Read the book: «Как стать знаменитым журналистом», page 16

19. На войне как на войне

Сказанное мною в предыдущем параграфе не означает, что я оправдываю все меры, которые принимают власти воюющих государств для сокрытия части информации о военных действиях и сопутствующих им событиях, включая самые трагические, в том числе и о жертвах среди мирного населения. Часто эти меры избыточны, но кто может определить и установить в данных обстоятельствах точную и справедливую границу между тем, о чем ни в коем случае нельзя говорить (если только ты не желаешь поражения собственной стране и дополнительных жертв со стороны ее вооруженных сил), а что нужно непременно предавать гласности? Ответ на этот вопрос требует кропотливого и сверхобъективного анализа. В том числе и с учетом того, что современные индивидуальные средства видеофиксации и Интернет априори в любом случае не позволяют военным контролировать и цензурировать все информационное пространство, включая даже ситуацию внутри боевых подразделений и штабов.

Однако и этот анализ, пусть даже проведенный в мирных условиях на опыте предыдущих войн, может моментально потерпеть фиаско перед лицом новых конкретных событий. Я, например, не берусь выводить соответствующие формулы, исходя лишь из собственных представлений о гуманном и негуманным, должном и запретном, моральном и аморальном.

Но то, о чем я написал в предыдущем параграфе, должно показать, что война сама по себе есть такое явление, которое в принципе и императивно, помимо воли политиков, генералов и обычных людей, в том числе и тех, кто воюет, отменяет или минимизирует некоторые права и свободы, привычные и естественные в мирных условиях. На театрах военных действий – безусловно. Но и на территориях, где собственно боевые действия не ведутся, – тоже (хотя и с определенными оговорками).

20. Проблемы института свободы печати в современной России

Свобода слова сегодня в России не только существует. Как и во всех обществах, находящихся на стадии анархо-демократии, она, по сути, абсолютна.

Данное утверждение, с которым очень многие и в самой России, и вне ее не согласятся, не является таким уж скандальным, каким кажется. Иногда (правда, не часто) оно находит поддержку с самой неожиданной стороны, а именно: на Западе. На фоне того, что происходит на самом Западе, в соцсетях, освещения событий на Украине и вокруг нее, запрета российских СМИ в странах, которые больше других говорят о свободе печати и необходимости информационного плюрализма…

И хотя, как правило, в выводимых там рейтингах стран Россия по уровню свободы прессы обретается на неприлично низких местах, что, бесспорно, объясняется предвзятостью тех, кто такие рейтинги проводит, профессиональный и объективный наблюдатель, безусловно, не может отрицать, что ни к каким отщепенцам по уровню реальной свободы журналистики Россия не относится. Более того, освещение событий начала 10-х годов ХХI века на Ближнем Востоке и на Севере Африки и уж тем более освещение практически всех событий, произошедших на Украине и вокруг нее начиная с конца 2013 года и до сего дня, доказывает, что долгие годы считавшиеся (в том числе и в России) самыми объективными и непредвзятыми западноевропейские СМИ (включая британские, немецкие и французские) продемонстрировали такую запредельную тенденциозность, такую политическую ангажированность и такую одностороннюю предвзятость, что российским журналистам не стоит впадать в грех самоуничижения.

Сказанное, конечно, не означает, что у современных российских СМИ совсем нет больших грехов и малых прегрешений перед свободой печати. Как не означает и того, что в России нет проблем со свободой слова и угроз для нее.

21. Еще о соотношении демократии, СМИ и свободе информации

Зафиксирую еще одну максиму журналистики.

Поддержание свободы слова и свободы информации не является единственной целью современных СМИ, причем ограничители этих свобод лежат сегодня не только вне СМИ, но и в них самих.

Последнее утверждение столь важно и столь противоречит устоявшимся мифам и стереотипам, что я вынужден сказать еще несколько слов в обоснование его истинности.

В расхожем политическом сознании (по крайней мере, в России) понятие «демократия» трактуется каквласть народа.Между тем даже в большинстве конституций вполне демократических стран, включая и Россию, давно уже не утверждается, что «власть принадлежит народу». Это – античное понимание демократии греческого полиса, то есть такого государства, где, в частности в силу его небольших размеров, каждый гражданин (а это, кстати, даже не все жители полиса, а меньшинство) был членом народного собрания (античного парламента). И, соответственно, мог непосредственно участвовать не только в обсуждении всех вопросов жизни полиса, но и голосовать по всем этим вопросам лично. Но то, что возможно для государства с числом граждан в пять, десять, двадцать тысяч, физически невозможно в современных государствах, где число граждан исчисляется миллионами, а то и десятками или даже сотнями миллионов.

Античную (непосредственную) демократию давно уже смениладемократия представительная, а затем и элитарная. Все граждане (все имеющие право голоса) не участвуют в управлении государством непосредственно. Они лишь избирают своих представителей в парламент и иногда, далеко не всегда, – президента, главу государства. Причем в абсолютном большинстве случаев кандидаты в «народные избранники» выдвигаются не народом (и тем более не из народа), а правящим классом и элитными группировками внутри него. А владельцы и руководители самых мощных и влиятельных СМИ в этот правящий класс, пусть и в разные его «фракции», как я уже отмечал, входят.

Избрав парламент и/или главу государства, общество на время их легислатуры (правомочных сроков действия) фактически полностью передает им всю власть. Вот почему в конституциях современных демократических государств говорится не о том, что «власть принадлежит народу», а лишь о том, что «народ является источником власти». Это последнее – сущая правда. И это суть, форма и механизм действия демократии сегодня. И журналистам бы следовало во всем этом разбираться, а не руководствоваться устаревшими «мифами о демократии».

22. Еще раз о цензуре, самоцензуре и дружеской цензуре

Цензура в России запрещена законодательно, фактически отсутствует в практике всех СМИ, кроме корпоративной цензуры, юридически, впрочем, тоже не существующей. Однако всюду, а не только в России, наличествуетвнутренняя цензура, определяемая редакционной политикой того или иного СМИ; самоцензурасамих журналистов, связанная с их политическими пристрастиями (это особенно проявляется по линии водораздела «коммунисты – антикоммунисты», причем с обеих сторон), и, как я ее называю, цензура друзей, или дружеская цензура – очень эффективная. Позвонить другу – главному редактору или известному журналисту и о чем-то его попросить в России (и, конечно, не только в ней) является нормой. Отказать в такой просьбе очень трудно. Но не потому, что страшно, а потому, что неприлично отказать в дружеской просьбе. Так пока (?) по привычке функционирует российский политический класс. Впрочем, не только российский.

Как правило, на существование этого феномена исследователи журналистики вообще не обращают внимания, хотя я на основе собственного многолетнего опыта работы в СМИ и пребывания в медиасообществе утверждаю, что это очень распространенный и, как правило, наиболее эффективный способ изъятия нежелательных для кого-либо материалов. И работает он главным образом на уровне руководителей средств массовой информации.

Я уже говорил, что любой журналист, чья карьера развивается более или менее успешно, постепенно обрастает множеством связей, включая связи в самых верхних слоях общества и государственных структур. Журналисты дорожат такими связями, так как без них очень часто невозможно не только получитьпо-настоящему эксклюзивную информацию, но и просто договориться о встрече или об интервью с известными и влиятельными политическими фигурами, чиновниками, да и многими деятелями в сфере культуры.

Подобные связи не всегда формальны – возникают дружеские, приятельские отношения, просто очень хорошие знакомства. Например, президент в зарубежные поездки берет с собой группу (пул) журналистов, как правило, одних и тех же. Также и с премьер-министром всегда ездит определенная группа одних и тех же журналистов. Министры иностранных дел и обороны, как правило, работают со своими группами журналистов. Всюду возникают неформальные связи и более доверительные отношения: кто-то с кем-то делится чем-то сокровенным – тем, что обычно не выносится на страницы печати, но остается в памяти и сознании журналиста. Как пользоваться этой информацией? Можно ли то, что тебе рассказали в свободном разговоре в ходе такого общения, использовать на страницах газет и в телекомментариях или нельзя? Это специальные вопросы, но есть и фундаментальный. Здесь имеет место проблема дружеского давления, дружеской цензуры деятельности журналистов со стороны политиков (и не только политиков), с которыми журналисты очень близко сошлись.

Дружеская цензура – это самый сильный вид существующей сейчас неформальной цензуры, помимо тех случаев (они не единичны, но все-таки исключительны), когда речь идет о прямых угрозах журналисту.

На мой взгляд, из всех механизмов давления на СМИ самый эффективный – это как раз дружеская просьба. Умные политики этим активно пользуются, причем вложенная в дружеское давление энергия неизмеримо мала в сравнении с тем результатом, который такая цензура может дать тому или иному политику.

Конечно, механизм дружеской цензуры срабатывает не всегда, но чаще всего – срабатывает. Исключения связаны с тем, когда «высокопоставленный друг» просит не обнародовать нечто не принципиальной общественной значимости и особенно в том случае, когда тот, кого просят (владелец СМИ, главный редактор), понимает, что выполнение такой просьбы пройдет незамеченным, а соответствующей информацией не располагают конкуренты. Но и в этом случае можно что-то «смягчить», что-то (особо неприятное) убрать… Ну и так далее.

Кроме того, нужно иметь в виду, что в делах такого рода очень часто важно не перекрыть саму информацию (чаще всего ее все равно даст кто-то другой), а отсрочить ее появление. В политике, как и в журналистике, выигрыш во времени часто бывает не просто важным, а принципиально, решающе важным.