Read the book: «Ментальная карта и национальный миф»

© Изборский клуб, 2021

© Аверьянов В. В., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

Вместо предисловия
О русском реакторе: кто поднимет знамя?

Вопрос о русском реакторе – это вопрос религиозной борьбы, духовной брани.

Главным даром и ресурсом развития России является ее народ – совершенно уникальный исторический резервуар, в котором тысячелетиями накапливался и сохранялся огромный духовный, ментальный и нравственный потенциал. Основная масса нашего крестьянского народа жила на грани нищеты, в бедности, иногда переходя грань нищеты, и в то же время она жила в праведности и на грани святости, иногда и эту грань переходя.

Когда мы говорим о том, что происходило, допустим, в Советском Союзе в 30-е и в 40-е годы, то одно из главных объяснений тайны советского проекта заключается в том, что этот резервуар был разогрет: он зашипел, он произвел огромную энергию, которая в нем тысячелетиями накапливалась.

Но не один Сталин был мастером работы с этим резервуаром, это были в свое время и Сергий Радонежский, который свою модель Святой Руси предложил, и Александр Невский, и Иван Грозный, и Суворов… Гениальность этих фигур заключалась именно в их способности вступить в конструктивный разговор со своим народом, вступать в отношения глубинного диалога с этим самым резервуаром русского духа.

Что можно в этой связи сказать о сегодняшней эпохе? Безусловно, во время «крымской весны» намек на апелляцию к этому резервуару был обозначен. Кто его обозначил? Его обозначил Путин? Его обозначили какие-то части элит? Его обозначили низы общества, которые сами восставали, скажем, в Крыму? Мне кажется, что это было историческое чудо, где вмешались высшие силы и повели дело наперекор всем планам и прогнозам. И эти силы дали нам нечто вроде намека – в том числе и Путину, и политическим элитам, и всем нам. А смогли или не смогли мы этот намек считать – это уже другой вопрос. Кто-то смог, а кто-то не смог.

Поэтому для меня вопрос русского реактора – это вопрос того, что у нас как у народа есть огромный потенциал, который представляет существенную опасность для субъектов глобализации. Именно это является главной причиной того, что Россия находится в определенной осаде. Причем дело даже не в санкциях, а в том, что неразвитие России является условием приемлемости политического режима, который в России правит.

Ведь действительно, с одной стороны, было сказано президентом о сакральности Крыма, что многих из нас вдохновило. С другой стороны, буквально в те же месяцы, выступая перед клубом лидеров, он очень странно говорил о патриотизме. Он говорил о том, что патриотизм фактически сводится к интересам маленького человека, к интересам потребителя.

В чем секрет этого парадокса? Мне кажется, объяснение заключается не в каком-то недомыслии, а в том, что есть определенные неизвестные нам взаимоотношения верховной власти России и мировой финансовой олигархии. Может быть, власть и хотела бы пойти изборским путем, о котором грезят миллионы лучших людей России, но ее маневр ограничен условностями, достаточно жесткими, о которых мы, возможно, не все знаем.

И здесь вопрос: к кому нужно апеллировать, к кому обращать призывы? К нашей политической элите, к нашей власти? А может быть, вопрос должен быть задан как раз тем субъектам, которые реально решают, где и во что в мире нужно инвестировать капиталы, реальными хозяевами которых они являются?

Но они, эти самые глобальные субъекты, думают, что Путин с их воли, с их согласия получил власть. Они не понимают, что власть в России дается Богом, а не мировой олигархией. И это совсем другой Бог, чем их бог.

Вопрос о русском реакторе – это вопрос о религиозной борьбе. В конечном счете это религиозный вопрос. Это нельзя понимать в узком смысле – что, допустим, Русская православная церковь должна подняться и повести за собой народ. Этого не будет по понятным причинам. Но ответить на поставленные вопросы может только субъект метафизический, религиозный, а не экономический аналитик, живущий внутри своего дискурса. Потому что у нас в Изборском клубе собрались лучшие экономические умы страны, и эти лучшие умы уже не одно десятилетие бьются головами о непреодолимую стену, пытаясь ее прошибить.

Значит, наша энергия заперта, значит, нужно искать другие пути, перенаправить поток наших усилий в обход этой стены. Может быть, имеет смысл направить его на прорыв в духовно-гуманитарной сфере? Почему Изборский клуб не может сегодня предъявить духовную альтернативу? Есть такая страна Иран, такая же имперская страна, как и Россия, не обладающая нашим военным потенциалом, которая продержалась под санкциями более 30 лет. Почему бы не взять пример с нее в этом вопросе, делая поправку на то, что у нас другая ведущая религия?

В духовно-гуманитарной сфере мы могли бы сегодня предложить качественно новые системные решения. Наши друзья сегодня возглавляют и Министерство образования и науки, и Министерство культуры. Есть определенные позиции и в главных федеральных СМИ. Почему бы не предложить институциализировать некую общественную структуру, которая могла бы помочь нашим единомышленникам? В Изборском клубе есть кадры, которые могли бы осуществить нечто вроде микрореволюций в этих сферах (взять хотя бы А.А. Агеева или Г.Г. Малинецкого в сфере образования и науки). А такие микрореволюции привели бы к цепной реакции изменений и в других сферах, безусловно.

Если не ставить вопрос таким образом, то мы находимся в тупике, потому что та сторона в этой «религиозной войне» прекрасно знает, чего хочет. Она очень хорошо организована. Если они обвалят нынешнюю власть, то, в отличие от нас, они знают, как ее подобрать. Значит, нам нельзя допустить разрушения власти и нынешней конструкции государства. В противном случае, в очередной раз ввергнув Россию в хаос, они очень высокими темпами, еще быстрее, чем в 90-е годы, будут растлевать, отуплять, «омамонивать» русский народ, то есть превращать его в слугу Мамоны и тем самым до конца изничтожать тот святой резервуар, о котором я говорил в самом начале.

Болотная в Москве и Майдан в Киеве – это одна и та же рука, которая действовала в разные исторические моменты, как бы ударяла в разные точки. Сначала в Москве у нее не получилось, потом она ударила в Киеве. В то время, когда проходила Болотная, их называли во власти «лучшей частью нашего общества». Каковы же ценности и идеалы этой «лучшей части»? Они сводятся к священному праву частной собственности, к благодати богатства и к свободе, которая понимается так, как она понимается в лозунге сатанистов: «Do what you will».

Мамона – по этимологии «ма’амон» – переводится как «ценности, взятые в залог», иными словами, это религия кредита. Главное в религии кредита вовсе не получение процента, а завладение залогом. А в залог стремятся получить все целиком, всю страну, поэтому и проценты кредитные такие высокие. Инвестор не заинтересован в способности залогодержателей возвращать кредиты, ему нужна взятая в залог страна, и, соответственно, ее неразвитие для него – важнейшая ценность.

Наши политические элиты расколоты и в то же время в большинстве своем двоедушны, они пытаются служить двум богам: носят на груди крестик, но все время переворачивают его на спину, когда приближаются к другому своему богу – Мамоне.

Еще раз повторюсь: главная опасность для мировых субъектов заключена в нашем народе, который уже неоднократно обманывал их ожидания. Им не понятно, что этот удивительный народ может «выкинуть» в очередной раз, на очередном историческом повороте. Вместо того чтобы наоткрывать мелкобуржуазных лавок, как все «нормальные народы», с радостью пошедшие в их кабалу. И этот русский реактор, который, конечно, не умирал и не засыпал – ниточка протянута была над бездной и в 90-е годы, – нуждается в том, чтобы нашлись люди, которые сегодня подняли бы знамя «религиозной войны», духовной брани, если быть более точным в определениях.

Впервые опубликовано в газете «Завтра», 20.04.2017

Часть 1
Национальное пробуждение

Противопоставлять родину истине – это самообман

«Совершенно не обязательно называть русских «старшим братом», но все мы, независимо от этничности, являемся частями Русской цивилизации», – полагает писатель и философ Виталий Аверьянов. В интервью «БИЗНЕС Online» в канун 4 ноября 2016 года он рассказал, как идет переломный процесс отсеивания офшорных аристократов от служилых людей и в чем была гибельность ленинского пути заигрывания с этнократиями.

«Из 4 ноября вырос не только “Русский марш”, из него выросли впоследствии и “Русская весна”, и “Бессмертный полк”»

– Виталий Владимирович, вы согласны с тем, что 4 ноября как красный день календаря появился в противовес 7 ноября? Что касается последней даты, то ее в последнее время попытались свести к годовщине военного парада на Красной площади 1941 года. Налицо – война смыслов: 4 ноября как символ возрождения державы после Смутного времени и 7 ноября как символ гибели той же державы в огне революции. Но перевесят ли в восприятии народа 4 ноября и «парад на Красной площади» (тоже державный, сталинский) «праздник Великого Октября»?

– В вашем вопросе слышится отзвук дуальных схем, которые навязывались нам в 90-е годы. Тогда пытались внушить, что могут быть только «демократы» и «коммунисты», только движение «вперед» и «назад» и что ничего третьего быть не может. 4 ноября по своему смыслу – это не антисоветский и не просоветский праздник, это символ чего-то третьего. Я помню, как первоначально обсуждалась идея этого праздника, она шла из кругов, близких Православной церкви, и воспринималась именно как «третий путь». Официально авторами идеи выступили члены межрелигиозного совета России. Я уверен, что в замысле патриарха Алексия и его коллег не было желания наносить удар по коммунистам, они исходили из других целей.

Другое дело, что этой инициативой воспользовались политики. И здесь вы правы. Истолкование 4 ноября как контртезы к 7 ноября справедливо именно в плоскости политтехнологий. Но жизнь в эту плоскость целиком никак не помещается. И если политические кукловоды хотели использовать 4 ноября для ослабления КПРФ (примерно так же, как чуть раньше партию «Родина» в 2003 году использовали для «отъема голосов» у коммунистов), это не значит, что для нас, людей, не занимающихся политтехнологиями, это главное. Выборы прошли, а праздник остался. И хитрецы, которые манипулировали на выборах, перехитрили сами себя.

– Однако в первые годы после появления праздника создавалось ощущение, что его празднуют только активисты «Русских маршей»…

– Я думаю, что из того же духа, который породил идею праздновать 4 ноября, вырос не только «Русский марш», из него выросли впоследствии и «Русская весна», и «Бессмертный полк». И это действительно нечто третье, уже не советское и в то же время не либеральное, не проолигархическое. Кстати, дух этот не отрицает советского прошлого, среди его носителей много советских патриотов, много сталинистов, много людей социалистических идеалов. Не все, правда, отчетливо представляют себе смысл 4 ноября – в силу плохого знания истории, нечувствия к православной символике (Казанской иконе Божией Матери) и тому сплаву церковных, народных и государственных смыслов, который был до революции. Основные СМИ у нас с 2005 года заняли к этому празднику позицию «глухой обороны», и, заметьте, они это делают не из глубоких симпатий к 7 ноября.

Вряд ли когда-либо большевистский переворот вернется в своем пафосе в народное сознание. Но 7 ноября – это нечто гораздо большее, чем событие 1917 года. Это символ целой эры: советского праздника, советского быта, советского духа любви, который жил в нашем многоэтничном народе. Все это очень дорого людям. И конечно, очень значим и символичен парад 1941 года. Его странно было бы противопоставлять дате празднования революции, и в то же время центр тяжести в современной ментальности смещается с троцкистско-ленинской авантюры к великой битве и победе. Он смещается с 1917 года (года смуты, предательства, масонских игр в политику, мародерства и дезертирства) к 1941 году (году всенародной жертвы, перехода от отступления к контрнаступлению, величия духа). Мне кажется, что эта тенденция здоровая.

Во многом не благодаря, а вопреки политической воле основных действующих лиц власти в России наступает новая эпоха. Происходит то, что должно происходить. Олигархи, режимы, чиновники приходят и уходят, сменяя друг друга, а Русский мир останется и будет прирастать дальше.

«Будущая идеология “Пятой империи” будет во многом евразийской»

– Считается, что Владимир Путин возрождает СССР как «единую семью народов», но можно ли возродить «красную державу» без ее коммунистической идеологии? Или же какая идеология может прийти на смену научному коммунизму? Евразийская?

– Любой честный философ признает, что советская школа мышления остается на сегодня образцом интеллектуальной дисциплины. Это очень важно для всех, кто занимается мировоззрением. В каком-то смысле эта дисциплина мышления должна возвращаться. Но вряд ли вместе с ней вернется марксистская идеология. Собственно, Владимир Путин и не занимается возрождением «красной державы». Он в лучшем случае возрождает тысячелетнюю державу.

Сложность нашего момента в том, что сегодня единственными реальными консерваторами в стране являются советские патриоты. Ведь все остальные эпохи уже слишком далеко в прошлом. СССР, сделанное и построенное в нем продолжает все еще питать и согревать нас. Советское под рукой – оно живо даже в лице носителей советской школы во всем: в науке, индустрии, образовании, обороне и т. д. Патриоты-монархисты, патриоты-реконструкторы древних битв во многом несут на себе печать постмодернизма. Их консерватизм сам по себе неплох, но довольно абстрактен.

Многим кажется, что возрождение традиций и духа стабильной державы несет в себе сугубо «советское начало». Это иллюзия, и она пройдет со временем. В то же время мы обязательно будем брать в будущее многое из советских ценностей, таких как связь прав граждан с их обязанностями перед обществом, инновации как локомотивы развития, целенаправленное формирование общественных фондов потребления в интересах всех членов общества, а не в «коммерческих» интересах. Здесь и поднимающий, а не опускающий вектор в СМИ, массовой культуре, образовании. Здесь и советское стремление трудиться не «на кого-то», а «ради чего-то», желание строить настоящее не в угоду инвестору, а ради детей, будущих поколений. Это вещи, в которых СССР доказал свою правоту и силу. И сегодня это все более и более очевидно для большинства людей.

Среди тех, кто отрицает советский строй, есть и люди убежденные, есть и люди пострадавшие (к примеру, родственники репрессированных, раскулаченных и т. д.). Да мы все, в общем-то, пострадавшие. Но движущей силой борьбы с памятью о советском прошлом являются другие люди, довольно могущественные, – это те, кто построил свое благополучие и свою «элитарность» на приватизации советского наследства. Им просто невыгодно, чтобы народ понимал, кто все это реально построил, кто ради этого жертвовал куском хлеба, сном, а порою и жизнью. Это опасно для них.

Что касается евразийства – да, оно все больше доказывает свою объяснительную силу. Проблема евразийства в том, что оно очень разрослось и у него нет на сегодня единого идеологического канона. В этом плане оно проигрывает марксизму-ленинизму. Однако будущая идеология «Пятой империи», о которой мы говорим, будет во многом евразийской. Это так потому, что Россия в действительности является уникальной северо-евразийской цивилизацией. Учение евразийцев довольно точно описывает «экологическую нишу», которую мы исторически заняли и которую нам подарил Господь Бог.

– В свое время «красная идея» победила, не в последнюю очередь благодаря гибкой национальной политике своих носителей. Как вы оцениваете современную национальную политику Кремля?

– Что касается гибкой национальной политики Ленина, то важно понимать, что его модель федерализма строилась в расчете на скорейшую мировую революцию. И поэтому очень скоро данная модель превратилась в анахронизм – в СССР никто всерьез не воспринимал эту модель. Был единый союзный бюджет, была единая партия, которая фактически управляла государством. Как только эта система ослабла, заложенные Лениным федералистские принципы сработали как взрывной механизм.

Причем народы СССР в основном не желали развода. Их развели зарубежные силы, которые прекрасно сыграли на амбициях и корыстных интересах этнократических элит. С этими элитами была предварительно проведена серьезная работа, фактура и теория которой беззастенчиво описаны у Збигнева Бжезинского, например.

Современная национальная политика в России очень слаба. Недавно принята новая стратегия национальной политики, которая слегка подновляет ельцинскую модель, но по существу мало что меняет. А ведь при Ельцине усилиями политиков того времени была воспроизведена фактически русофобская модель национальных отношений. Ельцин отказался почти от всего советского наследия, но вот ленинские принципы в этой сфере он почему-то не стал ломать.

На днях мы провели в Общественной палате слушания на тему «Русско-кавказской инициативы». Ряд северокавказских организаций в союзе с русскими патриотическими организациями выступили с настойчивым пожеланием закрепить в законе государствообразующий статус русского народа. Я говорю «закрепить», потому что статус этот де-факто уже признан на самом высоком уровне (об этом говорили в последние годы и президент, и патриарх). Инициативу поддержали многие национальные общины России, и работа по сбору откликов на нее продолжается.

«В россии не должно быть “нацменов”, но должны быть русские великороссы, русские татары, русские адыги, русские буряты»

– Почему так важно признать русский народ государствообразующим? Может ли еще какой-то народ из проживающих в РФ претендовать на эту роль?

– Звучат разные предложения: придать всем народам России статус соучредителей государства, ввести категорию «права народов». Но если бы мы дали статус государствообразующих всем народам, то смысл статуса был бы утрачен.

Ведь этот статус нужен не как декларативная запись в Конституции или каком-то законе. Его смысл состоит в двух главных вещах. Во-первых, он позволит выстраивать более гармоничную национальную политику, когда права и интересы русских будут учитываться и соблюдаться по всей России, на всех уровнях власти и во всех институтах общества. Во-вторых же, и это не менее важно, такой статус позволит русским вновь по праву взять основную ответственность за межнациональное согласие в стране и за сохранность своеобразия всех народов, включая малые. Именно этого ждут от русских в самой России. Да и народы бывшего СССР ожидают, когда же бывший «старший брат» возьмется за ум. Во всяком случае, так думает старшее поколение везде, где раньше была единая страна.

И совершенно не обязательно называть русских «старшим братом». Наоборот, признание статуса откроет путь к другой истине: все мы, независимо от этничности, – части Русской цивилизации, ее носители. Само выявление понятия «Русский мир» в его современном понимании содержит в себе преодоление узкого понимания русскости. Ведь к Русскому миру относятся по праву не только восточные славяне, а все носители Русской цивилизации. Мы объединены общей судьбой, трудом и подвигом предков. Стыдливо-боязливое отношение к слову «русский», которое навязывалось сверху, уходит в прошлое.

По выражению Путина, в России не должно быть «нацменов», но должны быть русские великороссы, русские татары, русские адыги, русские буряты и т. д. В этих словах президент идет по стопам видного теоретика национальной политики Ивана Ильина. Ильин писал о том, что России свойствен «иоанновский дух», который незаметно пронизывает и пропитывает все народы, идущие рядом с русскими, и делает их родственными по духу, во многом ближе к русским, чем к их единоверцам и родственникам в других странах.

В правовом плане Россия должна представлять собой коалицию, братский союз народов, каждый из которых имеет равные права, но и несет равные обязанности перед державой. По просьбе режиссера и депутата Владимира Бортко, нашего друга, мы пытаемся найти правовую формулу, которую можно было бы внести в Конституцию. Вот такая формула была озвучена мной на нашем заседании:

«Мы, русский народ и присоединившиеся к нему народы, исторически образовали государство Россия и совместно развивали Русскую цивилизацию. В России мы видим гарантию сбережения и воспроизводства наших народов, их культурной и нравственной идентичности, их традиционных ценностей, их права на самобытность и своеобразие, которое не должно попираться и размываться во имя утверждения в ущерб им иных видов прав и свобод».

Удивительно, что во главе «Русско-кавказской инициативы» встали адыги – народ, который более других пострадал в Российской империи в ходе «замирения Кавказа». Но этот народ дал и целую плеяду героев Великой Отечественной войны, в том числе и Героя Советского Союза Андрухаева, политрука, подорвавшего себя и фашистов связкой гранат со словами «Русские не сдаются!» (Хусен Андрухаев, адыгейский журналист и поэт, погиб в ноябре 1941 года в возрасте 21 года – прим. ред.).

– А как, в принципе, национальный вопрос разрешается в евразийстве, и в чем отличие этого решения от ленинских заветов?

– Интернационализм и евразийский национализм – это диаметрально противоположные подходы. Сталин в реальной практике был в большей степени евразийцем до евразийцев, и хотя ему не удалось переспорить Владимира Ленина в 1922 году, впоследствии он «отыграл» многие вещи в национальной политике. Правда, на это ушли многие годы. В целом в середине 30-х годов Сталин уже остановил так называемую коренизацию кадров (данная кампания в 1937 году была заменена умеренной русификацией – прим. ред.) в партийном и государственном аппарате союзных республик и повернул ее вспять. Тем не менее, Сталин не закрепил свою позицию в правовом отношении. Юридически СССР и РСФСР строились по ленинским лекалам до самого распада державы.

Письма и записки Сталина Ленину в 1922 году показывают, что он был, конечно, не «великорусским шовинистом», а исходил из заботы о прочности государства. И стратегически он оказался, безусловно, прав. Хотя тактически Ленин был более точен в оценках событий – он сумел привлечь на свою сторону тех, кого Сталин называл «национал-независимцами».

Ленин вступил на путь заигрывания с этнократиями. Когда центр слаб, это приходится делать, чтобы собрать рассыпающуюся страну. То же самое делал и Борис Ельцин, и даже после Ельцина местные элиты торговались с центром, выпрашивали себе преференции в обмен на лояльность. Это порочная политика. В 90-е годы шла игра с огнем – и чеченская война показала, как далеко эта игра могла завести. Если бы не мудрость народов России, парад суверенитетов мог бы привести к ее распаду. Неорганичная для нашей страны модель Тишкова и его единомышленников о «российской идентичности» была весьма удобной для такого распада (Валерий Тишков, российский этнолог и социальный антрополог, был министром по делам национальностей в 1992 году, утверждает, что русского народа как этнической общности не существует вообще. – прим. ред.). Слава богу, этого не произошло.

Называясь россиянами, представители меньшинств от этого не становились ближе ни к себе самим, ни к русскому народу. Либералы-ельцинисты фактически терроризировали патриотическое крыло с помощью нехитрой манипуляции на мнимых противоречиях интересов русского большинства и этнических меньшинств. И сами местные элиты, взращенные либералами, несли в себе нечто противоестественное. Разве естественно, к примеру, для мусульманина грозить Москве сепаратизмом и при этом апеллировать к Вашингтону и Брюсселю, к абстрактным правам человека? Там ли подлинный источник права для мусульманина? Там ли суверен для коренных народов России? Или западная политкорректность и толерантность чем-то лучше многовековой терпимости, которая культивировалась у нас? Либералы как будто нарочно вскармливали внутри России антипатриотизм. Самое же главное, что эти местные национализмы не были нужны самим народам, а нужны были лишь паразитическим этнократиям, пытавшимся встроиться в новый «глобальный порядок» за счет России как целого.

«Нам необходим глубокий синтез советского модерна и русского традиционализма»

– В царской России интеллигенция считалась носительницей левой идеи, в то время как правительство рассматривалось как оплот правой консервативной идеологии. В СССР Кремль – формально или на самом деле – стал левым в политическом смысле, а часть интеллигенции резко поправела. Как сейчас, на ваш взгляд, выглядит расстановка сил на идеологическом поле? Кто представляет левых, а кто – правых? Нет ли путаницы, когда, к примеру, левых по своим взглядам Александра Проханова или Максима Шевченко считают консерваторами? Или прежние критерии больше неактуальны?

– Сегодня нужны более точные термины. Неолибералы, или западники-глобалисты, – это точный термин. Советские консерваторы (патриоты) – это точный термин. Русские православные традиционалисты – это точный термин. Сторонники национальной диктатуры – это достаточно точно, хотя и непривычно. Поэтому нет ничего странного в том, что Изборский клуб считают консервативным. Это клуб государственников, патриотов разных оттенков – они являются консерваторами в том плане, что выступают за ценности национального большинства: за отечество, за религиозную традицию, за символы великих побед прошлого, за инновационное, научное и промышленное развитие, за те советские ценности, которые я перечислял выше. Нам необходим глубокий синтез советского модерна и русского традиционализма – это и есть платформа Изборского клуба.

Казалось бы, нас могло бы разъединять отношение к смутам: кто-то более благосклонно смотрит на смуту 1905–1920 годов, а кто-то – на смуту 1988–2000 годов. Мое мнение, выражаясь как Иосиф Виссарионович: обе хуже. Наша сила в том, что мы преодолеваем эти «черные дыры» своей истории и сшиваем ее, признавая ценный опыт и самодержавной России, и советской сталинской империи. Дух революционеров-террористов, дух февралистов, так же как и дух «демократов» перестройки и ельцинщины, враждебен национальной традиции и разрушителен. Против него и восстали консерваторы. И Шевченко, и Проханов были на Поклонной, а не на Болотной площади. Менее чем через год родился Изборский клуб, чтобы придать форму энергии Поклонной, которая не была какой-то искусственной массовкой, а стала новой вехой в нашей истории. Доказательство тому – «Русская весна» в Крыму и на Донбассе, которую поддержали десятки миллионов людей по всему Русскому миру.

– Есть ли, на ваш взгляд, у современного Кремля концепция «народного единства»? Вокруг чего должен объединяться народ – вокруг идеи «сильного государства», вокруг вилл и яхт олигархов, вокруг швейцарских часов патриарха etc.?

– Убедительной концепции пока нет. Такой концепцией могла бы стать двухконтурная доктрина Русского мира. Что это такое? Есть контур государственного патриотизма, есть контур народного патриотизма. Дело в том, что Русский мир активнее и пассионарнее государства, он способен подстегивать государство и опережать его. И в то же время русский народ не может без государства, оно не всегда справедливое, не всегда симпатичное, не всегда милосердное, но необходимо ему для фиксации его собственных достижений и побед.

Этот праздник, День народного единства, подчеркну еще раз, символизирует не победу, которую народ одержал над нашествием по приказу власти, он символизирует победу народа над собственной неорганизованностью, над своей неспособностью к подлинной гражданственности и ответственности. Это дата рождения Русского мира как всенародного победоносного ополчения. Я уже говорил, что этому духу соответствует и нынешний дух «крымской весны». Пока не понятно до конца, можно ли все это соединить в календарных датах. Думаю, и не нужно это соединять, пусть дух Русского мира, дух Минина и Пожарского, дух Крыма и Донбасса 2014 года, дух «Бессмертного полка» разольются по всему годовому циклу. И пусть появятся новые даты и праздники. При этом 7 ноября в данном контексте обретет свое достойное место в национальном календаре – оно будет символом наших советских парадов, нашей славы.

Концепция народного единства должна прийти не из Кремля, а снизу, и, по-моему, она уже не за горами.

«Секрет успеха “внешнего управления” не в силе Запада, а в слабости Москвы»

– 4 ноября, кроме прочих смыслов, символизирует освобождение России из-под власти иноземных шляхетских кланов. В то же время стало общим местом говорить о том, что РФ до сих пор находится под «внешним управлением», поставив свою экономику, банковскую систему и пр. в прямую зависимость от Запада. Насколько это так, и не выглядит ли на этом фоне 4 ноября упреком современному Кремлю?

– 4 ноября главная победа была не над поляками, а над переметными боярами, над духом Семибоярщины, над духом мародерской вольницы. Ведь секрет успеха «внешнего управления» не в силе Запада, а в слабости Москвы.

Сейчас идет переломный процесс – отсеивание козлищ от агнцев, «офшорных аристократов» от подсанкционных «служилых людей». Да, государство наполовину еще старое, олигархическое, оно так и не вышло до конца из состояния «недружественного поглощения» мировыми финансовыми кланами.

Вообще разорвать с мировыми воротилами не так легко. Некоторые историки считают, что Сталин играл на противоречиях между ними, но и находился в зависимости от них едва ли не до 1946 года. И это притом, что они зарабатывали на мировых войнах триллионы, наживаясь на поставках всем воюющим сторонам. И только с приходом Трумэна, когда были попраны ялтинские обещания Рузвельта, Сталин пошел на жесткий разрыв с Западом в целом. Тогда-то и началась холодная война.

Сейчас мы стоим на пороге подобных решений, может быть, незаметно для себя мы уже преступили этот порог?

– Что такое «огненный патриотизм», о котором вы говорили сравнительно недавно? На каких чувствах и идеологемах он должен базироваться? Чаадаев, к примеру, утверждал, что не через Родину, а через Истину лежит путь на небо. Что важнее: Родина или истина?

– Хороший вопрос. Огненный патриотизм – это связь Родины с сакральным. Здесь мы с Петром Яковлевичем не сошлись бы. Он в этом случае явно перемудрил. Чаадаев ведь, как известно, послужил прототипом грибоедовского Чацкого – ему было свойственно то самое «горе от ума». Противопоставление же Родины и истины в моем понимании есть самообман. Потому что Родина, родной народ, родная культура для полноценного человека не должны быть какими-то внешними субъектами, которым он «присягает» на верность. Они должны быть частью его существа. Вырви эту часть из человека – он станет дупловитым, пустым внутри. В таком человеке истине опереться будет не на что.

Что я имел в виду под огненным патриотизмом? Я говорил тогда о причинах падения России в 1917 и в 1991 годах – и одной из причин этих падений я назвал казенный, бездушный «патриотизм», который губил нашу страну изнутри. Он был холодный, формальный, лишенный огня, пошлый, потому что исходил от людей, внутренне изверившихся, уже предавших свои идеалы. Василий Розанов писал об этом: чиновники в современной цивилизации превратились в граждан по найму, в наемных граждан. Если кто-то отождествляет понятия «Родина» и «государство» и на этом основании критикует «родину», то мне в этой связи вспоминаются известные строки из песни:

 
И еще запомни, друг мой милый:
Нынче мало родину любить.
Надо, чтоб она тебя любила!
Ну а это надо заслужить!
 

(Из песни «Откровенный разговор» на стихи поэта Сергея Смирнова и музыку Александра Вертинского – прим. ред.)

В годину испытаний мы нужнее Родине, чем она нам, она нуждается в нашей защите – как мать, как жена, как дочь… Я бы так ответил Петру Чаадаеву: истина в том, что путь на небо лежит через любовь к Родине. Тот же Иван Ильин формулировал так: «Человек может найти общечеловеческое, только углубив свое духовно-национальное лоно до того уровня, где живет духовность, внятная всем векам и народам».

Никакого другого пути к общечеловеческому, вернее ко всечеловеческому пониманию жизни, а значит, и к небесному взгляду на мир просто не существует.

Доклад в Пекине

Доклад на конференции «Россия и Китай в меняющемся мире»

5 мая 2015 года

Обсуждение в последние годы в китайском обществе идеала «китайской мечты» активизировало и соответствующие поиски в российском обществе идеалов «русской идеи», «русской миссии», «русской мечты», которые, казалось бы, после бурных дискуссий прошлого несколько поутихли. Для сообщества экспертов Изборского клуба эта проблематика носит первостепенный характер – при этом сам наш клуб возник как соединение и пересечение нескольких идеологических направлений национально-патриотического толка.

Вопрос о реидеологизации российской политики и власти в России имеет для Изборского клуба однозначное решение – такая реидеологизация безальтернативна, более того, она уже началась. Симптомы этого собраны нами в цикле работ «Путин в зеркале Изборского клуба», который мы выпустили в свет в начале прошлого года, а также цикле работ о «новой холодной войне» Запада против России, который опубликован несколько месяцев назад. Эти темы свидетельствуют о глубокой актуальности наших разработок. В то же время наш клуб в целом ряде своих докладов дал эскиз новой идеологии возрождения России, который, как мы надеемся, станет вкладом в будущую национальную стратегию.

Русская идея представляет собой долгий, продолжавшийся несколько веков философский диспут, в результате которого Россия породила несколько важных мировоззренческих результатов, применимых не только у нас, но и в других культурах и цивилизациях.

К таким результатам можно отнести саму постановку вопроса о множественности цивилизаций и развитые в этой связи теории. Традиция учения о параллельном развитии множества самостоятельных высоких культур, созданная Николаем Данилевским, Николаем Трубецким, Питиримом Сорокиным, Львом Гумилевым, оплодотворяет собою мировую социальную мысль и социологические науки.

В качестве мощного направления мировой мысли, далеко выходящего за рамки русской цивилизационной специфики, выступила евразийская традиция (Н. Трубецкой, П.Савицкий, А. Панарин и др.) – именно евразийская модель мироустройства способна сегодня стать авторитетной методологией международных дел и международного сотрудничества на исходе новой «холодной войны», в деамериканизированном мире. Евразийская теория уже оказалась востребована странами третьего мира. Учение об антизападной контрэлите, развитое отцом-основателем евразийства Николаем Трубецким, предвосхитило учения о политическом традиционализме у стран-колоний в ходе их деколонизации и обретения национальной независимости в 50–60-е годы. То же касается и учения о «зависимом развитии» в странах мировой периферии.

Также важную роль в самосознании местных политических сил сыграл опыт русского народничества XIX – начала XX века. Для Китая, стран Восточной Европы огромное значение имела русская интерпретация марксизма Лениным и затем развитие этой версии и ее трансформация у Сталина в его учении о «народных демократиях».

Решающее влияние на пути развития человечества в XX веке имел русский космизм (Федоров, Циолковский, Чижевский, Вернадский, Флоренский), показавший неотделимость земли от космоса и предложивший синтез науки и религии в свете стремления к «психократии», то есть власти духа над материей. Потенциал русского космизма, ставшего идейным вдохновителем космонавтики, на сегодня далеко не исчерпан.

Итогом многолетних исканий русской идеи может быть признание того, что Россия в своем историческом развитии дала плоды в виде не одной высшей «русской идеи», а целого соцветья «русских идей», образующих объемное пространство русских смыслов, русской культуры.

Парадигма национальной мечты и национальной идеи задана историческими прецедентами, к которым относятся и футуристичность в революционных обществах, и мечта о будущем и счастье грядущих поколений в СССР, и американская мечта об индивидуальном успехе простого человека, вырастающего в бизнесмена или звезду, и национальные идеи и стратагемы других народов. Сегодня мы можем уверенно говорить о существенной перекличке и параллелях между китайской мечтой и русской мечтой. Для этого существует целый ряд знаковых совпадений и предпосылок.

И Китайская империя, и Российская империя пережили в XX веке «погружение» во мглу исторического небытия. Их отказ от имперских форм был скорее имитацией, временным – в крайне неблагоприятных обстоятельствах внешней среды – отступлением империи, а не ее настоящей смертью, как то хотелось бы западным наблюдателям. Парадокс развития России и Китая в XX столетии – через авангардный коммунистический проект наши страны вернулись к фундаментальным имперским основам своего существования.

И для Китая, и для России в качестве ориентиров движения к высшему состоянию цивилизации выступает синтез консерватизма и прогрессизма. Для Китая это означало соединение ценностей социализма с конфуцианством и духовными практиками древних «совершенномудрых» даосов, нанизывание исторических периодов друг на друга. Изборский клуб говорит о современной задаче преодоления раскола между красными и белыми, которая не была решена в эпоху перестройки и затем демократических буржуазных реформ в России. Под красными понимаются силы, отстаивающие ценности социальной справедливости, строители социалистического проекта, под белыми – консерваторы и традиционалисты, а не либеральные силы Февральской революции 1917 года.

Общим для Китая и России в выстраивании ими образов своей мечты является противодействие разрушительному, идущему с Запада индивидуализму и атомизации общества. Даже сама «американская мечта» в значительной мере строится на успехе индивидуума вопреки и наперекор успеху других людей – то есть это успех за счет неуспеха других. Американские идеологи и Голливуд стремились скрыть подноготную суть капиталистического миропорядка, но для русской и китайской ментальностей, несмотря на соблазны и временные помрачения, эта суть достаточно очевидна.

Важным для русской ментальности является не только самосохранение своей культуры и своих ценностей, но и построение такой модели, которая позволила бы увидеть в ней носителям разных традиций своего защитника, мировоззренческого гаранта от глобальной нивеляции. Если определить ценностный вектор консервативного сопротивления, который сегодня может предложить Россия, в наиболее общем виде, то он направлен против трех ключевых трендов:

а) против десуверенизации стран в пользу транснациональных корпораций и международных организаций;

б) против дегуманизации, против трансформации представлений о добре и зле;

в) против создания кастового общества и неравенства наций и классов, против формирования новых поколений, легко манипулируемых режиссерами глобализации.

Говоря о новой модели мироустройства, более справедливой, чем нынешняя, можно исходить из того, что базовым принципом этой модели станет доверие. Это доверие будет покоиться на том, что у каждого из геополитических субъектов есть свои святыни. Уважение к святыням друг друга может быть достаточным основанием для союза против субъекта субверсии и разложения традиционных культур, совместного – глобального – ограждения себя и друг друга от сегодняшнего зла: такого как «радужная» эрозия, «оранжевая» анархия, «зеленое» мальтузианство (в образной терминологии Константина Черемных). В качестве ведущего постулата мирового развития – как его живой механизм – должно быть признано разнообразие культурно-цивилизационных кодов и своеобразие культурных типов. Это тот тезис, который роднит русское и китайское видение гармоничного будущего. Поэтому нам не стоит стесняться ни своего имперского прошлого, ни нашего имперского будущего, ведь наши империи будут не воспроизведением западных образцов колониальных работорговых империй, но человечными и терпимыми. Мы используем для описания сущности Пятой империи России, которая должна утвердиться в XXI веке, понятие империи халкидонского типа, то есть гаранта бесконфликтного сосуществования религиозных и этнических групп. В русском понимании империя нацелена на приобщение человека высшим ценностям (в пределе русский идеал – святость, Святая Русь, это универсалистский идеал, не ограниченный географически, идеологически, метафизически). В его нравственной подоплеке этот идеал перекликается с учением Конфуция.

Согласно многочисленным мотивам русских сказок гармонизация мира со стороны главного героя (Ивана-дурака, Ивана – крестьянского сына, Ивана-царевича) ведет к гармоничному ответу со стороны мира. Безусловно, народ не ведет в своих сказках речь о прямолинейной благодарности – речь идет скорее о формировании русского стратегического менталитета. Историей был воспитан народ, который в принципе пригоден к большой мировой миссии и воспроизводит ее исходя не из ожиданий сиюминутной отдачи или тем более прибыли, но целенаправленно – как духовную установку на преображение мира.

В полной мере этот дух русского народа проявился в советский период. Об этом говорил Мао Цзэдун: «Наши друзья сочувствуют нам неподдельно, относятся к нам, как к родным братьям. Кто же они, эти люди? Это советский народ, это Сталин. Ни одна страна не отказывалась от своих привилегий в Китае, от них отказался только Советский Союз» (Мао Цзэ-Дун. Избранные произведения. Т. 3. М., 1953. С. 190).

Вместо американской мечты и «стиля жизни» со ставкой на индивидуальный успех Пятая империя предложит миру русскую всечеловечную мечту «общего дела», заразительную идею сплочения вокруг привлекательной задачи, радости от общего смысла жизни и общего успеха с приоритетами общественной целесообразности и социальной правды.

В русской ментальности статус правды завышен, она не просто человечна и не просто социальна, а поднимается очень высоко, вплоть до стыковки с объективной универсальной истиной. Правда воспринимается не как частное мнение и не как произвол господина, навязываемый другим, а как скрепа между разными субъектами, дающая им возможность взаимодействия. Здесь нам видится объективное, вычлененное на лингвистическом уровне приближение к тому нашему ментальному архетипу, который может претендовать на место цивилизационной миссии в условиях глобализации. Дело в том, что такое завышенное требование к правде означает и способность, и готовность прислушиваться к «иной правде». В этом скрывается глубокая человечность русской культуры. Этот же принцип проявляет себя как требование справедливости, правды не только внутри собственного народа, но и в отношениях с соседями, другими племенами, другими культурами. Этим объясняется необычайно притягательный дух России как империи, своего рода русский секрет овладения большими пространствами и гармонизации различных народов. Россия была империей, которая утверждала свою метафизическую правду не как частность («наша правда» против «вашей правды»), а в качестве универсалии (вселенская правда России как мировой гармонии, как модели такой гармонии под эгидой «Белого царя»).

У русских и китайцев во многом есть общее понимание того, что ключевыми общественными ценностями будущего станут:

справедливость социальная, личная и небесная (в том числе и справедливость глобального мироустройства);

сакральность суверенного государства-субъекта в противовес «сервисному государству»;

отрицание необратимости торжества евроатлантической модели глобализации, открытость к многополярному миру с принципиально разными доктринами развития;

признание семьи (брака мужчины и женщины с рождением и воспитанием детей) как главенствующего института воспроизводства человека в его духовной сущности;

модель хозяйства достатка в противовес моделям сверхпотребления и homo economicus;

идеал демократии, который Запад превратил в инструмент подавления инакомыслия в других государствах, должен быть преобразован в идеал «подлинных народовластий», вытекающих из принципов и ценностей каждого народа. Таким образом, можно будет говорить о разнообразных «народовластиях», называя это слово не на греческом языке – дискредитированный «демократизаторами» термин, – а на родных языках в каждой стране, очищая его от космополитического яда, примешанного в политику всех стран в ходе глобализации и десуверенизации.

В этот новый мир, Второй мир, захотят постучаться и войти – по мере их развития и совершенствования, по мере осознания собственного достоинства – многие страны мировой периферии, которые сегодня обречены оставаться изгоями и «клиентами» глобальных финансовых правителей мира и политических вождей глобализации.

Памятники Ивану Грозному нужны во многих городах, и в Москве тоже

(Сайт Изборского клуба, 17.10.2016)

Споры вокруг установки первого памятника государю Ивану IV, казалось бы, утихли, но в связи с его открытием 14 октября в Орле снова разгорелись. Некоторые из телеканалов, в том числе федеральных, не удержались от глумливых комментариев и ноток напускной скорби. Вновь дали слово «градозащитникам» и «правозащитникам», вновь выступил с обличениями первого русского царя режиссер Лунгин. Он, по всей видимости, не может смириться с тем, что не возымел должного эффекта его фильм «Царь», который стал поистине позором отечественного исторического кинематографа.

Я имел возможность пространно излагать свое отношение к Ивану Грозному как исторической фигуре в нашей коллективной книге «Новая опричнина, или Модернизация по-русски» (2011 года издания). Повторять свои аргументы сегодня я бы не стал. Скажу только, что многие «антигрозненские» мифы имеют ясное объяснение и конкретных заказчиков, в том числе политических. И надо сказать, что им удалось проделать огромную и успешную работу по очернению Ивана Грозного.

Кстати, о терминах. На Западе прозвание «Грозный» переводят как «Ужасный» (Terrible), тогда как каждому русскому человеку понятно, что следовало бы найти эпитет к слову «Гроза», к примеру по-английски thunderous, и не превращать создателя нашего государства в персонажа dark fantasy. Вообще же для культуры XVI–XVII веков это был эпитет скорее позитивный – он использовался в применении к высшим силам («Грозный Ангел», канон которому написал царь, Грозное Второе пришествие Спасителя и т. д.). Царь был человек серьезный, по выражению А.К. Толстого, и весьма религиозный – при глубоком погружении в источники становится трудно представить себе, что можно было извратить его образ в историографии до такой степени, до какой это сделано многими историками и писателями. Началось это еще во время Ливонской войны, когда была развернута мощная пропагандистская кампании русофобии, в центре которой находился образ русского царя. Важный вклад в эту кампанию и в последующую традицию очернения Ивана Васильевича внесли его личные враги: князь Курбский и иезуит Антонио Поссевино. Их выдумки и желчь стали важнейшей основой для всех дальнейших обличителей (Карамзина, Костомарова, в наше время Янова, и прочих, и прочих, несть им числа), а также для тех наивных исследователей, кто воспринял их мемуары некритически.

Сегодня хотелось бы сказать о том, что память о первом нашем царе, о его деяниях, а также о великой эпохе, которую он символизирует, чрезвычайно важна для нашего самосознания и, кроме того, исторически актуальна. Были заложены фундаментальные опоры в основание российской государственности, и мы на этом фундаменте развиваемся до сих пор.

Памятники государю Ивану Васильевичу нужны во многих городах, ведь он был величайшим градостроителем (было построено около 150 крепостей), создателем целой системы оборонительных укреплений, почтовой и дорожной инфраструктуры, не говоря о других не менее значимых его реформах и свершениях. И я думаю, недалек тот день, когда достойный проект памятника царю будет принят и в Москве. Хотя у нас здесь де-факто есть памятники Ивану Грозному, свидетельства его великого стиля – такие как Казанский собор на Красной площади, соборы в Новодевичьем монастыре и Троице-Сергиевой лавре, целый ряд памятников шатровой архитектуры. Но нужен и «буквальный памятник», куда мы могли бы приносить цветы в день Покрова Божией Матери, когда была взята Казань и Русь «приросла» Волгой во всей ее широте.

Немецкие репарации России актуальнее холокоста

(Zavtra.ru, 4.02.2015)

Депутаты Госдумы создают рабочую группу по предъявлению Германии иска по репарациям. Как отметил депутат Госдумы Михаил Дегтярев, с нашим союзником ГДР после войны было заключено соглашение о прекращении взимания репараций, с ФРГ и тем более объединенной Германией таких соглашений заключено не было. При этом, замечает Дегтярев, Германия выплачивала репарации даже странам, которых в войну вообще не существовало. Например, Израилю Германия безадресно заплатила свыше 100 млрд марок (€60 млрд) в рамках «возмещения национал-социалистических несправедливостей».

У России своя правда, и она должна быть донесена до каждого западного обывателя, а не только до политиков и дипломатов.

В течение двух десятилетий в постсоветской России целенаправленно пропагандировали тему холокоста, вводили специальные уроки и курсы в учебных заведениях, проводили мероприятия памяти холокоста и т. д. Делалось это с обоснованием профилактики националистических и фашистских настроений в обществе. Подобные мероприятия проводились и на Украине – причем там это делалось с несколько большим основанием, поскольку на территории Украины в 1941–1943 гг. имели место систематические факты преследования и истребления евреев. Однако события последних двух лет ясно показали, что профилактика нацизма на Украине не сработала. Что касается России, то эта холокостная кампания производила такое впечатление, что она ведется не в стране-победительнице нацисткой Германии, а в стране-виновнице холокоста.

Гораздо актуальнее для нас тема компенсации того ущерба, который нанес России гитлеровский вермахт и его союзники. Слава богу, эту тему подняли наконец-то наши депутаты. Надо сказать, что постановка вопроса о невыплаченных репарациях совершенно справедлива и обоснована с исторической точки зрения. Мы должны громко заявить о том, что невыплата репараций из Западной Германии являлась вопиющей несправедливостью и одним из инструментов начинавшейся против нас холодной войны. Львиная доля вины за эту несправедливость лежит на вчерашних союзниках по антигитлеровской коалиции – на США и Великобритании. Именно Трумэн и Черчилль, воспользовавшись смертью Рузвельта в 1945 году и потрясая оказавшейся у них новой дубинкой атомного оружия, фактически забрали назад обещания о репарациях, данные Сталину во время Ялтинской конференции, утопили эти обещания в дискуссиях.

Рузвельт в Ялте согласился с формулировкой Сталина о том, что «уровень жизни в Германии не должен превышать уровня России». В цифрах это означало, как тогда договорились, контрибуции в пользу СССР в размере 10 миллиардов долларов – товарами, оборудованием, приборами и рабочей силой. К 1945 г. потери Советского Союза были громадными. Западные регионы СССР лежали в руинах. Было разорено 1710 городов, 70 тысяч деревень, уничтожено 65 000 км железных дорог. При этом, несмотря на огромные повреждения, промышленный потенциал Германии не был разрушен (в 1945 году в результате анализа состояния дел в своей оккупационной зоне англосаксы были поражены количеством уцелевшего оборудования и пришли к выводу, что немецкая индустрия сможет очень быстро восстановиться).

Маловероятно, что нынешний Евросоюз станет всерьез рассматривать инициативу России. Если в 1945 году Запад проявил такую черствость и наглость, то сейчас, спустя 70 лет, ждать от них справедливости было бы наивным. Однако невыплаченные репарации должны стать для России настойчивым аргументом во всех спорах и дипломатических переговорах, касающихся построения новых отношений в условиях разгорающейся холодной войны 2.0. Запад должен забыть о том, что русские забывчивы и незлопамятны, – Западу необходимо постоянно напоминать о его вине и о его несправедливости. И даже если он со свойственным ему лицемерием и высокомерием внутренне не примет данных обвинений, он должен ясно понимать, что Россия не забудет и не простит предательства и обмана со стороны союзников в 1945 году.

Старец Кирилл – любимейший духовник церкви

20 февраля 2017 года на 98-м году жизни отошел ко Господу архимандрит Кирилл (Павлов). Это был духовный отец и наставник нескольких поколений верующих и церковнослужителей. По свидетельству современников, у него исповедовались в свое время патриархи Алексий I и Пимен. Был духовником Патриарха Алексия II, в связи с чем переехал в Патриаршую резиденцию в Переделкино. Несколько слов о старце Кирилле сказал специально для сайта Изборского клуба Виталий Аверьянов.

Архимандрит Кирилл (Павлов) был удивительным старцем. По свидетельству близко его знавших, он обладал настоящим даром духовного рассуждения. Сам я знал его совсем немного, но и немногого было достаточно, чтобы вынести самые сильные о нем впечатления. Он учил не столько даже советом или наставлением, сколько своим присутствием. Побыть около него рядом означало приобщиться свету и мудрости. Многие люди уходили от него окрыленными просто потому, что послушали его простоты и тишины.

Путь отца Кирилла был трудным, как и сам XX век. Фронтовик, защитник Сталинграда, дошедший в 1945 году до озера Балатон. Он уверовал на фронте, найдя рассыпанное Евангелие в развалинах Сталинграда. Он собрал его страницы, переплел их и пронес это сокровище через всю войну. А после войны сразу поступил в духовную семинарию. После этого всю жизнь посвятил Троице-Сергиевой лавре, духовно расцвел и стал живым примером для многих и многих русских священников и мирян.

Последние годы, более 10 лет, отец Кирилл находился в очень тяжелом, физически немощном состоянии. Возникает такое чувство, что Господь неслучайно удерживал его на земле, чтобы продлить тонкую связь между небом и людьми, тонкую молитвенную и личностную связь, потому что с отцом Кириллом были в особых сыновних отношениях тысячи лучших православных людей повсюду.

В этом смысле его уход – очень большая утрата для нас. А для самого старца этот уход – долгожданное облегчение, с него сняли тяжелое бремя, которое он нес. То, как жил отец Кирилл в эти годы болезни, – это особое служение, очень трудное.

В свое время, в 1998 году, я делал для газеты «Православное книжное обозрение», в которой работал, опрос среди священников и монашествующих об отношении к отцу Кириллу. И могу свидетельствовать, что он являлся, да и является до сих пор одним из любимейших духовников и наставников в нашей Церкви.

В нашем пространстве конкурируют несколько вариантов «мечты»

Выступление на выездном заседании Изборского клуба в Рязани в 2017 году

Русская мечта, тема, которая вброшена сегодня в наше сообщество Александром Андреевичем Прохановым, может вызвать некоторые кривотолки, поскольку есть такое расхожее понятие – мечтательность. Это когда человек погружается в непродуктивное созерцание, в фантазии, которые не приносят плода. Есть такое выражение «бесплодные мечты». Безусловно, сегодня речь идет о творческой мечте.

Творческая мечта – это мечта, которая дает плоды. Именно мечта способна создать пространство для творческого плодоношения. Немецкий философ Арнольд Гелен развил на сей счет целую концепцию о находящемся внутри человека «зиянии» (Hiatus) как вместилище для отсутствующего. Интенсивная творческая мечта возможна при условии нагнетания пустоты внутри человеческого духа, внутри человеческого сознания. Пустота нагнетается для того, чтобы она стала вместилищем нового, неведомого еще содержания. Любой творческий акт, вообще сама культура рождается из этого вакуума, который находится в человеке. Таким образом, творческие мечты подобны камере-обскуре, и в кажущейся пустоте скрывается источник всего нового, что человек может открыть для себя и подарить другим.

А что же такое русская мечта? Русская мечта – это особо устроенная система символов, особо устроенная система понимания того, каков наш мир и в чем его позитивная перспектива. Сейчас в мире идет так называемая война мемов, когда в информационное пространство вбрасываются различные лозунги, слоганы, рекламные ходы. Это касается всего, и общества потребления, и политики, и пропаганды, и образа жизни, и высших ценностей. Но даже те западные теоретики, которые разрабатывали основы этой передовой на сегодняшний день методологии, признают, что русская икона является образцом законченного, совершенного варианта символа, который заранее, задолго до создания этих теорий информационного воздействия предвосхитил высшие их достижения.

Мечту можно понимать как мечту-минимум, как избавление от погибели. А можно понимать ее и как мечту-максимум – как достижение высшей правды. Я, естественно, соглашусь со своими коллегами относительно мечты о справедливости. Хотя Проханов говорит всегда о божественной справедливости, и это очень важный момент. Потому что в русском языке слово «правда» имеет девять смысловых кустов, это: истина, достоверность, честность, правильность, правота, прямота, подлинность, справедливость и, наконец, главный, центральный узел, корень всех этих понятий – «правда» как «праведность». Из праведности вырастает все остальное.

И поэтому, конечно, в значительной степени храм на холме – это самоочевидная правда праведности. Поскольку в отличие от града на холме, который как-то стягивает пространство волевым усилием (что, кстати, было и в католическом мире явлено), храм на холме как идеал – это определенный маяк, определенный светоч, свеча, так сказать, которая не под сосудом, а на верху горы. Это правда, очевидность которой не нужно доказывать, она притягивает сердца сама по себе. Я считаю, это гениальный образ русской мечты, который Александр Андреевич предложил.

В нашем пространстве сейчас конкурируют несколько вариантов мечты: американской, европейской, китайской. Очень остро это переживается на Украине, где так распространена примитивная мечта о вхождении в Европу, где говорят, что самое важное в жизни – это «безвиз». Китайская мечта предлагает другим государствам очень интересный вариант возрождения Великого шелкового пути. Мы знаем, что когда-то Великий шелковый путь на значительном участке Евразии контролировался Хазарией. Один из наших экспертов предложил такой парадоксальный вариант современной утопии, как «хазарская мечта». А что такое хазарская мечта? Это сидеть на путепроводе и получать с него дивиденды за счет налогов, гостевых сборов и т. д. То есть ничего не делать, но жить хорошо за счет контроля над грузопотоками, – вот такая мечта. Конечно, это не русская мечта. Причем строить инфраструктуру коммуникаций надо, и, наверное, зарабатывать на этом тоже надо. Но такая лукавая «мечта» губительна для народа, означает его убывание. На трубе по определению может сидеть паразитическое меньшинство, а не большой народ-цивилизация!

Так или иначе, если попытаться свести все материально-идеологические интенции, над которыми работает Изборский клуб, они сводятся к одному: это генерация человеческого капитала (или лучше сказать – человеческого потенциала, потому что слово «капитал» здесь тоже отдает лукавством) на том уровне, который традиционно был характерен для Русской цивилизации. То есть развитие должно осуществляться в целях подъема, а не деградации нашего человеческого потенциала. А мы на сегодняшний день пока, к сожалению, имеем дело с противоположными тенденциями, которые оправдываются мнимой «эффективностью», мнимой «рентабельностью», мнимой «конкурентоспособностью». Эффективность, с точки зрения меньшинства, «малого народа» может расти, прибыль – возрастать, но для нас эта «эффективность» не эффективна, потому что человек деградирует.

Мечта о правде как святости, о социальной и национальной справедливости, о храме на холме как самоочевидности соотносится, конечно же, с русским космизмом, с победой над смертью, с победой над ограниченностью пространства, ограниченностью возможностей человека. На рязанской земле явлены очень яркие типы исповедников русской мечты, борцов за правду, героев, русских солдат, борцов за научную истину и реальный прогресс человека.

Обращаясь к великому гению рязанской земли Сергею Александровичу Есенину, я бы хотел сказать, что русская мечта – это мечта о новом небе и новой земле. Это такой эсхатологический оптимизм, не страх перед концом мира, а вера в то, что даже конец приведет к преображению. И в этом удивительное совпадение с большевиками, которые, не дожидаясь апокалипсиса, предложили русскому народу построить небесное мироустройство прямо сейчас и здесь. И поскольку большевикам удалось затронуть эти струны вековечной русской мечты о небесном, они в каком-то смысле оказались с Есениным попутчиками. Сергей Александрович был в этом вопросе, конечно, двойствен: в одних стихах он приветствовал революцию и наступление новой эры индустрии, стального коня, а в других он очень горько писал о «каменных руках шоссе», которые душат деревню, о скверном госте, который явился из города. Причем те и другие стихи писались практически в одни и те же годы.

В одном из его стихотворений есть такое четверостишие: «Но мечтать о другом, о новом, // Непонятном земле и траве, // Что не выразить сердцу словом // И не знает назвать человек». То есть получается, что Есенин, этот гений русской мечты, всю свою жизнь стремился к чему-то невыразимому, он пытался ухватить и передать в стихах то, что невозможно выразить словами, и ему это каким-то чудом удавалось.

 
Не напрасно дули ветры.
Не напрасно шла гроза.
Кто-то тайный тихим светом
Напоил мои глаза.
С чьей-то ласковости вешней
Отгрустил я в синей мгле
О прекрасной, но нездешней,
Неразгаданной земле.
Не гнетет немая млечность,
Не тревожит звездный страх.
Полюбил я мир и вечность,
Как родительский очаг.
Все в них благостно и свято,
Все тревожное светло.
Плещет рдяный мак заката
На озерное стекло.
И невольно в море хлеба
Рвется образ с языка:
Отелившееся небо
Лижет красного телка.
 

Вот видите, как. Он полюбил весь мир, и в том числе тот мир, которого он еще и не видит, а только предчувствует, предугадывает. Это очень русская черта. Он принимает мир, космос таким, какой он есть. И посему у него небо – это корова, а солнце – это телок, а весь космос – родное для него.

Часть 2
Ментальная карта

О ключевом национальном мифе¹

Мифологема Святой Руси – загадка, которую задал русский народ сам себе. Разгадывая ее, мы раскрываемся в истории.

Загадочный оксюморон

В самом сочетании «Святая Русь» – оксюморон, совмещение несовместимого. Это слово-кентавр, причем, будучи историософским самоназванием, беспощадное к себе, бескомпромиссное в своей чрезмерности. В формуле «Святая Русь» скрещивается нескрещиваемое: скрещивается святость с русскостью. Не какое-то частичное пересечение, но абсолютное совпадение – мысль о том, что наша земля свята. Отождествляется и соединяется замирное, надмирное, премирное, то, что было до всего, до сотворения мироздания и конкретное, имеющее географические и исторические очертания, имеющее этнического носителя, в конце концов.

В этом смысле наш народ, который последовательно повторяет эту формулу, задал загадку. Это не выдумка славянофилов, это живой миф, который содержался в творениях старого русского эпоса. Именно в древнерусском эпосе в наиболее чистом и органичном виде были сформулированы ключевые идеи национальной мифологии, ядра русской картины мира.

Такие стержневые мифологемы, как Святая Русь, лежат в самом незамутненном истоке национальной ментальности, в том ее чистом и мудром состоянии, которое нам предстоит восстанавливать. Это образопорождающая модель народного миросозерцания. Парадоксальность «святорусскости», «святорусья» (по В.И. Далю) означает, конечно, не «самосвятство», но то, что есть какой-то скрытый апофатический аспект в нашем национальном бытии. Русь очень непроста, и народ, принявший такую ризу, примеривший ее на свое грешное тело, очень непрост.

В нашей академической традиции, среди историков, среди культурологов, к сожалению, это недооценивается, потому что говорят преимущественно о книжной традиции. А исследователи книжной традиции – заложники сохранности исторических памятников, большинство из которых утрачено. Спорят о времени первого письменного употребления, договариваются до того, что в фольклорном каноне понятие «Святая Русь» утверждается только в XVII веке. Было время, считалось, что впервые термин «Святая Русь» употребил на письме чуть ли не Андрей Курбский. Такое своего рода забавное и даже абсурдное допущение! Потом установили, что есть и более древние книжные источники, в частности встречаем формулу «Святой Руси» у преподобного Максима Грека. (Не говоря уже о том, что русский народ задолго до XVI века именовали святым, в частности это прозвучало из уст греческого патриарха Филофея Коккина.)

«Святая Русь» – это не XVII век, а песни, стари´ны и древние духовные стихи, созданные, безусловно, никак не позднее XIV века, а если говорить без оглядки на скептиков, то значительно ранее. Поэтому дело вовсе не в том, в каком письменном памятнике это впервые зафиксировано, ведь мифологема «святой Руси» родилась не в книжной традиции, а в устном творчестве, и постепенно, с трудом и с сопротивлением, она усваивалась церковным сознанием, сознанием русских книжников, для которых, на первый взгляд, эта мифологема должна была звучать не вполне адекватно.

В нескольких своих вариантах – «Светорусская земля», «Светлорусская земля», «Святорусская земля» – оно восходит, скорее всего, к дохристианским временам, к самым первым и старым духовным стихам и былинам. Для нашего народа, для этих десятков поколений сказителей, которые передавали из уст в уста наши эпические произведения, то есть самое духовно ценное в их жизни, самое для них дорогое и сущностное, данное словосочетание оказывается не просто фигурой речи, а главенствующей идеей-концептом.

Дерзость этой формулы состояла в том, что по сути дела сначала произошла не санкционированная Церковью метонимия (то есть смысловое перенесение) понятия «Святая земля» на Русь. Позднее у патриарха Никона это буквально выразилось в его грандиозном проекте Нового Иерусалима, где Истра повторяла Иордан (кстати говоря, там есть и мистические совпадения, потому что Истра по своим очертаниям и виду берегов действительно очень похожа на Иордан). Подобную же метонимию Святой земли мы встретим и у прп. Серафима Саровского, и у других подвижников. Но в наших былинах и духовных стихах мы видим не столько называние русских мест палестинскими именами, сколько соединение, синтез и русского, и палестинского, и греческого, присвоение внутрь духовного организма «Святорусской земли» Иерусалима и Царьграда, притом что Киев остается Киевом, а Москва – Москвой.

Когда я говорю о древности этой мифологемы, я опираюсь на достоверное знание того, что фольклорная традиция обладает огромной устойчивостью и мощью в сохранении своих смысловых констант и мировоззренческих идеалов. Исходя из духа и смысла этой фольклорной традиции, трудно отрицать, что формула Святой Руси никогда не была чисто поэтической, но была сакрально окрашена, причем, по всей видимости, на самой заре Крещения Руси. И хотя большинство ученых осторожно обходят эту тему, встречаются и исключения. Например, этой точки зрения придерживался и В.Н. Топоров². Поэтому, отождествляя Святую Русь с Церковью, мы будем правы лишь в глубоком метафизическом смысле, но не в буквальном историческом.

Второе важное наблюдение, исходя из логики и смысла русской эпической традиции, заключается в том, что Святая Русь органически воспринимается как личное имя, а не как соединение эпитета с этнонимом или географическим названием. Это не характеристика Руси, а целостный персонализирующий и мифологический комплекс «земля Святорусская». Поэтому и писать эту формулу предпочтительно с заглавной буквы – и первое слово («Святая»), и второе («Русь»).

Безусловно, носители былинного сознания понимали, что Русь не свята, Русь есть разная – и грешная, и падшая. Но вот Святая Русь – это действительно некая персонификация идеала, некая сущность, с которой мы имеем дело. И стоит на этом наша эпическая традиция твердо, неколебимо, по-богатырски.

Получается, что Святая Русь – это определенный горизонт, который задали нам наши предки и в рамках которого, вернее даже вне рамок которого, а в свете которого мы, собственно, можем мыслить идеалы развития своей нации, своей цивилизации, своей земли. И в этой перспективе начинают по-новому, не как схематичные и абстрактные метафоры, а полнокровно, раскрываться другие мифологемы: Новый Иерусалим, Новый Израиль, Третий Рим и т. д.

Вселенский характер Святой Руси

Для многих людей, которые впервые с этим сталкиваются, это кажется чем-то поразительным, но русский народ в лице своих эпических сказителей постоянно говорит в былинах, духовных стихах, легендах и сказках о том, что все, что происходит в истории, происходит на Святой Руси. Иерусалим и то, что в нем происходит, – это на Святой Руси. После Рождества Христова Ирод посылает избивать младенцев «по земле Святорусской». Самсон-богатырь назван святорусским, Егорий Храбрый утверждает веру, ездя по Святой Руси, и т. д. Примеров этого мышления, благодатно присваивающего всю мировую историю, и в первую очередь священную историю, очень много.

Более того, даже басурмане живут, оказывается, на Святой Руси, и она в этом смысле становится вселенской, она охватывает всю землю. Относится это не только к «условному языку» эпоса, это было свойством и частью нашего национального самосознания. Например, когда пал Константинополь, то в некоторых источниках, зафиксированных письменно, говорится о том, что перестали звучать русские колокола, иссякла русская вера.

Безусловно, это не этноцентризм и не какое-то наивное мессианство, здесь сказывается глубинное представление об онтологическом характере стержневого мифа. Святая Русь – это мировая ось, на ней вращается мироздание. У В.И. Даля эта мифологическая идея четко подтверждается на уровне норм русского языкового сознания:

Русь – в значении: мир, белсвет³.

Светорусье (святорусье) – мир, земля, белый, вольный свет на Руси⁴.

В сказках и былинах встречаются и некоторые суждения о границах «святорусской земли», но это границы, связанные с сакральной топографией – за пределами Святой Руси есть некий «нижний свет», который противопоставляется «белому свету». То есть та часть творения, которая не входит в «Святорусскую землю», оказывается территорией с пониженным метафизическим статусом⁵.

Понимаемая в таком ключе «Святая Русь» была базовой категорией национальной картины мира. И поэтому, когда в XVII веке в ходе реформ был несколько прямолинейно противопоставлен старому церковному укладу уклад греческий, произошло явное и огульное нарушение этих базовых пропорций. Ведь за сто лет до церковной реформы Иван Грозный в полемике с иезуитом Антонием Поссевиным говорил: «На греков нам не указывай: они для нас не Евангелие. Мы веру держим истинную, христианскую, а не греческую». В этом смысле Иван Грозный полностью соответствовал базовым принципам русской картины мира, ни в чем не противореча и православной ортодоксии. А в XVII веке противопоставление правильного греческого и искаженного «святорусского» означало подрыв фундаментальных устоев нашей ментальности. Это, конечно, не могло не вызвать определенное духовное потрясение.

В расколе со стороны официальной Церкви было слишком много «холодного», «отстраненного», слишком много от надменного взгляда чужеземца на Святую Русь. А со стороны раскольников была «ущемленность» и комплекс собственной ущербности, связанный с темнотой и необразованностью массы русских людей, в том числе духовного звания, – и эта ущербность закономерно перерождалась в комплекс национального величия и переходила в окрашенное в апокалиптические тона противление любой попытке что-либо изменить. Встретились две неполноценности – и породили глубочайший кризис национального менталитета.

Самое поразительное, что народ в своем эпическом сознании предусматривал и подобный кризис. Понятие «Святая Русь» нередко сочетается не просто с присутствием социально-исторического зла, но даже и с его торжеством. В духовном стихе «Туры златорогие» напасти на родину описываются устами Богоматери как утрата веры:

 
Не бывать тебе, вера, да на Святой Руси,
Не видать тебе, вера, свету белого…⁶
 

Красноречива и пословица, приводимая В.И. Далем:

Велика Святорусская земля, а правде нигде нет места⁷.

Однако национальное самосознание не отторгает новые, злые и падшие эпохи и явления, а так же, как и географические реалии, и старые эпохи истории, присваивает их, делая их новыми страницами своей летописи. Эпическое сознание приобщает каждую ступень «апостасии» и умножения зла той священной истории, непрерывность которой и незавершенность которой не подвергаются сомнению.

Географическая и историческая локализация Святой Руси

Еще в «Голубиной книге», этом архетипе русского духовного стиха, содержится ключевая формула вселенскости Святой Руси. Звучит она следующим образом:

Святая Русь-земля всем землям мати…⁸

Однако, притом что Святая Русь вселенская, она в нашем эпосе имеет еще и конкретное географическое воплощение. То есть, будучи одновременно предметом сакральной географии, чем-то выходящим за пределы обычно понимаемого исторического, географического пространства, в то же время она имеет локализацию и привязку к истории и территории конкретного государства. Это еще один парадокс.

Во многих былинах и исторических песнях враги, получившие на Святой Руси достойный отпор, зарекаются возвращаться когда-либо на Святую Русь. А в былине «Михайло Потык» русские богатыри, разъезжаясь по разным концам света, получают наказ от Ильи Муромца:

Прибавляй земельки Святорусскии⁹.

Как это соединение вселенскости и географической конкретности можно объяснить? На этот вопрос можно попытаться дать разные ответы. Мне близок тот ответ, что конкретная географическая Россия оказывается чем-то вроде иконы Святой Руси¹⁰, она является таинственным пространством, на которую проецируется вечная горняя Русь, своего рода экраном для сакральной Руси. Поэтому, когда идет отечественная война, когда посягают на Россию, для русского человека это означает не просто нападение на его дом, это фактически посягают на икону вечной Руси, высшей реальности. Может быть, поэтому отечественная война в России приобретает такой размах и такое звучание.

Что же касается приумножения и собирания святорусских земель – то можно прибегнуть и к такому объяснению: Святая Русь тождественна вселенной в вечности, однако во времени и в истории значительная часть этой вселенской территории временно находится не под властью русского государя и русских людей. Иными словами, будучи Святой Русью по своей природе, по своему статусу в мироздании, эта территория является русской в политическом смысле лишь потенциально. И отвоевывание, собирание этой территории – не экспансионизм, а спокойная, уверенная миссия, коренящаяся в священных основах национального бытия. Именно с таким философско-эпическим сознанием мог русский человек в течение каких-нибудь 40 лет преодолеть пространства Евразии и дойти до Тихого океана, нисколько не сомневаясь в своем праве и праве своего государя на эту землю.

Эпическая традиция была пронесена без существенного ущерба через московский и петербургский периоды нашей истории и дотянулась до середины XX века, когда живы были еще десятки сказителей – хранителей эпического знания. Возникает вопрос: вместе с этой живой изустной традицией, которая прервалась и перешла в конце XX столетия в свое книжное и научное «пакибытие», ушел из нашей жизни и сам ключевой миф, или он не мог никуда уйти?

На мой взгляд, такие парадигмы, как Святая Русь, не могут покинуть пространство смыслов народа, хотя народ может опуститься на такой уровень деградации, что иссякнут в нем люди, способные хранить и воспроизводить эти смыслы.

Но неверным было бы считать, что ключевой национальный миф может погибнуть в результате исторических пертурбаций самих по себе. В истории России никогда не было «золотого века», хотя и был классический век святости – эпоха преподобного Сергия. Тогда был явлен труднодостижимый идеал – на Куликовом поле присутствовали три святых: инок Пересвет, ставший символическим щитом Святой Руси, князь Димитрий, организовавший и сплотивший Святую Русь на священную борьбу, и, незримо, преподобный Сергий, обещавший князю победу. В сущности же на этом поле собрались десятки тысяч святых мучеников, положивших душу за ближних своих, – это были воины-искупители грехов нескольких поколений. На Куликовом поле Святая Русь закрепилась как национальный архетип, и многие старые былины о богатырях исполнились и сбылись. Не случайно некоторые историки рассматривают «Мамаево побоище» как день рождения русской нации. Действительно, в эпоху преподобного Сергия и Дмитрия Донского мы как народ перескочили через ту огромную историческую пропасть, которая отделяла древнюю Киевскую Русь, разрушенную в распрях и погребенную под ордынским игом, от нарождающейся ее преемницы – России.

Взыскующие Правды¹¹

Попытки подменить русское понимание «правды» и «справедливости» чисто юридическими формами обречены на провал.

Делами закона не оправдается пред Ним никакая плоть; ибо законом познается грех. Но ныне, независимо от закона, явилась правда Божия…

Послание Римлянам 20, 21

…Есть и человеческая правда, правда по законам внешним, но правда малозначащая, не имеющая совершенства и полноты и основывающаяся на человеческих соображениях. А я прошу Твоей правды, которая нисходит от Тебя и которая возводит на Небо, прошу и помощи, чтобы приобрести эту правду.

Святитель Иоанн Златоуст

Справедливость в Священном Писании

Существует распространенная точка зрения, что, в отличие от Корана, пронизанного идеей справедливости, эта категория не свойственна Священному Писанию христиан. Однако эта точка зрения основана на недоразумении. Дело в том, что само русское слово «справедливость» – позднего происхождения. Его просто-напросто не было в церковнославянском языке, и соответственно концепт справедливости выражался по-другому. При этом уже в синодальном переводе Библии слово «справедливость» используют, хотя и не так часто, как можно было бы ожидать – в силу консерватизма переводчиков, старавшихся сохранить лексические принципы старых переводов. (Не случайно мы углубляемся здесь в лексические материи, потому что, говоря о справедливости, мы говорим в значительной степени не только про социальную или моральную, но и про семантическую проблему; важно осознавать ее в ее корнях, иначе нам не удастся нащупать и выверить правильные слова и формулы.)

Итак, в церковнославянской Библии понятие справедливости выражено чаще всего словом «правда», либо «правота», «оправдание», «праведные дела». Другой вариант передачи смысла справедливости – слово «судьба». Тогда слово «судьба» значило суд божий, а также вердикт, определение земного суда. Понятия правды, праведности и судьбы, суда буквально пронизывают и Ветхий, и Новый Завет – и в этом смысле невозможно усомниться, что понимание правды и чувство справедливости в Священном Писании христиан было глубоко развито. В русской картине мира эти понятия в значительной степени сформировались на основе Библии. Библейский опыт был воспринят русским народом через воцерковление, через чтение Священного Писания и через его слушание в храме, и косвенным образом – через общение со священниками, начетчиками и т. д.

Необходимо в этой связи отметить, что правде в христианском каноне приданы высшие в иерархическом смысле признаки: одно из метафорических имен Господа Бога – «Солнце Правды». Обостренное восприятие справедливости – яркая библейская черта, чему можно привести множество примеров.

Вся 11 глава Притчей Соломона посвящена этой теме. Есть многочисленные мотивы справедливости в Псалтири и писаниях ветхозаветных пророков. Большой интерес представляет парадоксальное высказывание о правде и истине в Псалтири (84, 11–12), к которому мы обратимся ниже. В Новом Завете мы постоянно слышим слова о справедливости и несправедливости, выраженные в терминах «правды» и «неправды»: «Отойдите от меня, все делатели неправды» (Лк 13, 27), или: «Блаженны алчущие и жаждущие правды» (Мф 5, 6), или: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное» (Мф 5, 10), или: «Ищите же прежде Царствие Божие и правды Его» (Мф 6, 33), а также: «…Но если и страдаете за правду, то вы блаженны» (1 Пет 3, 14). Можно обратить внимание и на такие слова Христа: «Аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидете в Царствие небесное» (Мф 5, 20). Иными словами, подразумевается, что у книжников и фарисеев – своя правда, но этой правды недостаточно, чтобы соответствовать высшей правде Царствия небесного.

Чрезвычайно остро и образно тема правды раскрывается в апокрифической Третьей книге Ездры, в которой акцентируется эсхатологичность этой категории. Там неоднократно указывается, что придут обетованные времена, когда неправда будет удалена с земли, а воцарится правда. Однако этому торжеству божественного замысла о мире будет предшествовать страшное время, которое описывается следующим образом:

«Путь истины сокроется, и вселенная оскудеет верою, и умножится неправда, которую теперь ты видишь и о которой издавна слышал. (…) После третьей трубы внезапно воссияет среди ночи солнце и луна трижды в день; и с дерева будет капать кровь, камень даст голос свой, и народы поколеблются. (…) Море Содомское извергнет рыб, будет издавать ночью голос, неведомый для многих; однако же все услышат голос его. Будет смятение во многих местах, часто будет посылаем с неба огонь; дикие звери переменят места свои, и нечистые женщины будут рождать чудовищ. Сладкие воды сделаются солеными, и все друзья ополчатся друг против друга; тогда сокроется ум, и разум удалится в свое хранилище. Многие будут искать его, но не найдут, и умножится на земле неправда и невоздержание. Одна область будет спрашивать другую соседнюю: «не проходила ли по тебе правда, делающая праведным?» И та скажет: «нет». Люди в то время будут надеяться, и не достигнут желаемого, будут трудиться, и не управятся пути их» (3 Ездры, 5, 1-12). Таким образом, в конце истории ощущение присутствия правды в жизни полностью улетучится, наступит царство тотальной «неправды и невоздержания».

Справедливость как аспект правды

Справедливость – это мерка, с помощью которой люди стремятся измерить правду и ложь жизни. А правда – это тот идеал, за который люди идут на скорби и смерть. В то же время природа языка такова, что любое слово можно употреблять метафорически. К примеру, употребляя словосочетание «высшая справедливость», мы тем самым строим метафору «высшей правды» – и разница в восприятии двух этих выражений может в итоге вообще отсутствовать.

Тем не менее в лингвистическом плане «справедливость» выступает как конкретный аспект многозначного понятия «правда». В русской языковой картине мира правда мыслится не столько как полюс смыслового космоса, сколько как его ось. Ухватывается она не отдельной силой человека (умом, волей или чувством), а всем существом, целиком и через целое.

Можно выделить как минимум девять основных смысловых кустов понятия правды и внутри них пять «центральных точек» семантики, а именно: 1) истина; 2) справедливость; 3) достоверность; 4) честность (добросовестность); 5) праведность.

У разных наших мыслителей и идеологов были совершенно разные трактовки соотношения этих аспектов правды, вплоть до диаметрально противоположных¹². Но так или иначе, погружаясь внутрь этой проблематики, мы увидим, что соединяются эти пять аспектов вокруг праведности, то есть способности жить по правде: по-божески и по совести. Это и есть высший аспект правды. Поэтому, когда мы говорим о справедливости как справедливости социальной, мы должны понимать, что в этом огромном смысловом комплексе правды она окажется жизнеспособной именно в ее соединении, сочетании с высшим идеалом.

Если подробно разбирать девять смысловых ядер «правды», о которых идет речь, то мы увидим в них некую языковую «семью» понятий, тесно связанных между собой, в чем-то перетекающих друг в друга.

1. Так, истина как первостепенный аспект правды этимологически восходит к понятию самотождественности: ист, este – тот же самый, суть. Истина означает констатацию того, что есть в действительности, некоторого «объективного» факта. Высшая истина – это констатация закономерности, законов природы, каких-то непреложно повторяющихся соответствий, незыблемого порядка бытия. В то же время, говоря о высшей истине, мы подразумеваем и наличие ясного осознания того, что есть, и того, чего нет, – истину можно познать, обретая тем самым видение вещей как они есть, без искажений¹³.

2. В этом пункте мы переходим уже ко второму семантическому ядру «правды», который можно обозначить такими понятиями, как реализм, достоверность, верность действительности. Правда смотрит на мир реалистично, не существует тайн и теневых сторон, в которых могло бы что-то быть утаено от сознания правды. Люди потому не владеют всей правдой, что многие явления и закономерности просто не попадают в поле их зрения в силу ограниченности человеческих возможностей. Означает ли это, что домыслы, фантазии, попытки интуитивного проникновения в тайны бытия лишены какой-либо правды? Нет, не означает – но там, где человек отступает от правды-реализма, он находится на нетвердой почве, может ошибаться или просто погрязать в мечтательности, не имеющей опоры в действительности.

3. В этом смысле второе ядро тесно связано с третьим, которое можно определить как честность, правдивость, добросовестность (согласие слова и дела). Человек не может знать всей правды как целостного ви´дения жизни, не владеет он и всей истиной как полной совокупностью фактов, но он должен быть честным перед самим собой в том, что ему не все известно, и не спешить судить о вещах, которые он не постиг.

4. Еще одним смысловом ядром правды выступает правильность (действие в соответствии с правом, правилами – как в узком, так и в широком смысле). Правда как правильность характеризует практическую и этическую заостренность этого понятия-концепта – волевой характер правды как следования тому, что человек считает должным, достижения таким образом высоких нравственных образцов в своем поведении. В то же время если в центре правды-правильности оказывается не этический идеал, а некий произвольный набор формальных правил, то здесь уже следует говорить скорее о ханжестве и фарисействе, скрывающихся под личиной правды, о двойных стандартах, когда расходятся право и нормы для других и для себя. Формальная «правда»-«правильность» в таком случае используется как инструмент для самоутверждения и достижения корыстных целей, «правдой» пользуются избирательно, когда это выгодно.

5. Еще одним аспектом правды оказывается правота – стояние в споре на стороне правды. Правота – это осознание правды, уверенность не столько в себе как таковом, сколько в том, что ты защищаешь по праву. Правота в споре может характеризовать как защиту собственных справедливых интересов или убеждений, так и не своих, чужих интересов и убеждений, если они справедливы. Но сама по себе справедливость объединяет защитника и объекта защиты в некое ценностное единство. Защищая свою правду, человек в таком случае защищает уже и правду вообще. Защищая другого правого, он защищает высшую правду, а значит, и себя как причастника правды, и свои убеждения в правде вещей, как они есть и должны быть. В этом пункте мы видим причины народного скепсиса по отношению к профессии адвоката, который вынужден отстаивать в суде интересы своего клиента, даже если хорошо понимает, что правота на другой стороне.

6. Как узкий масштаб правоты и честности можно рассматривать такой аспект правды, как прямота. Прямой человек – склонный не кривить душой, не скрывать своего мнения. В то же время правда-прямота не подразумевает, что человек должен везде и постоянно инициативно бороться за правду, вызываться говорить правду, даже если в этом нет особой необходимости и потребности у кого-либо, кроме него. Прямота – это характер человека, который в критической ситуации не кривит душой, не лицемерит. Но если человек делает «прямоту» своим постоянным амплуа, становится назойливым в нем, это уже «правдоруб», трагикомический персонаж, превращающийся в затычку в каждой бочке.

7. Правда как подлинность, неподдельность, настоящее – этот аспект тесно переплетен и с правдой-истиной, и с правдой-достоверностью, и с правдой-добросовестностью. Самостоятельное значение данное смысловое ядро правды приобретает в связи с очищением вещей и сознания от примесей неправды, от обмана, от полуправды, от подделок и имитации подлинности.

8. Как уже говорилось выше, стержневым аспектом правды является в русской языковой картине праведность, безгрешность. Праведность есть непосредственное воплощение всех принципов правды в человеке. Правда-праведность может рассматриваться как генеральная порождающая метафора всех остальных смысловых ядер правды. В праведности сходятся и правда-истина как сердечное знание сути вещей (мудрость), и правда-достоверность, в ней обретаются критерии: честности, правильности, правоты, прямоты и подлинности. Наконец, из праведности черпает свою силу и правда-справедливость, к которой мы вновь возвращаемся.

9. Справедливость как аспект правды представляет собой способность судить по правде, различать истину ото лжи в тех измерениях жизни, которые доступны человеку. Поэтому ключевым синонимом справедливости выступает понятие правосудия. И здесь важно понимать, что правда-справедливость, безусловно, не сводится к обычному юридическому или правовому процессу¹⁴. Справедливость совпадает с правосудием, взятым в его широком, в том числе и метафизическом, смысле. С другой стороны, в самой морфологии слова «справедливость» мы видим указание на личностное свойство – на это указывает суффикс «ость» (сравните: боязливость, болтливость, заносчивость, опрометчивость, брезгливость и т. д.). Справедливость – это определенное вживление навыка правды, правдивости и нелицеприятной оценки действительности в личностный строй человека. Справедливость – склонность к тому, чтобы соизмерять все явления жизни с правдой.

О таинственном пророчестве Псалтири

Известно пророчество псалмопевца Давида, которое звучит следующим образом: «Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются; истина воссияет от земли, и правда приникнет с небес» (Пс. 84, 11–12). Существуют различные толкования этих стихов. В православной экзегетике распространена трактовка «истины», которая «от земли» – как Христа, который, будучи Богом, родился как человек и в этом смысле «воссиял» не с неба, откуда было бы естественно ожидать «Божественную Истину», но именно от земли. Во Христе встречаются милость и истина, мир и правда, к Нему и Его жертве «приникает» с небес Высшая Правда Бога-Отца.

Не оспаривая данное толкование, хотелось бы обратить внимание на то, что в этих строках Псалтири, обладающих огромной символической глубиной, утверждается неочевидная связь истины с милосердием, а правды – с гармонией. Такого рода символические максимы предоставляют большой потенциал для философских интерпретаций.

Так, мы можем поставить сами перед собой вопросы: как соотносится строгое и непреклонное знание истины, нелицемерное и в этом смысле беспощадное, по известной формуле, «срывающее все и всяческие маски» – с милосердием? Не получается ли так, что после обличения зла и пороков человека или человеческого рода – последней истиной, которую возможно огласить о нем, оказывается вовсе не ввержение его в вечные муки, но милость? Ведь преступник и грешник в последнем приближении сам является жертвой – жертвой дурной наследственности, дурной среды, дурного воспитания и, наконец, жертвой собственного дурного самоопределения, то есть собственной «глупости»?

С другой стороны, мы можем задаться вопросом: как соотносятся правда, которая на земле зачастую выступает в воинственной ипостаси, правда, за которую приходится сражаться, с гармонией? И опять же, мы увидим, что результатом всех войн за правду, всего ожесточенного сопротивления лжи и злу оказывается «гармония», «мир», именно о них мечтают в конечном счете борцы за правду.

Если для ищущих истину (ученых, творцов, духовидцев) утрачивается перспектива милости к падшим, если их истина оказывается жестокой по отношению к слабым, к оступившимся, к незадачливым – то они очень далеки от духа высшей истины, хотя могут и быть близки к искомым ими частным истинам. Если для борцов за правду (политиков, правозащитников, обличителей зла) утрачивается перспектива гармонии и «мир» перестает быть желанной целью, то они удаляются и от правды, забывая о том, что правда существует не для того, чтобы осудить всех и вся, кто в чем-либо повинен. Эти борцы настолько отождествляют себя с борьбой, что уже не могут остановиться и превращаются в своего рода носителей бесконечного гнева-в-самом-себе, гнева-ради-гнева, а значит, и мироотрицания…

В этом, возможно, и заключен глубочайший смысл противопоставления «закона» и «благодати», который мы встречаем у апостола Павла (см. первый эпиграф к данной работе), а затем в виде всесторонней проработки этой темы у Киевского митрополита Илариона (XI в.) в его известном «Слове о законе и благодати», с которого принято начинать изучение русской мысли. Правда Божия в своем высшем воплощении не зависит от закона, и хотя она и подтверждает правовой порядок и его законность, но она неизмеримо выше его, поскольку видит глубину судеб человеческих на таком уровне, на каком его не может видеть земной суд.

Страшный суд Божий – это совсем иная сущность, нежели даже самый справедливый человеческий суд. В одном Страшный суд может оказаться гораздо милосерднее, чем мы ожидаем, а в чем-то другом – гораздо суровее. Вероятно, это как раз связано с тем, что человек в конечном счете несет ответственность не за свои гены, не за свое воспитание, не за ту среду, в которой он оказался помимо своего желания, а за свой свободный выбор, свое самоопределение, свою волю, которую он направил «вверх» или «вниз» по отношению к той ситуации, в которую поставила его судьба. И отъявленный грешник, покрытый грехами как проказой, совершив нравственное движение «вверх», посрамляет тем самым все внешние обстоятельства и препятствия для своего доброго начала – таковой ценен для Бога более, чем праведник, который почти все делал правильно, но при этом регулярно допускал какие-либо мелкие и кажущиеся совершенно незначительными грехи. Ибо в этих «мелочах» он постоянно делал свой выбор «вниз», тем самым упраздняя образ дарованной ему благодати, оскорбляя свою благую генетику, благих родителей и предков, благое воспитание, благую среду, в которой он вырос, и благоприятную жизненную ситуацию, в которую он был помещен. Потому и в Евангелии говорится, что один кающийся грешник больше радует небеса, нежели «99 праведников, не имеющих нужды в покаянии» (Лука 15, 7). Здесь, в этих стихах есть, может быть, и своего рода ирония, ведь, как известно, нет человека без греха, и не имеющий нужды в покаянии – это, по всей вероятности, не праведник, а гордец и самосвят. Настоящий праведник всегда найдет в глубине своей совести мотивы покаяния.

Но человеческому зрению эти глубины правды-милосердия и правды-осуждения, как правило, не видны. Человек спешит осуждать зло в его внешней форме и превозносить добро, доброе по его внешней видимости. Многие религиозные философы справедливо указывали на уникальность морального акта в каждой конкретной ситуации, исходя из того, как и почему человек пришел к этому акту.

У святых отцов проводится четкое различение правды человеческой и правды Божией. Из священников, близких нам по времени, весьма емко эти мысли выражены у отца Димитрия Дудко, говорившего: «Правда Божия не то, что правда наша… Божия правда не на поверхности, идет вглубь… Если правда твоя не несет в себе любви, она – обман». Еще у отца Димитрия вспоминается такое наблюдение: «Мы не терпим обид от грешников, поэтому наше обличение грешников – это наша обидчивость. А не правда».

Сказанное вовсе не ставит под сомнение принцип «равенства перед законом» в человеческом обществе, но лишний раз подтверждает, что закон Божий во многих случаях радикально расходится с человеческим правосудием, даже когда оно совершено по всем правилам, честно и старательно.

Наконец, глубинная правда о человеке, событии или поступке не является безоговорочно недоступной для человека, она может быть открыта человеческому сознанию – но это сродни откровению. Правда, открывшаяся святому старцу, не может и не должна быть привлечена как свидетельство в мирском суде – она остается интимной правдой, правдой между Богом и людьми, и драгоценна она для услышавших ее людей именно потому, что в ней они видят отблеск высшего и окончательного суда.

Правда распрямит наши спины

В конце XX века проблему справедливости у нас попытались на политическом уровне свести к юридической плоскости и таким образом загнать в прокрустово ложе идеи «правового государства», которая выдавалась за панацею. Это была попытка свести всю нашу сложнейшую многовековую ментальную историю к идеализированным представлениям о юридической «правомочности» и правильно организованных судах на «цивилизованном» Западе.

Между тем в Древней Руси понятие правды было фактически синонимом понятия «закон». Отсюда названия наших древних кодексов – Русская правда, Правда Ярославичей и т. д. (В нашей историографической традиции и древние германские правовые кодексы именуют «варварскими правдами».) Тогда «правда» отождествлялась с правом государя и правом судьи, с правопорядком государства. Но в этом слове постепенно стали выдвигаться на первый план коннотации, бывшие ранее второстепенными и приглушенными, а затем оно начало обрастать и новыми коннотациями. И в итоге правда стала чрезвычайно насыщенной и многозначной. Именно так, исторически развиваясь, она и явилась смысловым и оценочным интегралом, осью, на которой вращается вся наша ментальность.

Древнерусское понимание правды как права представляет собой удивительную параллель новейшим событиям. И тогда, и сейчас в официальном дискурсе «правду» пытались свести к «праву», к «суду» – и тогда, и сейчас эти попытки потерпели неудачу. В дохристианской Руси сам язык располагал к такой трактовке. Даже этимологически «правда» в славянских языках зачастую связана именно с правовыми реалиями. В сербохорватском языке «правда» – тяжба, суд, в словенском – закон, судебное дело. Автор этих строк не удивился бы, если бы узнал, что в некотором из славянских языков слово «праведник» означает юриста либо человека, ведущего тяжбу в суде, человека-сутягу. (Подобные забавные превращения нередко происходят в родственных языках.)

То, что данный, юридический аспект правды сильно расходится со стержневыми смыслами правды в нашей языковой картине мира, хорошо видно в русских пословицах, а также в некоторых известных из исторических источников понятиях, например в понятии «правеж», означавшем взыскание с ответчика в пользу истца (в древнерусских судах неплатежеспособный ответчик подвергался регулярным телесным наказаниям – это было одной из разновидностей «правежа»). Критическое отношение к юридической правде сохранилось в пословицах и устойчивых выражениях: Была правда у Петра и Павла (о месте пыток); Подноготная правда (также указывает на одну из пыток); Сидорова правда да Шемякин суд (поговорка про несправедливый и корыстный суд) и т. д.

Как мы можем видеть сегодня, широко распространенное горько-ироническое отношение к юридическому пониманию правды нисколько не помешало русскому народу повернуть слово «правда» в то русло, которое представлялось ему высоким, святым и достойным религиозного почитания¹⁵, тогда как старое древнерусское понимание правды как права ушло из реально бытующего языка. Не в последнюю очередь опорой в этом явилось Священное Писание и обличение Христом законников и фарисеев, которые, безусловно, также были носителями аналога идеи «правового государства» применительно к своей эпохе. В итоге в основе своей правда в русской ментальности – это не правовые отношения, но внутреннее «правосознание» человека, совесть, жизнь по-божески. Даже понятие «справедливость», которое, как выше уже отмечалось, по смыслу очень близко «правосудию», не воспринимается народным сознанием как функция и миссия суда и юристов – оно остается таковым скорее в теоретической плоскости. Вековую жажду справедливости невозможно погасить через копирование западных институтов, через государство суда, государство адвокатов, государство чиновников-крючкотворов. Правда не дает себя обмануть.

Русские категории «правда» и «справедливость», если рассматривать их в политическом плане, вызывают на память один из важнейших институтов Древнего Рима. Мы как «Третий Рим» должны иногда смотреть и туда. Имеется в виду институт народных трибунов, который воплощал не что иное, как принципы социальной справедливости. Трибуны не были похожи на современных правозащитников, они защищали тех, кого обижали, накладывали вето на все законы, на все решения, которые могли кого-то несправедливо ущемить. И поэтому двери народного трибуна всегда были открыты, даже ночью к нему мог прийти любой гражданин и попытаться остановить несправедливость. Любопытно, что император Август в тот момент, когда он стал, собственно, императором, то есть когда родилась де-факто Римская империя, оставил за собой всего две магистратуры, два полномочия – консула, то есть высшей военной власти, и народного трибуна. Таким образом, он взял два ключевых звена – военную мощь и силу справедливости – и потянул за них, став в результате родоначальником империи.

В свое время в коллективном труде «Русская доктрина», созданном в 2005 году, мы развернули целое учение о социальной правде как ключевой цивилизационной ценности России. Здесь не стоит дословно повторять сказанное тогда – однако категория «социальной правды», по убеждению автора данной статьи, является неустранимым фундаментальным началом русской ментальности, и мы никуда от этого не уйдем¹⁶.

Русский народ, несмотря на все перипетии нашей истории, показал, что он является мировым народом и для него понятие социальной правды не внутренне домашнее понятие, оно распространяется на весь мир. Правда воспринимается нами не как частное мнение и не как произвол господина, а как скрепа между разными людьми, как общее достояние.

Одно из наиболее убедительных доказательств этому содержится в разработках современных лингвистов, посвященных так называемым «языковым скриптам». Согласно этим исследованиям, существует языковой скрипт, который характерен именно для русского языка и который отражает его порождающую модель. Звучит он следующим образом: «Плохо, если люди хотят, чтобы другие думали о неправде, что это правда»¹⁷. Казалось бы, банальная мысль! Однако в других языковых картинах мира она не является скриптом, то есть доминирующим ключом к тому, как строится речь. В частности, когда англичанин говорят «Right», он имеет в виду не то, что вы говорите правильные вещи, он имеет в виду: «да, я понял, что вы хотите сказать». А русский человек, если он говорит «да, правда», он подтверждает – «да, действительно, – вы говорите то, что соответствует действительности, и то, что думаю я».

Для русской ментальности «правда» соединяет людей, это своеобразный аналог соборности. Правда – это та глубина мирового смысла и добра, соприкасаясь с которой, человек, несмотря на все различия с другими людьми, несмотря на всю разноголосицу личных мнений, сознает свое единство с ними. Такое завышенное требование к правде означает и способность и готовность прислушиваться к «иной правде». В этом раскрывается глубокая человечность русской культуры. Поэтому в правде заключается огромный интеграционный потенциал и в мировом, а не только в национальном формате.

И в то же время наш народ никогда не испытывал иллюзий по этому поводу, об этом свидетельствуют постоянные рефрены в нашем фольклоре: «Без правды жить легче, да помирать тяжело» или «Кривда правду переспорила». Нет особых иллюзий, что будет торжество правды на земле, и в то же время есть мечта, мечта о «государстве правды», мечта о воплощении правды и, конечно же, надежда на правду Царства Небесного.

И в этом смысле извечным вызовом для нашего народа является господство кривды, когда кривда царствует на земле. Кривда – это не ложь, кривда – это полуправда, это определенная смесь правды и лжи, которая позволяет искривлять прямые пути и строить несправедливый миропорядок.

Этимологически правда восходит к тем же корням, что и слово «прямой». Если на наших знаменах будут написаны слова правды – как правды Божией, так и человеческой правды, – это позволит нашему народу распрямиться. Потому что от ощущения вопиющей социальной несправедливости, от ощущения того, что Божественная правда находится очень далеко отсюда, что ей мешают проецироваться в нашу жизнь, – мы живем в согбенном состоянии и чувствуем себя организмом, неестественно скрученным, связанным и скованным, в котором все процессы происходят неправильно.

Главная беда современной России не в «правовом нигилизме» ее народа, как долгое время пытались обвинять его либералы, а в попытках сверху подменить чувство правды и социальной справедливости казенно-лицемерными и отвлеченно-интеллигентскими догмами правового государства, равенства всех перед законом и предоставления равных возможностей для «свободной состязательности» в суде. Эта подмена не могла не восприниматься народом как насмешка и издевательство со стороны юридического сообщества и либеральных властей. Суть нашей справедливости состоит в другом: преступник, обидчик должен быть наказан, – а значит, справедливость вовсе не в том, что он получает равные права со своей жертвой. Адвоката, может быть, и надо предоставлять всем. Но нельзя подменять правду сути дела внешней правильностью в организации правовой процедуры.

И.А. Ильин верно отмечал, что ключом к русскому правосознанию является справедливость. Это значит, что не право оформляет сознание справедливости, но, напротив, чувство справедливости в России оказывается необходимой питательной средой для возрастания правопорядка и правосознания народа. Те, кто не понимают этого, никогда не смогут построить подлинно правовое государство, на месте которого вновь и вновь окажутся извращенные формы, воплощающие ту или иную меру несправедливости.