Read the book: «Мальвина Советского разлива. Часть 1»
Гладиолусы, генка, ленточки
Первое сентября. Первый раз в первый класс. Стою и чувствую себя полной дурой, потому что я – объект пристального внимания. Ибо моя богемная мама завязала мне не огромный капроновый бант – символ первоклашки семидесятых, а наваяла изящную корзиночку а-ля «Юлия Тимошенко в лучшие годы», украшенную тонкими шелковыми лентами. А ещё ко всей этой прелести прилагался апгрейд школьной формы – короткая плиссированная юбка, кружевная блузка с оборками, которой сейчас бы позавидовала сама Мария Грация Кьюри и весь Диор вместе взятый. Плюс шикарные белые ажурные колготки, купленные у спекулянтки из посылки…
О маме я должна написать отдельно! Она – повелительница стиля, гений дизайна и старший товаровед блатной комиссионки по совместительству. При этом нереальная красотка с огромными карими глазами, умеющая все: обалденно вкусно готовить, круто шить-вязать, делать ремонт, перетягивать мебель и ещё много чего в комплекте. Послевоенное поколение, рожденное в СССР, – талантливое!
Я выносила в свет все мамины творения с гордостью и гимнастической осанкой. И поначалу получила титул Королевы двора, а уж после – школьной Иконы стиля.
В первый школьный день я стояла с огромными, почти в мой рост, белыми гладиолусами, прямой спиной, ленточками и надменными зелёными глазами. Вообще со мной так всегда, когда нервничаю, – взгляд прочему-то становится надменным. Спинным мозгом я ощущала любопытные взгляды мальчишек. Они по правилам советской школы тусили во втором ряду, за девочками, и пытались сбоку рассмотреть наши лица. Девчонки хихикали, делая безразличный вид, и, как бы невзначай, оборачивались, поправляя волосы и подтягивая гольфики с кисточками. Короче, кокетничали, как умели первоклашки советского разлива.
Закончилось вступительное слово директора школы, которое, понятно, никто не слушал, и нас стали строить парами, чтобы отвести в класс. Началась лёгкая возня, и в этот момент кто-то сильно сжал мою руку.
Я обернулась. Рядом со мной стоял коренастый мальчишка. Жесткие взъерошенные волосы, широкие брови, глубоко посаженные голубые глаза, которыми он смотрел на меня так, будто увидел чудо. Рука его слегка дрожала. Он дико волновался. Наверное, боялся, что сейчас я ее выдерну, и поэтому сжимал мою ладошку до хруста пальцев. То ли от боли, то ли от неожиданности я улыбнулась. Он – в ответ.
Улыбка изменила лицо парня: взгляд стал наивным, открытым, появились милые ямочки на щеках. Зубы ровные белые, что в «совке» с уровнем стоматологии почти как в период палеолита, было большой редкостью. Мне это показалось красиво, и почему-то захотелось погладить его жесткие волосы. Понятно, что я этого не сделала, – нам было по семь лет.
Его звали Генка. Он страстно играл в футбол. Пожалуй, это все, что его интересовало в жизни. Ну, и я, конечно. Он носил мой портфель, занимал место в школьной столовой, бегал за булочками на переменке, слушал мою болтовню, громко смеялся над моими шутками, иногда саркастически обидными, по поводу его футбольной походки или причёски – стилист во мне жил с детства! Весной Генка дарил мне огромные букеты сирени и терпеливо держал нам с девчонками резиночку (была такая игра), при этом сам почти всегда молчал. Он был моей тенью и самым большим другом, но не любовью. Правда, это не помешало мне во втором классе поцеловаться в с ним подъезде.
Лето, лагерь,
Г
леб
Летом я обычно жила у бабушки в Юрмале. Генка приезжал на электричке. Мы гуляли по морю, купались в речке, катались на дырявой лодке. Сейчас сложно представить, что дети в восемь-девять лет могут так бесконтрольно целыми днями шататься по улицам. В Советском Союзе это было нормой. Никто не удивлялся и не боялся за нас. Родители работали, дети с ключом на шее сами шли в школу, грели обед на газовой плите, забирали младших сестёр и братьев из детского сада, стояли в очередях за сосисками и туалетной бумагой, ходили на тренировки или в музыкальную школу. Кстати, спортом занимались почти все. Спортшкол было много. И летних лагерей тоже.
Меня с Генкой и моим младшим братом родители тоже отправили в такой. По советским меркам он был бомбически крутым. Каменные двухэтажные корпуса, горячая вода, смывной туалет, закрытый бассейн, футбольное поле, оборудованный гимнастический зал, баскетбольная площадка и нереальные дискотеки со светомузыкой и заграничными хитами семидесятых.
Я была физоргом лагеря и каждый день вела утреннюю гимнастику. Это делало меня популярной девочкой. Кто-то хотел со мной дружить, кто-то тихо завидовал, кто-то открыто ненавидел, кто-то влюблялся. Что уж говорить, на дискотеках у меня не было отбоя от кавалеров, но Генка стоял рядом и никого не подпускал ближе, чем на два метра. Он – парень крепкий, сильный, спортсмен все-таки, и мальчики понимали: если вдруг даст в голову, будет больно. Очень больно.
Моими золотыми косами до пояса ребята любовались издалека, знали, что мы вместе. Но однажды у Генки заболела бабушка, и мама забрала его за неделю до конца второй смены. Он не пошёл в массовый поход с ночёвкой в палатках, где у меня случился Глеб.
Итак, по порядку! Я грустила. Скорее из-за того, что пришлось самой тащить тяжелый рюкзак, – никто из ребят не рискнул предложить мне помощь, даже в отсутствии Генки все побоялись. Девочки шли налегке, их рюкзаки несли мальчики. Они по-женски надменно улыбались, кидали в мою сторону полные ложной жалости взгляды, хихикали и шептались. Это был их звездный час мести Королеве песочницы. Я доплелась до места назначения злая почему-то на Генку. Это ведь он уехал и бросил меня одну.
Там я сразу же поругалась с одной из лагерных «звёзд» и ее группой поддержки, нахамила вожатому и ушла плакать в поле. Отрыдав в гордом одиночестве, поняла, что утешать меня никто не собирается, вернулась в коллектив и занялась делом. Помогла поставить палатки, набрать хворост для костра, организовать спортивные соревнования. Это отвлекло. Не зря же говорят: только труд сделает из истерички человека.
Вечером жгли огромный костер, рассказывали страшилки, а парни из старшего отряда и вожатые пели песни под гитару. Романтика, возможная только когда тебе девять.
Вечер был тёплый. Мы смеялись над шутками худенького белобрысого мальчишки в очках. Ему было одиннадцать. Это и был Глеб – моя первая детская быстротечная и очень больная любовь. Он не был в нашем лагере, просто к приехал к старшему брату, который работал вожатым. Хиленький, белокожий, тщедушный очкарик-скрипач, веселый балабол с недетским чувством юмора.
Он неплохо пел, играл на гитаре и совсем не обращал на меня внимания. Или делал вид, что не обращает. Я вошла в азарт заполучить его любой ценой. Мне было всего лишь девять, но внутреннюю женщину никто не отменял.
Когда мы в компании вожатых пошли купаться ночью, я сделала ход конем – распустила свои золотые косы, красиво выгнула гимнастическую спину и на носочках пошла к озеру. Нырнула с головой, знала, что эффект мокрых волос в комплекте с зелеными глазами делает меня похожей на русалку.
И Глеб не устоял. Он не умел плавать, поэтому терпеливо ждал меня на берегу с полотенцем и своей курткой в руках. Три дня, пока он гостил у брата, мы не могли наговорится, нашутиться и насмеяться. У меня было такое чувство, что знаю его всю жизнь. Перед его отъездом мы поцеловались. Впереди был ещё один месяц лета и четвёртый класс. Уже без Генки.
Страдание, котята, котовский
Август. Мы с братом живем у бабушки в Юрмале. Глеб – дома в Елгаве. Он пишет мне длинные, полные детской романтики, письма почти каждый день. Я жду почтальона. Отвечаю, разрисовываю свои послания. Тем летом я начала вести дневник, нынче его заменил инстаграм. Я стала хорошо писать, мои школьные сочинения учителя отправляли на конкурсы. Даже награды были какие-то, хотя мне всегда больше нравилась математика. Я люблю цифры. Они объективны, как и деньги!
Генка приезжал в Юрмалу, якобы к моему брату. Помогал бабушке копать огород, со мной не разговаривал, даже не смотрел. Я знала, что виновата, что потеряла благородного и надежного друга, но сердцу не прикажешь, а в нем жил Глеб. Я ходила, как говорила моя бабушка, блаженная, с лёгкой улыбкой и взглядом внутрь себя.
У бабушки был огород. И каждый день у нас то посевная, то сбор урожая, то заготовки на зиму – никакой личной жизни, кроме писем от Глеба, которые приходят все реже и реже. Я жду, страдаю и веду дневник. Кстати, сейчас он мне – в помощь. Читаю почти через сорок лет, смотрю на наивные детские рисуночки – цветочки, сердечки, котятки – и умиляюсь…
О котятах – отдельно! Это сейчас Юрмала – город-сад с роскошными виллами вдоль побережья, пафосными ресторанами и разной культур-мультур. А в конце семидесятых там была просто рыбацкая деревня: дачники на раскладушках, бутерброды на подстилках, пляж, где яблоку негде упасть, летние кафе-мороженое, бочки с квасом и пивком, километровые очереди за беляшами. Деревянные домики с резными наличниками, печным отоплением и удобствами во дворе, как в песне Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Да и та – не тёплый фаянсовый туалет со сливным бачком, а холодная деревянная будка с вонючей дыркой, полной дерьма. Именно в такую дырку алкаш-сосед бросил трёх котят. Кошка Мурка бегала орала под дверью, котята боролись за жизнь. Мы с братом бросились спасать.
Он держал меня за ноги, а я – в ситцевом желтом платье с оборочками, с золотыми волосами по пояс, по плечи в говне – пыталась достать утопленников. Один захлебнулся почти сразу, а двоих мы вынули. Правда, выжил из них только Спутник – так мы назвали чёрного котенка с белыми носочками и бабочкой на грудке, второго со всеми почестями похоронили в углу двора под вишней и стали вынашивать коварный план мести соседу. Хотели дверь ему поджечь, но побоялись, что сгорит весь квартал деревянных домишек и ограничились разбитым окном.
Вечером с работы пришла бабушка. Соседка – жена алкаша-убийцы котят встретила ее у калитки, доложила про выбитое окно, следы дерьма во дворе и грязный туалет общего пользования. Подтверждали рассказ – мои плохо промытые волосы и испорченное нарядное платье, которое сохло на верёвке. Бабушка – донская казачка, натура горячая, эмоциональная, долго не церемонилась. Поймала меня, брат оказался шустрее, спрятался на чердаке, и в порыве страсти отстригла косу под корень, отчекрыжила так коротко, что моя тетя, известный в Риге модный парикмахер, смогла сделать мне только очень короткую стрижку, почти как лысая голова Котовского. Через неделю начиналась школа.
Мне одиннадцать. Четвёртый класс. Нет у меня больше ни друга, ни опоры – Генки, ни главного девичьего козыря – шикарной золотой косы. Радовало одно, что спасенный котенок, которого мы назвали – Спутник, оказался более преданным, чем собака, везде бегал за нами, как хвост, складывал штабелями на крыльце крыс и мышей и вообще был благодарным милахой. Косу было жалко, бабушка раскаивалась, мама тихо плакала, папа орал, а я получила бонус – мне прокололи уши!
Это были мои первые бриллианты, совсем крошечные, но я влюбилась в роскошь. До сих пор считаю, что они – действительно лучшие друзья девушек и никогда не обманут и уж точно поддержат материально в трудный момент… Да и вообще, лучшее украшение – это драгоценности, а не скромность, как было принято внушать рождённым в СССР.
На удивление, ультракороткая стрижка мне подошла, череп оказался правильной формы, зеленые глаза и монгольские скулы на лице выделялись, бриллианты сверкали. И ещё я открыла одну фишку роковой женщины: если съесть на завтрак ложку черничного варенья, губы приобретут необычный оттенок, как у сексуальной вампирши. Макияж-то в советской школе был под запретом, а тут все в чики-пики, не подкопаться.
Я чертовски волновалась уже за неделю до первого сентября. Образ готовила тщательно. Маму упросила сшить мне новую блузку по фасону журнала «Burda», юбка за лето стала короче на десять сантиметров, что меня радовало, а родителям об этом знать было необязательно. Просто раз – и перед фактом за пятнадцать минут до выхода в школу. Видимо, бабушка чувствовала свою вину за косу или просто хотела помириться с моим суровым папой, но за три дня до окончания каникул она подарила мне шикарные туфли. Так мне, ребёнку дефицита, тогда казалось.
Это были снежно-белые из мягкого кожзаменителя или эко-кожи, как сейчас говорят по-модному, лодочки с узким носиком и каблучком. Можно сказать, киттен хилл. И ничего, что нога у меня тридцать четвертого размера, а туфли тридцать шестого. Какую настоящую советскую женщину, пусть даже маленькую, это останавливало. Да и лучше так, чем как в шестнадцать я носила обувь на два размера меньше, что гораздо более жертвенно, скажу по опыту.
ЗАГАР, ПЕРЕСТРОЙКА, АЭРОБИКА.
Все каникулы я провалялась дома, погрузившись в мир книг, чужих переживаний, приключений и грёз. Убирала квартиру каждый день, разбирала шкафы и начала вышивать. Получалось очень красиво. Родители были в ступоре. Брат старался развлечь. Приводил моих подруг, рассказывал анекдоты, дворовые новости, но я не очень реагировала. Он отстал, но старался, если что, быть рядом. Хорошо иметь брата-друга, почти ровесника.
За день до конца каникул я впервые вышла из дома в гости к подруге. У неё был кварц или, как его называли тогда, «искусственное солнце».
Мы решили, что я очень бледная, и нужно позагорать. Я представила лицо под лампу и просидела так сорок минут, хотя нормальное время такой процедуры – одна, максимум три. Через час лицо покраснело. Подруга сказала, что завтра будет красиво.
Утром я не смогла открыть глаза. Позвала брата. Он вошёл в мою комнату, вскрикнул, пробормотал что-то невнятное и позвал маму. Она, увидев мое лицо, довольно спокойно спросила, что я вчера делала. Я сказала, что загорала под кварцем. Она все поняла и поставила мне компрессы на глаза. Минут через пятнадцать я смогла их открыть и посмотреть в зеркало. Себя в нем я не узнала. Лицо цвета варёной свеклы с синюшным отливом, вместо глаз – щелочки, огромный плоский нос сравнялся со щеками, монгольские скулы стали незаметны, уши и шея увеличились в три раза, как минимум. Сказать, что звезда была в шоке – не сказать ничего!!! Отражению в зеркале верить не хотелось. Зрелище было жутким.
Мама действовала быстро – обложила все лицо капустными листьями. Кстати, до сих пор это мое суперсредство от любых отеков, ожогов и просто «чтобы было». Потом она позвонила папе. Тот тоже быстро включился. Через полчаса я была в кабинете известного всей стране академика. Он осмотрел меня, сказал, что у меня ожог какой-то там большой степени, и направил к своему коллеге в ожоговое отделение. Блат в СССР процветал! Как говорилось, «не имей сто рублей…»
Я провела в больничке неделю. Там меня мазали какими-то мазями на основе то ли вазелина, то ли ланолина, то ли глицерина и постоянно ставили капельницы. Короче говоря, лечили всеми прогрессивными на то время средствами. Естественно, про нано-пластыри и PRP никто и слыхом в те времена не слыхивал. Однако, быстрая регенерация, свойственная молодому растущему организму, сотворила чудо – следов почти не осталось. Правда, я думала, что линять, как змея, буду бесконечно.
Но, как написано на кольце царя Соломона, «все проходит», и это тоже прошло. И да, во всем, безусловно, есть свои плюсы: мне разрешили наносить тональный крем в школу, дабы защитить травмированную кожу от апрельского солнца. Понятно, под эту лавочку я начала подкрашивать ресницы, ну, и использовать тот самый, уже известный, трюк с черничным вареньем.
1985-й. Перестройка, Гласность, Горбачёв. Я оказалась, как та старуха, у разбитого корыта. Гимнастика закончилась, спортшкола тоже, Марис меня больше не любил. На носу – выпускной восьмой класс и новая школа. Она была огромной, чужой, по-районному быдловатой, с завучем-шизофреничкой, но при всём этом я стала там реальной звездой! Мне помогла аэробика, ноги и сиськи.
Теперь по порядку. Я не стала олимпийской чемпионкой по художественной гимнастике, да и вообще никакой чемпионкой, даже КМС не подтвердила, но фигура у меня была – то, что доктор прописал. Американские клипы с Мадонной уже вовсю крутили на закрытых видео-сеансах. Это формировало вкус.
Аэробика и ее королева, Джейн Фонда, набирали обороты. И все толстушки СССР мечтали облачиться в лосины и купальники, да и вообще иметь сексуальное подтянутое тело. Мне повезло – тело у меня было что надо, спасибо «художке» и деспотичной тренерше. Я сориентировалась и пошла к физруку с предложением, от которого он не смог отказаться.
Учитель физкультуры был молод, хорош собой и недаром получил прозвище – Вандам. Моей идее – вести аэробику для учителей и учениц старших классов – он, тогда ещё Олег Сергеич, был несказанно рад. Правда, на первую тренировку пришли только три моих закадычных подружки и молодая училка по литературе. Меня это не опечалило совершенно. Я опять была на сцене и в центре внимания, как настоящая звезда районного масштаба.
Адреналин зашкаливал. Ритмичная музыка в стиле диско восмьидесятых. Энергичные движения под ту самую музыку и все, как я в люблю! Плюс человек двадцать мальчиков, подсматривающих в замочную скважину, как в перископ. Это бодрило. Все дамы держали спины!
На следующую тренировку пришло тридцать старшеклассниц и десяток училок в майках и трениках в стиле «чучело огородное». Мы с физруком не растерялись. Видимо, коммерческая жилка у нас уже была. Он тоже, как и я, в начале девяностых заработал свой стартовый капитал, но в отличие от меня с помощью стартового пистолета.
У Вандама были какие-то деньги, у меня – связи. Замечательный партнёрский тандем! Моя мама – торговый работник все-таки. Грех не воспользоваться!!!
После долгих уговоров, в тайне от папы-кагэбэшника, она согласилась достать мне экипировку для аэробики: цветные лосины, майки «в обтягон» и модные белые кроссовки. Гетры и повязки на лоб пришлось связать самой, за что огроменное мерси училке по домоводству Светлане Закарьевне, до сих пор помню имя-отчество этой невероятно стильной женщины.
Мы с физруком отлично заработали на костюмах, продавая их втридорога. Нам даже не было стыдно. Тогда, в конце восьмидесятых, я сделала вывод: ДЕНЬГИ – ЭТО ЭРОГЕННАЯ ЗОНА! И купила на них сапоги, которые впарила потом молодой «англичанке», в переводе с советского сленга – учительнице английского.
Скандал, стиль, измена
Мы с Олегом стали суперпопулярными личностями в школе. Это был факт! Но у каждой медали, как известно, две стороны. С одной – нас боготворили и тихо завидовали успеху, с другой – ненавидели, желая извести. Завуч-шизофреничка и военрук объединились в коалицию противников. Позже, в девятом, к ним присоединился мой классный руководитель – учитель физики со странными, для того времени,наклонностями.
Это сейчас в 2019-м, на каждом углу разоблачают педофилов, извращенцев и маньяков. А тогда, в далеком 1986-м, сексуальных извращенцев и в помине не было. Кроме папы мне никто не верил, что заслуженный учитель СССР лезет ко мне, пятнадцатилетней школьнице, под юбку и ненароком пытается ущипнуть за упругую грудь.
Весна 1986-го! Экзамены сданы на отлично. Я – Королева бала плюс коммерчески успешная бизнес-вумен! Нас с физруком не истребили, живьём не съели, так, слегка покусали, но на финансовом успехе предприятия это никак не отразилось, а вот популярности прибавило. Меня охватила эйфория.
Гром грянул, когда его совсем не ждёшь. А дело было так. Мой классный руководитель мило и безобидно просит меня помочь ему с уборкой кабинета после уроков. Не чувствуя подвоха, я соглашаюсь. Старательно мою полы, парты, пробирки после лабораторных, вытираю пыль с подоконников и поливаю кактусы. Честно говоря, я люблю делать уборку с детства, меня это успокаивает, наводит на умные мысли. Вообще мне очень нравятся чистые, вкусно пахнущие дома, бардак ненавижу, даже голова может заболеть от хауса в помещении.
Итак, физик просит меня залезть на стремянку и взять что-то на верхних полках стеллажей. Я наивно карабкаюсь на лестницу, и – тадам, кульминация момента – товарищ заслуженный учитель, прищурившись от наслаждения, лезет мне под мини-юбку. Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать, я в прострации. Первая реакция – дать в нос с размаха тренированной ногой, вторая – бежать!
Бежала я быстро, очень быстро! Папа спал дома после ночного дежурства, но спал, как товарищ Штирлиц, чутко. В КГБ даже спать учили по особому. Проснулся он от поворота ключа в замке и, увидев мои безумные глазища, по-другому не назовёшь, понял: что-то пошло не так. Выслушав мой сумбурный рассказ, автоматически щелкнул костяшками пальцев, папа понял, что у него, горячего южного парня, появился отличный повод размять кулаки! Я, пребывая в состоянии аффекта, рассказала все, как на духу, и мы уже вдвоем побежали обратно в школу.
Всего не помню, происходило, как в тумане. Папа что-то орал, пару раз сунул кулаком физику в нос, появилась кровь. Я была восхищена своим отцом как мужчиной! До сих пор меня будоражит грубая сила.
О папе вообще можно много и с восторгом рассказывать. Он у меня крутой! Суперхаризматичный, обаятельный, умница с прекрасным чувством юмора и положением. Мне, с одной стороны, повезло иметь такого отца. Ведь известный факт, что он первый мужчина, в которого влюбляется девочка. С другой – сложно афтер в мужья найти подобный эксклюз, а не дешевый фейк.
Папе написали целую кипу пасквилей на работу, называя его фашистом, требуя как минимум лишить звания полковника КГБ, а как максимум смертную казнь заменить расстрелом через повешение. Но начальство его уважало и ценило, партийное руководство республики тоже, поэтому для него вся история с рукоприкладством обошлась парочкой выговоров с занесением в личное дело и сверхурочными дежурствами, а для меня – очередной переменой места учебы. Причём в десятом, в те времена, выпускном, классе.
Как было обидно: в этой школе оставались подружки, аэробика, популярность, куча воздыхателей, да и чисто географически удобно – рядом с домом. Ну да ладно, мне было не впервой, тем более настоящей любви у меня там так и не случилось. А так, лишь парочка легких романчиков. Один – с парнем на год старше, из выпускного десятого, он все равно на следующий год в лётное училище поступил. Второй – с мажорчиком из соседнего двора. От него толку-то, что папа-моряк привозил жвачки, дефицитные джинсы и полиэтиленовые пакеты «Мальборо», которые все модницы СССР гордо носили вместо сумочек. Можно сказать, что такой аксессуар иметь в восьмидесятых было так же престижно, как сейчас Шанель или Биркин.
Лето между девятым и десятым я не забуду никогда. И совсем не потому, что было как-то особо весело или нереально круто, скорей наоборот, все происходило трагично и со знаком минус.
Начну издалека. У меня была некрасивая соседка, которая навязчиво пыталась стать моей подругой и влиться в нашу развеселую тусовку. Девушка была толстая, с плохой кожей, со щеками, покрытыми акне, жиденькими сальными волосами и с врожденным дефектом бедра. Она довольно сильно прихрамывала, но основным ее недостатком было отсутствие чувства юмора и постоянно включенный «обсератор». Она могла у самого идеального человека найти кучу недостатков. Этот бабник, эта красится, как шлюха, у тех квартира бедняцкая. Короче, у каждого есть косяк.
Чего она ко мне привязалась, не знаю, видимо, мою добрую душу не скрыть ни за какими дефицитными шмотками и модным макияжем. В нашем дворе я оказалась слабым звеном и ввела ее в свой закрытый клуб. Бонусы с ее появлением, кстати, тоже появились. Соседкин папа занимал очень высокий пост то ли в райкоме партии, то ли ещё где-то в тёплом местечке, сейчас не припомню, но в голодном СССР иметь в молодёжной тусовке человека с дачей в Юрмале, шампанским и сервелатом было выгодно! Мы могли теперь вполне себе номенклатурно зажигать.
Стилист во мне жил с детства. Лет с трёх я переодевала кукол, креативно красила им гуашью волосы и делала макияж цветными карандашами. Потом были эксперименты с собственным имиджем, легкими преображениями подружек, но кардинально моя творческая натура проявила себя в работе над образом моей непривлекательной новоиспечённой подружки. Я убеждена: не бывает некрасивых женщин, нужно просто найти правильную одежду и цвет помады.
Соседке срочно был нужен новый стайл. Я отвела девушку к своей тёте, маминой сестре. Она в те годы была одним из лучших мастеров парикмахерского искусства, уговорила тетю осветлить девушке волосы и сделать легкую химию, причём без согласия родителей. В СССР такие эксперименты со школьницами, хоть и старших классов, были чреваты последствиями, вплоть до увольнения мастера.
В работе над образом соседки, мне по горло нужна была мамина помощь. Во-первых, хотелось воспользоваться ее блатом, чтобы попасть к самой крутецкой рижской косметичке. Эта дама реально творила нереальные чудеса: с помощью нехитрых, по нашим временам, масочек она превращала кожу, сплошь покрытую подростковыми акне, в гладкую фарфоровую. Не понимаю, каким чудесным образом ей это удавалось?
Дико звучит, но в советский период я помню всего лишь две косметические маски: одна – из чёрной глины, вторая – из белой. Плюс паровой аппарат, куда вставлялось лицо перед чисткой, и синяя лампа или квару, чтоб «убить микробы». До сих пор удивляюсь, как этими приспособлениями можно было вылечить акне на разных типах подростковой кожи, побороть морщины, причем в возрастном промежутке от тридцати до семидесяти, да ещё и купероз вылечить? Может, косметологи знали какой-то особый заговор…
Шрамы, шлифовка, академик
Летом 1986-го я потеряла лицо, причём это не фигура речи. Произошло самое страшное, что может случиться с девочкой в шестнадцать. 30 августа, я навсегда запомню этот чёрный день календаря, мы с подружкой и ее парнем играли в салочки в малогабаритной советской двушке. Я красиво убегала вглубь квартирки на каблуках, поскользнулась и упала. Вернее, вылетела в дверное стекло-морозко…
Очнулась уже с порезанным в лоскуты лицом: мелкие шрамы на щеках, подбородке и огроменный на нижней губе. Впервые увидела столько крови. Она хлестала из разодранной плоти, как из пожарного брандспойта. Никогда не думала, что из небольшой по размеру раны может натечь лужа размером с зонтик.
Подруга побежала к телефонному аппарату на улице, чтобы вызвать скорую, ее парень заливал мои порезы перекисью водорода, что слабо помогало. Я впала в транс и видела себя как бы со стороны, боли совершенно не чувствовала, вообще ничего не чувствовала. Странное состояние – сродни медитации, правда, кровавой.
Скорая приехала нескоро. Кровь ещё текла, но уже не хлестала. Сонный врач, еле взглянув на меня, произнесла коронную фразу тетки советского периода: «Жаль, красивая была девочка, а теперь кто ж тебя замуж-то возьмет?». Но мое чувство юмора и здесь не подвело, я ответила: «Так слепой!»
Все заржали, это как-то успокоило меня и подружило с врачихой. Она чем-то обработала порезы, кровотечение каким-то чудом прекратилось, мы сели в белую с крестом машину скорой помощи и, с мигалкой, поехали в Институт стоматологии в Ильгуциемс. Домчались быстро. Тогда я впервые захотела иметь своё личное авто. Мне показалось, что это шаг к независимости, хоть бы и просто от общественного транспорта, который в СССР был всегда переполнен и ходил по своему неведомому расписанию. Это все-таки свобода передвижения, почти как ковёр-самолёт. К тому же очень радовало, что никто из знакомых не видел моего обезображенного фейса…
Врачиха взяла меня под опеку. Хотела, видимо, чтобы я могла выбирать мужа не только среди слепых. Она отвела меня в отделение пластической хирургии и попросила одного из докторов «красивенько заштопать», как она выразилась. Губу тоненько зашили, раны обработали какой-то маслянистой субстанцией, забинтовали лицо и оставили одну в палате. В тот день я поняла, что везучая!
Подруга ждала в коридоре, врачи попросили ее позвонить моим родителям. Коллективно решили, что лучше маме. Напомнили, что это нужно сделать мягко, чтоб не сильно напугать. Ленка позвонила и выпалила на одном дыхании: «Тетя Люда, Вы не волнуйтесь, Влада в больнице, ее прооперировали и забинтовали, говорить она пока не может…»
Через полчаса родители стояли возле моей кровати. Мама – со слезами на глазах и платочком, папа – с врачом и блокнотом, куда записал название мазей пилюль и фамилию хирурга, который «красивенько заштопал» мне губу, чтоб, если что-то пойдёт не так, было с кого спросить.
В больничке я провалялась неделю. Есть могла только жидкую пищу через трубочку от коктейля. Похудела на пять килограмм, завела кучу друзей постарше и начала курить.
В новую школу я пришла на неделю позже начала учебного года. Меня никто не знал, и я могла быть какой угодно. Я решила быть плохой девочкой, но умной.
Худая, сорок пять кг, с копной кудрявых рыжих волос, с мелкими шрамами на лице, выпяченной нижней губой – рубец долго был отёкшим, но в шикарной юбке-карандаш с завышенной талией, роскошной белой блузе из французского кружева, колготках в сеточку (в плане колготок у меня вообще пунктик) и в белых лодочках на двенадцатисантиметровой шпильке я возникла на пороге кабинета литературы в десятом «А» периферийной школы в Плевках. И за пять минут стала Иконой стиля…
Меня сразу полюбили. Причем все. Что было странно. Мальчиков в классе было всего четверо, да и то, я – совсем не их типаж, а они – уж точно не герои моего романа. Зато девочки все хотели со мной дружить. Копировали стиль, прическу.
Мои от природы вьющиеся «мелким бесом» волосы впервые стали предметом вожделения. Девочки накручивались на тонкие железные бигуди на ночь, заплетали косички на мокрые волосы тоже на ночь, мучились бессонницей, чтоб утром получить заветную копну развевающихся кудрей, как у «Влади». Фамилия французской жены Высоцкого стала моим новым именем.
Девчонки сменили свои супер-микро-мини из дешёвой джинсы на черные юбки-карандаш с завышенной талией на широком поясе, а бесформенные байки – на белые блузки, растоптанные кроссовки – на лодочки, чему директор школы была несказанно рада. Да и массовое преображение выглядело, правда, шикарно
Учителя здесь вообще меня обожали – я, помимо дресс-кода, ввела моду на ум…Лицо зажило быстро, но мелкие шрамы остались, и каждый раз отражение в зеркале приносило мне сплошное огорчение. На людях я бравировала, шутила, говорила, что это «выделяет меня из толпы обычных красавиц», и «истинную красоту ничем не испортишь, только украсишь». А дома часами рыдала, понимая, что все так и останется – тональником бугристость не замажешь, а эстетическая медицина в СССР находилась в зародышевом состоянии и имела бледный вид.
Но я везучая, и однажды, по-моему, это были осенние школьные каникулы, из Америки приехал папин друг – известный на весь мир хирург, академик. Он там преподавал и привёз невиданный аппарат, который шлифует кожу, делая ее гладкой, как попка младенца. Так в стране загнивающего капитализма дамы боролись с морщинами и другими несовершенствами кожи. Работать этой диковиной штукой академик особо не умел, но был готов на мне поучиться, если я не боюсь боли и согласна на эксперимент.
На шлифовку я согласилась, не задумываясь. Какие последствия меня ждут, не взвешивала. Главное, что больше не будет этих мелких уродливых рубцов. В академика я верила, как в Бога, хотя в Бога тогда никто не верил. Но не важно. Наконец кто-то волшебным образом может избавить меня от шрамов на лице. Тем более, папин друг – великий человек. Родители на кухне шептались, что он из женщины сделал мужчину. Или наоборот, не помню уже. Так что какая-то там шлифовка ему – вообще раз плюнуть.
Наступил первый день каникул, и мы с папой поехали в Институт травматологии. Обычная больница, серые коридоры, на фоне этого уныния кабинет академика выглядел по-фирменному. Светлые стены, увешанные фотографиями известных пациентов и друзей, грамоты, медали, стильная белая мебель, кожаные диваны. И сам хозяин кабинета – высокий, статный, с легким загаром голубоглазый красавец. Тогда мне показалось, что я попала на съёмочную площадку американского фильма про больницу, или мне все это снится.
Светило подошёл ко мне, взял за подбородок, повернул лицо к свету, потрогал шрамы, что-то сказал отцу, я не расслышала. Просто любовалась этим взрослым роскошным мужчиной с голубыми пронзительными глазами, ощущала прикосновения его сильных пальцев на своём лице, наслаждалась низким бархатным тембром, вдыхала аромат заграничного парфюма. Сейчас звучит эротично, но тогда, в 1986-м, мое чувство не было подростковым влечением или влюблённостью во взрослого дяденьку, это было слепое обожание.
Академик спросил меня что-то типа готова ли я потерпеть, сказал, что будет немного больно, пару недель придётся посидеть дома, поделать компрессы, он даст специальные американские мази. Он ещё что-то говорил, я кивала, поддакивала, но не слышала почти ничего из его слов, по-собачьи смотрела широко открытыми глазами. Надеюсь, что с закрытым ртом, хотя выглядела, предполагаю, полной дебилкой. Куда подевалась моя дерзость и острый язык, не понятно.
В кабинет вошла высокая брюнетка с огромными карими глазами, обрамлёнными длиннющими ресницами. Я тогда подумала, надо же, какие красивые люди будут избавлять меня от уродства. Некая борьба прекрасного с ужасным. Видимо, это знак – в победе красоты я не сомневалась ни секунды и спокойно легла на кушетку. Доктор спросил, может ли он меня привязать, зафиксировать тело для моего же блага. Я согласилась. Папу попросили крепко подержать мою голову, крепко подержать! Мне дали таблетку, помазали лицо мазью, видимо, для обезболивания. Дали выпить рюмку коньяка. Я расслабилась, даже как-то развеселилась, пыталась криво шутить на тему Зои Космодемьянской и не говорить, где партизаны.
Дальше я помню только дикую боль, запах горелого мяса и свои крики, которые казались мне чужими. Я то проваливалась в какую-то бездну, то возвращалась в реальность вместе с ее адскими муками. Периодически видела папины глаза. Он плакал и отводил взгляд. Этот час показался мне вечностью…
Когда пытка закончилась, прекрасная медсестра обработала мне лицо, папа отпустил голову, врач отвязал ремни, сказал, что я – умничка, и помог подняться на ноги. Я рванула к зеркалу, мне почему-то казалось, что все будет как в кино, раз – и красотка. Но из Зазеркалья на меня смотрело чудище с красными глазами, полопались капилляры в глазах, ф и кровавым месивом вместо лица со шрамом. Я заорала и упала в обморок.
Очнулась на той же пыточной кушетке, решила, что весь этот кошмар мне приснился, и улыбнулась всем присутствующим. Академик подумал, что это добрый знак, дал мне пару тюбиков американских чудодейственных кремов, сказал, что через пару недель я буду как новенькая. Главное – не забывать мазаться и ни в коем случае не загорать, а чтобы защитить лицо от вредного ультрафиолета, полагалась дополнительная иностранная баночка с надписью «50+». Тогда я почему-то подумала, что это для старух: о солнцезащитных средствах в СССР мало кто знал, как, впрочем, и о противозачаточных. Но об этом в другой главе…