспомнить дорогу.

— Имена.

— Не дам. Потом им дверь ломать будут.

Савелий снял бляху и положил в карман. Жест был почти пустым: Еремей уже увидел знак. Но говорить с человеком поверх власти, выставленной напоказ, Савелий больше не хотел.

— Меня зовут Савелий. Я приехал выяснить, почему вы пропустили обход.

— Потому что не мой он.

— В реестре стоит ваше имя.

— Не моё.

— Еремей Плёс — не ваше имя?

Мужчина усмехнулся разбитым ртом.

— Теперь моё. Девять лет как. А родился я не Еремеем и не Плёсом.

Савелий достал журнал, но не открыл.

— Как вас звали?

— Попробуйте спросить у своей книги.

— В книге прежнего имени нет.

— Вот потому и не скажу. Скажешь вам имя — завтра оно на гвозде.

Марта придвинула ему хлеб. Еремей не взял, только накрыл ладонью край стола, будто удерживал его на месте.

— Вы принимали договор с Перепутником? — спросил Савелий.

— Нет.

— Произносили согласие перед плитой?

— Произносил «да».

— На какой вопрос?

Еремей посмотрел на него внимательнее.

— А вот это вы тогда не спросили.

Савелий почувствовал холод не от комнаты. Лицо мужчины оставалось незнакомым, но голос будто задел край старой памяти: снежный двор, факелы, писарь читает быстро, стараясь закончить до метели.

— Я был при передаче, — сказал Савелий.

— Был. Молодой, в новой шубе. Всё перо грел над лампой, чтобы чернила не встали. Я вам сказал, что читать не умею. Вы ответили: писарь прочёл вслух.

Савелий не стал отрицать. Так он действительно мог ответить. Так его учили: обязанность писаря — прочесть, обязанность сборщика — удостоверить произнесённое согласие. Каждый отвечает за свою строку.

— Что прочёл писарь?

— Что артель выдаёт мне зимнюю одежду, восемь рублей вперёд и место у печи. Потом спросил, согласен ли я служить дороге до весны. Я сказал «да». Он велел назвать новое имя для жалованной книги. Я не хотел. Начальник сказал, с прежним именем денег не дадут: на нём долг хозяину карьера.

— И вы назвались Еремеем Плёсом.

— Меня так назвали. Я повторил.

— Возле договорной плиты?

— Во дворе заставы. Плита была под снегом. Но гвоздь лежал на столе.

Савелий всё-таки открыл журнал.

— Точные слова помните?

— Девять лет прошло.

— Всё, что помните.

Еремей закрыл здоровый глаз.

— Писарь сказал: «Принимаешь ли службу дороге под именем Еремея Плёса, со всеми положенными обходами?» Я спросил, что за обходы. Начальник показал на телеги и сказал: проверять колёса перед подъёмом. Тогда я согласился.

— Слово «хранитель» звучало?

— После. Когда вы уже подписали.

— Я говорил с вами отдельно?

— Нет. Вы спросили писаря, все ли согласны. Он сказал: все.

На странице Савелия появилась строка, затем вторая. Он записывал медленно, не прячась за быстротой работы. Девять лет назад он удостоверил не ответ Еремея, а заверение писаря. Разница казалась малой только до тех пор, пока из склона не вылетали камни.

— Почему вы восемь лет ходили к опорам, если не считали договор своим?

— Потому что в первую зиму камень убил мальчишку. Мне сказали: ещё кто умрёт — это ты виноват. Я ходил. Семь опор за ночь, в снег и дождь. Жалованья хранителю не положено: почётная служба. В карьере работал днём.

— Почему перестали сейчас?

Еремей убрал руку со стола. Под ладонью лежал осколок чёрного камня с одной вырезанной чертой.

— Потому что этой весной Перепутник заговорил со мной.

Марта замерла.

— Что он сказал?

— Спросил, почему я каждый месяц называю чужую дорогу чужим именем.

— Дух признал имя неверным? — Савелий наклонился вперёд.

— Нет. Он слова осторожно выбирает. Сказал: «Названное тобой не равно записанному». Я спросил, что записано. Он ответил: «То, что было принято». Тогда я понял: сколько ни ходи, я называю не то.

— Почему не сообщили?

Еремей указал на выбитую дверь.

— Кому? Тем, кто девять лет назад всё правильно записал?

Савелий вынул завёрнутый гвоздь и положил на стол.

Еремей отпрянул так резко, что табурет упал.

— Уберите.

— Под вашим нынешним именем есть другое. Возможно, прежний хранитель.

— Возможно, я.

— Вы сказали, что прежнего имени не называли.

— Не вам. Писарю назвал. До заставы. Он обещал спрятать меня от карьерного долга.

Савелий завернул гвоздь обратно.

— Мне нужно увидеть насечки под медью.

— А мне нужно, чтобы моё первое имя не стало ещё одной вашей уликой.

— Без него мы не докажем подмену.

— С ним вы докажете, что договор всё-таки мой.

Марта подняла табурет и поставила между ними.

— Он прав, — сказала она Савелию. — Вы просите его дать вам единственное, чем он ещё может не отвечать.

— Если опоры не восстановить, погибнут люди.

— Это тоже правда. Но она не делает его имя вашим.

Савелий убрал гвоздь в карман. За стеной карьера ударили молотки. Каждый удар отзывался в известковой пыли на подоконнике.

— Я не буду записывать прежнее имя без вашего согласия, — сказал он Еремею. — И не потребую произнести его перед гвоздём.

— А обход?

— Пока не установлено, что именно принято, взыскание приостанавливаю.

— У вас есть такое право?

— На три дня.

— А потом?

Савелий посмотрел на разбитую дверь, на надпись углём и на хлеб, которого Еремей так и не коснулся.

— Потом мне придётся найти вопрос точнее, чем тот, который я не задал девять лет назад.

Он оторвал лист из журнала, написал распоряжение о временной приостановке взыскания и поставил подпись. Еремей прочесть её не мог. Марта прочла вслух каждое слово, не пропустив даже дату.

Когда она закончила, Еремей спросил:

— А имя ваше настоящее, сборщик?

— Савелий Крут. Так записано от рождения.

— Берегите. Запись любит тех, кто уверен, что с ними этого не случится.