Read the book: «Её доброта и безрассудство»

Глава 1. О спасении бедового дроу.

Вечер был тёплым — из тех пятничных вечеров, когда лето уже почти взяло своё, но ветер всё ещё огрызался по-весеннему, цеплялся за голые лодыжки и напоминал, что сдаваться без боя не собирается. Я накинула рубашку поверх спортивного топа — не столько от холода, сколько по привычке, — вышла под козырёк подъезда и щёлкнула зажигалкой. Пламя дёрнулось, поймало кончик сигареты. Первая затяжка привычно ударила в нос; дым завился, помедлил секунду и поплыл в сторону — туда, куда тянул ветер.

Настроение было хорошим. Лёгким таким, беспричинным — просто потому что пятница, вечер тёплый, впереди два выходных, и жизнь в целом могла бы быть сильно хуже. Такое настроение я давно научилась не анализировать. Начнёшь копаться — обязательно найдёшь, из-за чего испортить.

Выпить хотелось. Не напиться — именно выпить: бутылку холодного пива на балконе, под музыку из чьего-нибудь открытого окна. Но компании не нашлось. Я только что просидела пару часов у своего друга Лёши — хорошо поболтали, обсудили его вечный ремонт и мою вечную работу, — но стоило мне заикнуться про пиво, как он включил своё любимое:

— Мая, ты же спортсмен.

Я давно перестала огрызаться на это. Первые полгода огрызалась — доказывала, объясняла, один раз даже поругалась всерьёз. Потом поняла, что бесполезно, и просто смирилась. В голове у людей качалка и здоровый образ жизни склеены намертво, как две страницы в дешёвой книжке, и расклеивать их — себе дороже. Накачанное тело не делало меня трезвенницей и не отбивало тягу к сигаретам. Красивый рельеф был моей собственной прихотью — как розовые косы, как татуировка на лопатке, — и никому я ничего не была должна.

Я затянулась последний раз, глубоко, до горечи, затушила бычок о край мусорки и выдохнула дым в ветер. Ветер тут же отыгрался — подхватил мои косы, розовые, объёмные, до пояса, и принялся их трепать, как хотел. Свежее окрашивание блестело даже в тусклом свете подъездного фонаря — мастер не зря брала свои деньги. Я поправила косу, сунула руки в карманы и пошла.

До дома — десять минут пешком. Маршрут, выученный ногами до автоматизма: два двора, арка, длинная улица вдоль гаражей. Москва в пятницу вечером выглядела предсказуемо, как повтор старого сериала: пьяные компании на лавочках, взрывы смеха из открытых окон кафе, парочки, идущие слишком медленно, и одиночки, идущие слишком быстро. Каменные джунгли в режиме пятничного расслабления. Завтра утром этот же маршрут будет пахнуть перегаром и валяться битым стеклом — это я тоже знала по опыту. Город никогда не менялся. Менялось только время суток.

Уже почти дойдя до дома, я свернула в переулок — срезать путь. Узкий проход между кирпичной стеной старого дома и глухим забором, экономящий пару минут. Пара лишних минут не стоила крюка.

И сразу же остановилась.

Он сидел прямо на асфальте, привалившись спиной к кирпичной стене. Рубашки не было — голый торс белел в темноте неправильно, не так, как должна белеть кожа. Длинные волосы спутались и прилипли к лицу и плечам, закрывая половину лица. Освещение было паршивым — один фонарь в конце переулка, и тот мигал с эпилептической частотой, — но даже в этом рваном свете было видно главное: он прижимал руку к животу, и между пальцами что-то темнело. Темнело и блестело.

Кровь.

Много крови. Лужа под ним расползлась уже сантиметров на тридцать.

Первая мысль была трезвой и трусливой: развернуться. Вызвать скорую с безопасного расстояния, назвать адрес, не называть имени. Пьяная поножовщина, разборки, наркотики — вариантов масса, и ни в один из них умной девочке лезть не стоит. Умная девочка проходит мимо и живёт долго.

Я присела над ним на корточки — кончик одной косы качнулся и задел его висок. Он не вздрогнул. Я наклонила голову набок и несколько секунд просто смотрела: на руку, зажимающую рану, на слипшиеся волосы, на грудную клетку, которая поднималась и опускалась — слишком редко, но ровно.

Где-то внутри привычно заскрежетало — папин голос, который я слышала столько раз, что он давно перестал быть воспоминанием и стал частью меня самой. Как группа крови. Как цвет глаз.

«Люди не скажут тебе спасибо, Майя. Даже за спасение. Особенно за спасение. Но повод ли это стать чёрствой и проходить мимо? Хочешь помочь — помогай. Тебе сделают больно, и не раз — но оно того стоит. Ты всегда будешь человеком, а не тем, кто отводит глаза».

Я никогда не умела с этим голосом спорить. Даже не пыталась.

— Тебе помочь? — спросила я.

Он приподнял голову — медленно, как будто она весила тонну. Волосы съехали с лица. В тусклом мигающем свете фонаря его глаза показались мне фиолетовыми — что, очевидно, было игрой освещения, потому что фиолетовых глаз не бывает. Я мысленно поставила галочку: линзы. Пьяный неформал в линзах, порезался, бывает.

— Помочь? — Голос у него был хриплым, надтреснутым, но в нём плескалась лёгкая насмешка, до странного не вязавшаяся с тем, что он сидел в луже собственной крови. — Ха. Эльфийка с душой матери Терезы... посреди помойки из бездушных камней... — Он попытался приподняться на локте. Вспышку боли он проигнорировал — её выдали только побелевшие, сжатые в нитку губы и что-то короткое, злое, мелькнувшее в глазах и тут же спрятанное. — Только если не боишься крови. Меня зовут Талис. А ты... маяк в этой темноте?

— Эльфийка? — Я моргнула. — Парень, ты бредишь? Людей за эльфов принимаешь.

Псих? Душевнобольной? Обдолбанный? Я быстро прикинула риски. В таком состоянии он точно меня не убьёт, даже если у него что-то совсем не в порядке с головой — он и стоять-то, судя по всему, не мог. А вот истечь кровью, пока я буду взвешивать за и против, — запросто.

— Крови я не боюсь. Меня зовут Мая. Встать можешь сам или нужна помощь?

Уголок его рта дёрнулся вверх — ухмылка растянулась шире, наглее, несмотря на то что он явно терял кровь и вот-вот мог потерять сознание вместе с ней. Пальцы скользнули по мокрому асфальту, оставив длинный алый след, когда он попытался опереться. Попытка вышла жалкой, но признавать это он, похоже, не собирался.

— Брежу? Возможно, — усмехнулся он и тихо, аккуратно кашлянул — так кашляют люди, которым больно кашлять. — Встать — сам. Но подсади... не хочу корячиться, как червь. Рана — царапина от клинка. Кровь просто упрямая сволочь.

Он протянул руку — ладонью вверх, не отрывая от меня взгляда. Жест был почти церемонным. Как будто это он делал мне одолжение.

От клинка, значит. Ладно. С терминологией разберёмся потом.

Я подошла вплотную, присела, взяла его за пояс и потянула на себя, принимая вес на плечи. Тяжёлый — неприлично, невозможно тяжёлый для человека такой комплекции. Он был высоким и жилистым, без грамма лишнего, а весил, как шкаф с посудой. Я поудобнее закинула его руку себе на шею, перехватила за бок — он зашипел, но смолчал — и потащила к концу переулка. Хорошо, что становая у меня за сотню. Плохо, что до дома ещё дворами.

Свет фонаря упал на него — и я остановилась. Просто встала посреди переулка, как будто в стену упёрлась.

Его кожа отливала серебром. Не метафорически — не «бледная», не «светлая» — буквально, как металл в темноте, как лунный свет, если бы его можно было натянуть на человека. Уши — я уставилась на уши и не могла отвести взгляд — были высокими, с вытянутыми острыми кончиками, и это были не накладки, не силикон: у самого основания билась жилка. Высокие скулы, пухлые губы, прямой нос. Рост под два метра. Пропорции — правильные до неестественности.

Не человек.

Мозг предложил варианты: косплей, грим, галлюцинация, я сошла с ума, он сошёл с ума, мы оба. Ни один вариант не объяснял жилку под кожей уха и серебряный отлив, который не смазывался и не заканчивался нигде — ни на шее, ни на запястьях.

— Кто ты? — Я смотрела в его фиолетовые глаза своими серыми, и в голове крутилось одно, по кругу, как заевшая пластинка: так не бывает. Я живу на Земле. В Москве. В панельной многоэтажке с плесенью в углу ванной. Такое бывает только в книгах, а книги остаются на полке, когда ты выходишь из дома.

— Талис, — повторил он с лукавой усмешкой, как будто представлялся на балу, а не висел на мне полутрупом. — Дроу из другого мира... выкинутый в вашу серую помойку с подарком от братиков. — Он сделал паузу — то ли для эффекта, то ли перевести дыхание, я не разобрала. — Я настоящий, милая Мая. Реальность умеет кусаться. Твой дом близко? Не дай мне умереть... я отблагодарю.

Я могла бросить его прямо здесь. Могла завизжать, могла перекреститься, могла достать телефон и снимать сторис. Вместо этого я услышала собственный голос — ровный до отвращения:

— Дроу. Надо же. — Я крепче перехватила его за пояс и пошла дальше. Тело решило за меня: сначала дотащить, паниковать потом. Паника подождёт, кровь — нет. — Если перестанешь дышать мне в ухо, дойдём быстрее.

Мой подъезд встретил нас через три двора — я выбрала путь потемнее, и, к счастью, пятничная Москва была слишком занята собой, чтобы разглядывать девицу с розовыми косами, волокущую на себе полуголого двухметрового мужика. Максимум, что мы получили, — понимающий взгляд бабки с первого этажа. Перебрал, мол. Бывает.

Я дотащила эту тушу до двери, прижала его к стене — он приложился затылком и даже не поморщился, — достала ключ из кармана, приложила таблетку к домофону. Пискнуло, щёлкнуло. Я поймала тяжёлую дверь плечом, удержала и втащила его внутрь.

Он уставился на дверь с видом человека, увидевшего что-то невообразимое. Потом перевёл взгляд на домофон. Потом — на почтовые ящики. В фиолетовых глазах читалась напряжённая работа мысли.

— Только не говори, что не знаешь, что такое лифт, — сказала я. — Нам на нём подниматься.

По его взгляду на металлические двери лифта я поняла всё. Ни домофоны, ни лифты ему знакомы не были. При этом наш подъезд — обычный, обшарпанный, с расписанной стеной и вечным запахом кошек — он оглядывал с таким выражением, будто его приволокли в сточную канаву, а не в жилой дом. Умирающий, незнакомый с лифтами — и брезгующий моим подъездом. Наглость этого существа начинала приобретать масштабы.

— Лифт? — усмехнулся он с деланой небрежностью. — Знаю.

Врал. Очевидно, беззастенчиво врал — и по глазам было видно, что он знает, что я знаю.

— Твоя нора в небе? — продолжил он, с плохо скрытым опасением косясь на раздвигающиеся двери. — Втаскивай, принцесса помойки. Только не дыши мне в ухо в ответ... мысли и так пляшут.

— Блять, — сказала я с чувством. — Ты серьёзно сейчас флиртуешь, пока истекаешь кровью? Ты блаженный или просто дебил?

Я затолкала его в кабину, прислонила к стене — он занял её всю, — и нажала девятнадцатый. Двери закрылись с писком. Лифт дёрнулся, и Талис вцепился пальцами в поручень так, что костяшки посветлели. Комментировать я не стала. Милосердие — так уж во всём.

— Флирт? — Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах — металл, кровь и что-то незнакомое, горьковатое, как полынь. — Это благодарность, Мая. Блаженный дроу с клинком в кишках всяко интереснее скучного дебила. А ты ругаешься, как дроу-разбойник. Высоко живёшь.

— Предпочитаю благодарность деньгами, — отрезала я. — И клинка в кишках у тебя нет — только рана. Крови много, но органы, судя по всему, целы, иначе ты бы уже не разговаривал. И хватит вести себя как капризный принц.

Он замолчал. На полсекунды — но замолчал, и по тому, как дрогнуло что-то в его лице, я поняла, что снова попала в точку. Этот высокомерный, невыносимый тип и вправду был принцем. Прекрасно. В моём лифте едет раненый инопланетный принц. Пятница удалась.

Я вытащила его из лифта, дотащила по коридору до своей двери, провернула ключ.

Обычная однушка — моя крепость и моя гордость, потому что своя. Небольшая кухня в светлых тонах: маленький квадратный стол, шкафчики, холодильник, сенсорная плита. Комната обставлена аскетично — обои с птичками, оставшиеся от прежних хозяев и прижившиеся, светлый ламинат, белый потолок. Большая чёрная кровать с мягким матрасом — единственное, на что я в своё время не пожалела денег, — тумбочки, комод, шкаф, рабочий стол с ноутбуком, телевизор на стене напротив кровати.

Он оглядел всё это с растерянностью человека, которому обещали привести в приличное место, а привели непонятно куда. Судя по лицу, между «сточной канавой» и «жилищем» моя квартира заняла у него в голове какую-то промежуточную категорию.

— Деньгами? — усмехнулся хрипло, ковыляя к кровати и оставляя за собой цепочку тёмных капель на моём ламинате. — Принц? Близко к истине... но сейчас, к сожалению, без короны. — Он тяжело опустился на край постели, поморщился — впервые не пряча этого, — но взгляд остался игривым. — Кровать? Лягу, если не против. Или свяжешь, чтоб не сбежал?

— Разбежался. Сбегать ты сейчас можешь только в горизонтальном положении.

Я скинула с кровати одеяло, подтянула его к середине — он позволил, что само по себе говорило о его состоянии больше любых слов, — уложила головой на подушку и наконец нормально осмотрела рану. Разрез шёл наискось по нижней части живота, слева. Края ровные — действительно клинок, не заточка и не стекло. Глубина... надо было смотреть. Я расстегнула его ремень, стянула штаны — странного кроя, из плотной тёмной ткани, но, хвала всему на свете, под ними оказалось обычное с виду нижнее бельё, а не что-то средневековое на шнуровке, — и приспустила его ровно настолько, чтобы видеть рану целиком.

Зашивать. Однозначно зашивать — стянуть пластырем такое не выйдет, а везти дроу в травмпункт... я представила лицо дежурного врача и решила, что нет.

Я метнулась к ящику комода и достала то, что хранила там с институтских времён и таскала за собой через три переезда, сама не зная зачем, — хирургическую нить в стерильной упаковке, набор игл, шприц, ампулу лидокаина. Медицинский, три курса, потом ушла — длинная история, не сегодня. Тогда мне говорили, что из меня выйдет хороший хирург: руки не дрожат, голова холодная. Сейчас, спустя годы, это наконец пригождалось — на инопланетянине в моей спальне. Судьба обладала специфическим чувством юмора.

С кухни я принесла две бутылки водки из холодильника — держала для настоек и для гостей, которые «ты же спортсмен» не говорили.

— Кажется, я попал не к принцессе, а к хирургу, — заметил он, с интересом разглядывая мои приготовления. Взгляд зацепился за бутылки и оживился. — Это алкоголь? Дашь выпить?

— Не для приёма внутрь. Стисни зубы малыш.

Я скинула рубашку — топ спортивный, движений не стесняет, а возиться с рукавами, лезущими в рану, не хотелось. Затянула косы в тугой хвост на затылке, свернула крышку и вылила водку прямо на рану.

Его спина выгнулась дугой. Мышцы окаменели, пальцы вцепились в простынь так, что ткань затрещала, сквозь стиснутые зубы вырвалось что-то похожее на сдавленное шипение — короткое, на чужом языке, и я почти не сомневалась, что это было ругательство. Но уже через секунду губы скривились в прежнюю дерзкую ухмылку — потрёпанную, честно говоря, ухмылку, державшуюся на чистом упрямстве.

— Малыш? — выдохнул он хрипло, и фиолетовые глаза сверлили меня с насмешкой, под которой плескалась боль. — Ты обнажилась для шоу?.. Ха. Дроу терпел и хуже. Зашивай, воительница.

— Шоу устраиваешь здесь ты — флиртуя в полутрупном состоянии. Я в спортивном топе, а не голой грудью трясу. — Я набрала лидокаин в шприц, обколола края раны, — он следил за иглой с недоверием, но молчал, — выждала, пока подействует, проверила чувствительность кончиком иглы. — Чувствуешь?

— Ничего. Твоя магия странная.

— Это не магия, это фармакология. Терпи.

Я взяла иглу и начала.

Его кожа оказалась плотнее человеческой — заметно плотнее, нить шла с усилием, игла требовала нажима, к которому меня не готовили. И, вероятно, именно эта плотность его и спасла: клинок не ушёл глубоко, увяз, вспорол мышцы, но не добрался до того, до чего мог добраться. Я работала быстро и точно, как учили, — стежок, узел, стежок, — и где-то на середине поймала себя на том, что руки помнят всё. Он не дёргался. Только сжимал простынь и дышал — размеренно, глубоко, явно каким-то своим натренированным способом.

— Подожди, пока заживёт, — подал он голос, когда я вязала очередной узел, — и я с удовольствием посмотрю на тебя и без топа. — Брови дёрнулись вверх-вниз с намёком настолько прозрачным, что его было видно с орбиты.

Я стиснула зубы. Досчитала до трёх. Сделала последний стежок, затянула, обрезала нить.

Я приподняла его — он снова оказался неподъёмным, — наложила повязку, забинтовала, проверила, не туго ли. Толкнула обратно на подушки. Он упал с явным облегчением, которое тут же попытался замаскировать вальяжностью.

— Спасибо. Я уже увидела дроу без мозгов, с меня этого хватит. Спи, бедовый. Завтра разберёмся, что с тобой делать.

— Ты оскорбляешь принца. — Он оскалился — белозубо, нагло, — и я поймала себя на живой, тёплой мысли, что хочу выбить ему пару зубов. Для симметрии. — Но ты права... мне и правда надо поспать. Ты хорошо шьёшь, воительница Майя. Я запомню.

— Ты такой же принц, как я балерина. — Я собрала окровавленные тряпки, инструменты и вышла на кухню.

Села на стул. Открыла окно. Закурила.

Дым медленно поднимался к потолку, растворялся в темноте, и я смотрела на него, пытаясь осмыслить прошедший час своей жизни. Выходило плохо. В моей кровати лежал дроу. Настоящий, серебрянокожий, остроухий дроу из другого мира — если верить ему на слово, а других источников у меня пока не имелось. Я нашла его в переулке, притащила на себе, зашила ему рану хирургической нитью, он флиртовал со мной, пока я это делала, и теперь посапывал в моей комнате, на моей подушке — живой, тяжёлый и реальный, никуда не исчезающий, сколько ни моргай.

Абсурд. Полный, законченный, клинический абсурд. Завтра надо будет решать, что с этим абсурдом делать: чем его кормить, во что одевать, что говорить соседям и что делать, если «братики» с их подарками решат проверить результат. От последней мысли по спине прошёл холодок, и я затянулась глубже.

Но почему-то под всем этим — под усталостью, под тревогой, под здоровым «во что ты влезла, дура» — было спокойно. Ровно и спокойно, как бывает, когда сделал правильно. Я это знала — не головой, чем-то глубже. Неважно, человек он или нет, принц или трепло. Оставить его в том переулке истекать кровью я бы не смогла — а значит, и выбора никакого не было. Папа был бы доволен. Папа бы ещё и посмеялся, узнав, кого именно я притащила.

Я докурила, затушила сигарету, вымыла руки — второй раз, тщательно — и вернулась в комнату.

Он лежал тихо, дышал ровно. Во сне наглая ухмылка сошла с лица, и оно стало другим — моложе, спокойнее, беззащитнее. Длинные серебристые пряди разметались по подушке, спутанные, слипшиеся, местами в крови.

Надо будет завтра расчесать эти патлы, мельком подумала я, выключая свет и укладываясь на свою половину кровати — на самый край, спиной к стене, лицом к нему. Красивый гад. Высокомерный, пошлый, невыносимый — и красивый. Природа, или кто там их делает, вложилась в него от души и на воспитании сэкономила.

Я смотрела на его спокойное лицо ещё несколько секунд — а потом пятница, водка на руках, чужая кровь и двести килограммов притащенного на себе абсурда взяли своё.

Я уснула.

Глава 2. Гордость, неправильные слова и её работа.

Проснулась я рано, дроу всю ночь ворочался и рисковал повредить только что наложенные швы, так что мне пришлось подтащить его к центру кровати, привязать его руки к изголовью и самой лечь сбоку от него, чтобы хоть как-то поспать. Надо сказать, из его груди вышла неплохая подушка, он оказался слишком большим и занял почти всю кровать, вот уж точно бедовый, даже в отключке поспать нормально не дал. Надо его быстрее выпроводить обратно в его мир, а то я так не высплюсь нормально вообще. Может, попросить раскладушку у соседки? Ах да, забыла, он дроу и мне нельзя вообще палиться, что он здесь.

— Бедовый, ты портишь мне качество жизни, — я зло сказала это спящему мужчине и пошла на кухню.

Недовольно сопя, я выпила воды и, скурив привычную сигарету, стала готовить завтрак. Бульон из куриного филе с кусочками курицы и пресное картофельное пюре для больного (на всю голову) и нормальный завтрак для меня: белковый омлет с тунцом, овощной салат и гречка. Так выглядел мой и его завтрак. Мой выглядел явно более приятно, но у него вариантов нет, моя квартира — мои правила. Пофиг, что он дроу, после операции нельзя тяжёлую пищу.

Сходив в душ и выйдя из него в чёрной футболке и шортах, я увидела, что мужчина уже проснулся и смотрел на меня как на психопатку, которая решила его пытать.

— Ты хоть думаешь, что ты делаешь и с кем! Я не твой пленник, чтобы меня привязывать, я принц! — Какой он крикливый, прибью, честное слово, либо я отрежу ему язык, либо прибью его. Кажется, близость смерти отпустила, и он решил качать свои права. Вот же проблемный шкет.

— Рот закрыл и молчи в тряпочку. В гробу я таких принцев видала. Привязан ты потому, что ворочался и мог повредить свежие швы, мне, знаешь, не в кайф было тебя держать всю ночь, поэтому и привязала. Ты, кстати, практически всю кровать занял. — Я развязала узлы и сняла с его запястий верёвку, села на кровать и начала разминать его затёкшие руки, он странно на меня посмотрел.

— Ты вообще не понимаешь, кто я? И что я могу с тобой сделать? — Он смотрит мне в глаза так, словно я его своими словами макнула головой в унитаз, если не хуже.

— Нет, это ты не понимаешь, что ты здесь гость и создаёшь мне проблемы. Я работать не могу даже, и это из-за тебя.

— Ты раб? Зачем человеческой женщине работать? Или муж скончался? — Как мило, он что, о Земле думает, или у них, дроу, принято, что женщина не работает и муж обеспечивает? Средневековье какое-то.

— У нас нет рабства, и большинство женщин работает. Мужа нет, не стремлюсь обзаводиться, предпочитаю флирт и отношения без обязательств.

— Странный у вас мир, — он внимательно на меня смотрит и добавляет: — Я думал, человеческие женщины хранят себя для одного-единственного. — На меня смотрят как на кусок мяса, явно оценивая мой «пробег».

— Как мило, мне о морали говорит тот, у кого, скорее всего, есть гарем из кучи женщин разной породы? — Я усмехаюсь и встаю с кровати, окончательно размяв его затёкшие запястья.

— Я мужчина и принц, мне положено иметь либо гарем, либо любовниц, — он пошло усмехается, в его голове точно пошлые мыслишки. — Предположим, ты бы в гарем вписалась, как диковинка, правда, гарем общий и у меня четыре брата, так что не уверен, кто бы до тебя первым добрался. — Его гадкий смешок выводит меня из себя, и я выплёскиваю ему в лицо стакан воды.

— Рот я тоже могу зашить, для симметрии, только уже без обезбола, или язык отрежу скальпелем. Ты не в том положении, чтобы качать свои права и говорить гадости. Если бы не я, твой холодный труп уже бы ели крысы как деликатес. Либо ты думаешь, что говоришь, либо я выставлю тебя из своей квартиры, и будешь сам доказывать в дурдоме, что ты принц, а не душевнобольной, и хорошо если в дурдоме, а не в лаборатории, где на тебе будут ставить опыты.

Он молча смотрит на меня и недовольно отвечает, словно начинает понимать, что вести себя так, как он привык, он не может, ведь он ничего не знает о том, что его ждёт за дверью моей квартиры.

— Успокойся, воительница, погорячился. Вспылил. Не привык к тому, что меня привязывают к кровати и отвечают так бойко. Да и ты мило злишься. И в топе ты выглядела лучше, чем в этом куске чёрной ткани.

— А ты казался более адекватным, будучи при смерти. — Он пытается встать с кровати, но я его останавливаю, приподнимаю сама. — Куда собрался?

— По нужде, или предлагаешь это сделать прямо на твою кровать? — Он усмехается, а я помогаю ему встать, держу за пояс, чтоб он не упал, и завожу в туалет; это помещение вызвало у него странную реакцию.

— У нас, конечно, не средневековье, но такое я вижу в первый раз. Как это работает?

— Открываешь крышку, делаешь свои дела, закрываешь крышку, нажимаешь на кнопку, что находится на стене. — Я указываю рукой на кнопку смыва в стене выше туалетного бачка.

— Тебя держать надо или справишься сам? Не горю желанием смотреть на подобное. — Он приподнимает брови и говорит:

— Справлюсь. — Он молчит минуту и поворачивает лицо ко мне. — И прости за слова о гареме, погорячился, ты и правда помогаешь мне. — Он быстро отворачивается, и я шокированно закрываю дверь туалета. Принц, этот принц серьёзно извинился передо мной. Где-то точно кто-то сдох, если человек, что даже при смерти отвешивал пошлые шуточки, решил извиниться.

Я привалилась к стене и стала ждать, смотря на дверь. Через минуту он открыл дверь, я помогла ему добраться до кровати и, подложив под спину несколько подушек, принесла завтрак. Он странно посмотрел на бульон с курицей, потом на пюре и спросил:

— Ты решила на мне сэкономить или у вас так принято — больных кормить отходами? — Я начинаю смеяться, боже, он серьёзно подумал, что я предложила ему отходы.

— Успокойся, капризная принцесса, ты после ножевого ранения. Я даю тебе ту еду, которая не травмирует организм. И это не отходы. — Я показательно встала со стула и принесла в комнату свой завтрак. — Как видишь, у меня что-то повкуснее, но это тебе пока нельзя. На ближайшие две недели ты на диете.

— То есть так у вас кормят больных, чтобы они быстрее вылечились? — Он с интересом смотрит на мою еду, явно чувствуя, что у меня что-то повкуснее. — А кто это готовил? У тебя вроде слуг нет. — Он непонимающе смотрит на мою еду.

— Я сама готовлю. Привыкай, это мир, где люди в большинстве случаев сами готовят, либо, если позволяют финансы, заказывают доставку или ходят в ресторан. Не бойся, не отравлено.

Он вздыхает, не отвечая, и пробует бульон. Пока я завтракаю и в телефоне отписываюсь клиентам, что не работаю в ближайшие две недели, он сам ест и странно на меня смотрит.

— Ты работаешь, готовишь и при этом имеешь тело воина. Странное сочетание. Что это у тебя в руках? — Он указывает подбородком в сторону телефона у меня в руках.

— Телефон, технологии моего мира. Если интересно, я отменила клиентов на ближайшие две недели из-за тебя. И это, знаешь ли, радости не добавляет, бьёт по карману.

— Клиентов? Звучит не совсем прилично. — Я буравлю его взглядом и понимаю, к чему он клонит: так меня ещё никто не называл, и главное — смотрит так, словно уже повесил на меня табличку с ценником.

— Бедовый, я тебе что, жрица любви на ночь?! — Я недовольно встаю, выдвигаю ящики стола, достаю оттуда набор игл и коробку со множеством серёжек. — Смотри, это иглы, это серёжки для пирсинга. — Я достаю штангу для языка. — И эта милая штанга окажется в твоём языке, если я услышу ещё что-нибудь подобное, тебе будет обеспечена боль, а мне — несколько дней тишины из-за того, что на твоём языке будет отёк.

Он странно смотрит на это всё и хватает моё запястье, складывает себе на грудь, словно хочет, чтобы я услышала его сердцебиение.

— Не хотел обидеть, просто там, где живу я, такого нет. Люди серьёзно занимаются таким? Кто-то платит за то, чтобы сделали больно? — Я пытаюсь отдёрнуть руку, но он лишь крепче прижимает, отставляя пустые тарелки на тумбочку. — Не пытайся, я хочу, чтобы ты поняла, что я живой и умею быть нормальным. Просто не привык к тому, что кто-то может меня оскорблять и огрызаться, ты словно глоток воздуха там, где мне никто не способен и слова поперёк вставить.

— Если тебе интересно, я могу показать свои работы. — Он отпускает мою руку.

— Показать? Это как?

Я достаю из шкафа толстый альбом с фотографиями моих работ, моя личная коллекция того, что я делала. Почему-то мне нравилось каждую новую работу фотографировать и распечатывать. Было в этом что-то особенное. Протянув альбом мужчине, я сажусь доедать свой завтрак.

Он долго листает страницы, смотрит, и постепенно его лицо становится всё более шокированным. Когда он долистывает до последней страницы, он складывает альбом рядом с собой и спрашивает:

— Это... странно, это всё делала ты на других людях? Это... красиво.

— Ну да, это моя работа, и я получаю от этого удовольствие. И да, у меня тоже есть пирсинг. Только его не слишком много. Как видишь, по два прокола на мочках, и есть то, что сразу не увидишь.

— А что ещё? — в его глазах какой-то маниакальный блеск, словно его завораживает сама мысль, что я добровольно готова причинять себе боль и оставлять напоминание о ней.

Я показываю ему свой язык со штангой — хорошая добротная титановая штанга. Прихоть, когда мне было 19 лет. Жалею ли я о том, что сделала? Нет, мне нравится подобное. Да и, честно сказать, ещё два прокола я не собиралась показывать мужчине просто потому, что такое не показывают сомнительным дроу.

— Язык? Серьёзно? — Он смотрит внимательно, и, когда я закрываю рот, он смотрит как-то разочарованно, словно хотел смотреть на это долго. — Не думал, что это может выглядеть так... — он не договаривает, но его рука сминает простынь, и я понимаю, что в его голову залезли очередные пошлые мысли.

— Ладно, давай лучше вернёмся к твоему вынужденному нахождению здесь. Ты сможешь вернуться в свой мир?

Он вмиг становится серьёзным и перестаёт выглядеть как тот, кто секунду назад представлял пошлые картинки в своей голове. Теперь я вижу перед собой статного серьёзного мужчину и, возможно, даже принца, а не бедового дроу.

— Конструктивный диалог, уважаю. Смогу, но мне нужно набраться сил, чтобы перенестись. Кольцо у меня есть, но для активации нужны силы. В этом мире мало магии, очень мало. Мой резерв есть, но пока тело не восстановится, я не смогу ничего сделать.

— Хорошо. Что делаем с деньгами? Ты не маленький, тебя кормить надо и ухаживать за тобой. Давай, вспоминай, есть украшения ненужные, которые можно продать? — Он задумывается и спрашивает.

— А мои штаны где? Там должны быть золотые монеты, их должно хватить. — Я снимаю с вешалки его штаны и протягиваю ему. Он копается в карманах и вытаскивает мне десять золотых. — Этого должно хватить на покупку продуктов и оплату твоей помощи, золото в любом мире — ходовой вариант.

Я кривлю губы. Как бы ему сказать, что, да, продать золото можно, но для моего мира деньги выглядят совсем по-другому. Он ловит мой озадаченный взгляд, и его довольное выражение лица тускнеет — кажется, он начал понимать, что золото здесь не та валюта.

— Прости, у нас в ходу вот такие деньги. — Я вытаскиваю из стола купюру номиналом в пятьсот рублей. — Как видишь, это не золото. Продать монеты можно, но могут быть проблемы. Попробую реализовать через пару знакомых, но не факт, что получится.

— Глупый мир, золото всегда было универсальной валютой. И что? Выгонишь? — Он смотрит хмуро, я тяжело вздыхаю. По-хорошему надо бы выгнать, но рука не поднимается. Реально же его на опыты заберут. Тяжёлый случай, причём я добровольно на это всё подписалась, совсем не думая о последствиях. Решила поиграть в спасителя, а в итоге буду две недели пожинать плоды своих ошибок.

— Не выгоню, сама тебя сюда притащила, значит, не выставлю на улицу. Сколько тебе надо дней на восстановление и чтобы ты смог перенестись в свой мир? — Он расслабленно выдыхает, а я понимаю, что он расслабился и перестал смотреть с опасением в сторону двери.

— Дней десять, может, двенадцать. Наверное, я первый раз попал в ситуацию, когда мне даже нечем заплатить. Жалкий я принц, претендую на корону, а не могу даже рассчитаться с человеком за спасение.

Я молча встаю и уношу грязную посуду на кухню, давая мужчине осмыслить, в какой ситуации он оказался. Я выхожу на балкон и смотрю на детскую площадку. Дети весело смеются и играют — детство, самое счастливое время, но этого никто не ценит. Все так хотят повзрослеть, вот и я вроде взрослая, а поступаю так глупо, притаскивая странного мифического типа к себе домой. И он глупый, раз реально поверил, что я могу его выставить за дверь. Я никогда не перестану коллекционировать чужие проблемы и никогда не перестану желать помочь всем обиженным. Я дура, даже в большей степени, чем этот высокородный дроу: он просто самодур, а я... я просто хотела помочь, всегда хочу помочь...

Глава 3. Коротко о другом мире.

Тихие шаги раздались на кухне — осторожные, чуть неровные, с паузой после каждого, — и я обернулась от балконной двери.

Бедовый встал.

Он добрался до стула и сел так, словно это было его личной победой над всеми обстоятельствами разом: спина прямая, подбородок поднят, остатки гордости натянуты на плечи, как парадный мундир. Но по тому, как он придерживал бок, как чуть замирал перед каждым вдохом и выдыхал через раз, было очевидно — болело. Болело двигаться, болело сидеть, болело, наверное, даже просто существовать в вертикальном положении. И всё-таки он добрёл до кухни и теперь смотрел на меня сквозь стеклянную балконную дверь — внимательно, без насмешки, без той привычной дерзости, которую вчера использовал как щит.

Я затянулась последний раз, зашла с балкона, поставила телефон на стол и просто посмотрела на него.

Сказать, что он красив, — значит не сказать ничего. Серебристая кожа в утреннем свете отливала тише, чем ночью, мягче — как будто и она устала. Длинные белые волосы всё ещё были спутаны после сна, на скуле лежала тень от усталости, и даже эта тень его не портила. Красивый, высокомерный, непонятный — и почему-то сейчас смотрящий на меня так, словно я была задачей, к которой в его учебниках не нашлось решения.

— Почему ты такая? — спросил он. Голос был тише обычного, без театральных интонаций. — Любой бы выкинул меня обратно на улицу. Ты оставляешь. Хотя прекрасно понимаешь, что от меня одни проблемы.

Я вытащила из пачки новую сигарету, щёлкнула зажигалкой и выпустила дым к потолку. Курить дома я себе обычно не позволяла — но последние два дня вообще мало походили на «обычно».

— Считай это добротой, — сказала я. — Хотя не уверена, что ты понимаешь, что это такое.

Он не ответил сразу. Долго молчал, глядя куда-то в столешницу, потом перевёл взгляд на мою руку, лежащую на столе, — и осторожно коснулся кончиками пальцев моего запястья. Лёгкое прикосновение, почти вопросительное. Так трогают воду, не зная, ледяная она или кипяток.

За всё время — первый раз без издёвки. Первый раз так, словно он просто хотел убедиться, что я настоящая.

— Ты права. Я не верю в доброту. — Он смотрел на свои пальцы рядом с моим запястьем, а не на меня, и от этого слова звучали честнее. — В моём мире всё имеет цену. Помощь — вложение. Милосердие — расчёт. Меня так учили, и до сих пор эта наука ни разу не подводила. — Пауза. — Но если то, что ты делаешь, — доброта… то ты первый человек, который докажет мне, что такие ещё бывают. Те, кто помогает просто так. Не требуя ничего взамен.

Я не отдёрнула руку.

Смотрела на его пальцы и понимала, что́ это такое на самом деле. Не флирт. Не игра. Не очередная проверка границ, которые он вчера прощупывал с упорством сапёра. Капитуляция — тихая, почти незаметная, без белого флага и торжественных речей. Он сдавался — и ждал, что я сделаю с этой сдачей.

— Тебе бы лежать, — сказала я. — Болит же.

— Болит, — согласился он просто. Без привычного «но дроу терпели и хуже». Без гордого вздёргивания подбородка. Просто — болит.

И сжал мою руку чуть сильнее. Не игриво, не намеренно, не с подтекстом — просто сжал. Словно боялся, что если отпустит, то всё это растворится: кухня, утренний свет, запах табака — и он проснётся в том переулке, где не было ни фонаря, ни розовоголовой девушки с хирургической нитью, стальными нервами и бутылкой водки вместо антисептика.

Я смотрела на него и думала, что он похож на ребёнка. На ребёнка, которому слишком рано надели корону, показали взрослую жизнь во всей её красе — интриги, цену слова, цену крови — и не потрудились объяснить, как в этой жизни жить. Он научился защищаться словами и высокомерием, потому что, судя по всему, больше защищаться было нечем. Броня из дерзости — дешёвая, зато всегда при себе.

Я затушила сигарету в пепельнице, отодвинула её в сторону и взяла его ладонь в обе свои руки.

Он замер.

По-настоящему замер: замолчал, перестал двигаться, кажется, даже дышать забыл. Словно этот простой жест — ладонь в ладонях, тёплое в тёплом — оказался для него чем-то совершенно непривычным. Чем-то бо́льшим, чем он умел принимать. Его пальцы дрогнули в моих — и застыли, как будто он боялся спугнуть.

На дне его фиолетовых глаз жила надежда. Не та хищная, расчётливая, которую я видела вчера, когда он прикидывал, чем сможет расплатиться за ночлег. Другая. Тихая. Осторожная, как зверёк, впервые вышедший к человеческим рукам. Надежда существа, которое не привыкло, что кто-то просто берёт его за руку — без причины, без цены, без счёта, выставленного потом.

Я не могла ничего обещать. Я и сама себя взрослой не назвала бы — скорее, мы оба были из тех, кого жизнь слегка обсчитала на уроках. Меня не научили не жалеть всех подряд. Его, судя по всему, вообще не научили принимать чужую доброту. Вот и сидели на кухне два сломанных человека — ну, ладно: один человек и один дроу, — которые понятия не имели, что делать дальше, но почему-то не уходили.

— Нам с тобой сидеть здесь почти две недели, — сказала я, не выпуская его ладони. — Расскажи мне о своём мире. Где ты жил, как там всё устроено. Хочу понимать хотя бы это.

— Ты хочешь знать о моём мире? — Он посмотрел на наши руки, потом на меня, и в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Я думал, ты хочешь свести всё к молчаливому завтраку-обеду-ужину. Я тебе и так уже лишнего наговорил.

— Хочу. А за то лишнее ты ещё извинишься — когда рана заживёт. Как именно — я придумаю. У меня богатая фантазия и плохой характер.

— Странная ты. — Он качнул головой, и уголок его рта дрогнул. — Ещё меня блаженным называла.

И начал рассказывать.

Его мир назывался Эстэр. Мозаика из территорий — больше десяти рас, и последние пять столетий без войн и без дележа земли. Все живут в мире, сказал он, — хотя по тону было слышно, что мир этот хрупкий, держится на договорах, взаимном недоверии и общей усталости от крови, а не на настоящем согласии. Его отец — нынешний король, имя ему Грид. Четыре брата и младшая сестра, которой сейчас пятнадцать — по их меркам ещё младенец, почти дитя. Он третий из братьев. Один из наиболее достойных короны — но отец пока не решил.

— И как один из наиболее достойных короны оказался умирающим в московском переулке? — спросила я.

Он усмехнулся — криво, без веселья.

— Хорошие отношения у меня только с сестрой и со вторым братом. Первый и четвёртый решили устроить мне… испытание на прочность. Покалечили и отправили на Истинную Землю — без денег, без связей, без права вернуться раньше срока. Они тоже получили раны, я не из тех, кто сдаётся без боя. Но не смертельные — а в нашем мире регенерация работает почти мгновенно. Здесь она не работает вообще. Это и было расчётом. — Он поднял руку, показывая серебряное кольцо с голубым камнем, тускло блеснувшим в утреннем свете. — Хорошо хоть принцам положено универсальное кольцо-переводчик. Иначе мы бы сейчас не разговаривали.

— Истинная Земля, — повторила я. — Звучит так, словно есть какая-то другая.

— Есть. В нашем мире — Новая Земля. Там живут люди, но чистокровных почти не осталось: территория граничит с эльфийской, а эльфийская магия за века пропитывает всё. Дети рождаются с заострёнными ушами, с небольшим магическим запасом. А ваша Земля… она не запретная, но сюда обычно не спускаются. Демоны — да, титаны иногда развлекаются. Для остальных это место из разряда диковинного. Без магии, зато с интересными людьми. — Он помолчал. — Я вообще не думал, что окажусь здесь когда-либо. И ваш мир меня уже успел поразить и напугать. Непонятные технологии. Нет рабства. Женщины работают. Высокие бетонные коробки, в которых вы живёте, — как соты, только для двуногих. Пугает. Но интересно. Следовало приехать сюда при других обстоятельствах.

— Каких ещё народов у вас много?

Он начал перечислять, и я слушала, подперев щёку ладонью, как в детстве слушают сказки.

Титаны. Демоны. Владыки воды, ветра, огня и земли — безумно сильные маги, не те, кто управляет стихией, а те, кто сам её часть. Был когда-то и владыка грома, но потомков не осталось: территория пустует уже не первый век, и грызться за неё все давно устали. Драконы — сильные, неконфликтные, редко дают потомство, от войн держатся подальше и вообще предпочитают, чтобы их не трогали. Ведьмы — почти всегда женщины, кочуют между территориями, никому не принадлежат и никому не подчиняются. Оборотни. Орки — вымерли, просто перестали давать потомство, и никто до сих пор не знает почему.

— А вампиры? — спросила я. — Должны же быть вампиры, куда без них.

— Были, — сказал он ровно. — Их уничтожили веков пять назад. Всех. Тяжёлое было время. — И по тому, как он это произнёс, я поняла: расспрашивать дальше не стоит. Не сейчас.

— Сейчас — мир, — продолжил он. — Но скоро смена власти. Раз в тысячелетие король выбирает преемника и передаёт престол — почти на всех территориях одновременно. Новая власть, новые правители, новые договоры. Демонов это не касается: у них свой ад и свои правила. Раз в несколько тысячелетий выбираются два-три демона и правят сообща — и сейчас в аду, как ни странно, самая тихая и спокойная атмосфера во всём Эстэре. И владыки Огня это не касается: там вообще непонятно что с троном, король есть, но не кровный. Демоны над нами потешаются. У них просто: родился с нужной меткой — правишь. А мы грызёмся за власть раз в тысячелетие, как по расписанию. Традиция.

— Я бы хотела посмотреть на твой мир.

Он взглянул на меня с лёгким удивлением — словно не ожидал таких слов — и медленно, по-настоящему улыбнулся. Не ухмыльнулся. Улыбнулся.

— Когда займу престол — покажу. Тебе понравится. Раз уж ты меня не испугалась, то и остального не испугаешься. — Он поднял руку и положил ладонь мне на голову — осторожно, медленно, как будто проверял, позволю ли я. Я позволила. Его пальцы легко прошлись по ещё влажным после душа распущенным волосам. — Ты сильно отличаешься от людей с Новой Земли. И от людей вообще, наверное. Я бы и сам не прочь посмотреть на ваш мир — не вот так, истекая кровью в переулке. Нормально. Ты не будешь против, если я стану иногда приходить сюда? Потом. Когда уйду. Хочу увидеть то, о чём раньше даже не думал.

Он убрал руку с моих волос, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не пожалеть об этом вслух.

— Погоди, — сказала я. — Ты дроу. Серебристая кожа, белые волосы, уши вот эти твои. Как ты собрался ходить по Москве?

— С этим проблем нет. Куплю у магов кольцо иллюзий — буду выглядеть как обычный смертный. Такое практикуется, особенно для гонцов и посланников, чтобы не отсвечивали на чужих территориях.

— Удобненько. — Я хмыкнула. — Значит, тебя заинтересовала Земля?

— Земля. Технологии. — Он помолчал и посмотрел мне прямо в глаза. — И в первую очередь — ты. С твоими странными принципами и твоим непонятным благородством.

Он смотрел так, словно я была диковинным существом из его зоологического атласа — чем-то редким, не поддающимся классификации, — и потому рассматривал с особым, почти научным вниманием. Мне бы обидеться. Не получилось.

— Пошли, дикий дроу, — я поднялась из-за стола. — Буду показывать тебе, что такое телевизор. Тебе лежать надо, а не географию мне читать.

Довела его до кровати — он шёл, опираясь на моё плечо, и старательно делал вид, что не опирается, — усадила, взяла пульт, включила. На экране вспыхнула какая-то утренняя передача, и он уставился на неё с таким выражением лица, словно перед ним только что совершили маленькое, но несомненное чудо.

— Вот пульт. Этими кнопками переключаются каналы. Вот громкость. Осваивайся. Я пойду собираться в зал.

Пока он переключал каналы с детским, почти беззащитным интересом — новости, мультфильм, реклама стирального порошка, снова новости, — я собрала сумку, размешала в шейкере протеин и BCAA, переоделась: легинсы, спортивный топ, сверху — чёрная майка. Потянулась за майкой — и его взгляд пробил мне спину раньше, чем прозвучал вопрос.

— Что это за язык? — Голос стал другим: тихим, по-настоящему заинтересованным. — Таких букв я не видел. Кольцо их не переводит.

— Латынь. Ушедший язык, мёртвый. Медики используют. — Я натянула майку, пряча татуировку.

— Что означает?

— «Светя другим — сгораю сам». Набивала, когда училась на медика. Казалось красивым и правильным. — Я закинула лямку сумки на плечо. — Так, слушай внимательно: к холодильнику и плите без меня не лезь. Вернусь через два-три часа, приготовлю поесть. Смотри телевизор, отдыхай, можешь поспать. Если что-то заболит сильнее — не геройствуй, ляг и жди меня.

Я уже выходила из комнаты, когда он сказал:

— Будь аккуратна.

Просто так. Тихо. Без насмешки, без подтекста, без всего того, чем он обычно обвешивал каждую фразу.

Я закрыла за собой входную дверь и прислонилась лбом к холодному металлу. Постояла так несколько секунд, слушая, как за дверью бормочет телевизор.

Этот мужчина — или кто он там по биологии — меня пугал. И очаровывал. Когда он вёл себя как невыносимый пошлый принц, было проще: проще держать дистанцию, проще язвить в ответ, проще не замечать фиолетовые глаза и то, как он смотрит, когда думает, что я не вижу.

А теперь он брал меня за запястье и говорил «будь аккуратна».

Я оттолкнулась от двери и пошла к лифту, на ходу выстраивая линию обороны из здравого смысла. Просто давно не было нормального мужчины рядом. Вот и всё. Эффект контраста, гормоны, стечение обстоятельств, недосып. Он — дроу, я — человек. Он — принц без короны из другого мира, я — девушка в однушке на девятнадцатом этаже, не знающая придворного этикета и умеющая только зашивать раны и поднимать штангу.

Две недели. Надо продержаться две недели — и отпустить его.

Не влюбляться. Ни в коем случае не влюбляться.

Лифт приехал, я зашла внутрь. Двери закрылись.

*Главное — не влюбиться.*

Я посмотрела в тусклое зеркало кабины на своё отражение — розовые волосы, упрямый взгляд, сумка на плече — и поняла, что уже повторяю это себе как заклинание.

А заклинания обычно произносят тогда, когда уже поздно.

Глава 4. Имя и его горячие руки на её теле.

Пока я была в зале, его имя не шло у меня из головы — а точнее, не шло именно потому, что я его не помнила. Он что-то говорил, когда лежал на асфальте с рукой, прижатой к ране. Что-то говорил в лифте, пока я держала его под локоть и молилась, чтобы соседи не вышли. Что-то говорил уже в комнате, между моими «терпи» и его сквозь зубы. Где-то среди всего этого было имя. Оно осело по дороге, как осадок на дне, и пропало.

Стыдно было люто. Оскорбления, которыми он меня наградил, я запомнила дословно. А имя — нет. Прекрасная иллюстрация того, как устроена моя голова.

На обратном пути я зашла в магазин и аптеку, набрала два пакета и всю дорогу до подъезда сочиняла способ спросить так, чтобы не выглядеть совсем дурой. «Как правильно произносится твоё имя?» — глупо, он произносил его на чистом русском. «Напомни, как пишется» — ещё глупее, писать я ему ничего не собиралась. К двери квартиры я подошла с пустой головой и тяжёлыми пакетами. Ладно. Скажу как есть. Хуже, чем «шкет бедовый», я его всё равно уже называла.

Вернувшись, я застала его сидящим на кровати с моим фотоальбомом в руках. Телевизор бормотал с экрана что-то про погоду, а он не слышал ни телевизора, ни того, как я вошла, — рассматривал фотографию так, словно на ней было зашифровано послание. Альбом лежал на нижней полке, за стопкой журналов. То есть он не просто нашёл — он искал.

Я отнесла пакеты на кухню, разобрала холодное в холодильник, вернулась и цокнула языком.

— Чем тебя так заинтересовали чужие фотографии? Не помню, чтобы я устраивала экскурсию.

Он перевёл взгляд с альбома на меня — спокойно, без тени неловкости. Похоже, понятие «рыться в чужих вещах неприлично» на Новой Земле не завезли. Или принцам оно не положено по статусу.

— Мне было скучно. Ваш говорящий ящик надоел через час. — Он развернул альбом ко мне. — У вас в мире можно менять цвет волос по желанию?

На снимке мне было шестнадцать. Русые волосы до плеч, робкая улыбка, дурацкая кофта с оленями — совсем другой человек. Даже странно, что он опознал во мне ту девочку.

— Ну да, вариантов много. Правда, волосы это портит, особенно если краситься дома. — Я машинально потянула розовую прядь и принялась крутить её между пальцами. Секущиеся концы подтверждали сказанное. — Слушай… и прости заранее. Ты не мог бы напомнить своё имя? У меня плоховато с памятью на имена. Особенно когда человек истекает кровью у меня на пороге.

Он медленно поднял на меня взгляд. Очень медленно. Я почти услышала, как в его голове со скрипом поворачивается картина мира.

— Мая. Ты шутишь.

— Не шучу.

— Ты не запомнила моё имя. — Он произнёс это с расстановкой, словно пробуя на вкус. — Ты зашивала меня, переодевала, отчитывала. Называла бедовым и шкетом. И всё это время не знала, как меня зовут.

— Именно так.

Он расплылся в похабной ухмылке, и я поняла, что этот момент он мне ещё припомнит. Не раз. Я недовольно опустилась на стул.

— Ну да, не запомнила. На оскорбления, между прочим, были причины — ты их сам обеспечил. Если не напомнишь — так и останешься «бедовым». Мне, в общем-то, удобно.

Он засмеялся — добро, без яда — и отложил альбом.

— Скажи сначала, сколько тебе лет. Тогда напомню.

— Обмен? Серьёзно? — Я закатила глаза. — Двадцать семь. И зачем тебе?

— Двадцать семь, — повторил он и нахмурился. Не так, как хмурятся из вежливости, — по-настоящему, словно я сказала что-то бессмысленное. — Двадцать семь — это же… Ты взрослая женщина. Ты живёшь одна, у тебя профессия, ты держала в руках моё ранение и не дрогнула. В двадцать семь у нас ещё за руку водят.

— У вас — это где за руку водят?

— На Новой Земле. Близость эльфийской магии растягивает век — люди живут около двух сотен лет, мы дольше. Двадцать семь — это ребёнок. — Он смотрел на меня и явно что-то пересчитывал в уме. — А здесь? Сколько живут здесь?

— По-разному. Примерно от шестидесяти до восьмидесяти. Кому как повезёт с генами и привычками.

Что-то изменилось в его лице. Не сразу — сначала он просто замер, как замирает человек, услышавший фразу на знакомом языке и не сумевший её понять. Потом до него дошло. Я видела, как дошло: пальцы медленно, очень медленно сжали простынь.

— Ты хочешь сказать, что через двадцать лет ты постареешь. — Это не было вопросом. Это было обвинением, только я не поняла, кому. — Я думал, тебе лет триста. У тебя такие знания в медицине, такая уверенность в руках… Я решил, что ты просто выглядишь молодо. — Он замолчал. Потом тихо, почти себе: — Как коротка жизнь на Истинной Земле.

В его голосе было что-то, чего я не ожидала. Не жалость — жалость я бы съела и не поморщилась. Что-то тяжелее. Словно новость ударила его туда, куда он не ждал удара, — и он ещё не решил, что с этим делать.

Мне стало неуютно. Я не люблю, когда меня оплакивают заживо.

— Людям неполный век — это нормально, — сказала я ровно. — Мы так живём испокон веков и как-то не жалуемся. Поэтому ловим каждое мгновение. Радуемся мелочам. Успеваем. — Я пожала плечом. — Так как тебя зовут? Уговор дороже денег.

Он ещё секунду смотрел на меня тем самым взглядом. Потом словно приказал себе закрыть тему.

— Талис. — Пауза. — Надеюсь, теперь не забудешь.

— Талис, — повторила я вслух, закрепляя. — Постараюсь. А тебе сколько? Раз уж мы обмениваемся.

— Триста семьдесят.

Я присвистнула.

— Может, мне на «вы» перейти? С учётом почтенного возраста? Могу ещё стул уступать и через дорогу переводить.

— Почтенный возраст у нас начинается за три тысячи. По вашим меркам я… — он прикинул, — лет двадцать пять, наверное. Так что нет. Мне нравится, как мы говорим. — Его взгляд скользнул по мне, когда я полезла в шкаф за домашним — голубой майкой и чёрными бриджами. Взгляд был долгим, оценивающим и ничуть не смущённым. — Ты одеваешься очень просто. У вас не принято следить за собой дома? Или это вопрос финансов?

Вот же ж. Триста семьдесят лет — а такта на медный грош.

— Дома одеваются так, как удобно, — сказала я. — Дом — место для отдыха. Зачем неудобная одежда там, где ты расслабляешься? Никто не ходит по квартире в вечернем платье, если он не в кино.

— То есть красивая одежда у вас существует. Просто не здесь.

В его голосе было столько вежливого сомнения, что я не выдержала. Взяла ноутбук, открыла поиск и набрала подряд: офисные костюмы, вечерние платья, уличная мода. Развернула экран к нему — на, смотри, у нас тоже умеют.

Он рассматривал долго и внимательно, время от времени касаясь пальцем экрана — видимо, ждал, что картинка отреагирует. Потом сказал — осторожно, взвешивая слова:

— Странная одежда. Эти платья… они не слишком откровенные для улицы? — Пауза. — У нас в гареме девушки одеваются похожим образом. Ткань другая, оттенки приглушённее, длина скромнее — но идея та же. Показать. — Он поднял глаза от экрана на меня. — Ты надеваешь подобное, когда куда-то идёшь?

И смотрел он при этом с тем выражением, которое я уже научилась читать: мысленно снимал с меня бриджи, мысленно надевал платье, мысленно вписывал результат в интерьер своего гарема. Между четвёртой и пятой, надо полагать.

— Урезонь фантазию, — сказала я. — Я не экспонат и не кандидат в твою коллекцию. Да, у меня есть платья, и крашусь я, когда повод есть. Тебе этого знать достаточно. Ты голоден?

— Голоден. — Он не стал спорить, но и не отступил — просто сменил направление. — И я бы с удовольствием пригласил тебя в ресторан. Хотя бы в качестве благодарности — ты спасла мне жизнь, а я ем твою еду и ношу чужие вещи. Дай время: в следующий приезд у меня будет ваша валюта, и я тебя приятно удивлю.

— Оставь это для гарема. Девочки обрадуются больше.

Я ушла переодеваться и слышала спиной, что он не ответил. Молчание у него получалось выразительнее слов.

Когда я вернулась на кухню, то первым делом занялась делом — это лучший способ не продолжать разговор. Разогрела обед: ему — куриное филе, отварной кабачок, пюре, всё диетическое, всё по уму, рана раной, а желудок никто не отменял. Себе — вчерашнюю тушёную капусту. Он дошёл до кухни сам, держась за бок, но уже заметно легче, чем утром: регенерация у дроу работала так, что любой травматолог продал бы душу за образец крови. Сел. Смотрел, как я раскладываю по тарелкам, — молча и слишком внимательно.

— Ты убежала от разговора, — сказал он, когда я поставила перед ним тарелку.

— Я закрыла разговор. Это разные вещи. — Я села напротив. — Мне не нужен ужин в ресторане. У тебя есть женщины — их приглашай, им наряды покупай, их удивляй. А у меня короткий человеческий век, и тратить его на роль сувенира из другого мира я не собираюсь. Хочешь развлечений — найдёшь валюту, накинешь иллюзию на свои уши и глаза и снимешь кого пожелаешь. Москва большая.

Он долго молчал. Не притрагивался к еде. Смотрел — тяжело, в упор, так, что хотелось отодвинуться вместе со стулом.

— Я разве тебе не нравлюсь? — спросил он наконец. И спокойно, без рывка, отодвинул мою тарелку в сторону — не агрессивно, а методично, как убирают с доски фигуру, за которой прячется король. Лазейку для отступления. — Я вижу, как ты на меня смотришь, Майя. Я не мальчик, я умею читать взгляды.

— При чём здесь это. — Голос у меня получился ровнее, чем я рассчитывала, и это была маленькая победа. — Я тебе помогаю. Ты выздоравливаешь. Через двенадцать дней уходишь. Всё. Между нами ничего нет и не начнётся.

— Почему я не могу пригласить тебя на ужин, если у тебя нет кольца на пальце и мужчины за спиной?

— Потому что я человек, Талис. А ты — дроу, принц и обладатель гарема. Выбери любую причину из трёх, все рабочие. Ешь и иди отдыхать.

Я встала и вышла на балкон — не убегая, а закрывая заседание. По крайней мере, так я себе это объяснила.

Закурила. Вечерняя Москва лежала внизу — огни, гул трафика, кто-то в соседнем дворе орал что-то весёлое и матерное одновременно. За спиной, в кухне, стояла тишина. Он не ел — я слышала это по отсутствию звуков. Сидел над тарелкой и, надо думать, переваривал слово «нет». Блюдо для него, судя по всему, экзотическое.

Дверь балкона открылась. Я не обернулась.

— Мая. — Его пальцы сомкнулись на моём запястье — не сжимая, просто обозначая. — Ты не можешь решать за двоих. Ты сказала «нет». Я его услышал. Но услышать — не значит принять.

Он отпустил руку и ушёл обратно, не дожидаясь ответа. Правильно сделал — ответа у меня не было.

Я осталась стоять с тлеющей сигаретой и странным ощущением в груди. Словно мне сказали что-то важное на языке, который я прекрасно понимаю, — но уже много лет делаю вид, что нет.

Через стеклянную дверь я видела, как он наконец начал есть. А потом — думая, что я смотрю на город, — аккуратно, вилкой, воровал с моей тарелки капусту. Принц. Триста семьдесят лет. Тушёную капусту. С чужой тарелки.

Я затушила сигарету, чтобы он не увидел, как я улыбаюсь, и зашла обратно.

Доела молча. Он молчал тоже. Атмосфера висела тяжёлая, как перед грозой, — но не злая. Скорее насыщенная: слишком много невысказанного на квадратный метр кухни, воздух почти потрескивал.

Я поставила тарелки в мойку, ушла в комнату и покопалась в глубине шкафа. Нашла, что искала, — старые спортивные штаны, явно не мой размер, которые всё собиралась выкинуть и всё не выкидывала. Вот и пригодились.

— Держи. Надень. Хватит ходить по квартире в одних боксёрах, это напрягает.

Он взял, осмотрел, растянул резинку.

— Мужская одежда в женском шкафу. — Взгляд стал внимательным. — Это не твой размер и не твой фасон.

— Остатки от бывшего. Надевай и не выделывайся.

— Почему бывшего? — Он натягивал штаны осторожно, оберегая бок. — Умер?

Логика человека из мира, где живут по три тысячи лет: если пара распалась — значит, кто-то умер. Почти трогательно.

— Нет. Расстались. Изменил — я его послала.

Он замер на секунду. Потом закончил одеваться и сказал — тихо, с непонятной интонацией:

— Таким, как ты, изменяют? — Его рука потянулась ко мне — и в последний момент он её одёрнул. Сам. Я заметила и оценила: учится.

— Изменяют любым, Талис. Это у нас почти статистическая норма. Вопрос только в том, насколько глупо человек палится. Мой спалился феерически. — Я взяла бинт и антисептик с полки. — Всё, закрыли тему. Давай поменяю повязку, время.

Он кивнул и сел на кровать.

Я сняла старый бинт и осмотрела рану. Она затягивалась стремительно — края уже стянулись, воспаления не было и в помине. У человека такое заживало бы месяц с гарантией шрама. Здесь — дня четыре-пять, и можно забыть. Я обрабатывала, накладывала свежую повязку — привычными, механическими движениями, — и почти не думала ни о чём. Почти успела поверить, что вечер закончится спокойно.

Он поймал мою руку, когда я закрепила бинт. Не резко — просто накрыл ладонью и не дал убрать. Поднёс к губам и поцеловал тыльную сторону запястья — медленно, без спешки, глядя при этом не на руку, а на меня.

— Ты заботишься обо мне так, как не заботилась ни одна женщина, — сказал он тихо. — Грубо. Неудобно. С оскорблениями. Но искренне — не потому, что я принц, и не потому, что обязана. Просто потому, что иначе не умеешь. — Пальцы не отпускали. — Не отталкивай меня, Мая. Я хочу узнать тебя. Не тело — тело я видел у сотен. Тебя.

— Талис. — Я попыталась вытянуть руку. Он не удерживал силой — просто не разжимал пальцы, и вырываться всерьёз означало признать, что я испугалась. — Отпусти. Через двенадцать дней тебя здесь не будет. Давай оставим как есть: я лечу, ты выздоравливаешь, мы расстаёмся. Чистая, красивая схема. Не порти её.

— Ты снова решаешь за двоих. — Он потянул меня на себя — и я оказалась ближе, чем собиралась, раньше, чем успела среагировать. Горячая кожа, запах чужого мира, руки на талии — твёрдые, но не запертые: захоти я всерьёз — вышла бы. В этом и была ловушка. Он оставлял мне выход и смотрел, воспользуюсь ли. — Скажи, что я тебе не нравлюсь. Хотя бы внешне. Скажи — и я отступлю сегодня же.

— Ты спятил. — Я уставилась в его ключицу, потому что смотреть в глаза было хуже. Гораздо хуже.

— Скажи, — повторил он.

Я выдохнула. Врать было бессмысленно — он бы понял, а понимающая ухмылка стала бы дороже правды.

— Хорошо. Да. Объективно — ты красивый. Шикарное тело, серебристые волосы, лицо как с обложки и эти твои невозможные фиолетовые глаза. Доволен? Это ничего не меняет.

Он издал что-то низкое, почти неслышимое — не смех, не вздох, что-то между, — и уткнулся лбом мне в плечо. Просто уткнулся, как утыкаются после долгого дня.

— Ты это сказала. Пока — достаточно, — глухо произнёс он в ткань майки. — Остальное я заслужу сам. Мне хорошо рядом с тобой, Мая. Так, как не было ни с одной за триста семьдесят лет. И я не намерен делать вид, что этого нет, — у тебя слишком короткий век, чтобы я тратил время на приличия.

Он разжал руки. Сам. И отодвинулся первым.

Я вышла на балкон на чистом автопилоте — ноги вынесли раньше, чем голова дала команду. Закурила. Руки не дрожали, и это было хорошо. Зато горели уши, горели щёки и горела точка между рёбрами — та самая, где живёт то, что лучше не трогать, потому что оно спит чутко.

Москва гудела внизу. Равнодушная, огромная, привычная. Ей было плевать и на дроу, и на меня, и это немного отрезвляло.

Я смотрела на огни и заставляла себя думать трезво. Раскладывать по полочкам — я умею, я так пережила не одно землетрясение. Итак. Первое и главное: он уйдёт. Через двенадцать дней портал откроется, и никакие красивые слова этого расписания не изменят. Второе: я для него диковинка. Истинная Земля, короткоживущая женщина, которая шьёт раны и не падает в обморок от фиолетовых глаз, — занятный экспонат в коллекцию за три с лишним века. Третье: он привык, что женщины хотят его. Привык брать и уходить. Вся его настойчивость — просто реакция хищника на первое в жизни «нет».

Схема сходилась. Красивая, логичная, непробиваемая схема.

Только вот его пальцы на простыне, когда он услышал «шестьдесят–восемьдесят», в схему не вписывались. И ворованная капуста не вписывалась. И то, как он одёрнул собственную руку, — тоже.

Ладно. Неважно. Мне надо просто продержаться двенадцать дней и не дать ему лишнего.

Просто не влюбиться.

Я затянулась, выдохнула дым в московский вечер — и поняла, что повторяю это себе уже второй раз за сутки.

А заклинания, которые повторяют дважды, — это уже не заклинания. Это молитвы.

Глава 5. Его волосы и их чувства.

До вечера я просидела на кухне.

Просто сидела — и это само по себе уже говорило о многом. Готовила, читала, курила, пила чай, снова читала. Кухня к вечеру пропиталась табаком насквозь — летом она не проветривалась толком, и запах оседал на занавесках, на одежде, висел в воздухе плотным невидимым слоем. Я иногда поглядывала в сторону коридора, за которым была комната, откуда почти ничего не доносилось. Телевизор иногда. Тихие шаги до туалета и обратно. Тишина.

Талис не выходил. Я говорила себе, что это удобно. Что мне нужен покой. Что я имею право сидеть на собственной кухне и читать собственную книгу без необходимости кому-то что-то объяснять.

Всё это было правдой. И всё это было трусостью — тихой, уютной, с чашкой в руках.

За окном начало темнеть. Москва переходила из дневного режима в вечерний — чуть медленнее, чуть теплее, — и в этот момент в дверях кухни появился он.

Молча прошёл и сел напротив. Я убрала ноутбук на подоконник и принялась раскладывать ужин по тарелкам — ему отварное мясо, пресный рис с солью, кабачок с морковью, себе белковый салат и рис. Поставила его тарелку. Поставила свою. Села.

Он смотрел на меня.

Не зло, не насмешливо — просто смотрел, с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда их обошли стороной и они не понимают, за что. Словно я лично его обидела тем, что весь день провела в трёх метрах и не зашла ни разу.

— Приятного аппетита, — сказала я. — И перестань меня буравить, я сегодня и так устала от экрана.

— В комнате без тебя скучно. — Он попробовал еду, не опустив взгляда. — Чем ты тут занималась весь день?

— Читала. Готовила. Я не обязана тебя развлекать, Талис.

— Книги. — Он произнёс это с лёгким удивлением, словно примерял слово к чему-то незнакомому. — У нас редкость: девушки-дроу и эльфийки почти не читают просто так. Только если учатся на архивариуса или готовятся работать во дворце — политика, дипломатия, правила этикета. Там не до красивых слов. У нас принято считать, что умные — это мужчины. — Пауза. — О чём читала?

— Шекспир. «Гамлет». Это пьеса — стихи, красивые слова, история о предательстве и мести. Решила освежить в памяти. — Я придвинула к себе тарелку. — Если хочешь почитать что-нибудь сам — у меня есть планшет. Могу настроить.

— Стихи? — Он поднял взгляд. — У нас есть баллады, но длинное, серьёзное — это редкость. Я бы почитал. Географию вашего мира. И политику.

— Политика тебе здесь не пригодится. — Я чуть склонила голову. — А вот уголовный кодекс — в самый раз, если собираешься ещё раз сюда.

— Почему не пригодится? — Он улыбнулся и, не отрывая от меня взгляда, совершенно невозмутимо потянулся к моей тарелке и подхватил вилкой немного салата.

— Эй! — Я шлёпнула его по руке. Он засмеялся — тихо, добро, без привычной подколки. — Тебе это ещё нельзя, Талис. И политика — потому что у нас ею занимаются те, кому платят, и те, кто пытается украсть у государства деньги. Для всех остальных это далеко и скучно. Законов хватит с головой.

Он кивнул и доел быстро. Я смотрела на него поверх своей тарелки и думала — осторожно, краем сознания, — что он выглядит лучше, чем вчера. Не так бледно. Двигается легче.

— Слушай, — сказала я. — Тебе бы помыться надо. В душ с раной пока нельзя, но губкой хотя бы пройтись. И постельное сменить.

— Разумно. — Он встал почти без гримасы боли — заметно лучше, чем утром. — Куда идти?

Я поставила стул посреди ванной. Набрала в тазик тёплой воды, добавила немного геля — в воздухе поплыл запах хвои и чего-то свежего. Он вошёл следом и сел молча, без вопросов. Я взяла резинку и убрала его волосы наверх — и на секунду задержала руку, удивившись тому, какие они на ощупь: гладкие, густые, живые, совсем не такие, как кажутся снаружи. Потом взяла губку и начала.

Спина. Медленные, методичные движения, снимающие несколько дней грязи и дороги. Мышцы под кожей были каменными — не просто накачанными, а именно такими, какими бывает тело человека, который всю жизнь использует его как инструмент. Тело воина. Хотя, наверное, принцы-дроу — это и есть воины, просто в коронах.

Он молчал и трогал пальцами убранные наверх пряди — с тем же удивлённым выражением, что и раньше, когда я заплетала их.

— У нас к волосам прикасаются только родня, слуги или любовницы, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — У вас с этим проще, да?

— Разность культур. — Я провела губкой по его плечу. — У нас это обычная вещь: помочь подруге с косой, с укладкой, просто потрогать, если они длинные и красивые. Никакого особого смысла. Я даже не подумала, что это может быть для тебя чем-то большим. — Я остановилась. — Хотя подожди. Ты сам клал руку мне на голову.

— У принцев свои привилегии, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Нам за такое не говорят ничего. А вот если кто-то тронет волосы принца без позволения — разговор будет совсем другой. — Пауза. — Но если у людей это нормально при дружбе или необходимости — вопросов нет.

Я перешла к груди. Краем зрения видела его руки — они лежали на коленях неподвижно, чуть напряжённые, словно он намеренно их держал. Не давал им делать то, что они хотели. Я не стала делать вид, что не заметила — просто молча продолжала.

Попросила наклониться к ванной и самому умыть лицо. Он пожал плечами и сделал — покорно, без комментариев, что само по себе уже было чем-то новым. Я вышла в комнату, покопалась в шкафу и вернулась с самой большой своей футболкой — той, которую иногда надевала вместо ночнушки. Осторожно помогла натянуть через голову, придерживая ткань над повязкой. Она пришлась почти впору — чуть тесновата в плечах, но терпимо.

Потом я распустила его волосы и начала их распутывать.

Он сидел тихо. Смотрел в стену. Я работала методично — от кончиков, как учили, не тяня, не торопясь, — и молчала, потому что иногда молчать легче, чем говорить. Через минуту он поймал мою руку. Не грубо — просто обхватил пальцами запястье и притянул к себе, глядя снизу вверх.

— Майя. Зачем ты это делаешь?

В его голосе не было насмешки. Не было флирта. Был настоящий вопрос — тихий, почти растерянный, как будто он искренне не понимал и искренне хотел понять.

— Колтуны, — сказала я. — Тебе тут ещё почти две недели. Сам сзади не увидишь. Если не распутать сейчас, потом придётся обстригать. Ты же не хочешь потерять свои патлы из-за того, что решил, будто я не имею права их трогать?

Он смотрел на моё запястье в своих пальцах. Начал медленно водить большим пальцем по коже — не намеренно, мне казалось, просто не замечал, что делает.

— Твоя забота странная, — сказал он тихо. — По меркам дроу — почти больная. — Пауза. — По моей личной оценке… мне это очень приятно. Если у людей принято так ухаживать за больными, то вы счастливее, чем мы. — Он говорил медленно, словно думал вслух. — У нас, когда кто-то болен, рядом только слуги и целители. Даже ножевое, даже переломы — ты лежишь и переносишь это в одиночестве. Никто не заходит лишний раз. Это считается правильным.

— Странная философия, — сказала я.

— Нормальная для нас. Просто… — Он помолчал. — Непривычно, когда иначе.

— Я в детстве часто болела. — Я потянула осторожно следующий колтун. — Отец всегда сидел рядом. Следил, чтобы я пила лекарства. Приносил горячий чай. Проверял ночью, не поднялась ли температура. Просто сидел рядом и читал, пока я спала.

Талис медленно выдохнул. Его пальцы на моём запястье чуть сжались — и отпустили.

— Когда я болел в детстве, ко мне даже мать не заходила. — Голос у него был ровным — слишком ровным, как бывает, когда говоришь о чём-то, что давно решил не чувствовать. — Дроу должны переносить всё стойко. Болезнь, боль, потерю. Это не жестокость — это воспитание. Так делают всех нас. — Пауза. — Сейчас я чувствую себя неправильно. Принимать твою помощь приятно — но что-то внутри кричит, что так не делается. Что нужно иначе. Что я должен встать и справляться сам.

— Ты можешь встать и справляться сам, — сказала я спокойно. — Но тогда у тебя будут колтуны. — Я закончила с последней прядью и взяла расчёску. — Просто позволь кому-то один раз сделать что-то просто так. Без условий. Это не слабость.

Он не ответил. Но и не встал.

Я расчёсывала его волосы медленно, от корней до кончиков, и думала о том, что он похож на человека, которому очень давно не было по-настоящему хорошо — и который так привык к этому, что уже не замечал. Только сейчас, в этой маленькой ванной, что-то в нём начинало оттаивать — осторожно, с недоверием, словно он и хотел, и боялся.

— Тяжко, — сказала я негромко. — Насчёт матери — не знаю. Я свою не знала. Но отец в мои восемнадцать сидел рядом, когда я сломала ногу. И в двадцать, когда я валялась с диким похмельем после собственного дня рождения. — Я смущённо улыбнулась. — Ругал, конечно. Но сидел.

Он тихо усмехнулся — первый раз за весь вечер по-настоящему.

— Всё, готово, — сказала я, откладывая расчёску. — Поздно. Идём спать. И чтобы не ворочаться, а то привяжу к кровати.

— Не знала матери, — повторил он задумчиво, поднимаясь. Провёл пальцами по своим волосам — аккуратно, почти бережно, словно проверял. Потом посмотрел на меня с каким-то новым выражением — тихим, без иронии, без игры. — Значит, не знаешь женского воспитания. Хотя ты женственна: при всём твоём внешнем виде ты явно за собой следишь. — Он ещё раз тронул волосы. — Твоя забота слишком приятна, Майя. Я бы не отказался остаться у тебя на год. Бедновато, конечно, но зато с теплом — а не с холодом.

Я перестелила постельное бельё, пока он сидел на стуле и смотрел. Молча, внимательно — как смотрят на что-то, чего раньше никогда не видели и теперь хотят запомнить. Потом выключила свет. Оставила телевизор на тихом, синеватом. Легла на свою половину.

Он лёг на свою.

Тишина была мягкой. Не неловкой — просто тихой, как вечер за окном. Через минуту его пальцы нашли мою руку — осторожно, без напора, просто легли рядом. Намёк, а не требование.

Я повернулась на бок. Мы смотрели друг на друга в полутьме — его лицо в синеватом свете телевизора, мой взгляд, который я не умела сделать равнодушным, как бы ни старалась.

— С тобой тепло, — сказал он тихо. — Ты не высокомерна. Не притворяешься. Не хочешь от меня ничего, кроме того, чтобы я выздоровел и не мешал тебе жить. — Пауза. — Я так привык, что женщины сами тянутся ко мне, что эта дистанция с тобой — настоящий шок. Если бы у тебя была вторая кровать, ты бы спала на ней, да?

Я не ответила. Мы оба знали, что да.

— Ты вынужденно терпишь неудобства и при этом заботишься обо мне, — продолжил он. — За сегодня я получил больше просто хорошего, чем за год во дворце. Там всегда что-то от меня хотят. Даже когда улыбаются — особенно когда улыбаются. — Его пальцы чуть сдвинулись на моей руке. — Ты не улыбаешься мне, когда не хочешь. Ты говоришь мне «нет» и «отстань» и «бедовый» — и это честнее всего, что я слышал за долгое время. — Тихая пауза. — Я от тебя не отстану. Ты слишком притягательна — и не только внешне. Не только.

Он улыбнулся — мягко, без подтекста — и закрыл глаза.

Я смотрела на него ещё несколько секунд. На спокойное лицо, на длинные ресницы, на серебристые пряди, разметавшиеся по белой подушке. Потом тоже закрыла глаза — и не отняла руку.

Засыпала медленно.

Думала о том, что была бы не против, если бы он сейчас придвинулся ближе и обнял — просто так, без всего остального. Он тёплый. С ним тихо. Это глупо, это опасно, это именно то, чего я боялась с самого начала, — и всё равно где-то за рёбрами что-то упрямо и тихо таяло, как лёд в тёплой воде.

Он уйдёт. Я это знала.

Останусь одна с этой кухней, запахом табака, большой чёрной кроватью и воспоминанием о фиолетовых глазах в синеватом свете.

Но сейчас была только эта тихая квартира, и его дыхание рядом, и его пальцы на моей руке, и ощущение тепла, которое я не умела больше игнорировать.

Если бы меня кто-нибудь спросил, почему я держу между нами стену — я бы не ответила внятно. Скорее всего, просто потому, что знаю: стоит мне её убрать — и я уже не выстрою обратно. А когда он уйдёт, мне будет не просто больно. Мне будет нечем дышать.

Но если он ответит за свои слова.

Если вернётся.

Если окажется настоящим, а не красивым фантиком на две недели.

Тогда я сдамся. Без боя, без сопротивления, без единого слова.

Я засыпала с этой мыслью — тихой, страшной и почему-то похожей на что-то очень похожее на надежду.

Глава 6. Завтрак с искрами и разные взгляды на жизнь.

Утром я просыпаюсь от того, что мне жарко. Не от одеяла — от чужого тела. Сознание медленно выплывает из сна, и я с ужасом осознаю: Талис прижимает меня к себе, как ребёнок прижимает любимую плюшевую игрушку. Одна его рука лежит на моей талии, тяжёлая и горячая, вторая — где-то под моей подушкой, а сам он дышит мне в макушку, размеренно и глубоко. Его грудь мерно поднимается за моей спиной, и я чувствую каждый его вдох. Щёки мгновенно вспыхивают жаром, сердце начинает колотиться так, что, кажется, его слышно на весь дом. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, пытаюсь отодвинуться, выскользнуть из этого плена, но рука на талии тут же сжимается крепче.

— Ммм... не уходи, с тобой так приятно спать. — Голос у него хриплый со сна, низкий, и от этого голоса по моей спине бегут мурашки. Он лениво гладит меня по спине, проводя ладонью вдоль позвоночника, и прижимает ближе, утыкаясь носом в мои волосы.

— Талис, я тебе не любовница и не жена, чтобы так с тобой спать. — Я стараюсь, чтобы голос звучал строго, но выходит как-то сдавленно. Собрав всю волю в кулак, я выворачиваюсь из его объятий — не без труда, надо сказать, хватка у раненого дроу оказывается на удивление цепкой, — и почти сбегаю на кухню. Выпиваю залпом стакан холодной воды, потом иду в ванную и долго умываю лицо, глядя на себя в зеркало. Розовые волосы растрёпаны, глаза шальные, а щёки... щёки всё ещё горят предательским румянцем. Я вздыхаю и возвращаюсь на кухню, сажусь на стул и закуриваю сигарету, надеясь, что никотин хоть немного приведёт мысли в порядок.

Не приводит. Потому что через пару минут на кухню заходит Талис — заспанный, с растрёпанными белыми волосами, потягивающийся, и улыбается так, словно ничего особенного не произошло. Словно мы каждое утро просыпаемся в обнимку.

— С любовницами я так комфортно не спал, они не настолько приятные. — Он говорит это буднично, усаживаясь напротив меня, и я чуть не давлюсь дымом. — Да и, честно говоря, чувствовать рядом с собой девушку с такими мышцами под кожей неожиданно приятнее, чем худых как щепки эльфиек. Обнимаешь — и есть что обнимать, живое, сильное, тёплое. Думаю, культура дроу безнадёжно устарела с этой любовью к болезненно худым девушкам. — Он подпирает подбородок рукой и смотрит на меня с искренним любопытством. — А что на Земле мужчины думают о красоте женщин?

Я тушу сигарету, вздыхаю и поднимаюсь к плите. Раз уж мы оба проснулись, надо готовить завтрак. Заодно и руки будут заняты — так проще разговаривать, не встречаясь с ним взглядом.

— Как тебе сказать... Смотря где. Земля большая, стран много, и в каждой свои представления о красоте. — Я достаю продукты, гремлю посудой. — В Японии и Корее прям сильна любовь к худым девушкам, там стандарты жёсткие. В США или Арабских Эмиратах, наоборот, есть любовь к девушкам с большими формами, там пышность в почёте. В России, где, собственно, мы сейчас с тобой находимся, мужчины отдают предпочтение или стройным девушкам, или подкачанным — из разряда «подтянутые ноги и задница как орех», хотя и любители пышных форм тоже встречаются. Тут не угадаешь, кому что нравится. — Я ставлю вариться кофе, беру тёрку и принимаюсь за кабачок. — Предположим, я — на любителя: слишком перекаченная по местным меркам, ещё и волосы розовые. Так что подавляющее большинство в принципе есть, но, к счастью, в моём мире есть и те, кто продвигает и формы, и накачанное тело, и вообще идею, что красота бывает разной. Свободу слова никто не отменял.

Я выкладываю натёртый кабачок на сковородку, добавляю соль, параллельно ставлю вариться рис и куриное филе. Кухня наполняется запахами еды и кофе. Талис сидит и заинтересованно наблюдает за каждым моим движением — так, словно я не завтрак готовлю, а показываю какое-то диковинное представление.

— Значит, ваш мир менее консервативен и более готов к переменам, — задумчиво произносит он. — Завидно. По-доброму завидую. В нашем мире тяжело поменять устои: то, что было принято тысячу лет назад, принято и сейчас, и попробуй только заикнись, что можно иначе. — Он замолкает на мгновение, продолжая смотреть на меня, и в его взгляде появляется что-то тёплое. — Интересно наблюдать за тобой, когда ты готовишь. Есть в этом свой шарм — когда красивая девушка готовит для тебя. Знаешь, если бы хоть одна из моих любовниц утром сама приготовила мне завтрак, я бы, наверное, тут же женился: это очень тёплый элемент заботы, настоящей, не купленной. Но увы. Они ждут прислугу, что подаст завтрак на серебре, и будут кривить губы, если что-то не идеально — соус не той температуры, фрукты нарезаны не так. — Он усмехается, но усмешка выходит какой-то горькой. — У людей принято готовить друг для друга? Или ты исключение?

Я приподнимаю брови. На часть про женитьбу я отвечать точно не собираюсь — щёки и так снова начинают теплеть. Поэтому отвечаю только на последний вопрос:

— Да как-то не задумываются люди о подобном, если честно. Друзья друг для друга могут что-нибудь приготовить, мы и на праздники готовим большой дружной компанией — кто салаты режет, кто горячее делает, кто за выпечку отвечает. Трудно сказать, для кого готовить принято, а для кого нет, — правил тут никаких. Я периодически для друзей готовлю, новые блюда на них пробую — они у меня подопытные кролики. Или выпечку периодически тянет сделать: напеку гору булочек, а потом ищу, кому это всё скормить, потому что одной столько не съесть. Люблю я готовить, что поделать. Не все же умеют. У нас слуг нет: либо готовишь сам, либо заказываешь доставку, либо разогреваешь полуфабрикаты.

— Это традиция, да, — готовить дружной толпой на праздник? — Он оживляется, подаётся вперёд. — Весело должно быть. Смех, разговоры, все толкутся на кухне... Мы на праздники видим уже накрытый стол и не задумываемся, сколько времени и чьих рук ушло на готовку. Всё появляется само собой, как по волшебству, только это не волшебство, а чей-то невидимый труд. — Он задумчиво качает головой, а потом вдруг спрашивает с почти детской надеждой в голосе: — Выпечка? А мне что-нибудь приготовишь? Потом, когда рана заживёт? Я попробовал бы то, что ты печёшь. Твоя еда вкуснее любых изысков во дворце, я серьёзно.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он встаёт, делает ко мне шаг и, взяв мою руку, целует её — неспешно, глядя мне в глаза снизу вверх.

— Ты такая необычная, и с тобой так тепло, что мне даже не захочется уходить, когда будет надо.

— Ты вгоняешь меня в краску. — Я вырываю руку из его ладони, чувствуя, как место поцелуя горит, будто клеймо поставили. — Сядь и жди свой завтрак. И имей в виду: ты здесь не останешься на постоянное проживание только потому, что тебе нравится моя готовка.

— А жаль. — Он послушно садится обратно, но улыбка с его лица не сходит. — Я бы остался на пару лет в твоей милой компании.

Пару лет. Он говорит это так легко, словно пара лет — это пустяк, мелочь. Для него, наверное, так и есть. Я отворачиваюсь к плите и, тяжело дыша и горя от его слов, кое-как доготавливаю завтрак, пару раз чуть не пересолив кабачки. Между нами искрит напряжение — плотное, почти осязаемое, — и с каждым днём Талис его только усиливает. Осознанно или нет — я не знаю. И не уверена, что хочу знать.

После завтрака я засела в телефоне и принялась переписываться со знакомым парнем — просила его дать мне на пару дней часть его студии, чтобы принять там клиентов и не проседать по деньгам. Своё-то место я пока занять не могу, а записи копятся, люди ждут. Талис буравил меня взглядом с дивана, но не лез — просто периодически поглядывал поверх книги, которую якобы читал, и я спиной чувствовала этот взгляд. Договорившись, я стала собирать иглы, инструменты и украшения в специальный чемоданчик, раскладывая всё по своим местам, и его вопросительный взгляд стал уже совсем откровенным.

— Меня до вечера не будет, — сообщаю я, защёлкивая чемоданчик. — Я решила, что работу окончательно задвигать не буду. У моего хорошего знакомого своя студия пирсинга, попросилась к нему на пару дней. Правда, этот гад попросил за это расписать ему программу тренировок, но это мелочи, за вечер сделаю. Талис, я сейчас приготовлю тебе еду на день, объясню, как пользоваться микроволновкой, и убегаю. Надеюсь, не сильно будешь скучать.

Талис смотрит на меня долгим взглядом, поджимает губы и недовольно вздыхает. Весь его вид говорит о том, что расклад ему совершенно не нравится. Он поднимается и идёт за мной на кухню, встаёт в дверном проёме, скрестив руки на груди, и неотрывно буравит меня взглядом, пока я гремлю кастрюлями. Потом руки его сжимаются в кулаки, и он всё-таки не выдерживает:

— Майя... я тебя не понимаю. — Голос у него тихий, но напряжённый. — Ты красивая, яркая, талантливая — зачем тебе работать? Почему нельзя найти себе мужа и спокойно жить в комфорте, не думать о том, как заработать? Я, может, плохо понимаю ваш мир, допускаю это. Но там, где живу я, такая, как ты, могла бы просто жить в богатстве и не знать, что такое каждый день работать, готовить, считать деньги и думать о том, как заработать на что-то, что захочется. — Он отталкивается от косяка, подходит ко мне и оказывается непозволительно близко — его дыхание касается моей шеи. Он не прижимается, нет, — просто опирается руками о столешницу по обе стороны от меня и смотрит в мои глаза, нависая надо мной всем своим немаленьким ростом. — Ты не должна тратить свою жизнь на подобное. Это неправильно. Можешь сказать, что я извращенец, что я эгоистичный, избалованный принц — говори что угодно. Но твои руки не должны работать. Руки такой девушки должен целовать её мужчина — и не позволять ей работать ради того, чтобы просто выжить.

Я непонимающе смотрю на него снизу вверх. Пытаюсь осознать, серьёзен ли он. Может, это шутка такая, дроуский юмор? Но нет — он совершенно серьёзно стоит, опираясь на руки по бокам от меня, нависает и говорит, что... что я достойна чего?! Сидеть красивой статуэткой на бархатной подушке?!

— Талис! Ты спятил? — Меня прорывает. — Мой мир — не твой! Я работаю в своё удовольствие, понимаешь? Мне нравится моя работа! Готовить я люблю — сама, своими руками! Мне не нужно сидеть в золотой клетке, ничего не делать и ублажать мужчину в перерывах между примерками платьев. Я не наложница! Отцепись от меня. И если уж на то пошло, то по твоей логике я тогда вообще не девушка, а мужчина в юбке — раз работаю и сама себя обеспечиваю!

Я с силой отталкиваю его, выключаю плиту и ухожу в комнату, хлопнув дверью чуть сильнее, чем собиралась. Сажусь на кровать и сижу несколько минут в звенящей тишине, пытаясь унять клокочущую внутри злость. Злость — и что-то ещё, чему я не хочу давать название. Обиду, наверное. Потому что на секунду, на одну крошечную секунду, когда он говорил про руки, которые должен целовать мужчина, — мне стало тепло. И вот за эту секунду слабости я злюсь на себя больше всего.

Дверь тихо открывается. Дроу заходит в мою комнату — осторожно, без своей обычной вальяжности. Он садится рядом на кровать, оставив между нами расстояние, и, не глядя мне в глаза, говорит:

— Я не думал, что это похоже на золотую клетку. Мне искренне казалось, что это описание идеальной жизни — жизни, которой достойна женщина. А ты говоришь, что для тебя это отсутствие свободы. — Он замолкает, подбирая слова, и это так на него непохоже — он, всегда такой уверенный, сейчас словно идёт по тонкому льду. — Майя, ты правда не хочешь, чтобы мужчина был готов делать для тебя всё? Почему ты так отвергаешь подобное? Я думал, женщинам нравится, когда мужчина готов оградить любимую от трудностей и сдувать с неё пылинки. Объясни мне. Мне нужно понять, как это работает и как ты мыслишь. Я хочу понять.

Я делаю глубокий вдох. Злость понемногу отступает — потому что он не издевается. Он действительно не понимает и действительно хочет разобраться.

— Я хочу видеть рядом мужчину. Хочу, чтобы он заботился, — тут ты прав. Но я не нуждаюсь в том, чтобы меня ограждали от чего-либо, не спрашивая моего мнения. Понимаешь разницу? Забота — это когда спрашивают, что мне нужно. А клетка — это когда решают за меня, пусть даже из лучших побуждений. Я люблю свою работу. Мне комфортно, когда я сама зарабатываю, когда я знаю, что ни от кого не завишу. Мне нравится готовить — не потому что должна, а потому что хочу. Да, для тебя это дико, для меня — нормально. Но мне не нужно, чтобы мужчина относился ко мне как к красивой кукле, которая радует глаз и греет постель. Я хочу быть личностью в отношениях. Мне нужно оставаться собой и делать то, что мне хочется, а не то, что одобрит мужчина. И если посыл именно такой — «сиди красивая и молчи», — то мне не нужен такой мужчина, ради которого я должна гробить свою привычную жизнь.

Талис слушает молча, не перебивая. Потом смотрит на меня долго-долго — и в его алых глазах что-то меняется, будто внутри него перещёлкивается какой-то механизм. Он наклоняется и целует меня в макушку — легко, почти невесомо, и шепчет в волосы:

— Прости. Не подумал, что это выглядит так.

Он отсаживается, давая мне свободу и пространство, — и от этого простого жеста в груди что-то предательски сжимается. А я поднимаюсь и ухожу на кухню доготавливать еду на весь день. В квартире повисает гробовая тишина — не враждебная, а какая-то задумчивая, тяжёлая. Талис погряз в своих мыслях, сидя в комнате, а я раскладывала еду по контейнерам и не знала, как реагировать на всё, что происходит между нами.

Он словно пытается мне понравиться. Словно хочет от меня большего, чем дружбы, большего, чем провести одну ночь и забыть. И я не понимаю, как он себе всё это представляет: я человек, он — дроу. Он проживёт века, а я постарею быстро, сгорю, как спичка, на фоне его бесконечной жизни. Да, он, судя по всему, готов и обеспечить меня, и оградить от любых трудностей, хоть и не всегда понимает уклад моей жизни, — но что дальше? Мне очень хочется спросить его о чувствах напрямую. Спросить — и услышать ответ. Но я боюсь. Страх парализует меня каждый раз, когда я думаю о том, что могу ему нравиться по-настоящему. Что это не игра, не скука раненого принца, запертого в чужом мире.

Я готова сбежать от его общества на все эти рабочие дни — лишь бы не вести диалог о чувствах, лишь бы не чувствовать, как его руки прикасаются ко мне, как его дыхание щекочет шею. Я слишком сильно к нему привыкаю. Привязываюсь. Прикипаю. Мне кажется, что это ненормально — так привыкнуть к мужчине за два дня. Два дня, господи, всего два дня — а я уже знаю, как он дышит во сне, как хмурится, когда думает, как улыбается уголком рта, когда я ворчу. Мне странно всё это и страшно, потому что я понимаю: дальше будет только тяжелее. Мне безумно хочется узнать, что такое близость с таким мужчиной, — и я не могу себе этого позволить. Мы разных видов, из разных миров, мы по-разному мыслим и по-разному живём. Мне нельзя к нему привыкать. А ему нельзя ко мне прикасаться — иначе я за эти дни просто расплавлюсь и сама полезу на этого мужчину, наплевав на все свои разумные доводы.

Господи. Мне срочно нужен мужчина и разрядка — или я изнасилую безумно красивого дроу и при этом рискну в него влюбиться. И неизвестно ещё, что из этого страшнее.

Глава 7. Не отталкивай.

С работы я вернулась выжатая как лимон.

Клиентов в тот день было слишком много — они шли потоком, один за другим, без пауз и передышек. Я любила своё дело — правда любила: любила делать людей чуть красивее, чем они пришли, горела пирсингом, иглами, звоном инструментов, чужими историями, которые мне рассказывали, пока я работала. Люди вообще охотно раскрываются, когда ты держишь возле их лица иглу — то ли от доверия, то ли от нервов. Но даже самое любимое дело способно вымотать до звона в ушах, а люди в тот день утомили меня окончательно и бесповоротно.

Заработала я, к слову, прилично. И всё же домой идти не хотелось.

Потому что дома меня ждал он.

Мужчина, который разжигал в моей груди огонь и никак — ну вот совсем никак, ни в какую — не желал принимать мой отказ. Мужчина, для которого слово «нет» было, судя по всему, не ответом, а началом переговоров.

Но идти всё-таки пришлось. Кормить его было надо. И посмотреть, как заживает рана, тоже. Врачебный долг, ничего личного — так я себе это объясняла, и получалось у меня, честно говоря, всё хуже.

По пути я заглянула в магазин и купила ему футболку и шорты — чёрные, простые, на глаз прикинув размер, — чтобы он больше не разгуливал по квартире в том виде, в котором разгуливал, и не смущал меня. А потом застыла у витрины с платьями.

И взяла себе одно. Шикарное, серебристого цвета, с разрезом на бедре и весьма — весьма — глубоким декольте.

Зачем оно мне, я и сама не знала. Носить его было некуда, повода не предвиделось, а цена кусалась. Но оно влюбило меня в себя с первого взгляда, и спорить с этим было бесполезно. Я вообще в последнее время подозрительно легко влюблялась во всё серебристое.

Об этом я предпочла не думать.

Стоило мне зайти домой, как Талис поднялся навстречу — уже без вчерашней осторожности в движениях, почти легко. Покосился на пакеты, но спрашивать не стал.

— Выглядишь уставшей. Ты поздно вернулась. Всё хорошо? — В голосе была… забота? Настоящая, неподдельная, чуть неуклюжая. Мне всё больше начинало казаться, что этот мужчина и вправду учится заботиться о ком-то. Учится неумело, на ощупь, как человек, который никогда раньше этого не делал и теперь собирает навык по кусочкам, глядя на меня.

— Да. Просто много работы было. — Я стянула кроссовки, бросила пакеты у шкафа и пошла на кухню — разогревать нам ужин. — Талис, а как рана? Болит? — спросила я между делом, ставя порцию в микроволновку.

— Уже нет. Беспокоишься? — Он прошёл следом, сел за стол и посмотрел на меня выжидающе, сложив руки перед собой. — Ты только что пришла с работы. Уставшая. Голодная, наверняка. А тебя волнует не собственный отдых, а моя рана и то, не голодный ли я. Тебе не кажется, что ты заботишься обо мне как моя женщина, а не как человек с улицы, который просто подобрал раненого?

— Талис. — Я обернулась и посмотрела на него в упор. — Не затевай снова этот разговор. Мы всё решили. Не надо опять говорить мне о том, что ты хочешь чего-то большего.

На этом диалог оборвался — как ножом отрезало.

Мы оба сели за стол недовольные и в тишине жевали ужин, старательно глядя каждый в свою тарелку. Он перегибал палку. Я бесилась. Но он упорно не отступал — с каким-то спокойным, тягучим, поистине королевским упрямством, от которого хотелось то ли ударить его чем-нибудь тяжёлым, то ли сдаться к чёртовой матери. Третьего варианта моя уставшая голова не предлагала.

После ужина Талис попросился в душ. Но попросился не так, как обычно просят.

Я собирала тарелки со стола, стоя к нему спиной, когда он подошёл неслышно — вот ведь дроу, ни одна половица не скрипнула — и обнял меня. Со спины, тепло, тяжело, уверенно, всем собой. И томно, у самого уха, так что дыхание коснулось кожи, попросил объяснить ему, как пользоваться душем.

Мои щёки заалели мгновенно — предательски, жарко, до кончиков ушей. И самое обидное — он это видел. Он заранее, ещё до того как подойти, знал, какой будет моя реакция. Просчитал. И всё равно сделал. А может, именно поэтому и сделал.

Да, я всё понимала: он не принял мой отказ. Я ему нравилась — это читалось в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждой его наглой выходке. Но он попросту игнорировал ту стену, которую я так старательно, кирпичик за кирпичиком, между нами выстраивала. Как баран — упрямо, лбом — пробивался сквозь неё и тянул ко мне свои загребущие руки. Словно так и должно было быть. Словно иначе и быть не могло, а все мои возражения — досадная погрешность, которую он великодушно не замечал.

Он будто в упор не видел никакой проблемы в том, что мы разного вида, что у нас разный срок жизни, разные миры, разное всё. Талис просто делал то, что хотел, — так, как привык делать всю жизнь. Но мягко. Терпеливо. Словно приручал дикого зверя в моём лице: без резких движений, с открытой ладонью, день за днём сокращая дистанцию. Хотел, чтобы я наконец перестала скалиться. Доверилась. Дала почесать у себя за ушком.

Возможно, я и вправду была похожа на дикую пантеру — ту, что скалит зубы и всегда готова отразить натиск. Ту, что, скрипя зубами, раз за разом отбрасывала его руки и шипела, хотя когти в ход почему-то так ни разу и не пустила.

Но даже у меня не было столько терпения. У него — было. И это пугало больше всего.

Стоило мне подумать, что этот мужчина сейчас выйдет из душа в одном полотенце, с мокрыми волосами, со своей серебристой кожей в каплях воды, — как внизу живота всё стягивалось в тугой горячий узел, а пресс напрягался сам собой, без спроса, как на последнем подходе.

Это было как наваждение — чувства, которые он во мне разжигал. И я не могла даже сопротивляться толком, потому что — вот в чём был весь ужас — я не хотела его отталкивать. Я привыкала к нему. К его шагам в квартире, к его голосу, к его наглым рукам и внимательным глазам. Я хотела дать зелёный свет — и только жалкие остатки здравомыслия ещё держали меня за руку, как подруга, оттаскивающая от края.

Хотя всё моё естество давно было готово. Пусть на один раз. Пусть на одну-единственную ночь. Но хотя бы раз ощутить этого невозможного, идеального мужчину так близко, как только можно.

«Так, Мая, очнись. Ты не можешь пускать слюни на дроу».

Но если мне нельзя пускать на него слюни — то почему ему можно лапать меня без малейшего зазрения совести и провоцировать по десять раз на дню? Где справедливость, я спрашиваю?

Справедливости не было. Был Талис.

Я проводила его в ванную, показала, что и где включается, где горячая, где холодная, вручила полотенце и новую одежду и сбежала в комнату — именно сбежала, по-другому это было не назвать. За стеной шумела вода. А я сидела на кровати и боялась того, что творилось у меня в душе.

Он словно вирус проникал в мою кровь — без симптомов на ранней стадии, без шансов на лечение — и занимал собой все мои мысли, одну за другой, как города.

Чёртов дроу.

Чёртовы чувства.

Вышел он минут через двадцать — довольный жизнью, чистый, распаренный. Вытирал полотенцем длинные волосы и был одет в новую одежду: чёрную футболку и чёрные шорты. С размером я угадала — сидело всё так, что лучше бы не угадала.

Он сел на кровать рядом со мной. Я хотела отодвинуться — привычно, на автомате, — но он не дал. Нагло, спокойно, как нечто само собой разумеющееся, притянул меня к себе, обнял, прижал к груди. Он был ещё тёплый и чуть влажный после душа, от него пахло моим гелем и моим шампунем — и от этой мелочи, от этого «моим», что-то внутри предательски дрогнуло. Он смотрел мне в глаза сверху вниз так, будто я не просто ему помогаю. Не просто спасла. Не просто приютила на две недели.

Это было нечто большее.

Словно он видел во мне кого-то важного. Своего. Любимого.

— Мая, — тихо сказал он, и моё имя в его исполнении прозвучало как что-то ценное. — Не отталкивай. Дай мне шанс. Ты волшебная. А я бедовый дроу, который не хочет тебя отпускать. И не отпустит, если честно.

Он прижал мою голову к своей груди и просто держал так — несколько минут, молча. Под моей щекой размеренно и сильно билось его сердце. Мы слушали, как бьются сердца друг друга, и, кажется, оба дышали через раз, боясь спугнуть.

Словно то, что жило в его душе, и то, что жило в моей, было одним и тем же — одной болезнью на двоих, одним наваждением. И если он отравил мою кровь чувствами — то, похоже, и я отравила его. Взаимное заражение. Медицина такое не лечит.

Он вдыхал запах моих волос — я чувствовала это по тому, как он дышал. Я чувствовала его сильные руки, обнимавшие меня так, словно я могла раствориться.

Когда он наконец меня отпустил, то с улыбкой — довольной, тёплой, без единой капли привычной наглости — лёг на кровать. За окном уже почти стемнело; на часах было около одиннадцати.

Я ушла переодеваться, вернулась и легла рядом. Как ложилась все эти дни — на своей половине, спиной, с соблюдением государственной границы.

Граница продержалась секунд десять.

Талис развернул меня к себе — мягко, но не оставляя вариантов. Долго смотрел мне в глаза, и в полутьме его фиолетовые глаза казались почти чёрными, глубокими, как омут. А потом нагло прижался губами к моим.

Я хотела оттолкнуть — честно хотела, даже положила ладони ему на плечи, уже напрягла руки. Но он не дал. Он углубил поцелуй, опустил горячую ладонь на мою талию и целовал — отчаянно, голодно и при этом невыносимо нежно, так, как не целуют из простого желания. Так целуют, когда боятся потерять.

Это было слишком приятно. Слишком правильно. Его язык просился в мой рот, руки на плечах уже не отталкивали, а держались.

И я сдалась.

Ответила на поцелуй.

Бороться с этим мужчиной я больше не могла — ни силами, ни желанием. Он меня приворожил. Я даже была почти уверена, что он что-то сделал, — что здесь замешана магия, какое-нибудь дроу-колдовство, зелье, подмешанное в ужин, который, вот ирония, готовила я сама. Мне очень хотелось так думать. Отчаянно хотелось. Потому что иначе пришлось бы признать, что никакой магии нет — что это моё собственное мягкое, глупое, никем не защищённое сердце ответило на его красоту, на его упрямство, на его неуклюжие, трогательные попытки стать мягче. Ради меня.

Мои руки сами оплели его шею, пальцы зарылись во влажные ещё волосы. И этот поцелуй становился чем-то большим, чем просто романтичный жест, — договором, подписанным без слов.

Словно он обещал не отпускать меня. Никогда. А я — словно и сама хотела, чтобы он стал моим. Со всеми вытекающими.

Два собственника. Два психа. Два упрямца в одной квартире на девятнадцатом этаже. За несколько дней мы умудрились разжечь обоюдный пожар — и теперь, вместо того чтобы тушить, старательно подкидывали в него дрова и любовались, как красиво он горит. Пожарных можно было не вызывать. Поздно.

Оторвались мы друг от друга, только когда губы начали неметь и пересохли окончательно. Тяжело дыша, лбами почти соприкасаясь, посмотрели друг другу в глаза — и в этом взгляде было обоюдное, зеркальное отражение всего, что мы так долго друг от друга прятали.

— Моя. — Он сказал это тихо, с довольной хрипотцой, и это прозвучало не вопросом и не просьбой. Утверждением. — Ты ответила. Всё, Мая. Я тебя не отпущу. Сделаю всё, чтобы ты была со мной.

Он удовлетворённо уткнулся мне в макушку и сплёл наши пальцы — неторопливо, по одному, словно закреплял результат.

— Талис. Ты сволочь. Знай это.

Он рассмеялся — низко, грудью, так что я почувствовала этот смех щекой.

И — вот что удивительно — он не требовал большего. Не склонял к продолжению, не пускал руки дальше дозволенного, хотя я почти ждала этого. Словно ему было достаточно и этого — поцелуя, сплетённых пальцев, маленького шанса на что-то большее, чем быть просто спасённым. Словно он умел ждать. Королевская выдержка, будь она неладна.

А я засыпала в его горячих объятиях и думала о том, что мне спокойно. Впервые за очень долгое время — по-настоящему спокойно. Тепло. Приятно. И что убежать от этого чёртового бедового принца я больше не смогу — да и, если совсем честно, бежать больше не хотелось.

Он был большой. Большие руки, широкая грудь, длинные волосы, рассыпавшиеся по подушке — по моей подушке. И я точно знала — не глядя, спиной, кожей, — что он улыбается. И что в его глазах сейчас нет простой животной похоти. В них было что-то глубже, серьёзнее, настоящее. Хотя мне всегда казалось, что у такого, как он — высокомерного, избалованного, выросшего среди интриг, — подобных чувств вообще не должно быть в комплектации.

Оказалось — есть. Просто глубоко запрятаны. Просто никто раньше не искал.

Я отдалась моменту. Заснула, чувствуя, как сплетены наши пальцы, как он прижимает моё тело к своему — бережно, как что-то ценное, — и как мы оба слышим друг друга сквозь кожу, сквозь дыхание, сквозь подступающий сон.

Ни ему, ни мне не хотелось разрушать этот почти священный момент, когда наши души — его, тёмная и колючая, и моя, уставшая и слишком мягкая, — стали вдруг чем-то общим. Одним на двоих.

Так было правильно.

Эта мысль пришла мне в голову уже на самой границе сна — и я с ней согласилась, не споря. Это было правильно. И в ту минуту было совершенно неважно, что он дроу, а я человек. Что у него впереди столетия, а у меня — жалкие человеческие десятилетия. Что его мир за гранью, а мой — вот он, за окном, шумит ночной Москвой.

Важно было только одно: что наши сердца в этот миг бились друг для друга.

И, засыпая, я так и не вспомнила про заклинание, которое повторяла себе в лифте.

Наверное, потому что оно уже не действовало.

Глава 8 Гость и поцелуй.

Утром я проснулась от того, что услышала какой-то шум и почувствовала сквозняк — холодный, живой, будто в комнате распахнули не окно, а целую дверь в другое место. Кое-как разлепив глаза, я застыла.

В моей квартире стоял кто-то. Не человек.

Он был пугающим, огромным — и он странно смотрел на меня. На меня в объятиях Талиса, который прижимался ко мне со спины и обнимал за талию, видимо, боясь даже во сне, что я могу сбежать.

Это был демон или кто-то вроде него. Он молча прислонился бёдрами к столу, сложил руки на груди и с хитрой улыбкой разглядывал нас — меня и дроу, который всё ещё не проснулся и сопел мне в затылок, как ни в чём не бывало.

Мужчина был странным. Высокий — выше двух метров, так что моя кухонная лампочка оказалась где-то на уровне его виска. На голове небольшие рога, тёмные, гладкие, чуть загнутые назад, как у молодого барана, только изящнее. Одет он был только в кожаные штаны и кожаную жилетку на голое тело, очень широкий в плечах и мощный — он выглядел как тот, кто голыми руками ломает рёбра и сворачивает шеи, даже не запыхавшись. Длинные светлые волосы до середины спины, слегка вьющиеся, лежали свободно, будто он только что тряхнул головой после долгой дороги. Глаза жёлтого цвета — и это одновременно притягивало и пугало. Черты лица миловидные, мягкие и в то же время хищные: острый подбородок, высокие скулы, прямой нос, высокий лоб.

И самое главное — он смотрел на Талиса не с желанием убить или покалечить, а с каким-то живым, почти детским интересом.

То, что этот мужчина явился по душу бедового ушастика, я поняла сразу.

Его движения были свободными, расслабленными, без единой лишней мышцы напряжения. Он изучал меня в руках Талиса, но изучал не как игрушку и не как интересную девушку для постели. Он изучал меня как учёный — ему словно было по-настоящему любопытно, что здесь произошло и как принц дроу оказался в постели земной девушки, под пледом с котиками, в квартире с обоями в мелкий цветочек.

— Талис, проснись! Бедовый, ты меня слышишь?! А ну встал! — я ударила его локтем по здоровому боку, под рёбра, и он наконец открыл глаза.

— Мая, что случилось? Я тебя придавил? — он ещё не понял, что происходит и почему я его так грубо разбудила, но уже был готов извиняться или просто затискать меня в руках, чтобы я не злилась.

— Я, конечно, всё понимаю. Ты решил повзрослеть и наладить личную жизнь, но твои братья, между прочим, уже мысленно пируют на твоих поминках. — Голос был басовитый, грубый, и принадлежали эти слова тому самому странному пугающему мужчине, который с интересом взял со стола набор игл — я вчера после работы достала его из сумки и оставила там. — Интересные иглы. А они зачем? И почему так много? На швею ты не похожа, да и ушка для нитки у них нет. Давненько я не бывал на истинной земле… Занятная квартирка. Как зовут это нежное создание с такой яркой внешностью?

Он покрутил иглу в пальцах и та выглядела в его руке как соломинка.

Талис освободил меня из объятий, и я села на кровати, судорожно натягивая одеяло до подбородка. Незваный гость был настроен явно миролюбиво — он даже отступил на шаг, будто давая мне пространство, и это неожиданно успокоило больше, чем любые слова.

Зачем он пришёл? Очевидно же. Он пришёл за Талисом. Раз они знакомы и не пытаются убить друг друга, значит, он явился вернуть дроу обратно в его мир.

В сердце защемило — тонко, противно, будто иглой между рёбер. Я думала, у меня с ним ещё есть время. Познакомиться, узнать друг друга лучше, привыкнуть к тому, что по моей квартире ходит остроухое чудо из другого мира, ест мои макароны, ворчит на телевизор и называет мою кофеварку «алхимическим недоразумением». А времени, выходит, не осталось совсем.

Поджав губы, я хотела встать, но Талис обвил меня руками за пояс и не дал пошевелиться.

— Мая, что ты уже успела себе придумать? Я тебе сказал: я тебя не отпущу. Ты моя. — Он легко поцеловал меня в шею и уткнулся лбом в мои спутанные волосы. — Люций, почему ты здесь?

— Ты сейчас серьёзно? Я твой друг! Я искал тебя по всем мирам несколько дней. Думал, найду уже только труп, а застаю тебя в обнимку с земной девушкой — и ты ещё и права на неё заявляешь. Так что, как минимум, я хочу знать, что это за милое создание. А как максимум — тебе надо обратно в Эстер. Твоя сестра плачет, и успокоить её никто не может.

Талис ощутимо напрягся. Я почувствовала это спиной — как каменеют его руки на моей талии.

— Обратно? Не хочу. У меня рана ещё не зажила. Передай сестре, что я жив, со мной всё в порядке, а потом я расскажу ей интересную историю и подарю что-нибудь милое. — Талис отпустил меня, встал, потянулся и чуть приспустил шорты, открывая бок. — Хорошо видишь? Это рана. Рана от клинка. Они целились убить! Два моих родных брата ранили меня и вышвырнули на землю — туда, где я диковинка, где магии нет в нужном количестве и где я должен был сдохнуть, как шавка в подворотне. Думаешь, я рвусь обратно?! — сжав кулаки, он шагнул к Люцию.

Шов, который я накладывала дрожащими руками при свете настольной лампы, темнел на смуглой коже неровной строчкой. Люций посмотрел на него внимательно, без улыбки, и на мгновение мне показалось, что в кухне стало холоднее. Жёлтые глаза сузились, и я поняла, что этот шутник действительно умеет быть другим.

— О как! А вот это уже интересно. Эту историю я хочу услышать полностью, от начала и до конца. — Улыбка вернулась на его лицо так же быстро, как исчезла. — Милое создание, где тут можно упасть с комфортом?

Он посмотрел на меня своими жёлтыми глазами, а я вздохнула, натянула на себя первую попавшуюся футболку, подошла и взяла Талиса за руку. Его пальцы были горячими и всё ещё сжатыми в кулак.

— Пожалуйста, успокойся. Талис, ты живой, всё хорошо. Не нужно злиться.

Он посмотрел на меня, медленно разжал кулаки и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось в груди.

— Поцелуешь — перестану злиться, — и наклонился ко мне.

— Это шантаж! — он беззастенчиво манипулировал мной, но я позволила это и чмокнула его в губы. — Всё, топай на кухню, там удобнее разговаривать.

— Слушаюсь, — покладисто отозвался он и пошёл на кухню, по пути потрепав меня по волосам.

Я поплелась следом, а демон за нашими спинами с интересом протянул:

— А мило вы вместе смотритесь. Даже удивительно, что ты сумел побороть свою гордыню и ведёшь себя с человеком не как принц, а как обычный дроу. Малышка, если что — обращайся, я могу подсобить и научить, как его правильно бить, чтобы мозги вставали на место, когда его заносит.

— Люций! — рычит Талис, а я смеюсь. Смеюсь впервые за это утро, и напряжение отпускает шею.

— Я о девушке беспокоюсь. Потеряешь ещё такое сокровище.

На кухне он устроился на моём хлипком табурете так осторожно, будто боялся сломать его одним весом, и, кажется, не зря боялся. Табурет жалобно скрипнул, но выдержал. Я поставила чайник — просто потому, что не знала, что ещё делать с демоном на своей кухне в семь утра.

— А неплохой запах. На истинной земле сигареты весьма грубые, а это явно что-то повкуснее. — Наглый демон взял со стола пачку фиолетового «Винстона» и покрутил её в пальцах, разглядывая, как диковинку.

— Мая, знакомься. Это мой лучший друг Люций. И прости за эти слова, но этот несносный любитель шуток — будущий принц рода Титанов с примесью крови демонов.

Я удивлённо подняла бровь. Это — принц? Вот этот шутник, у которого ни капли серьёзности, реально будет кем-то править?

— Прошу прощения, что не представился сам. Да, я будущий король своих территорий. И нет — я умею быть серьёзным, когда этого требует ситуация. Но зачем мне серьёзность, если я вижу милую девушку в объятиях грозного принца дроу, и он к ней явно неровно дышит? Я не могу быть серьёзным. Особенно понимая, что ты, дружище, рассчитывал провести с девочкой ещё недельку.

Как ни странно, этот огромный пугающий мужчина оказался весьма дружелюбным и совсем не глупым. Он не говорил лишнего, шутил, точно зная, где проходит граница, и ни разу не переступил её — ни взглядом, ни словом. Он казался умным, просчитывающим наперёд — и явно был готов поддержать Талиса в его стремлении завоевать моё сердце.

— Талис… Что будет дальше? Тебе ведь надо вернуться, — тяжело спросила я, ставя перед ними кружки.

— Дальше будет жизнь! Я вернусь домой, закрою все дела — и вернусь обратно к тебе. Я не забираю свои слова назад. Я обещал тебе свидание, ресторан и тебя в вечернем платье. И это будет.

— Ой, как мило. Он уже всё распланировал. Почти завидую. — Люций отпил чай из кружки, поморщился, добавил три ложки сахара и отпил снова, уже с одобрением. — А теперь давай к истории. Что случилось?

— Всё было как обычно. Сидели, решали проблемы с поставками продовольствия. Зашла речь о том, кому отец собирается передать трон. Устроили скандал, и «братики» решили устранить помеху на пути к власти. Обнажили мечи… В общем, затянулось всё, но их было двое, а я один. Поймали в ловушку со спины, ранили в живот. Я, кажется, зацепил младшего куда-то в грудь, старшему раздробил кости на запястье — и экстренно переместился. Артефакт работает непредсказуемо, вот меня и закинуло на землю. Там я уже мысленно прощался с жизнью в грязной подворотне. В таком полумёртвом состоянии меня и нашла Мая, моя спасительница.

— Погоди… Она что, реально смогла тебя спасти? — Люций перевёл на меня взгляд с нескрываемым восторгом. — Только не говори, что она сама тебя сюда притащила.

— Да, Люц. Она меня притащила к себе и сама зашила рану. Я рассчитывал провести здесь дней десять, восстанавливаясь. А как ты меня нашёл?

— Вау. Моё почтение и уважение. Дотащить эту тушку, да ещё и зашить рану… Ты, кажется, волшебница. — Он покачал головой, разглядывая меня так, будто я была редким артефактом, найденным в пыли. — А нашёл по твоим кольцам. Я ещё в прошлом веке привязал к нескольким из них маячки для поиска — чисто ради безопасности. Пришлось повозиться, чтобы понять, какое кольцо было на тебе в момент перемещения. Ритуалы поиска, сам знаешь, дело не пяти минут, а на каждое кольцо ритуал нужен отдельный. Потому и задержался. Ну что ж, значит, всё хорошо: рана заживает, ты нашёл милую девушку. Осталось дождаться, что будет с троном. Ты ведь в курсе, что до коронации твоей спасительнице нельзя отсвечивать в нашем мире?

— Вот ты плут. Знаю. Родители не примут такой выбор. Сам знаешь, они уже каждому из принцев подобрали эльфийку или дроу — на выбор, так сказать. — Он притянул меня к себе, пересаживая на колени, и я не стала сопротивляться. — Не хочу эльфийку или дроу. Хочу кого-то с розовыми волосами, крепким телом и иголками.

— Решительно. Значит, ты дождёшься коронации, а потом вы вместе решите, что делать дальше. Идея неплохая — риски ты минимизируешь. Твои родители будут не в шоке, а в ярости от такого выбора: дроу не положено выбирать себе людей. Но правителей это не касается — на троне ты сам себе хозяин, и я понимаю, почему ты решил поступить именно так. — Люций поставил кружку, поднялся, и кухня сразу стала вдвое меньше. — Собирайся, я тебя перенесу. Трикстеров сам напрягу — найдут тебе нужное кольцо для переноса.

Я почувствовала, как руки Талиса на моей талии сжались чуть крепче.

— Прости, Мая. Мне надо уйти. Но обещаю: через неделю вернусь. Люций, найди мне валюту этого мира. Много. Я заплачу золотом.

— Как скажешь. Поднимайся, выпускай девушку из объятий, нам пора. А вам, миледи, моё уважение. Надеюсь, у нас ещё будет возможность подружиться. Давно люди не удивляли меня так приятно.

Талис выпустил меня, и я встала. Он поднялся следом — высокий, тёплый, живой, с моим неровным швом на боку, — и на секунду просто застыл, глядя на меня сверху вниз, будто запоминал. Будто складывал в память каждую мелочь: спутанные с ночи розовые пряди, растянутую футболку, босые ноги на холодном линолеуме, мою упрямо поджатую губу.

А потом взял моё лицо в ладони.

Ладони у него были огромные и горячие, с мозолями от рукояти меча, и в них моё лицо утонуло целиком. Большим пальцем он провёл по моей щеке — медленно, почти осторожно, совсем не так, как всё остальное, что он делал в моей квартире эти дни: не нагло, не с наскока, не с той принцевой уверенностью, от которой хотелось стукнуть его полотенцем.

— Ты моя. Своё я никому не отдам. Жди. Я вернусь скоро — готовь платье. Я сделаю наше свидание лучшим в твоей жизни, и ты будешь самой счастливой девушкой в двух мирах. — Он наклонился ниже, так, что я почувствовала его дыхание на своих губах, и добавил тише, только для меня: — И не смей думать, что я не приду.

— Талис…

— Не смей, — повторил он. — Я слышу, как ты думаешь. Прекрати.

И поцеловал.

Он целует меня так, как будто у него отбирают что-то своё — и он успевает забрать это первым. Его губы накрывают мои, жадно, без всякой вежливости, язык нагло врывается в мой рот и сплетается с моим, и я забываю, что в двух шагах от нас стоит двухметровый демон, что в моей кухне мерцает дыра в другой мир, что мне через час на работу. Я вообще всё забываю.

Его руки соскальзывают с моего лица вниз — по шее, по плечам, — и обнимают за талию так, что мои пятки отрываются от пола. Он поднимает меня легко, как будто я ничего не весю, как будто это не он двое суток лежал на моём диване белый, как простыня. Я хватаюсь за его плечи, комкаю пальцами ткань, потом лезу выше, в волосы, и он глухо выдыхает мне в губы, когда я случайно задеваю кончик его уха.

— Мая, — предупреждающе выдыхает он куда-то мне в подбородок.

— Что?

— Не трогай ухо. — Голос у него хриплый, чужой. — Если ты сейчас ещё раз тронешь ухо, я не уйду. Вообще никуда не уйду. Пусть трон достаётся кому угодно.

Я трогаю. Конечно, трогаю.

И он рычит — низко, коротко, совсем не по-человечески, — и целует снова, глубже, откидывая мою голову назад, придерживая её ладонью, чтобы мне не было больно. Я чувствую вкус его языка, чувствую, как царапает губу его чуть заострённый клык, чувствую под своими пальцами бешеный, тяжёлый пульс на его шее — и понимаю, что мой стучит точно так же. Где-то на краю сознания царапается мысль, что у него ещё не зажил бок, что нельзя так, что он себе всё порвёт, — но он держит меня так уверенно, что мысль сдаётся и уходит.

За спиной раздаётся деликатное покашливание. Потом менее деликатное.

— Я, конечно, могу отвернуться, — сообщает Люций в потолок. — Я уже отвернулся, вообще-то. Но портал — не чайник, он не будет вечно тёплым. У меня в запасе минуты три, а потом мы либо идём, либо я его гашу и открываю заново, и тогда меня найдут раньше, чем тебя.

Талис не отвечает. Талис вообще, кажется, его не слышит.

— Талис, — я упираюсь ладонями ему в грудь. Слабо. Совсем не убедительно. — Тебя ждут.

— Пусть ждут.

— Тебя ждёт сестра. Которая плачет.

Это работает. Он замирает, прижимается лбом к моему лбу и стоит так, дыша тяжело, часто, и я чувствую, как под моими ладонями ходит его грудь. Потом опускает меня на пол — медленно, придерживая, пока я не нахожу равновесие, — и всё равно не отпускает, держит за талию обеими руками.

Когда он наконец разрывает поцелуй, перед глазами у меня уже плывёт пелена страсти, губы горят и, кажется, немного распухли, а колени ведут себя откровенно предательски. И я понимаю: продолжить нам никто не даст.

— Несколько дней, максимум пять — говорит он мне в губы. — Считай. Я буду считать.

— Иди уже, бедовый.

— Несколько дней, Мая.

Он отступает на шаг, и мои руки повисают в воздухе, глупые, пустые.

— Всё, я готов. Портал активирован. — Люций бесцеремонно берёт его за плечо и заталкивает в мерцающий проход, дрожащий в воздухе прямо посреди моей кухни, между холодильником и подоконником. Талис успевает обернуться в последний момент — и я вижу его лицо: злое, счастливое, обещающее. — Он вернётся, — бросает мне демон через плечо. — Он не обещает, если не готов отвечать за свои слова. Ещё увидимся. У тебя прикольный цвет волос. Очень ярко.

Он шагает вслед за Талисом, и портал исчезает — беззвучно, будто его и не было. Только сквозняк напоследок шевельнул занавеску и погнал по линолеуму мою тапочку.

Квартира погружается в тишину. Такую густую, что слышно, как в кране капает вода и как тикают часы в коридоре. Я стою ещё несколько секунд — там же, где он меня оставил, — и только потом бессильно падаю на стул.

Щёки горят. Дыхание сбивается. Кончики пальцев всё ещё помнят его волосы, а на губах — его вкус, чуть металлический, чуть горький, совершенно не человеческий.

На столе — две недопитые кружки чая и мой набор игл, брошенный поверх фиолетовой пачки сигарет.

И я верю, что он вернётся.

9 глава. Тишина и его возвращение.

Три дня мне было тоскливо.

Я сидела в своей квартире — той самой, которую сама обустраивала, сама красила, сама выбирала каждую полку и каждый крючок в прихожей, — и она вдруг стала пустой. Не «неубранной», не «тихой», а именно пустой, как коробка, из которой вынули то единственное, для чего она была нужна. Я ходила из кухни в комнату и обратно, и мне казалось, что я слышу собственные шаги слишком отчётливо, будто в квартире стало больше воздуха и меньше меня.

Всего за несколько дней этот мужчина стал для меня чем-то необычным — словно личный секрет, который нельзя рассказать даже шёпотом: очень красивый, немного грубый, сильный, обнимающий и исключительно мой. Не «парень», не «знакомый», не «пациент с ножевым, которого я вытащила из подворотни» — а вот именно так: мой. Слово прилипло к языку и не отдиралось.

Это было сродни ломке. Его общество было как доза, а теперь меня этой дозы лишили — резко, без предупреждения, оставив только память о тепле его рук и запахе благовоний, который, кажется, до сих пор жил в моей подушке. Я несколько раз ловила себя на том, что нюхаю наволочку, как какая-то дурочка из подросткового романа, и злилась на себя до зубовного скрежета. Постирала. Стало хуже: теперь пахло кондиционером и пустотой.

Пытаясь занять себя, я набрала заказов на работу. Столько, что нормальный человек назвал бы это самоуничтожением, а я называла — «график». Дверь квартиры перестала закрываться: каждый день я делала пирсинг всем, кто приходил. Раз за разом одно и то же — брала иглы, обрабатывала кожу, натягивала перчатки, подбирала украшения, объясняла про заживление и уход, останавливала кровь из свежих проколов, вытирала, клеила, улыбалась, провожала, проветривала, стерилизовала, встречала следующего.

Это было как медитация. Руки работали, голова молчала.

Почти.

Потому что на самом деле, между «дышите глубже» и «не трогайте грязными руками», я упорно пыталась убедить себя, что Талис не вернётся. Казалось глупым — но я думала, что так правильно. Так безопаснее. Где он — и где я. По сравнению с ним я нищенка: он принц, у него дворцы, магия, братья, которые метят в него ножом из-за трона, а я просто человек, живущий в маленькой квартирке с протекающим смесителем и умеющий разве что зашить рану да спасти умирающего в подворотне.

Мне нет места рядом с ним. Я повторяла это как мантру, аккуратно, по слогам, будто вбивала гвоздь в собственную грудную клетку.

Моментами я закрывалась в себе: сидела на полу у окна, обняв колени, и смотрела, как по стеклу ползут капли и чужие огни. Моментами всё выходило через агрессию: я приходила в зал, наматывала бинты — медленно, слой за слоем, как ритуал, — надевала перчатки и колотила мешок до того, что плечи начинало жечь, пытаясь вбить в собственную голову простую вещь: он козёл, который не вернётся. Удар. Не вернётся. Удар. И не надо. Удар.

А вечером, сидя на кухне с банкой пива в руке, слушая, как в соседней квартире кто-то смотрит сериал, хотелось верить в обратное — что он вернётся. Что он действительно влюбился в меня. Что вот эти его слова про «я всегда исполняю свои обещания» — не красивая фраза мужчины, у которого таких фраз в запасе на три жизни.

Меня мотало из стороны в сторону. То хотелось плакать, то кричать, то послать всё к чёрту, пойти в парк аттракционов, купить сладкую вату, орать на «американских горках» и убедить себя, что я ребёнок и никакие отношения мне не нужны. Он был как проклятие или яд — проник под кожу, растворился в крови и занял все мои мысли, вплоть до самых бытовых: наливая себе чай, я думала, что он бы поморщился, потому что предпочитает что-нибудь потяжелее.

И поговорить было не с кем. Да, хотелось рассказать, выговориться, вывалить всё это на кого-нибудь живого — но кому? Как ты расскажешь, что он дроу, персонаж из фэнтези, с серой кожей, розовыми глазами и косами до поясницы? У виска бы покрутили и предложили сходить к психиатру.

И были бы правы.

Утром четвёртого дня мне и вправду показалось, что я сошла с ума и всё это мне привиделось. Пришла шиза, нарисовала идеального мужчину — со всеми моими пунктиками, включая наглость и умение вовремя заткнуться, — а я и поверила. Ни следа же не осталось. Ни вещи, ни записки, ни волоса на подушке. Только зашитая рана в моей памяти и качели, которые мотали меня из стороны в сторону, не давая никакого ответа.

Четвёртый день вообще был странным с самого начала. Всё валилось из рук — иглы я даже боялась брать, отменила два заказа, впервые за год, и написала людям что-то про «плохое самочувствие», хотя болело у меня совсем не тело. Заваривая чай, уронила кружку и разбила её — ту самую, любимую, тяжёлую, с отбитым краем, из которой я пила уже четыре года.

Осколки разлетелись веером, кипяток растёкся по линолеуму, и я минуту просто стояла и смотрела на это, босая, в длинной футболке, с ощущением, что вот сейчас-то и заплачу. Не заплакала. Взяла тряпку, села на корточки и стала собирать.

Вытирая воду с пола, я думала, что мне надо просто напиться. Купить что-нибудь крепкое, включить фильм, мысленно послать его куда подальше и принять простую, взрослую, скучную правду: он не вернётся, а я была всего лишь экзотической игрушкой. Забавным человеческим сувениром, который вовремя оказался рядом с иголкой и ниткой.

В квартире было тихо. Только я, тряпка и осколки стеклянной кружки.

— Продолжай, вид очень горячий. Но я бы предпочёл начать с поцелуя.

Я застыла.

Рука с тряпкой так и осталась на полу. Все мысли о том, что этот мужчина был моей личной шизой, испарились в одно мгновение — вместе с воздухом в лёгких, кажется.

Я медленно повернулась, всё ещё сидя на корточках, чувствуя, как под ладонью хлюпает мокрая тряпка.

Он стоял на входе в кухню, прислонившись плечом к косяку, и улыбался — так, как умел только он: одним уголком губ, чуть приподняв бровь, будто заранее знал всё, что я скажу, и уже придумал, чем ответить. В кожаных штанах, шёлковой белой рубашке с расстёгнутым воротом, с волосами, заплетёнными в аккуратные косы, и сверкал своими розовыми глазами в утреннем свете.

Мой. Красивый, уверенный в себе и всё такой же наглый дроу.

— Я думала, ты не вернёшься, — честно призналась я и, кинув тряпку в мойку, бросилась его обнимать — не думая, что надо бы помыть руки, что я растрёпанная, что зубы почистить успела, а расчесаться нет, ни о чём вообще не заботясь.

Он поймал меня так, будто ждал этого с самого порога. Погладил по голове — большой ладонью, от макушки к затылку, — обнял, приподнял над полом так легко, словно я ничего не весила, чмокнул в губы и прижал к себе. Его не волновали ни мои мокрые грязные руки, вцепившиеся в белый шёлк, ни то, что я одета только в длинную футболку, ни то, что у меня, наверное, было совершенно безумное лицо.

Он обнимал меня как самое ценное в своей жизни — бережно, мягко и собственнически.

— Я обещал, а я всегда исполняю свои обещания, — сказал он мне куда-то в волосы, и от его голоса по спине побежали мурашки. — Я закончил дела, нашёл трикстера, который за золото достал всё, что нужно для твоего мира, восстановил магию и раздобыл кольцо иллюзий. Так что вечером я приглашаю тебя на свидание, которое обещал.

Я отклонилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Он поставил меня на пол, но рук не убрал.

— Серьёзно? Ты в самом деле раздобыл земные деньги?

— Конечно. Я обещал отблагодарить и сделать всё, чтобы ты улыбалась. — Он отстранил меня, спокойно, будто это была самая обычная вещь на свете, и выложил на стол толстую пачку купюр. Просто так. Как хлеб из пакета.

Я отошла на шаг и посмотрела на деньги. Взяла одну купюру, повертела в пальцах, машинально, привычным движением поднесла к свету — водяной знак, полоса, шершавость под подушечками. Настоящая. Не фальшивка, не фокус, не иллюзия.

Он на самом деле исполнил обещание.

— Много денег… Куда приглашаешь? — я повернулась и обомлела: он, присев на одно колено, собирал руками осколки чашки и закидывал их в мусорку. Аккуратно, сосредоточенно, придерживая косы, чтобы не мешали. — Эм… что ты делаешь?

— Я не хочу, чтобы ты поранилась. Это осколки, ты можешь порезаться. — Он произнёс это тем самым тоном, каким объясняют очевидное, и провёл ладонью по полу, проверяя, не осталось ли мелких. — А приглашаю в ресторан, в центре. Потом, если захочешь, можем поехать в квартиру на сорок шестом этаже, которую я снял. Не был уверен, что ты согласишься — да я и сейчас думаю, что ты меня пошлёшь, — но на всякий случай. И имей в виду: ночевать я буду там же, где и ты. Неважно, что ты выберешь.

Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, и сделала то, что делала всегда, когда не знала, куда себя деть, — пошла в атаку.

— Ты охренел? Ты ставишь меня перед фактом?! Я тебя на пол спать положу! — я отвернулась к окну, пряча горящие щёки и очень надеясь, что уши меня не выдают.

На самом деле я хотела провести с ним ночь. Хотела так, что самой было стыдно. Узнать, какой он в постели, и понять окончательно для себя простую вещь: я влюбилась — или мне просто нужно снять напряжение, накопившееся за эти три дня качелей и за годы до них. Да, звучит дико, почти цинично, но думалось, что если это не любовь — я смогу его отпустить. Легко, по-взрослому, без истерик. Он всё же не человек, хоть и пытался убедить меня, что моя смертность для него не проблема. Я не очень в это верила. Я вообще плохо верю в чужие обещания — профессиональная деформация: слишком часто видела, как быстро заканчиваются люди.

— Ну-ка повернись ко мне. — Он поднялся, вытер руки о салфетку и развернул меня к себе за плечи — без усилия, но так, что вырваться было бы делом принципа, а не силы. — Опа, ты покраснела. Не думаю, что мне грозит ночёвка на полу.

И прижал меня к себе, целуя в губы — властно, горячо, без возможности сопротивления, даже если бы я и хотела его оттолкнуть. Одна его рука легла мне на затылок, вторая — на поясницу, и мир очень удобно сузился до этого. Он был горячим, красивым, пах благовониями и цветами, и за этот поцелуй я готова была простить ему три дня качелей, разбитую кружку и вообще всё, что он ещё успеет натворить.

— Бедовый дроу, ты сволочь, — сказала я, оторвавшись от его губ и переводя дыхание. Он рассмеялся — низко, довольно, откинув голову.

— Так и запишем: бедовый дроу нашёл себе девушку, и она назвала его сволочью после того, как он предложил ей свидание и совместную ночь. Шикарная запись для потомков — пусть знают, кого я себе выбрал. А то все так гордятся покладистыми эльфийками, а у меня бунтующая силачка, которая меня приворожила.

— Псих, — я уткнулась ему в грудь, чувствуя его тепло сквозь тонкий шёлк и то, как ровно, спокойно бьётся его сердце.

В его руках было спокойно. Тревога ушла — не постепенно, а как-то сразу, вся, будто кто-то выдернул шнур из розетки, — и пришла лёгкость. Он словно забирал себе всё моё волнение этих дней, всю мою злость на мешок в спортзале, все банки пива и мысли про «мне нет места рядом с ним», и взамен обволакивал теплом. Квартира снова казалась живой: и смеситель, и полки, и вид из окна на серые дома. И я была счастлива именно в этот момент — стоя на кухне, босиком, среди недовытертой лужи, обнимая дроу и понимая, что я не сходила с ума.

Всё это реально.

— Да, но твой, — сказал он в мои волосы. — Пошли в комнату — хочу обнять тебя и просто сидеть и разговаривать. Я соскучился. Мои братья, кстати, были крайне удивлены, увидев меня живым. Зато сестра обрадовалась — обнимала и плакала.

— То есть ты решил отпраздновать то, что братья не смогли попировать на твоих поминках?

— Отчасти. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было куда больше зубов, чем веселья. — Мой настоящий праздник в том, что я здесь, с тобой. А остальное — просто маленькая радость от того, что чужие планы разрушены и им не удалось скинуть конкурента в борьбе за трон.

— Так ты хотел вернуться? — я подняла голову. — А как же то, что у меня маленькая квартирка, я не эльфийка, не дроу и совсем не покладистая?

— О, это самое лучшее. — Он совершенно серьёзно посмотрел мне в глаза, и от этой серьёзности у меня перехватило дыхание сильнее, чем от поцелуя. — Ты наглая, угрожаешь и даже успела связать меня после нашего знакомства. Считай, что я поддался твоим чарам, а ты — ведьма, которая влюбила меня в себя. Осталось только научиться принимать, что ты работаешь и живёшь не в королевских покоях. Но к твоей кровати я уже привык. Она даже вызывает у меня чувство радости: на ней ты не дала мне умереть, и на ней же ты ответила на мой поцелуй.

Он взял меня за руку — мою мокрую, пахнущую антисептиком руку — и повёл в комнату. Усадил на кровать, на то самое покрывало, которое я застирывала от его крови, и сел рядом, вытянув длинные ноги.

— Ты серьёзно хочешь со мной встречаться?

— Не просто встречаться. Нечто большее. Но до этого мы ещё дойдём. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде, и не дал мне времени испугаться. — Сначала давай вернёмся к нашему свиданию — и к тому, что нам надо определиться, куда ты хочешь пойти. Я выбрал три варианта ресторанов, и мне нужно, чтобы выбрала ты. Они все дорогие и красивые, но в каждом из них ты будешь моей девушкой, которую я привёл. Закажешь всё, что захочешь, и мы будем говорить о чём угодно — хоть о моей семье, хоть о твоей работе. Нам надо узнать друг друга.

— Большие у тебя планы…

Я, честно говоря, была немного в шоке. И от него, и от того, что он действительно решил подойти к этому серьёзно: с выбором, с вариантами, с «нам надо узнать друг друга». Мужчины, которых я знала до него, редко доходили даже до «давай встретимся в пятницу».

Он полез в карман кожаных штанов и достал телефон.

Новенький смартфон. Дорогущий. Работающий. С защитной плёнкой, между прочим, наклеенной ровно.

Я похлопала глазами. Этот дроу за три дня успел обзавестись земной техникой — и, кажется, одеждой тоже, с учётом нескольких пакетов, которые я заметила в прихожей и на которые сначала не обратила внимания.

— Так, вот рестораны. Выбирай. — Он протянул мне телефон, ловко смахнув пальцем на нужную вкладку. Ловко. Как будто пользовался этим всю жизнь.

Я посмотрела на фотографии: белые скатерти, живой огонь, панорамные окна, официанты, у которых выражение лица стоит дороже моей аренды. Боясь даже представить, сколько всё это будет стоить, сглотнула и ткнула пальцем в один из вариантов — тот, где было темнее, теплее и меньше позолоты.

— Этот.

— Отлично, с рестораном решили. — Он забрал телефон и что-то быстро набрал, видимо, бронируя. — Платье надевай какое-нибудь из своих — хочу, чтобы ты была в том, в чём тебе комфортно. Позже, если захочешь, купим тебе новую одежду. Если тебе это нужно — я не настаиваю, уже знаю, что ты меня пошлёшь. Но только посмей в ресторане смотреть на цены или пытаться сама за что-то заплатить. Я приглашаю — я и плачу за все твои желания. Я хочу показать тебе, что могу быть хорошим и заботливым.

Он взял мою руку и поцеловал — тыльную сторону, у самых костяшек, разбитых о мешок три дня назад. Его тёплые губы коснулись кожи, и это было романтично до такой степени, что я растерялась.

— Кажется, твой мир за три дня сделал тебя заботливее и галантнее, — улыбнулась я.

— Просто ушла нервозность. — Он пожал плечами. — Все знают, что я жив, что всё хорошо.

— Значит, вечером я должна быть готова, и мы отлично проведём время. — Я помолчала, глядя на его руку, всё ещё державшую мою. — Спасибо, что вернулся. Мне уже думалось, что я сошла с ума и ничего этого не было.

Он ничего не ответил. Просто обнял и прижал к себе, уложив мою голову себе на плечо, и я услышала, как он медленно, глубоко вдохнул — будто тоже проверял, настоящая ли я.

Это было тепло. Мне было свободно и хорошо с ним, и я, кажется, была счастлива — даже без ресторана, без панорамных окон и белых скатертей. Мне хватило бы и доставки пиццы с бутылкой вина, кино на ноутбуке и его руки на моей спине.

Но я не хотела ему этого говорить: он хотел побыть романтиком, а я хотела узнать его ближе. Пусть будет ресторан. Пусть будет всё, что он придумал.

Теперь он рядом. Я чувствую его тепло, и мне слишком хорошо в его руках.

10 глава. Их первое свидание.

Пока я собиралась, Талис сидел на кухне и просто ждал. Он не следил за мной, не заглядывал в комнату, не пытался помочь или поторопить — просто ждал, пока я буду готова к нашему первому свиданию. И от этого спокойного, терпеливого ожидания мне становилось не по себе.

Я была в замешательстве. Этот большой дроу перевернул всю мою жизнь за считанные дни. Он заставил моё сердце биться чаще, он влюбил меня в себя — тихо, незаметно, без единого обещания. И теперь я знала точно: я не хочу, чтобы он снова уходил. Те несколько дней тишины, когда я не знала, вернётся ли он вообще, дали мне понять простую и страшную вещь — он стал для меня чем-то важным. Слишком важным. И слишком быстро. Такого со мной никогда не было. Я никогда не думала, что смогу влюбиться в кого-то настолько, что несколько дней без него превратятся в настоящий ад.

К чему именно я готовилась, я и сама не понимала. Я перебрала весь свой шкаф, перевернула его вверх дном, вытащила и отбросила половину вещей — и нашла то самое платье. Да, именно то, которое я купила по дороге с работы, повинуясь какому-то глупому порыву. Серебристое, красивое, дорогое для моего кошелька. Серебряный цвет вообще стал для меня чем-то особенным в последнее время. Наверное, потому что именно такой оттенок имела его кожа. Кожа Талиса.

И сейчас, глядя на себя в зеркало, я понимала: я готова. Готова к этому свиданию. Готова спросить у него всё, что меня волновало. Всё, что заставляло моё сердце сбиваться с ритма. Вопросов было очень много — слишком много для одного вечера, — но я знала: он ответит на каждый из них, если я этого захочу. Это грело меня. Это заставляло задуматься о том, насколько он серьёзен. Хотя, если честно, само его возвращение в мою квартиру уже говорило о серьёзности громче любых слов.

Я ещё раз посмотрела на своё отражение. Я была идеальна — впервые в жизни я позволила себе так подумать. Волосы собраны в высокий хвост, ни одной выбившейся пряди. На лице аккуратный макияж, ровно столько, сколько нужно. Серебристое платье струилось по телу и облегало фигуру именно так, как было надо, — не пошло, а красиво. Я надела каблуки, серебристые лодочки, покрутилась перед зеркалом, поймала собственный взгляд, глубоко вдохнула — и, в последний раз развернувшись, пошла на кухню. Туда, где сидел мой дроу.

Зайдя на кухню, я поймала его взгляд. Талис смотрел на меня с восторгом. Он словно впервые видел меня такой — красивой, женственной, роскошной. Не той пацанкой в растянутой футболке, что перевязывала ему рану на полу собственной прихожей, а женщиной. В его глазах зажёгся огонь, тёмный и жадный, и я это видела, осознавала, и это заставляло меня почти по-детски радоваться. Мне хотелось, чтобы он смотрел на меня так и дальше. Всегда. Наверное, это был мой собственный эгоизм и обыкновенное женское желание — быть любимой и быть красивой для своего мужчины.

— Я готова. Мы идём?

— Ты прекрасна, Мая. Да, теперь мы идём. Хотя я был готов пойти с тобой в ту же минуту, как только вошёл в эту квартиру. Но мне было важно, чтобы ты сама была к этому готова.

Он поднялся, взял меня за руку и переплёл наши пальцы — уверенно, как будто имел на это полное право. И повёл к выходу. Перед тем как открыть дверь, он взмахнул рукой, и в воздухе на мгновение дрогнуло что-то невидимое: он стал похож на обычного мужчину. Всё такой же высокий, всё такой же красивый, но теперь его уши были самыми обыкновенными, как и цвет кожи. Ничем не отличим от человека. Никто на улице не обернулся бы дважды. Но я-то знала, что за этой маской скрывается большой, сильный и — как ни странно — добрый мужчина. Мой дроу. Тот, кто пришёл из другого мира.

Когда мы вышли из подъезда, нас уже ждало такси. Дорогое, чёрное, блестящее — такое, что соседские мальчишки на детской площадке замолчали и уставились на него. Талис сам открыл передо мной дверь. Я села, он обошёл машину и опустился рядом с другой стороны. Нашёл мою руку и снова переплёл наши пальцы, будто это уже стало привычкой.

Пока мы ехали, я смотрела на огни вечерней Москвы, скользящие по стеклу. Дорогая машина, дорогой ресторан — всё это было для меня в новинку. Я не привыкла к такому. Я жила совершенно в другом мире: смена, метро, пельмени, кредит на телефон. В мире, где такой роскоши просто не существует. Но мужчина, сидевший рядом со мной, был готов показать мне любой из миров, какой я захочу. И я это знала. Ему не нужно было ничего говорить — за него говорили его жесты, его поступки, то, как он держал мою руку. Я до сих пор не верила, что он вернулся. Мне ведь казалось, что он ушёл окончательно, с концами, и больше никогда не появится на моём пороге.

Всю дорогу он молчал и просто смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд кожей — в нём был тот самый восторг. Несколько раз я ощутила, как он медленно гладит мою руку большим пальцем, будто напоминая себе: она рядом, она здесь, она моя. Ещё несколько дней назад мне показалось бы это странным, слишком быстрым, слишком собственническим. Но эти несколько дней заставили моё сердце биться так, как оно не билось ни для одного мужчины. Я никогда не верила в судьбу. Но, наверное, это была именно она.

Когда мы приехали, он галантно подал мне руку. Мы вышли из машины и вошли в огромный красивый ресторан. Самый центр Москвы. Дорогое заведение, из тех, куда я раньше только заглядывала через стекло, проходя мимо. Я смотрела на людей вокруг и понимала: это совершенно не те, к кому я привыкла. Богатые, ухоженные, уверенные. Те, кто сорит деньгами так, как я не сорю мелочью. Те, с кем я никогда в жизни не пересекалась и не должна была пересечься. Но вот они сидели здесь. И я тоже была здесь. Правильно ли это? Наверное, нет. Я никогда не принадлежала к такому кругу. Но всё же оказалась там, где оказалась — рядом с ним.

Ресторан был прекрасен, весь в белых тонах. Всё идеально: белоснежные скатерти, тяжёлые приборы, множество столиков, безупречная сервировка, тихая музыка где-то в глубине зала. Талис отодвинул для меня стул, и я села. Он опустился напротив. Приветливая официантка подала нам меню и бесшумно удалилась. И в этот момент я поняла: ещё несколько минут — и мы наконец сможем поговорить. Поговорить так, как ещё ни разу не разговаривали. И я узнаю всё, что меня волновало. И в первую очередь — почему всё получилось так быстро.

Сделав заказ и отложив меню, я посмотрела на своего мужчину. Да, он был мой. Даже если он сам так не считал — так считала я.

— Талис, скажи честно, почему ты вернулся? Ты мог не возвращаться. Я на это не рассчитывала. И не просила возвращать никакой долг. Так почему?

— Мая, а кто я, по-твоему? Я принц. Я всегда возвращаю долги. Как я могу претендовать на корону, если сочту долг за спасение своей жизни неважным?

— Значит, для тебя это всё-таки просто долг?

— Нет. — Он покачал головой и посмотрел мне прямо в глаза. — Долг — это то, что ты меня спасла. А ты сама — нечто иное. То, что стало для меня важным.

В этот момент официантка принесла мои блюда, потом его заказ и две бутылки вина. Талис сам разлил вино по бокалам и приподнял свой для тоста. Я замерла.

— За самую чудесную девушку, в которую я влюбился.

Моё сердце пропустило удар. Это были слова на поражение — против таких у меня не было никакой защиты. Я поднесла свой бокал к его, и они тихо, едва слышно звякнули. Я отпила густую красную жидкость. Это вино — оно напомнило мне о крови. Об этом цвете. С него началось наше знакомство. С красного и с серебряного.

— Талис, я хочу, чтобы ты рассказал, почему всё получилось так быстро. С самого начала, ничего не пропуская. Я не верю, что можно влюбиться настолько стремительно. Да, я ветреная, я могу, но ты слишком взрослый для таких вспышек. Я жду объяснений. Без них я просто не смогу понять, чего мне ждать от тебя.

— Что ж, это разумно. И, признаться, неожиданно. — Он поставил бокал и чуть подался вперёд. — Тогда я начну с самого начала. Чтобы у тебя больше не осталось вопросов и чтобы больше не было сомнений ни во мне, ни в моих чувствах. Для начала объясню один момент. Дроу — необычная раса. Мы не эльфы, как вы любите нас называть. В момент перед смертью или на самой её грани мы видим то, чего не видят люди. Мы видим нити судьбы. Тогда, в той подворотне, лежа на грязном асфальте, когда я истекал кровью, я увидел, как твоя нить и моя начали переплетаться. Называй это судьбой, называй особенностью моей природы — суть одна. Я увидел то, чего не видела ты. Да, я мог разорвать эту нить, у меня есть на это сила. Но я верю в судьбу. И если судьба сочла, что ты моя, — я согласен быть твоим. У вас, кажется, для этого есть слово. Истинность. Так тебе будет понятнее. — Он помолчал, покачивая вино в бокале. — Да, когда я проснулся, я был груб. Очень груб. Но я был напуган. Мне показалось, что ты связала меня для того, чтобы кому-то продать. Мои братья, Мая, они не самые хорошие люди. То есть не люди, конечно, но ты понимаешь. Коварные и расчётливые. Они вполне могли найти тебя и договориться с тобой, пока я лежал без сознания. И эта мысль меня испугала. Поэтому я и был груб. Это не оправдывает моих слов, я знаю. Но представь: очнуться с ножевым ранением, да ещё и привязанным к чужой кровати.

— Бедовый ты. — Я невольно усмехнулась. — Ты серьёзно подозревал меня в сговоре с твоими братьями? Зачем тогда мне было тебя спасать?

— Мои братья довольно изобретательны. Да, ты меня спасла. Но понимаешь, в моём мире есть ритуал, способный сделать из дроу человека. И я допускал, что они могли прибегнуть именно к нему. Древний ритуал, он есть в каждом королевстве. Он способен превратить существо, которое живёт веками, а порой и тысячелетиями, в обыкновенного человека, чей век короток и жалок. Это самый большой страх любой королевской семьи. И сколько бы ни пытались изъять и уничтожить документы об этом ритуале, ни у кого так и не получилось. Так что да, я боялся именно этого. Для меня это был слишком большой риск.

— Значит, ты был напуган. — Я медленно кивнула. — Это объясняет твоё предложение стать частью твоего гарема. Хотя оно всё равно было обидным.

Талис замолчал. Он смотрел на меня долго и пристально, словно взвешивал каждое слово, которое собирался произнести. И в его взгляде я увидела искру вины — он действительно жалел о том, что сказал мне при нашем первом осознанном разговоре.

— Мая, прошу тебя, пойми меня правильно. Я очень сожалею о тех словах. Но тогда я не мог сказать ничего другого. Мне надо было увидеть твою реакцию. Понять, что ты чувствуешь в этот момент и кем можешь оказаться на самом деле. Я вырос там, где подвоха и предательства ждут постоянно, каждый день, за каждым поворотом. Я не мог довериться человеку, которого впервые в жизни увидел. Это политика. Это корона. Так было всегда. Ты всегда ждёшь ножа в спину. И этот нож может воткнуть кто угодно — брат, слуга, женщина в твоей постели.

— Талис, тогда почему ты просто не дождался момента, чтобы уйти? Зачем нужно было всё это углублять, если ты мог сбежать от судьбы? Если ты мог разорвать эти нити?

— Я так и собирался поступить. — Он опустил взгляд, потом снова поднял его на меня. — Но мне было нужно, чтобы ты меня поцеловала. Один поцелуй, всего один, чтобы понять, что к чему и что я на самом деле чувствую. Я честно не собирался играть с тобой. Но был этот поцелуй — и моё сердце забилось чаще. Я не смог. А когда ты прикоснулась к моим волосам, я окончательно понял: нет. Я не готов от тебя отказываться. Ты слишком манящая. Не такая, как другие. Совсем не такая, к каким я привык. Особенная. Такая, кого не хочется отпускать. Не та, к кому приходишь раз в неделю или раз в месяц, просто чтобы утолить голод. Ты другая, Мая. Не такая, как те, кто появлялся в моей жизни раньше. Не такая, как все люди. Я видел людей. Я и сейчас их вижу — вот, они сидят вокруг нас. Люди другие. А ты — ты особенная. Моя. Я хочу, чтобы ты прикасалась ко мне. К моим волосам, к моим ушам. Чтобы ты целовала меня. Потому что это заставляет моё сердце биться быстрее. Потому что без тебя мне одиноко. Все эти три дня я думал только о тебе. Я не мог выкинуть тебя из головы, как ни старался. И я не стану ничего скрывать: мой брат предлагал мне пойти в гарем и выпустить пар. Но я не смог. Я не хочу прикасаться к другим женщинам. Ты стала для меня важной. Ты меня спасла. Нас связала судьба. Я не откажусь от тебя. Ни сейчас, ни через год, ни через сотню лет. И не бойся — я решу, что делать с тем, что ты смертна. Я найду способ продлить твою жизнь. Просто дай мне время. Дай мне возможность занять трон. Я прошу тебя довериться мне. Я знаю, ты самостоятельная, ты привыкла всё решать сама, никого не спрашивая. Но позволь мне любить тебя. Быть с тобой. Ухаживать за тобой. Дарить тебе ту любовь, которая теперь есть в моей душе.

Это было слишком. Я не понимала, что сказать, что ответить, куда девать руки и глаза. Он раскрылся передо мной полностью, объяснил всё своё поведение. Почему мы так быстро сблизились. Почему всё так стремительно завертелось. Он рассказал даже о гареме — то, о чём мог бы промолчать. И теперь он ждал моего ответа. А что я могла ответить? Я знала, что люблю его. Но достаточно ли этого для простого ответа?

— Талис. — Я протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. — Я не уверена, как отвечать на такое. Я знаю одно. Я влюбилась. Влюбилась в тебя. Почему? Я не могу объяснить. Просто потому, что ты — это ты. Да, ты бедовый дроу, наглый и невозможный. Но рядом с тобой моё сердце бьётся по-настоящему. И да, я плакала. Плакала, думая, что ты не вернёшься. Я думала об этом каждый вечер, и мне было горько, тоскливо и больно.

— Прости. — Он сжал мои пальцы. — Мая, прости меня, пожалуйста. Я не думал, что тебе будет настолько больно. Я ведь и правда ушёл. Да, я пообещал вернуться, но, наверное, со стороны это действительно выглядело так, будто я не вернусь никогда. Я готов извиниться за каждую твою пролитую слезу. Я готов на всё ради тебя. Только не отталкивай меня. Только будь рядом. Только позволь мне доказать и показать тебе, что такое моя любовь и насколько я умею быть нежным и верным. Я правда хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы ты была моей. И чтобы тебе больше не было больно. Доверься мне, моя грубиянка. Я тебя не брошу и не сделаю тебе больно.

Моё сердце снова пропустило удар.

И я сдалась. В этот момент я сдалась окончательно — была готова отдаться в его руки и поверить каждому его слову. Вспоминая, как мне было больно, когда я не знала, вернётся ли он вообще, я поняла: нет. Он МОЙ. Я его не отпущу. Да, я эгоистка. Но отпустить его — значит наступить на горло собственным чувствам, а этого я делать не хотела. Не сейчас. Не после всего.

Будь что будет.

— Талис... я попробую довериться тебе. Я не хочу отказываться от своих чувств и от того, что ты мне предлагаешь. Не хочу и не буду.

И в этот момент, сидя в ресторане, среди всей этой белоснежной роскоши, среди чужих богатых людей, я видела перед собой не благородного принца и не наследника трона, а того самого пошляка и провокатора, с которым спорила до хрипоты и которому отказывала. Для меня Талис не был принцем. И мне было совершенно неважно, сидим ли мы в дорогом ресторане в центре Москвы, в какой-нибудь кафешке у метро или даже в ларьке с шаурмой на углу. Мне был важен он. Тот, кто заставил меня испытать чувства, о которых я раньше даже не подозревала.

— Спасибо, Мая. — Он поднёс мою руку к своим губам. — Клянусь, ты не пожалеешь. Я обещаю тебе: ты будешь самой счастливой девушкой на свете.

Глава 11. Тихий шёпот его любви

Ужин закончился так, как заканчиваются все вечера, которые никто не хочет заканчивать: слишком быстро и слишком тихо.

Официант унёс последние тарелки, забрал бокалы, оставил на столе счёт в кожаной папке — и Талис, не глядя, положил туда карту, а потом достал телефон и вызвал такси.

И посмотрел на меня.

Вопросительно. Выжидающе. С таким прозрачным, таким неприкрытым намёком, что мне захотелось рассмеяться — от нежности, а не от иронии. Он ждал, что я скажу, где мы проведём эту ночь: в квартире, которую он снял «просто на всякий случай», или в моей, где на подоконнике стоит пепельница, а в раковине стоит кружка, которую я так и не вымыла с утра.

Есть ли разница?

Объективно — никакой. Вечер закончится одинаково в любом случае, и я прекрасно это понимала. Мой дроу, судя по напряжённой линии плеч и по тому, как он слишком крепко сжимал телефон, надеялся на то же самое. Хотя изо всех сил старался сделать вид, что ему безразлично.

Получалось у него отвратительно.

У существа, которое, по его же словам, полтора века училось держать лицо при дворе, где за одну неверную гримасу можно было получить нож под ребро, — сейчас подрагивала жилка на виске. И он трижды за минуту убрал за ухо прядь волос, которая вовсе не падала ему на лицо.

Я смотрела на него. На тёмные, по-человечески карие под иллюзией глаза. На упрямо сжатые губы. На его руки — большие, с длинными пальцами, руки воина и мага, — которые сейчас не знали, куда себя пристроить.

И поняла: к чёрту всё.

Все эти дни я так старательно выбрасывала его из головы. Придумывала причины. Выстраивала аргументы, один логичнее другого. Убеждала себя, что это временно, что это ошибка, что я взрослая женщина, которая умеет считать последствия и не влюбляется в мужчин из другого мира с продолжительностью жизни в шесть моих.

Я отрицала то, что чувствовала, с упорством, которого хватило бы на строительство крепости. С рвами, подъёмными мостами и лучниками на каждой башне.

А теперь мне хотелось только одного. Сдаться. Открыть эти чёртовы ворота, упасть в его руки и не думать о том, что будет дальше.

— Давай посмотрим, что за квартиру ты нашёл, мой дроу.

Я произнесла это ровно. Почти небрежно. Будто предлагала зайти выпить чаю.

И увидела, как его лицо расслабилось. Как разошлись сведённые брови, как дрогнули в улыбке губы, как он выдохнул — почти неслышно, но я услышала. Как расправились плечи, с которых кто-то невидимый снял тяжёлую плиту.

И в этот момент до меня наконец дошло.

Мы оба как дети. Оба волнуемся. Оба до последней секунды уверены, что второй сейчас передумает, отступит, скажет «знаешь, наверное, не стоит» — и всё рассыплется, как песочный замок под первой же волной.

Он боялся не меньше моего. Может быть, даже больше. Потому что я рисковала сердцем, а он — тем, что уже однажды терял.

Два барана. Это неоспоримый факт. Два упрямых, гордых, насмерть перепуганных барана, дура и дурак, которые неделю ходили по кругу вокруг очевидного и делали вид, что просто прогуливаются.

— Машина через четыре минуты, — сказал он и добавил чуть тише, уже другим голосом: — Спасибо.

— За что?

— За то, что перестала бежать.

Я не нашлась с ответом. Только протянула ему руку, и он сжал мои пальцы так, будто собирался держать их до конца этого мира и половины следующего.

Когда мы спустились вниз и Талис закрыл за мной дверцу такси, мне показалось, что щёлкнула не только она. Что где-то внутри, в самой глубине, повернулся ключ — и обратного пути больше нет.

Хотя, если быть честной, его не было уже тогда, когда я впервые приняла его чувства. Просто сейчас я осознала это до конца, окончательно и бесповоротно: нам больше некуда деться друг от друга. Ни ему, ни мне.

Пока машина везла нас по вечернему городу, мне было абсолютно всё равно, что происходит за окном. Огни, витрины, чужие лица, красные хвосты стоп-сигналов — всё это размывалось в одну длинную блестящую полосу, будто кто-то провёл по стеклу мокрой кистью.

Я чувствовала только его руки, обнимавшие меня за талию. Только тепло сквозь тонкую ткань платья. Только ровный, чуть ускоренный стук сердца под моей щекой — и то, как этот стук сбивался, когда я шевелилась в его объятиях.

Он молчал. Я молчала. Иногда молчание говорит больше, чем всё, что мы наговорили друг другу за месяц.

И было всё равно, что будет дальше. Расстанемся ли мы через неделю, через год или через сто лет. Хватит ли нам смелости, времени, сил. Сумеем ли мы договориться с двумя мирами, которые точно не собирались нас благословлять.

Его тепло рядом — вот что было важно. Здесь и сейчас. Всё остальное могло подождать до утра.

Из памяти начисто выпало, как мы доехали. Как поднимались в лифте — хотя, кажется, он целовал меня всю дорогу до нужного этажа, и кажется, я уронила сумочку, и кажется, кто-то её поднял. Как он возился с ключом.

Я очнулась только от звука. Глухого, окончательного, невероятно громкого в тишине пустой прихожей.

Талис захлопнул за нашими спинами входную дверь.

А потом прижал меня к себе.

Точнее — прижал к этой самой двери, всем телом, придавив, лишив возможности отступить. Его губы властно накрыли мои, руки сомкнулись на моей талии, и я вцепилась в его плечи, притягивая ближе, будто между нами могло оставаться хоть какое-то расстояние.

В голове не осталось ни единой связной мысли. Только одна, повторяющаяся, как заклинание, как молитва.

— Только не останавливайся, — выдохнула я ему в губы, когда он на секунду отпустил меня, чтобы дать нам обоим вздохнуть. — Пожалуйста, Талис.

Он замер. Посмотрел на меня сверху вниз, и в полумраке его глаза — даже под иллюзией — светились каким-то нехорошим, совершенно нечеловеческим огнём.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Впервые за всё наше знакомство — да.

Он поднял меня на руки так легко, словно я ничего не весила. Прижал к груди, и я обняла его за шею, уткнувшись лицом в изгиб между плечом и шеей, туда, где кожа была особенно горячей.

Я вдохнула его запах — терпкий, тёмный, с холодной металлической нотой чего-то совершенно незнакомого, чего не бывает у людей. Так пахнет камень в глубокой пещере. Так пахнет ночь, если бы ночь можно было понюхать.

И голова закружилась окончательно.

Воздух между нами звенел. Я не преувеличиваю и не придумываю красивую метафору — он действительно звенел, тонко и остро, как перетянутая струна за миг до того, как лопнуть. Его магия отзывалась на его же чувства, выходила из-под контроля, сгущалась вокруг нас, и пространство казалось плотным, тяжёлым, наэлектризованным.

Это ощущалось физически. Кожей. Кончиками пальцев. Корнями волос. Каждым вдохом, который приходилось буквально проталкивать в себя.

— Даже если попросишь, — сказал он низко, глядя мне прямо в глаза, и его голос упал куда-то в самый низ, туда, где обычно рождается рычание, — я не остановлюсь. Мая. Ты моя. Я никогда от тебя не откажусь.

— Хорошо, — прошептала я. — Не отказывайся.

Он понёс меня в спальню, и я даже не посмотрела, как она выглядит. Не заметила ни мебели, ни окна, ни цвета стен. Единственное, что я разглядела за всю ночь, — его лицо.

Его руки бережно опустили меня на кровать. Шёлк простыней холодил разгорячённую кожу, и от этого контраста я задохнулась — выгнулась, вцепившись пальцами в ткань, и услышала, как он коротко втянул воздух сквозь зубы.

Я посмотрела на своего мужчину.

Он стоял у кровати, глядя на меня сверху, — высокий, тёмный, неподвижный. Потом опустился на постель рядом, оперся на локоть, склонился — и в полумраке стал похож на статую, которую кто-то очень талантливый вырезал из тёмного камня и забыл вдохнуть в неё покорность.

Такой красивый. Родной. Мой.

— Талис. — Я подняла руку и коснулась его лица. Провела большим пальцем по скуле, по линии подбородка, по губам, которые тут же поймали мой палец лёгким поцелуем. — Сними иллюзию.

Он замер.

— Мая...

— Я хочу, чтобы меня любил мой дроу. Настоящий. Не тот, кого ты показываешь этому городу.

Что-то дрогнуло у него в лице. Он смотрел на меня несколько долгих секунд — и я вдруг поняла, что он проверяет. Не меня. Себя. Свою готовность поверить, что кто-то может захотеть его настоящего.

— Ты уверена?

— После нашего звакомства, я уже ни в чём так не уверена.

Его губы изогнулись в улыбке — медленной, довольной, почти хищной. Один щелчок длинных пальцев — и морок стёк с него, как вода с камня.

И вот теперь это был он.

Кожа — тёмная, глубокого пепельно-серого оттенка, с серебристым отливом, будто присыпанная лунной пылью; в полумраке она словно вбирала в себя весь свет комнаты и отдавала обратно едва заметным сиянием. Глаза — фиолетовые, немыслимо глубокие, с узким кошачьим зрачком, светящиеся в темноте так, что можно было бы читать. Уши — длинные, заострённые, с тонкой серебряной серьгой в левом.

И волосы. Длинные, белые, тяжёлые, как расплавленное серебро. Освобождённые от иллюзии, они рассыпались вперёд и скользнули по моим плечам и груди прохладным шёлковым водопадом, и от этого прикосновения по всему телу побежали мурашки.

Я не дышала. Честно, просто забыла, как это делается.

— Ты... — я сглотнула. — Ты невозможный.

— Я страшный для женщин на земле, — поправил он тихо.

— Ты идиот, — ответила я и притянула его к себе за эти самые волосы. — Иди сюда.

И вот этот взгляд, которым он смотрел на меня в следующую секунду, я запомню до конца жизни. Влюблённый. Обожающий. Изумлённый. Такой, что у меня перехватило дыхание и защипало в глазах.

Больше слова были не нужны.

Он стянул с меня платье одним движением — я даже не поняла, как; кажется, там была молния, кажется, он её просто не заметил — и отбросил куда-то в сторону. Медленно оглядел меня, оставшуюся в одном белье, и его зрачки расширились так, что фиолетовый почти утонул в черноте.

Я потянулась к его рубашке. Возиться с пуговицами не было ни времени, ни терпения — послышался тихий треск, и белая ткань полетела следом за платьем.

— Это была хорошая рубашка, — заметил он.

— Я тебе новую куплю.

— Не надо. — Он наклонился к моей шее. — Мне нравится, как ты решаешь проблемы.

Его губы коснулись кожи чуть ниже уха, и я тихо застонала. Какой же он всё-таки красивый, мой мужчина. Широкие плечи, длинные мышцы под серебристой кожей, и след на боку на животе, свежий шрам, с этого началось наше знакомство и этот шрам напоминает о том насколько глубоко мы связаны.

— Мая. — Он отстранился на миг, обвёл меня взглядом целиком — и в этом взгляде не было ни грамма вежливости. — Ты идеальна.

Сказано это было хрипло, с придыханием, почти с отчаянием.

Его руки заскользили по моему телу — неторопливо, изучающе, словно он запоминал меня наизусть, как карту незнакомой страны, в которую собирался переселиться навсегда. По ключицам. По рёбрам. По линии живота, от которой я вздрогнула и рассмеялась, а он усмехнулся и повторил прикосновение — уже нарочно.

Застёжка бюстгальтера поддалась под его пальцами за секунду, будто он тренировался на этом веками. Возможно, так и было. Я решила подумать об этом позже. Или никогда.

Он склонился ниже, коснулся губами моей груди — сначала осторожно, потом смелее, — и я застонала. Низко, хрипло, совсем не своим голосом.

Я плавилась. Буквально. Под его губами, под его ладонями, под этим тяжёлым фиолетовым взглядом, который ни на секунду не отпускал моё лицо — он смотрел, как я реагирую, и, кажется, получал от этого не меньше, чем я сама.

— Нечестно, — выдохнула я.

— Что именно?

— Ты слишком хорошо умеешь.

— У меня был очень серьёзный мотив научиться. — Его губы дрогнули. — Я смотрел на тебя и представлял это.

— С той подворотни?

— Мая. — Он поднял голову, и в его глазах плеснуло что-то опасное. — С первого дня.

Пока он изучал меня, мои руки нашли пряжку его ремня. Она поддалась, и ремень тоже улетел куда-то в сторону, звякнув о паркет. Талис на секунду отстранился, выпрямился и избавился от остатков одежды сам, одним стремительным, текучим движением.

И я увидела его целиком.

Высокого. Идеально сложенного — не как из спортзала, а как из тысячелетней воинской традиции: длинные жёсткие линии мышц, узкие бёдра, широкие плечи, тёмное серебро кожи и рассыпавшиеся по ней белые волосы. На левом плече — тонкая вязь татуировки, которую я раньше не видела; она слабо светилась, откликаясь на его состояние.

Я сглотнула. И сглотнула ещё раз.

Мой мужчина был совершенен. Везде. Нечестно совершенен.

— Ты смотришь, — заметил он.

— Смотрю.

— И?

— И думаю, что мне, кажется, очень повезло. — Я протянула к нему руку. — Иди ко мне.

Последняя преграда между нами исчезла под его пальцами — медленно, издевательски медленно, пока я не начала всерьёз злиться. И вот мы оба были обнажены. И не только в буквальном смысле — это я понимала отчётливее всего.

Я смотрела ему в глаза и осознавала, что он видит меня всю. До самого дна. Со всеми моими страхами, глупостями, шрамами и неделей упрямого вранья самой себе.

И что мне впервые в жизни от этого не страшно.

Я обвила руками его плечи, притянула к себе и прошептала прямо в губы:

— Только не останавливайся.

Вместо ответа он накрыл мои губы своими.

Это был властный поцелуй. Глубокий, требовательный, не оставляющий мне ни воздуха, ни сомнений, ни возможности передумать. Его язык скользнул в мой рот, и я охотно ответила, сплетаясь с ним, отдавая столько же, сколько получала, — а потом ещё немного больше, потому что не умею иначе.

Это был разговор без слов. Признание в любви — с обеих сторон, одновременно, вперебой. И мы не могли оторваться друг от друга, будто нам обоим не хватило бы целой жизни, чтобы договорить.

До него ни один мужчина не целовал меня так, чтобы я забывала собственное имя. Собственный адрес. Собственные принципы.

И, кажется, до него я вообще не любила. Просто не знала, что это такое, и путала с чем-то похожим, но плоским.

Его большие ладони сжали мои бёдра. Он прижался ко мне, и я неосознанно застонала прямо в поцелуй, и почувствовала, как он улыбнулся мне в губы — коротко, торжествующе.

— Скажи ещё раз, — попросил он.

— Что?

— Что ты моя.

— Я твоя, — выдохнула я. — Я твоя, Талис.

Он вошёл в меня медленно. Очень медленно, невыносимо медленно, будто боялся сделать больно, будто держал себя на цепи и цепь эта скрипела, — и с каждым мгновением мне казалось, что мы становимся одним целым. Что границы между нами истончаются, тают, исчезают.

Я застонала и прикусила губу, и он тут же остановился.

— Больно?

— Нет. — Я помотала головой и подалась ему навстречу. — Не останавливайся. Я же просила.

Когда он замер — окончательно, до конца, — я открыла глаза и посмотрела в его.

Глаза того, кто влюблён. Без масок, без иллюзий, без вековой придворной защиты. Открытые настолько, что смотреть в них было почти нестерпимо.

Я зарылась пальцами в его серебряные волосы, собрала их в кулак. Он был невозможно красив. И он был единственным мужчиной, которого — теперь я знала это точно, без оговорок и рассуждений — я полюбила по-настоящему.

Сначала его движения были плавными. Осторожными. Он словно считывал каждую мою реакцию, каждый вздох, каждое подрагивание ресниц, и подстраивался под меня, пока его руки продолжали изучать моё тело.

А я стонала ему в губы, сжимала в кулаках его волосы и не могла поверить, что бывает вот так. Что после тридцати с лишним лет жизни выясняется: раньше я вообще не понимала, о чём люди пишут в книгах.

Безумный коктейль ощущений. Такого я не испытывала никогда.

— Ты дышишь? — спросил он вдруг, с этой своей невозможной заботой посреди всего.

— Не уверена, — честно призналась я. — Проверь.

Он проверил. Поцелуем, от которого у меня окончательно погасло электричество в голове.

А потом его толчки стали глубже. Требовательнее. Он словно перестал себя сдерживать, отпустил цепь — и я откликнулась, застонав громче, впиваясь пятками в постель. Его губы переместились на мою шею, оставляя дорожку поцелуев — там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой, где, наверное, к утру останутся следы.

Пусть остаются. Мне всё равно.

Мои стоны разбивали тишину пустой квартиры, и я даже не думала о соседях, о стенах, о том, как это выглядит. Кажется, я что-то говорила. Не уверена, что именно. Кажется, его имя. Кажется, «ещё». Кажется, что-то совсем неприличное.

Он отвечал мне на своём языке — низко, отрывисто, словами, которых я не понимала, но интонацию понимала прекрасно. И это, честное слово, было хуже всего. От этого я теряла последние остатки рассудка.

В какой-то момент он поднял голову, посмотрел мне в лицо, подхватил мои ноги и забросил себе на плечи — легко, как будто я была невесомой.

И между нашими телами не осталось ни сантиметра свободного пространства.

Его твёрдая мускулистая грудь прижалась к моей. Каждое движение отдавалось теперь глубже, острее, невыносимее, и я почувствовала, что нащупываю какую-то границу, за которой перестану быть собой. Мои пальцы впились ему в плечи так, что, наверное, останутся синяки.

— Талис...

— Я здесь. — Он прижался лбом к моему лбу, и его дыхание было таким же сбитым, как моё. — Я здесь, Мая. Смотри на меня. Не закрывай глаза.

Я не закрыла.

Он снова нашёл мои губы своими — и внутри у меня взорвался фейерверк.

Я двигалась ему навстречу, не думая, не контролируя, подчиняясь одному только инстинкту. Хотела стать с ним единым. Слиться. Впитать его и раствориться самой. Как будто наши тела действительно могли перестать быть двумя — и, честное слово, в тот момент мне казалось, что вот-вот получится.

Магия вокруг нас сорвалась окончательно. Воздух гудел. Серебряная вязь на его плече горела ровным светом, отражаясь в моей коже, и шёлк под нами был уже не прохладным, а раскалённым.

Мир сузился до одного человека — и рассыпался на осколки света.

Я выгнулась, зажмурилась — всё-таки зажмурилась, прости, — и услышала, как он зарычал что-то на своём языке, теряя последний контроль.

Талис сделал последний, самый глубокий толчок, и я громко застонала, вцепившись в него так, будто он был единственным устойчивым предметом во всей вселенной. Наверное, так и было.

А потом — сквозь звон в ушах, сквозь собственное сбитое дыхание, сквозь глухие удары его сердца — я услышала, как он выдохнул.

Он не отпустил меня сразу. Опустил мои ноги, лёг рядом — и притянул к себе, обнял всю, обхватил руками так, что я оказалась внутри этого объятия целиком, как в замке, из которого не выбраться и не хочется выбираться.

Я лежала, уткнувшись лицом в его грудь, и слушала, как под серебристой кожей постепенно успокаивается сердце. Медленно. Неохотно. Гул магии в воздухе тоже стихал, оседал, как пыль после бури; свет на его плече потускнел до тонкой мерцающей вязи, а потом и вовсе погас.

Стало очень тихо.

Где-то за окном шумела ночная дорога. Где-то очень далеко, в другой вселенной, ехали чужие машины и жили чужие жизни.

Его пальцы медленно, задумчиво перебирали мои волосы. Он делал это молча, и я была ему за это благодарна — потому что говорить я всё равно пока не могла.

— Ты живая? — наконец спросил он.

— Спорный вопрос, — прошептала я.

Он тихо рассмеялся. Я почувствовала этот смех грудной клеткой, всем телом, и от этого стало так хорошо, что защипало в глазах.

— Мая.

— М?

Он приподнялся на локте, повернул меня к себе. Заправил мне за ухо растрёпанную прядь — тем самым жестом, которым весь вечер трогал свои волосы, когда волновался, — и посмотрел так серьёзно, что я сразу поняла: сейчас будет то, о чём он думал весь месяц и не решался сказать.

— Я не смогу уйти. — Он произнёс это ровно, без пафоса, как констатацию. — Если ты когда-нибудь решишь, что тебе так будет лучше, — я всё равно не смогу. Я буду рядом. Даже если ты прикажешь мне исчезнуть. Ты должна это знать сейчас, а не потом.

Я долго смотрела ему в лицо. На фиолетовые глаза, светящиеся в темноте. На заострённые уши. На серебро волос, рассыпавшееся по подушке.

Неделю назад я бы испугалась. Неделю назад я бы построила себе ещё одну крепость и выставила лучников на все башни.

— Хорошо, — сказала я. — Я запомнила.

— И всё?

— А чего ты ждал? Что я побегу? — Я усмехнулась и провела ладонью по его щеке. — Талис, я от тебя неделю бегала. Мне надоело. Я устала. И, знаешь, оказалось, что мне никогда не было так хорошо, как в тот момент, когда я перестала.

Он закрыл глаза. Прижался лицом к моей руке — доверчиво, тяжело, как зверь, которого наконец пустили внутрь, к огню.

— Два барана, — пробормотала я в потолок.

— Что?

— Мы с тобой два барана. Дура и дурак. Жили в одной квартире и ходили вокруг друг-друга.

— Я предпочитаю формулировку «осторожные разумные существа».

— Ты предпочитаешь врать.

— Иногда это одно и то же.

Я засмеялась — и он засмеялся вместе со мной, и обнял крепче, и укрыл нас обоих смятым шёлком, и я поняла, что он замёрз бы, если бы я отодвинулась, и что я, кажется, теперь отвечаю не только за себя.

— Что мы будем делать дальше? — спросила я тихо, когда смех утих.

— Утром?

— Вообще.

Он помолчал. Его пальцы продолжали медленно перебирать мои волосы.

— Не знаю, — честно ответил он. — У меня очень много проблем, Мая. И некоторые из них придут за мной сюда. Рано или поздно.

— Придут за тобой — значит, придут и за мной.

— Я этого не допущу.

— Мы это обсудим. — Я приподнялась и поцеловала его в уголок губ. — Завтра. Или через неделю. Не сегодня.

— Не сегодня, — согласился он.

И больше мы в ту ночь не говорили ни о чём важном.

Мы лежали в темноте, в чужой съёмной квартире, в городе, который никогда не узнает, что в нём случилось этой ночью, — и я слушала, как он дышит, и понимала, что уже не представляю, как засыпать без этого звука.

Я задремала первой. На границе сна я почувствовала, как он провёл губами по моему виску, как подтянул одеяло выше, как обнял так, чтобы мне было удобно, а ему — неважно.

А потом — сквозь дрёму, сквозь тепло, сквозь его дыхание у моих волос — я услышала от него одну единственную фразу. Хриплую, тихую, сказанную прямо в мою кожу, не для меня, а для себя, как обещание, данное кому-то очень старому и очень строгому:

— Никогда не отпущу. Моя. Мая.

(дополнение)

Безумие — моё второе я.

Бежать бессмысленно мне от самой себя.

Мне сложно жить среди людей — жестоки даже для себя.

Тяните руки, я помогу, спасу — не оглянусь назад.

Скажи, мой милый, где благоразумие искать?

Безумная душа желает помогать.

Останови меня от глупостей — не дай страдать.

Пусти меня, мне надо сделать глупости — опять.

Душа — моё проклятье обиженных искать.

Я коллекционер — безумная идея всех спасать.

Мне безрассудство — словно воздухом дышать.

Я вновь иду чужую боль в безликом мире подбирать.

Быть может, всё же я больна чужой бедой.

Как вылечить меня, не забирая собственное «я»?

Я утону в пучине бед чужой души,

Но выберусь на берег — аплодисменты мне в тиши.

12 глава. Их будни.

Год спустя

Я сидела в парке и выдыхала дым в остывающий воздух.

Было скучно. Не тоскливо, не горько — именно скучно, той особой скукой, которая заводится в человеке, когда он слишком долго ждёт и уже привык ждать. Скука — это когда тоска стала бытом.

Талиса я не видела девять дней. Считать я начала месяцев восемь назад, сама от себя это скрывая: сначала просто отмечала в голове, потом стала ставить точки карандашом на обороте эскизника. Страница выглядела как кардиограмма умирающего.

Мой дроу был целиком занят делами королевства. Он появлялся без предупреждения — иногда днём, иногда в четыре утра, — и первое, что я видела, это тени под глазами и плечи, опущенные так, будто на них лежала не корона, а мешок с песком. Он падал на мою кровать, проваливался в сон на десять часов, просыпался, заказывал нам горы еды, ел молча и много, потом усаживал меня себе на колени и расспрашивал: как работа, что за клиенты, болит ли спина, кто хамил, кому я хамила в ответ. Слушал жадно, как слушают радио в чужой стране.

А когда я спрашивала про его дела — хмурился. Говорил: «Не порти вечер». Или: «Скучно, малыш, бумаги и старики». Один раз сказал: «Я не хочу приносить это сюда. У меня одно место осталось, где этого нет».

После такого я не спрашивала ещё неделю.

Талис жил на два мира, и мне это не нравилось решительно. Он отвечал, что скоро всё наладится, и произносил это с такой уверенностью, что я почти верила.

Коронация должна была быть зимой. До неё он не мог показать меня своему миру — по одной простой причине. Я человек. Я с истинной земли. По их законам я вообще не имела права знать, что где-то за изнанкой воздуха есть Эстер, — не говоря уже о том, чтобы спать в обнимку с будущим правителем.

Он объяснил мне это один раз, со скрипом, глядя в стену.

— Если я приведу тебя сейчас, отец сотрёт тебе память. Не из жестокости. Из порядка. Он даже не сочтёт это наказанием — просто уборкой. Ты проснёшься в своей квартире, и у тебя будет год, которого не было. Меня не выпустят на землю. И всё, что у нас есть, станет пеплом, который даже помнить будет некому.

— А ты? Ты помнить будешь?

Он тогда долго молчал.

— Я буду. Поэтому не проси.

Так что весь этот год мы благополучно ссорились и мирились. Я устраивала скандалы — настоящие, с битой посудой и фразами, за которые потом было стыдно неделю. Он терпел. Стоял, скрестив руки, и терпел, и это бесило сильнее всего, потому что орать на каменную стену унизительно. Потом дарил идиотские подарки: плюшевого медведя, кружку с надписью, которую сам не понимал, серебряные ножницы «потому что твои тупые». Целовал в переносицу. Обещал счастливую семейную жизнь.

Так мы и жили. Я, Талис и его работа. И работа явно была старшей жéной.

Я затушила сигарету о край урны и подняла правую руку. На среднем пальце тускло блеснуло кольцо — тяжёлое, с плоским чёрным камнем, в котором, если долго смотреть, шевелилась какая-то муть.

«Это твоя безопасность, — сказал он, надевая его. — Если станет плохо — по-настоящему плохо, ты поймёшь — сожми камень. Оно вытащит тебя ко мне. Куда угодно. Даже если я буду посреди совета, даже если я буду спать. Ты просто окажешься рядом».

Я тогда растрогалась до неприличия.

И только месяца через три, отмывая тарелку, вдруг остановилась с этой тарелкой в руках и подумала: а ведь оно не только для меня.

Оно для него. Чтобы никто не смог дотянуться до него через меня.

Из его редких, скупых рассказов я успела собрать мозаику: три его брата, и двое хотят корону, и ни один из них не станет играть честно. Один травил. Второй самый младший, просто резал — в том числе и его, тогда, в переулке.

Я знала: если они когда-нибудь узнают, что у наследника есть человеческая девка с истинной земли, это будет самый дешёвый рычаг в истории.

И всё равно кольцо я не снимала. Потому что оно было тёплым. Всегда, даже зимой.

Вторую вещь я носила под футболкой — небольшой крест на цепочке, серебряный, с тонкой вязью по краю. По нему мы могли говорить. Не всегда и не везде — «портал не чайник», как выражался один мой знакомый, — но обычно я сжимала его в кулаке, звала, и через пару минут в голове появлялся его голос, немного глухой, как из соседней комнаты.

Я сжала крест.

— Тали.

Тишина.

— Талис. Ну.

Ничего. Даже не шорох — просто холодное серебро в ладони, обычный металл, обычная железка на цепочке.

Я сидела так, наверное, минут десять, пока не заболели пальцы. Сказала себе, что он спит. Сказала себе, что совет. Сказала себе, что он взрослый мужчина, ему 370 лет, а я до сих пор не могла понять какого чёрта он столько всего от меня скрывает.

Себя я не убедила. Но встала с лавочки.

— Не работает?

Я дёрнулась так, что сигареты выпали из кармана.

Люций сидел на спинке соседней лавки, закинув ногу на ногу, в пальто не по сезону и с видом человека, который здесь три часа и всем доволен.

— Ты когда-нибудь появишься нормально? — прошипела я, подбирая пачку. — Через дверь. Как люди. А не как чёрт из табакерки!

— Я не люди. — Он спрыгнул, мягко, без звука. — Не работает, значит. Ну да. Там сейчас глухо. Закрыли ярусы на три дня, вся связь с землёй идёт через меня, а я, знаешь ли, не почтовый голубь.

— Он живой?

Я не собиралась это спрашивать. Оно выскочило само, некрасиво, голым.

Люций посмотрел на меня чуть внимательнее, чем обычно.

— Живой, — сказал он. — Злой, не спавший сорок часов и обещавший мне вырвать язык, если я тебя напугаю. Так что считай, что я ничего не говорил, а я считаю, что пришёл сюда за сигаретой.

Я молча вытряхнула ему две.

— Передай, что я его убью.

— Передам дословно. — Он сунул сигареты за ухо, обе, и растворился где-то между старой липой и урной, и воздух в том месте на секунду загудел, как задетая струна.

Я пошла домой.

Закат уже лежал на девятиэтажках длинными оранжевыми полосами. Мимо шли люди: бабка с тележкой, парень с самокатом, две девчонки, громко решавшие, кто кому кто. Я не смотрела ни на кого. Я думала о том, насколько опасна эта моя связь. О том, что за год он не сдался ни разу — ни на слёзы, ни на ультиматумы, ни на «значит, я тебе не нужна». Стоял и говорил: «Нет. Не туда. Не сейчас».

Это и есть любовь, если убрать из неё красивые слова. Не «я не могу без тебя», а «я тебя туда не пущу, даже если ты меня за это возненавидишь».

Дорога домой шла мимо того переулка.

Я каждый раз обещала себе обойти по проспекту и каждый раз шла напрямик. Переулок был совершенно обычный: два мусорных бака, решётка на подвальном окне, трещина в асфальте, из которой в июне лезла какая-то жёлтая дрянь. В закате он выглядел даже мило. Ничего от того чёрного вечера, когда я услышала хрип и полезла в темноту, потому что «безумная идея всех спасать» — это, судя по всему, диагноз, а не черта характера.

Сердце всё равно ёкнуло. Предательски.

Я помнила две вещи. Первая — как у него текла кровь, тёмно -красная в свете фонаря, и сколько её было. Вторая — какой он был тяжёлый. Я тащила его двести метров и до лифта, и до сих пор, если резко повернуться, тянет под левой лопаткой.

Самая романтичная травма в моей жизни.

Дома я скинула кроссовки в коридоре, споткнулась о них же, обозвала их вслух и пошла в комнату, раздеваясь на ходу. Футболка и штаны полетели в стирку, а я плюхнулась на кровать в одном белье и уставилась в телевизор, где какой-то мужчина с очень белыми зубами рассказывал про ножи.

В холодильнике были яйца и половина огурца. Идти в магазин — это надо надеть штаны обратно. Я решила, что переживу до утра.

Работы на завтра не было: клиентка перенесла сеанс на следующую неделю, второй сам отвалился, и мой день оказался пустым, как чистый лист, а я ненавижу пустые дни больше, чем тяжёлые. В тяжёлые хотя бы руки заняты.

Я подтянула к себе плюшевого чёрного мишку — подарок моего любимого дроу, купленный, судя по бирке, в переходе у метро за девятьсот рублей, будущим монархом с доступом к королевской казне, — и прижала к груди.

Мишка не грел. Но он был чёрный и пах немного им, потому что однажды Талис спал на нём лицом.

Под ножи и обещания «всего за три платежа» я уснула.

Проснулась я странно.

Сначала — от тяжести. Потом поняла, что на моей талии лежит рука, и что меня прижимают к чему-то тёплому и твёрдому, и что в макушку мне дышат.

Я открыла глаза.

За окном была темнота и рыжий свет фонаря. Телевизор кто-то выключил. Мишка лежал на полу, оскорблённый, а меня со спины обнимал Талис — босой, в одних штанах, с распущенными волосами, которые лезли мне в лицо.

Он спал. И даже во сне держал меня так, будто кто-то собирался отобрать.

Я осторожно повернулась в его руках и уткнулась носом в его грудь, в жёсткую тёплую кожу, и вот теперь мне стало спокойно. Не потому, что он рядом. А потому, что он мой, и он дышит, и я это слышу.

И тут я нащупала под ладонью новое.

Полоса. Ровная, чуть выпуклая, от ключицы вниз наискось, ладони в две длиной. Свежая — ещё горячая по краям.

Месяц назад её не было.

Я замерла, не поднимая головы. Дышала ему в грудь и очень аккуратно провела по этой полосе пальцем.

— Не сейчас, — сказал он, не открывая глаз. Голос сел до шёпота. — Утром.

— Ты не спал.

— Спал. Ты скрипишь, когда думаешь.

Я подняла голову. В темноте у него светились глаза — слабо, как угли под пеплом, так бывало, когда он вымотан до дна.

— С возвращением, мой любимый дроу, — сказала я едва слышно.

Он притянул меня обратно к себе, уложил мою голову себе под подбородок и заговорил в мои волосы, медленно, как человек, который каждое слово тащит из очень глубокого колодца.

— Если бы ты знала, как я скучал. Скоро. Уже совсем скоро. Я сяду на трон, и я приведу тебя к себе, и представлю тебя как свою невесту, а потом как свою жену, и никто не посмеет сказать слово. Просто дождись. — Пауза. — И не проси меня показать тебе мой мир раньше времени. Я слишком боюсь за тебя. Он слишком жесток.

Он прижал меня крепче. Ребром отозвалось что-то в его руке — она тоже была забинтована выше локтя, я нащупала ткань.

— Ты надолго?

— Два дня. Потом обратно. — И сразу, глуше: — Прости. Я знаю, что это мало.

Год назад я бы заорала. Полгода назад — заплакала. Сегодня я просто полежала немного, считая его сердце, и сказала ровно:

— Хорошо. Два дня.

Он напрягся. Он ждал крика, и тишина напугала его больше.

— Что ты задумала?

— Я задумала условие. — Я приподнялась на локте, чтобы смотреть ему в лицо. — Я больше не спрашиваю, когда ты меня туда возьмёшь. Не сегодня, не через месяц, никогда не спрашиваю. Ты сам скажешь, когда можно.

— Это подозрительно похоже на подарок.

— Это первая половина. Вторая: ты перестаёшь мне врать, что там бумаги и старики. Я хочу знать, кто это сделал. — Я положила ладонь на новый шрам. — Не подробности. Не политику. Мне не нужны их имена и титулы. Мне нужно знать, чего мне бояться и кого не пускать в дверь, если однажды ко мне постучат.

Он молчал долго. За окном проехала машина, и по потолку прошла полоса света.

— Ты понимаешь, что ты просишь, — сказал он наконец. — Если ты будешь знать — ты станешь опасной для себя. Незнание — тоже защита.

— Талис. Я год сплю с мужчиной, у которого два брата с ножами. Я уже опасная для себя. Я просто ещё и слепая. — Я помолчала. — Выбирай: или я знаю ровно столько, чтобы не сделать глупость, или я сделаю глупость. Ты меня знаешь. Я сделаю. Я такая.

Он выдохнул — почти рассмеялся, коротко и без веселья.

— Ты невозможна.

— Я в курсе. Это второе моё имя.

— Хорошо, — сказал он. — Утром. Без сказок. Но не всё, и ты не будешь спорить с тем, что я не скажу.

— Договорились.

— И если я скажу «сожми кольцо» — ты сжимаешь. Не думаешь. Не спрашиваешь зачем. Сжимаешь.

— Договорились.

Он поднял руку и поддел пальцем мой подбородок — так, как делал всегда, будто я была чем-то, что надо рассматривать на свету. А потом поцеловал.

И вот это я никогда не смогу объяснить нормальными словами: воздух вокруг него всегда тихо гудел, как провод под напряжением, и когда он целовал меня, гул шёл по коже и оседал где-то у основания шеи. Это было не «фейерверк». Это было как стоять очень близко к чему-то очень большому и знать, что оно тебя не тронет.

— Только посмей уйти на рассвете, — сказала я, отрываясь от него.

— Ни за что, моя дорогая. — Он нашёл мою ладонь и прижал к своей забинтованной руке, как будто я была бинтом получше. — Эти два дня я не отойду от тебя дальше кухни. Потом придумаю, куда тебя отвести. Ты будешь есть слишком много и отдыхать в моих объятиях, и я не приму отказа.

— Ты понимаешь, что звучишь как расписание?

— Я будущий правитель. У меня всё расписание. — Он зевнул и уткнулся мне в шею, коротко, щекотно поцеловал. — Спи. Ты плохо выглядишь.

— Я тебя убью.

— Люций передал. Дословно. — И, уже почти во сне: — Моя горячая королева.

Я лежала и слушала, как он дышит, и думала, что сдаюсь. Что я слишком сильно люблю этого мужчину, чтобы когда-нибудь от него отказаться — даже если вижу его не так часто, как хотела бы.

А потом кольцо на моём пальце потеплело.

Не как всегда. Сильнее. Так, что я невольно разжала кулак и посмотрела на чёрный камень, в котором медленно, лениво шевельнулась муть — и на секунду легла ровной полосой, как зрачок.

Талис спал.

Люблю своего Дроу.

13 глава. Неприятности.

Через два дня Талис ушёл — как и обещал.

Опять.

Он предупредил заранее. Он всегда предупреждал — за сутки, за двое, иногда за неделю, — и, наверное, считал, что этим делает мне легче. Что предупреждённая боль — это уже не боль, а всего лишь расписание. Я никогда не говорила ему, что так не работает. Какой смысл объяснять погоде, что ты не любишь дождь.

Он стоял в прихожей — высокий, чужой этому тесному квадрату с обувной полкой, зеркалом в мутных разводах и моими кроссовками, завалившимися набок. Он всегда выглядел здесь как вещь не из этого набора: как будто кто-то вырезал фигуру из другой, дорогой картины и неаккуратно вклеил в мою, нарисованную от руки на дешёвой бумаге. Низкий потолок почти касался его макушки. Свет лампочки ложился на его кожу неправильно — слишком мягко, с лёгким серебряным отливом, которого не бывает у людей.

Он говорил что-то спокойное и правильное.

Что вернётся. Что это ненадолго. Что у него нет выбора.

Я кивала.

Я умею кивать. Это мой главный навык — не иглы, не руки, не твёрдость кисти, а вот это: держать лицо и кивать так, чтобы не дрожал подбородок. Год практики. Если бы за это давали разряд, у меня был бы мастерский.

— Мая, — сказал он тише, и в этом коротком произношении моего имени было больше, чем во всех предыдущих фразах.

— Я знаю, — ответила я. — Иди.

Он коснулся моей щеки — прохладной ладонью, бережно, как касаются чего-то, что легко сломать неосторожным движением. А потом воздух в прихожей дрогнул, будто кто-то выдохнул на холодное стекло, — и Талиса не стало.

Тишина схлопнулась у меня над головой.

Мне было больно. Не метафорически — по-настоящему, физически: словно между рёбрами, слева, кто-то выгрыз аккуратную лунку и забыл её заполнить. Я стояла в прихожей и дышала через неё, и каждый вдох проваливался в пустоту.

Но сделать с этим я не могла ничего. Ни криком, ни слезами, ни уговорами, ни истерикой с битьём посуды — я пробовала всё это в первые месяцы, добросовестно, по очереди. Можно сколько угодно биться об стену; стена от этого не становится дверью.

Талис, позволь мне верить что ты и в правду скоро заберёшь меня к себе и мы будем всегда вместе, не день, не два, не два дня в неделю. Что бы я просыпалась и видела своё лицо и засыпала на твоей груди.

Я подняла его кружку со столика в коридоре — он всегда забывал её там, — отнесла на кухню, вымыла, поставила на сушилку.

И жизнь послушно потекла привычным руслом.

---

На сегодня у меня было записано несколько человек и один выезд на дом — явление для меня редкое.

Я не люблю выезды.

В своём кабинете я хозяйка. Там моя кушетка, моя лампа на гибкой ноге, мой автоклав, который я знаю по звуку — по тому, как он щёлкает, выходя на режим. Там стерильные зоны расчерчены у меня в голове с точностью до сантиметра: вот здесь можно ставить локоть, здесь нельзя, здесь лежит упаковка, а здесь — уже вскрытая игла, и между ними граница толщиной в бритву. В своём кабинете я спокойна, потому что в своём кабинете я бог малого масштаба.

На чужой территории ты всегда немного гость. А гостю приходится подстраиваться: мириться с кривым светом, с котом, который лезет на стол, с бабушкой, выглядывающей из-за двери, с клеёнкой, которую протирали тряпкой для пола.

И я бы отказала, но меня попросил постоянный клиент которыый приходил ко мне уже 5 раз и я решила, что всё будет хорошо. Сам же клиент оплатил всё заранее. Полностью, включая такси в обе стороны. Не торговался, не выпрашивал скидку, не спрашивал, «а можно подешевле, если без анестетика». Просто перевёл сумму и написал адрес. И это снимало половину вопросов.

К тому же я давно перестала удивляться. Есть люди, которым элементарно лень выйти из дома: им проще заплатить вдвое, чем надеть куртку и доехать две остановки. Таких хватает. Мир полон людей, у которых деньги есть, а воли нет.

Вечер наступил быстро, как всегда в ноябре: в шесть часов ещё день, в восемь — уже глухая темнота, в которой фонари висят по отдельности, как редкие бусины на оборванной нитке.

Я собрала сумку.

Всё привычное, всё на своих местах: иглы в запаянных блистерах, зажимы, перчатки двух размеров, пелёнки, антисептик, маркер, стерильные салфетки, пара украшений на выбор — чтобы клиент не мучился сомнениями и не тянул время. Проверила.

Потом проверила ещё раз.

Я всегда проверяю дважды. Это не паранойя, это профессия: забытый зажим — это сорванная работа, а забытый антисептик — это чужое воспаление и твоя репутация в унитаз.

Иногда я думаю, что если бы я проверяла людей так же, как проверяю сумку, со мной случалось бы меньше дерьма.

---

Дом был обычный. Панельная девятиэтажка, домофон с залапанными кнопками, во дворе — машины в два ряда и качели с ободранной краской. Я позвонила, поднялась на шестой этаж. Лифт пах сигаретами и мокрым бетоном.

У двери меня встретил вполне приличный мужчина.

Чистая рубашка. Домашние брюки без вытянутых колен. Тапочки. За спиной — аккуратная прихожая, свет в коридоре, ровный ряд обуви на полке.

Он улыбнулся и пригласил внутрь.

Клиент оказался ухоженным. Высокий, чуть подкачанный — так, как качаются мужчины, которые ходят в зал три раза в неделю и этим гордятся. Короткие волосы ёжиком. Немного пухлые губы, карие глаза. Улыбка — вполне себе добрая, даже располагающая.

Если по десятибалльной шкале — я бы поставила шесть. С учётом того, с кем я встречаюсь, планка у меня задрана неприлично высоко, и любой человеческий мужчина заведомо проигрывает по очкам.

Но это были детали. В тот момент они меня совершенно не волновали.

Квартира была обычная. Обои в мелкий рисунок, ковёр, люстра из строительного магазина — три рожка, матовые плафоны. Запах пыли и чего-то жареного, давнего, въевшегося в стены.

Я машинально отметила: одна пара мужской обуви на полке. Одна куртка на крючке.

Отметила — и не сделала из этого никакого вывода. Кроме того, то он живёт один.

— Давайте на кухне, — сказал он. — В комнате не очень удобно.

Меня это не смутило.

Мне нужен метр на метр чистого пространства, нормальный свет и стол — всё. Я приезжала так не первый раз и периодически слышала одно и то же: «Ой, извините, в комнате бардак, давайте на кухне». Люди стесняются своего беспорядка куда сильнее, чем иглы в собственном теле. Обычная рутина.

Я устроилась на кухне.

Сдвинула в сторону солонку и пульт, протёрла столешницу своей салфеткой — привычка, — расстелила пелёнку. Выставила антисептик. Достала маркер, вскрыла упаковку перчаток, разложила зажим и иглу так, чтобы всё было под правой рукой.

Мужчина стоял в дверях и смотрел на меня.

Странно смотрел.

Не на руки, не на инструменты — а как-то целиком, снизу вверх и обратно, с каким-то вялым ожиданием. Так смотрят не на мастера. Так смотрят на заказ, который принесли и сейчас начнут разворачивать.

Я не придала этому значения.

Мало ли что. Мы живём в мире, где все друг друга боятся и все друг на друга косятся. Я давно привыкла, что меня разглядывают: девушка приехала одна, вечером, с чемоданчиком — конечно, разглядывают.

— Чай? — предложил он.

— Спасибо, не нужно. — Я качнула головой. — Это быстро, минут десять. Не успеете заскучать.

В конце концов, он хотел всего-навсего прокол мочки уха. Самая элементарная работа из всех, какие бывают. Я делаю её с закрытыми глазами, разговаривая о погоде.

Я натянула перчатки — знакомый сухой щелчок латекса по коже, звук, который меня всегда успокаивает, — и попросила его сесть так, чтобы мне было видно обе стороны.

— Да, сейчас. — Он уже разворачивался к выходу. — Только зайду в комнату, одну вещь забыл.

И ушёл.

Я пожала плечами, опустилась на табурет и стала ждать, машинально выравнивая инструменты в ряд. Идеально параллельно краю пелёнки. Привычка, от которой я никогда не избавлюсь: когда нервничаю — выстраиваю вещи по линейке. Как будто порядок на столе способен распространиться на всё остальное.

И в этот момент из комнаты донеслись голоса.

Мужские.

Я сглотнула. Горло стало узким и сухим, как бумажная трубка.

Это было очень плохо.

Мне казалось, что в квартире мы одни. Он не упоминал никого — ни брата, ни друга, ни соседа. В прихожей не было чужой обуви: одна пара, одна куртка, я заметила, я всегда замечаю.

А сейчас я отчётливо слышала ещё два голоса. Низкие, негромкие, короткими фразами — так переговариваются люди, которые не хотят, чтобы их слышали. Без интонаций. По делу.

И это не предвещало ничего хорошего.

Мне стало страшно.

Не абстрактно, не «неприятно» — по-настоящему: холодом вдоль позвоночника, звоном в ушах, противной слабостью в коленях, когда тело вдруг оказывается на два размера больше, чем ты умеешь им управлять.

Я встала.

Очень тихо. Очень медленно.

И решила, что пора сматываться.

Я не стала собирать ни инструменты, ни украшения, ни сумку. Бросила всё как было — иглу, зажим, маркер, открытый антисептик, аккуратную белую пелёнку в чужой кухне. Новые иглы я куплю. Новые зажимы куплю. Новую тушку мне никто не продаст.

Три шага до коридора. Шесть до двери. Замок, судя по виду, обычный, собачка — вверх.

Я не успела.

Меня поймали за руку в коридоре — и не тот, который меня встречал, а другой, которого я до этой секунды вообще не видела. Под два метра. Плечи шириной с дверной проём. Эдакий шкаф, у которого вместо лица — спокойная, непроницаемая скука.

Я дёрнулась.

Он держал крепко. Не больно — а именно крепко, так, как держат вещь, которая никуда не денется. Без усилия. Без злобы. Это было самое унизительное: ему не требовалось напрягаться.

Я извернулась — плохо, неудобно, вывернув плечо до хруста, — и ударила его ниже пояса. Коленом. Со всей силы, без малейших сомнений и без всякого сожаления.

Он хрюкнул, согнулся, пальцы разжались.

Я метнулась к двери — и попала в другие руки.

Более сильные. Они перехватили меня за плечи и рванули назад так, что я не удержала равновесие, полетела спиной и больно приложилась бедром о плинтус. В глазах вспыхнуло белым. Сумка где-то за моей спиной сползла со стула и глухо стукнулась об пол.

Надо мной возвышались двое. Третий, скрючившись у стены, матерился сквозь зубы, медленно и с чувством.

— Какая буйная, — сказал один почти весело. — Ты только посмотри на неё. Пришла к мужчине в гости — и ничего делать не собирается.

— Я мастер по пирсингу. — Голос у меня, слава богу, не сорвался. — А не ваше развлечение.

Ответом был дружный смех. Лёгкий, непринуждённый. Как будто я удачно пошутила за столом.

Двое подхватили меня под руки и дёрнули вверх — так, что я на секунду повисла, не касаясь пола, — и потащили в комнату. Я упиралась, выворачивалась, пыталась достать каблуком по голени, по ступне, хоть куда-нибудь, хоть по касательной. Один раз попала. Он даже не выругался.

Силы были не равны, и я понимала это с беспощадной ясностью. При всей моей физической подготовке, при всех моих тренировках и жилистых руках мастера трое взрослых мужчин для меня непреодолимы. Это арифметика, против которой не поспоришь. Не кино, где героиня раскидывает всех локтями. Просто масса, умноженная на три.

Но сдаваться я не хотела.

Орать я тоже не стала. Почему-то именно в тот момент я поняла с полной отчётливостью: за стеной либо никого, либо всем всё равно. А крик отнимает воздух, а воздух мне ещё понадобится.

В комнате меня бросили на диван.

Пружины ухнули под спиной. Пахло пылью и дешёвым кондиционером для белья. На стене висел календарь с машиной.

Они нависли сверху, переглядываясь. Молча решая что-то между собой — кто первый.

И от этой их спокойной, деловитой неторопливости мне стало хуже, чем от крика. Крик — это эмоция. Эмоцию можно переломить, сбить, перехитрить. А здесь не было эмоции. Здесь была уверенность. Они не торопились, потому что не видели причин торопиться. Я уже была внутри их расписания, между «забрать» и «убрать».

И в этот момент я опустила взгляд на свою руку.

Кольцо.

Тонкий тёмный обруч, который я ношу, не снимая. Который я прячу под перчаткой, когда работаю. Про который я никому никогда не рассказывала.

Единственный мой шанс.

Быть изнасилованной тремя ублюдками в мои планы на эту жизнь не входило.

У меня есть любимый мужчина, и рано или поздно я стану его женой — хоть это и звучит как детская считалка, которой утешаешь себя в темноте. Я не собиралась отдавать этим тварям ничего. Ни тело. Ни страх. Ни крик. Потому что если бы они начали, они забрали бы не только тело — они вынули бы из меня кусок, и обратно его уже никто не пришил бы. Я видела таких женщин. Я прокалывала им уши и ключицы и видела, как они вздрагивают от прикосновения чужой руки спустя десять лет.

Я сжала кольцо. Сильно, до боли, вдавливая металл в кожу, так, что рёбра обруча отпечатались на пальцах.

Мне было всё равно, куда я попаду. Куда угодно. В пустыню, в море, в его спальню, в глухой лес.

Лишь бы подальше отсюда.

Кто-то потянулся к моему воротнику.

Воздух хлопнул — громко, как лопнувший бумажный пакет.

И я упала.

---

Пол под ладонями был холодным и гладким.

Мрамор.

Не линолеум, не ковёр с жёстким ворсом — отшлифованный камень, ледяной, с тонкими прожилками, уходящими куда-то под колонны.

Я несколько секунд просто дышала, уткнувшись лбом в собственное предплечье. В ушах всё ещё звенело. Бедро ныло. Латексная перчатка на правой руке лопнула по шву.

Я подняла голову.

Огромное помещение. Потолок где-то недосягаемо высоко — так высоко, что тонул в полумраке, и непонятно было, есть ли он там вообще. Колонны. Свет, идущий непонятно откуда: не от окон, не от лампад — он просто был, ровный и бестеневой, как в операционной. Длинный стол из того же тёмного камня, на нём — развёрнутые карты, чаши, что-то металлическое.

И люди.

Нет. Не люди.

Нелюди.

Много.

И Талис.

Я поняла всё за одну секунду — и от этого понимания мне захотелось провалиться обратно в ту квартиру, на тот диван, под тот календарь с машиной.

Это было собрание.

То самое, о котором он иногда рассказывал скупо и неохотно: совет потенциальных королей, решающих текущие дела. Закрытое. Где не бывает посторонних. Где не бывает людей. Где за одно присутствие человека, кажется, предусмотрено что-то, о чём он мне так и не рассказал, — и я, идиотка, никогда не настаивала.

Я сглотнула.

Почему именно сейчас? Почему именно сюда?

Почему не в его покои — туда, где он спит, где никого нет, где я оказывалась тысячу раз безо всяких последствий, где я знаю, где стоит графин с водой, и в какую сторону открывается балконная створка?

Почему именно в тот момент, когда он был занят работой?

Кольцо на пальце остывало. Оно никогда не обещало мне точности. Оно обещало — к нему.

Вот оно и доставило. К нему.

— Кто это здесь у нас?

От стола поднялся и шагнул ко мне мужчина.

Он был похож на человека — обманчиво похож, как хорошая кукла похожа на ребёнка, пока не моргнёт. Белые волосы до середины спины, несколько розовых прядей в чёлке и ещё несколько — вразброс, в общей массе. Тонкие черты, тонкая кость, узкие кисти.

Я бы сказала — андрогинная внешность. Красивая настолько, что было неясно, мужчина это или женщина. И настолько, что становилось не по себе: так красивы бывают вещи, а не живые.

Но улыбка его не обещала ничего хорошего.

Я застыла.

Талис молчал.

Он стоял у стола, на своём месте, и молчал — и его молчание было тяжелее всех голосов в этом зале.

А я не знала, как себя вести. Имею ли я вообще право здесь открывать рот. Любое моё слово могло стоить ему чего-то, о чём я не имела понятия.

— Кажется, в наше собрание попала заблудшая пташка, — сказал кто-то другой, лениво и с удовольствием. — Магия снова даёт прорехи. Или кто-то отправил её сюда специально — нам на развлечение.

Я перевела взгляд на говорившего и пожалела об этом.

Он выглядел так, будто его вылепили из серебра.

Не «серебристая кожа», не отблеск, не игра света — именно отлитая из металла фигура, живая и двигающаяся. Серебряная кожа. Серебряные волосы. Жёлтые глаза без всякого выражения — ровные, как две капли смолы, в которых ничего не отражается.

Если кожа моего любимого просто отдавала в серебро — мягко, как лунный свет на воде, — то этот был сплошным металлом. И от этого делалось так жутко, что меня затрясло: мелко, унизительно, не останавливаясь.

Одет он был, кажется, только в штаны.

Как и многие здесь. Ни рубашки, ни чего-либо сверху.

А его реплика добавила ужаса.

Я медленно обвела взглядом присутствующих.

Все — мужчины. Ни одной женщины. Ни одной.

И все они смотрели на меня одинаково — внимательно, оценивающе, с тем самым спокойным интересом, который я видела десять минут назад в квартире на чужой кухне. Тот же взгляд. Та же неторопливость. Та же уверенность, что торопиться некуда.

Все, кроме двоих.

Взгляд Талиса.

И взгляд Люция.

Люций смотрел изумлённо, широко распахнув глаза, и его кулаки были сжаты — точно так же, как у Талиса, костяшками в белое. Оба молчали. Оба словно не могли возразить ни слова против того, что уже было сказано вслух.

И вот это пугало сильнее всего остального: не металлический человек, не колонны, не мрамор под ладонями, а то, что Талис — мой Талис, который одним жестом выключал в комнате свет и в котором я была уверена, как в законе природы, — стоял и молчал.

«Вы охренели? — хотелось заорать мне. — Спасите меня!»

То есть я вырвалась из одного изнасилования, чтобы попасть сюда? На оргию?

Нечестно.

Это было единственное слово, которое крутилось у меня в голове, детское и бессмысленное. Нечестно. Как будто у вселенной есть отдел жалоб.

— Пахнет человеком, — сказал тот, что походил на женщину.

Он присел передо мной — плавно, на корточки, положив локти на колени, совершенно по-домашнему. Розовая прядь упала ему на глаза. От него тянуло холодом и чем-то сладким, цветочным, тошнотворно приятным.

Он потянул руки к моему лицу.

— Повеселимся?

Я попыталась отползти.

Глава 14. Жестокость его мира.

— Куда это мы отползаем?

Голос был мягкий. Почти заботливый. Так разговаривают с кошкой, которую собираются взять за шкирку.

— Не надо бояться. Тебе понравится… возможно. Нам — точно. Не волнуйся, розовая, ты всё равно ничего не будешь помнить. Зато мы запомним тебя во всех позах.

Слова упали на мрамор и не дали эха. Зал был слишком большой, слишком светлый и слишком равнодушный, чтобы хранить чужие слова.

Я медленно перевела взгляд на того, кто их произнёс.

Эльф.

Длинные волосы, гладкие, будто их расчесали шёлковой лентой минуту назад. Острые уши. Точёное лицо — такое, с которого в моём мире писали бы иконы или снимали рекламу духов за три её зарплаты. Красивые руки с длинными сухими пальцами. Всё как во «Властелине колец» — только те, с экрана, вызывали восторженный вздох, а этот вызывал ровно два желания: плюнуть ему в рожо и добить коленом ниже пояса.

Желательно в указанном порядке.

Впрочем, желание кастрировать здесь вызывали многие.

Я заставила себя отвести от него глаза и обвести взглядом зал. Если я не могу бежать — я хотя бы посмотрю на тех, кто решает мою судьбу. Бесполезная, тупая храбрость, но другой у меня не осталось. Мои инструменты лежали на чужой кухне в другом мире. Мой телефон — в сумке на той же кухне. У меня были только джинсы, футболка с выцветшим принтом и кольцо, которое уже сделало всё, что могло.

Длинный стол. Высокие кресла. Полтора десятка мужчин.

И ни одной женщины.

Блондин с драконьими крыльями за спиной смотрел на меня странно — не как на мясо, а как на внезапную помеху в повестке дня. Уже лучше. Хоть кто-то видел во мне проблему, а не блюдо.

Дальше — мужчина, который на меня вообще не глядел. Он любовался собственными ногтями. Поворачивал кисть к свету, разглядывал под разными углами и, судя по лицу, был глубоко доволен результатом.

Вот сволочь. Меня тут собираются пустить по кругу, а ты ногтями любуешься? Ты даже на человека похож — так прояви хоть каплю сострадания! Чтоб ты облысел. Чтоб у тебя ногти выпали. И зубы. И брови.

Мой яростный взгляд поехал дальше — и уткнулся в мужчину, который читал книгу.

Читал. Книгу. Неспешно перевернул страницу. Поправил закладку.

Ещё одна тварина.

Чтоб вас всех бомжи в подворотне…

— Смотрите, какие взгляды бросает, — заметил серебряный, и металл его кожи поймал свет, разбросав по мрамору холодные блики. — Что, надеешься на чудо? Э, нет, дорогая. Чудо сегодня случится только одно: что твоё тело выдержит всех, кто пожелает им воспользоваться.

И тут они начали торговаться.

Я до последнего не понимала, что происходит. Я ждала рук, крика, рывка — чего угодно из того, к чему меня готовили двадцать восемь лет жизни в мире, где женщин учат бояться лестничных клеток. Я была готова драться. Я даже успела прикинуть, что эльфа можно достать по колену, если он подойдёт ещё на полшага.

А они просто сели обратно.

И стали обсуждать меня так, как на рынке обсуждают лошадь. Или партию ткани. Или спорный участок земли.

— Состояние приличное, — сказал эльф, разглядывая меня сверху вниз и складывая руки на груди. — Не битая, не клеймёная. Зубы, судя по всему, свои.

— Волосы крашеные, — лениво возразил серебряный. — Искусственный пигмент. Это дешёвый товар, Ирис. На человеческих рынках такое идёт в третью цену.

— На рынках — да. Здесь — экзотика. Здесь розового не бывает вовсе.

— Экзотика ломается быстрее, — сообщил кто-то с дальнего конца стола, не поднимая головы от бумаг. — Людская порода хрупкая. Двое-трое — и всё, ни зрелища, ни пользы. Я бы вообще не стал тратить вечер.

— Поэтому делят по старшинству, — отозвался эльф. — Чтобы последним досталось хоть что-нибудь.

Я сидела на полу и слушала, как меня делят по старшинству.

Это было страшнее рук. Я не знала, что так бывает, — что можно испугаться сильнее не от насилия, а от бухгалтерии. От интонации. От того, что люди — нелюди — говорят о твоём теле тем же голосом, каким обсуждают границы и пошлины, и ни один из них даже не повышает тон, потому что повышать тон не из-за чего.

Я для них была не женщиной. Я была пунктом.

— Предлагаю по очереди и без порчи, — продолжал эльф деловито. — Кто хочет оставить следы — в конце и за отдельную…

И тогда я услышала звук.

Короткий, сухой треск. Как будто надломили сухую ветку.

Я повернула голову.

Талис сидел на своём месте — прямой, спокойный, скучающий. Левая рука лежала на подлокотнике, правая держала кубок. Лицо — ровное. Ни одной мышцы не дрогнуло. Я сто раз видела это лицо, когда он возвращался из своего мира и говорил, что всё в порядке, что он просто устал.

Подлокотник под его пальцами дал трещину. Тонкую, косую, от узора к краю.

Он чуть сдвинул ладонь, прикрыв её.

И не посмотрел на меня.

Он смотрел на эльфа — и ножка кубка в его правой руке медленно, беззвучно гнулась, как восковая. Вино качнулось у самого края. Не вылилось.

Люций сидел рядом и тоже не смотрел на меня. Он смотрел на руку Талиса.

— Кажется, вы перепутали, — произнёс Люций, и голос его разрезал воздух так, что в зале стало тише, — на чьей территории проходит собрание и кто здесь решает, что и кому делать.

Он даже не встал. Просто чуть повернул голову.

Люций, я тебя люблю. Ты мой герой. Спаси меня хотя бы ты — как угодно, я согласна на всё. Только не дай им пустить меня по кругу. Я не была готова к изнасилованию в своём мире и, сжимая камень, просила спасения, а не оргии без моего согласия.

— Люций, это нечестно, — эльф развёл руками с видом оскорблённой добродетели. — Это земли между владениями дроу и титанов. Нейтральные. Находка на нейтральной земле — общая, по праву. Ты не можешь присвоить себе розовую конфетку только потому, что первым открыл рот. Как же мужская солидарность? Политические союзы?

— Прецедент есть, — поддержал кто-то. — Семьдесят лет назад на нейтральной полосе нашли караван. Тоже делили. Никто не жаловался.

— Там был караван, а не девка.

— Разница несущественная.

Разница несущественная.

Я сглотнула. Горло было как тёрка. И с идиотской, последней надеждой посмотрела на титана — того самого, с крыльями. Ну же. Ты же смотрел на меня по-человечески. Будь моим спасителем, тебе ведь даже вставать не надо.

Титан медленно отвёл глаза.

Я поняла: не будет.

— Тихо.

Одно слово. Не громкое. Даже не резкое.

Эльф закрыл рот.

Этот голос я знала лучше собственного. Я засыпала под этот голос. Я слышала им своё имя — так, как его не произносил никто и никогда.

— Ирис, — сказал Талис, и каждое слово у него выходило до странного ровным, выверенным, будто он отмерял их по линейке, — если тебе так хочется развлечься — сходи в мой гарем. Там прекрасные дроу и эльфийки. Покладистые, умелые. Мои братья успели отточить их умения. Не пожалеешь.

Он поставил кубок на стол. Донышко стукнуло чуть громче, чем нужно.

И встал.

Я смотрела, как он идёт ко мне через весь зал — неторопливо, и мрамор отзывается под его сапогами ровным, спокойным стуком. Как в замедленной съёмке: шаг. Шаг. Шаг.

На третьем шаге я заметила, что пальцы его левой руки сжаты в кулак, и костяшки побелели так, что стали почти прозрачными. На четвёртом — что он разжал их, намеренно, по одному пальцу, как разжимают сведённую судорогой кисть.

Он наклонился. Взял меня за подбородок — двумя пальцами, холодными и сухими — и приподнял мне лицо к свету. Так, как берут вещь, чтобы оценить.

В его глазах не было ничего.

Совсем ничего.

Только где-то в самой глубине, на дне зрачка, что-то дрожало — мелко и часто, как дрожит воздух над раскалённым асфальтом.

— Дикая роза, — произнёс он задумчиво, поворачивая моё лицо вправо, потом влево, напоказ, для них. — Пожалуй, такой экзотики в моей постели ещё не бывало. Распробую сам. Потом отдам вам.

Сердце пропустило удар. Потом второй.

Я почувствовала, как мои глаза становятся по пять копеек.

Кто ты такой? Где мой любимый? Где тот, кто целовал мне обожжённые паяльником пальцы и смеялся над моими глупыми сериалами? Где тот, кто не умел говорить «спасибо» и поэтому молча приносил мне кофе?

Большой палец у него на секунду дрогнул. Почти незаметно — на моей коже, там, где её не видел никто, кроме меня. Один короткий нажим. Будто он хотел сказать что-то — и не мог, и сжал зубы, и сделал вид, что это случайность.

Мне хотелось верить, что это было нарочно.

Мне очень, очень хотелось в это верить.

— Я не против, — лениво отозвался Люций и даже зевнул, прикрыв рот кулаком. — Не на мой вкус. Я предпочитаю более изящных женщин и менее кричащие цвета.

Ну спасибо, Люций. Спасибо огромное. Мало того, что не спас — так ещё и по внешности прошёлся. Я запомню. Я всё запомню, и когда-нибудь я тебе это выдам в самый неудобный момент.

— А всех желающих в гарем пустишь? — уточнил тот, похожий на девушку: белые волосы до середины спины, розовые пряди в чёлке, улыбка приклеена к лицу, как ценник к витрине. Он накрутил прядь на палец. — Если да — забирай себе эту розовую. Я на Земле и не с такими кутил. Там, знаешь, за горсть монет можно устроить себе целый праздник.

— Гарем — это ресурс, — рассудительно вставил эльф. — Девка — одноразовое удовольствие. Талис, ты предлагаешь нам сменить вино на кружку воды.

— Я предлагаю вам то, что останется с вами надолго, — Талис наконец отпустил мой подбородок. Выпрямился. И вытер пальцы о собственный рукав — небрежно, почти машинально, будто стряхивал пыль.

Я видела это движение. Я видела, как он это сделал.

— Пущу, — сказал Талис. — Мне месяц до коронации. Потом всё равно родители сосватают жену. Веселитесь, пока я щедрый.

Жену?

Что, простите?

Пол под моими ладонями стал ещё холоднее.

Жену — то есть я просто временное увлечение до коронации? Удобная человеческая игрушка, которую можно унести с собой, попользоваться — и потом выкинуть в чей-то гарем, как надоевший плащ?

Спокойно, Мая. Спокойно.

Он играет роль. Он не мог сказать иначе — здесь десяток чужих мужчин, здесь политика, здесь нельзя показывать слабость, потому что слабость — это трещина, в которую тут же вставят нож. Он твой любимый мужчина. Он не заберёт своих слов назад, он тебя любит, иначе не стал бы вытаскивать тебя из лап этих существ. А он именно это и сделал — вытащил. Грубо, мерзко, через торг — но вытащил.

Да. Именно так. Только так.

— Забирай, — серебряный монстр отступил на шаг, и блики на мраморе погасли. — Гарем — это гарантия. А она может и не оправдать ожиданий. Товар без клейма.

— Ещё бы бумагой заверил, — хмыкнул эльф. — Знаем мы твои обещания, дроу.

Талис повернул голову.

Он ничего не сказал. Он просто посмотрел на эльфа, и я увидела, как тонкая трещинка на подлокотнике его опустевшего кресла поползла дальше сама собой — вверх, к спинке, с сухим шорохом.

Эльф отвёл глаза первым.

— Я пошутил, — сказал он с улыбкой.

— Я заметил, — ответил Талис.

И вот тогда — на одну секунду, на вдох — я услышала в его голосе своего. Того, настоящего. Ту самую тихую, ровную ярость, которую он приносил из своего мира и запирал в себе, пока я не начинала гладить его по волосам.

Секунда закончилась.

— Слуги! — он уже отворачивался от меня, не глядя, перешагнув через подол моей тени. — Отведите эту во временную комнату. После собрания заберу её во дворец. Сброшу стресс. Как раз хотел чего-нибудь новенького.

«Эту».

Слуги появились словно из ниоткуда — две девушки в форме служанок, тихие, как тени. Они подхватили меня под локти и помогли встать, и я поняла, что сама бы не поднялась: колени не держали, их трясло мелко и постыдно.

Одна из них подняла на меня глаза.

Коротко, искоса.

С жалостью.

Я сделала вид, что не заметила. Потому что если бы заметила — заплакала бы здесь, на этом мраморе, у них всех на глазах, а этого удовольствия я им дарить не собиралась.

Меня повели прочь. Я не обернулась — ни на Талиса, ни на эльфа, ни на того, кто так и не поднял глаз от книги, ни на любителя собственных ногтей. Я шла и твердила про себя одно и то же, как молитву: всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо. Во дворце меня обнимет и поцелует мой Талис, мой милый, мой настоящий, тот, что остался где-то за этой холодной маской, — и я снова стану самой счастливой женщиной в мире.

За спиной, в зале, кто-то засмеялся и предложил вернуться к вопросу о пошлинах.

Меня провели длинным светлым коридором — окна в полный рост, тёплый камень, незнакомый сладковатый запах цветов, от которого слегка мутило, — и привели в красивую комнату.

Большая кровать под белым покрывалом. Светлый потолок, светлый пол, мягкие ковры. Трюмо с кучей флакончиков, расставленных так аккуратно, будто ими никогда не пользовались. Огромное зеркало в полстены, в которое я старательно не стала смотреть.

Служанки поклонились. Двери закрылись.

Я стояла посреди комнаты и слушала, как затихают их шаги.

А потом меня согнуло.

Я едва успела дойти до тазика у трюмо. Меня выворачивало долго, мучительно, досуха — нервами, страхом, всем тем, что я тридцать минут держала в себе, пока на мраморе обсуждали, сколько раз выдержит моё тело. Потом я сидела на полу, прижавшись затылком к прохладному дереву, и ждала, когда перестанут трястись руки.

Руки не слушались долго. У меня профессиональные руки. Я ими иглы веду по миллиметру. Сейчас я бы не смогла попасть иглой даже в стену.

Когда отпустило, я умылась из кувшина — трижды, ледяной водой, пока не заломило виски. Потом подошла к двери и подёргала её.

Дверь была не заперта.

Почему-то именно от этого мне стало легче всего. Если бы заперли — значит, товар. А если не заперли — значит, всё-таки гостья. Пусть странная, пусть упавшая с потолка в середине совета, но гостья.

Спокойно. Теперь спокойно.

Мой дроу меня защитил. Да, отвратительными словами. Да, так, что до сих пор колотится сердце и подташнивает от запаха этих цветов. Но в том зале, похоже, других слов не понимали вовсе. Там говорили на языке торга, и он просто заговорил с ними на их языке — громче и наглее, чем они, чтобы перебить. Он выкупил меня тем единственным, что они могли счесть ценным.

Скоро собрание закончится. Он придёт за мной, отведёт в свой замок, всё объяснит — неловко, сквозь зубы, как он умеет, — извинится так, будто ему физически больно это делать. Отправит меня домой. И я буду ждать на Земле нашей свадьбы, как мы и мечтали.

Сейчас, когда эмоции улеглись, я вспоминала другое. Не мрамор. Не ровный, пустой голос.

Я вспоминала трещину на подлокотнике.

Согнутую ножку кубка.

Побелевшие костяшки.

И один короткий, почти незаметный нажим большого пальца на моей коже — там, где этого не видел никто, кроме меня.

Он злился. Он очень злился. Он чуть не раздавил этот кубок в кулаке.

Такие руки не умеют лгать, даже когда лжёт лицо.

Я знаю. Он меня любит. У нас взаимно. Всё остальное — политика, роли и чужие уши.

С этими мыслями я забралась на кровать, даже не разувшись — просто упала поверх покрывала, свернувшись на боку и подтянув колени к груди, как делала в детстве во время грозы.

— Я просплюсь, — прошептала я в подушку, — и всё будет хорошо. Как было раньше.

Подушка пахла незнакомыми цветами.

А за дверью, в светлом коридоре, двое слуг негромко спорили, в какое именно крыло дворца принято отвозить девушек из временной комнаты.

Глава 15. Пепел.

Я проснулась и в первую секунду не поняла, где я.

Был тот короткий, милосердный промежуток между сном и явью, когда сознание ещё не успело разложить по полкам вчерашний день. Я лежала на боку, подтянув колени к груди, щекой на чужой подушке, и мне казалось, что я у себя: что сейчас я повернусь, нащупаю телефон, увижу восемь утра, записи на день и сообщение от Талиса — короткое, неловкое, каким он всегда писал, будто каждое слово выдавал под расписку.

Потом я вдохнула.

Подушка пахла незнакомыми цветами — сладко, густо, чуждо.

И всё вернулось. Сразу, целиком, без рассрочки.

Это был не сон.

В душе поднялся ураган. Нервы будто скрутило в один жгут — тугой, перекрученный, с узлом где-то под грудиной. Этот узел давил так, что дышать получалось только верхом груди, мелко и часто. Комната давила. Светлый потолок давил. Белое покрывало под моей ладонью давило своей дорогой, равнодушной чистотой.

Я так надеялась проснуться дома. Я почти договорилась об этом сама с собой вчера, засыпая: закрою глаза, открою — и будет моя пятиэтажка, облупленный подоконник, пепельница на кухне, трещина на потолке в форме кривого крючка. Я ведь всю жизнь так делала. Когда было плохо, я засыпала, и мир к утру чинился сам.

Но нет.

Я проснулась в той же комнате, куда меня отправил мой любимый мужчина. Отправил на глазах у десятка чужих мужчин, расплатившись мной за собственное спокойствие.

И ничего с этим сделать я не могла.

За дверью слышались голоса.

Я замерла, потом медленно села и опустила ноги на пол. Мрамор был холодным даже через носки. На цыпочках, стараясь не дышать, я подобралась к двери и прижалась к ней плечом. Мне нужна была информация. Хоть какая-нибудь. Хоть крупица о том, что происходит за этими стенами и чем закончилось собрание. Человек может вытерпеть почти что угодно, если знает — что именно. Невыносимо только неизвестное.

— …и зачем эту странную человечку вообще сюда притащили? — женский голос, молодой, недовольный. — С чего они решили, что она не шпион? Свалилась посреди совета — и ничего, сидим, кормим.

— А ты не знаешь? — второй голос был старше и спокойнее, с той ленивой снисходительностью, с какой опытные нянечки объясняют новеньким очевидное. — В зале действует магия высшего порядка. Любой, кто шпионит, кто замышляет что-то против короны или против кого-то из потенциальных принцев, сгорит в огне на пороге. Это древние руны, они наложены на все залы советов, ещё до войны. Чтобы ни одна живая душа не смогла узнать, что там обсуждают и чем торгуют. Если она вошла и не вспыхнула — значит, в ней нет угрозы. Просто попала под очередную волну. Магия даёт прорехи, ткань ветшает. Не первый раз такое.

— И часто?

— Раз в несколько лет. С людьми — чаще. Их мир к нам близко лежит.

— И что с ними делают?

— Да по-разному. Иногда развлекаются, если случается такое. Иногда кто-то спасает — не все потенциальные правители сплошь звери, есть и приличные. Но обычно спасают, когда среди собравшихся есть кто-то старый и при смерти, кому надо себя хоть как-нибудь обелить напоследок. Карму чистят. Марают и чистят, марают и чистят, вот так и живут.

Пауза. Звякнуло что-то металлическое — кажется, поднос.

— Думаешь, принц Талис спас её из благих побуждений?

Я перестала дышать совсем.

— Нет, конечно, — ровно ответила старшая. — В их гареме разнообразия никакого. Я полгода назад там была, помогала с уборкой перед праздником. Все однотипные, как из одной формы литые: гладкие, тихие, обученные. Ни одного живого лица. Вот принц и захотел эту. Попользуется — отдаст другим. Или память стёрет и выкинет обратно на землю. С людьми всегда всё просто.

— Жалко её.

— Жалко, — согласилась старшая без всякой жалости в голосе. — Понеси воду, остынет.

Голоса стали удаляться. Шаги, шелест ткани, скрип где-то в глубине коридора.

Я выдохнула — тяжело, натужно, будто выталкивала воздух из придавленных плёвких лёгких, — и съехала спиной по двери на пол.

Вот, значит, как.

Вот почему никто даже не попытался меня обыскать. Вот почему они так спокойно сели обратно за стол и принялись обсуждать меня вслух, не понижая голоса: я прошла проверку просто фактом того, что не сгорела. Я была безопасна. А безопасное и бесполезное в этом мире, судя по всему, автоматически становилось развлечением.

Привычная схема. Чистая, отработанная, как технологическая карта: попала — развлеклись или спасли — попользовались — выбросили. Передача из рук в руки, как товар. День, может, два — и потом новая хозяйская подпись в накладной.

Дикий мир. Дикие законы. Дикие правила.

И только теперь, сидя на мраморном полу в красивой светлой комнате, я наконец поняла, почему Талис никогда, ни разу за год, не пускал меня сюда.

Я ведь просила. Я канючила, я обижалась, я один раз даже расплакалась — мне хотелось увидеть его мир, его дом, его небо, понять, куда он уходит и откуда возвращается с этими своими пустыми, выжженными глазами. Он всегда отвечал одинаково: «Там нечего смотреть». Коротко, глухо, с таким лицом, что я замолкала.

Он не хотел, чтобы я это увидела.

Он не хотел, чтобы я знала, в каком мире и по каким законам он живёт.

И он был прав.

Для меня это и в самом деле дико. Я человек, у которого всю жизнь главным хобби было коллекционировать чужие проблемы. Я таскала домой котов, выслушивала клиентов часами, подвозила незнакомых людей, давала денег в долг тем, кто точно не вернёт, и чинила чужие жизни охотнее своей. Это было моё — моё сострадание, моё вечное, глупое, навязчивое желание помочь.

А здесь всё это не нужно никому и даром.

Здесь это слабость. Здесь на этом ездят.

Я не хочу здесь быть. Я хочу обратно. К себе, на землю. В свою Москву — пыльную, злую, серую, с пробками на Третьем и хамством в метро. Туда, где мне всё понятно. Где можно вызвать полицию и она, может быть, даже приедет. Где нет вот этого.

Да, я знала, что их двор — серпентарий. Он сам так говорил. Но я думала, это метафора. Образ. Я не думала, что всё так буквально.

Обессиленная, я поднялась и доползла до кровати, села на самый край, опустив руки между колен.

Всё.

Это конец.

Моё восприятие мира трещало по швам — я почти слышала этот треск, тонкий, сухой, как рвущаяся по косой ткань. Бардак, который творился у меня в голове с вечера, вдруг начал укладываться — и именно от этого стало невыносимо. Потому что всё встало на свои места.

Мой любимый жил в мире, где женщины — красивое украшение, расходный материал или способ развлечься. Где «гарем» — это не древняя экзотика из книжек, а ресурс, который можно предложить в обмен на услугу, как предлагают вино или лошадей. И он не был в этом мире случайным, чистым исключением. Он был его принцем. Он был его будущим королём.

Сюда мне путь был заказан с самого начала.

И если бы я знала год назад — если бы я хоть краем глаза увидела этот зал, этот торг, это спокойное «разница несущественная», — я бы оттолкнула его. Честное слово, оттолкнула бы. Я бы задушила в себе всё, что к нему чувствовала, своими же руками, молча, как душат котёнка в ведре, и не дала бы согласия. Я бы не стала делать эту ошибку.

А теперь — теперь я почему-то уже не верила, что он придёт и всё исправит.

Вчера верила. Вчера я тридцать минут лежала и уговаривала себя, вспоминая трещину на подлокотнике, его побелевшие костяшки, короткий нажим пальца на моей коже. Я вытаскивала из памяти доказательства, как адвокат — бумажки из папки.

А сегодня я проснулась — и поняла, что он сделает мне больно.

Не знаю, откуда во мне взялась эта уверенность. Может, человек просто чувствует, когда его уже продали. И эта уверенность ломала меня медленно, изнутри, как ломает лёд на реке: сначала трещина, потом шорох, потом — всё поплыло.

В этот момент дверь скрипнула.

Я подняла голову.

На пороге стоял Талис.

Он вошёл, закрыл за собой дверь — аккуратно, без стука — и пошёл ко мне. Шаги были медленные, величественные, выверенные. Он смотрел холодно. Он выглядел ровно так, как должен выглядеть принц и будущий король: высокий, собранный, чужой. Не так, как я себе представляла все эти месяцы, глядя на его фотографии в моём телефоне, где он выходил смазанным пятном. Не так, как он выглядел на земле, когда обнимал меня у окна и целовал в висок, забывая отнять руку.

Так, как было нужно.

Так, как, похоже, он и выглядел всегда — в своём мире, среди своих.

Видимо, таким я его и запомню.

Или не запомню. Скорее всего, память всё-таки струт.

— Уже проснулась? Отлично. Вставай, — он остановился в двух шагах. — Мне нужно возвращаться в замок. Ты отправляешься со мной. Тебе выделят комнату, будешь сидеть и ждать меня.

Он шагнул ближе. Его большая рука легла мне на плечо — тяжёлая, тёплая, слишком знакомая. Я могла бы узнать эту руку с закрытыми глазами из тысячи других.

Он наклонился и заглянул мне в глаза.

И я не увидела в его глазах ничего из того, что привыкла там видеть.

Холод.

Голый, ровный, аккуратный холод, который разбивал вдребезги всё, что я себе навыдумывала за ночь. И мне казалось, осколки моих иллюзий не падают на пол, а входят внутрь — в горло, в грудь, под ребра, — и каждый раз, когда я пытаюсь вдохнуть, они поворачиваются.

— Кто ты? — прошептала я едва слышно. — Этого не может быть.

Было больно. Очень. Но кричать, цепляться за него и просить вернуться, стать снова тем, кем он был для меня, уже не имело никакого смысла. Я уже услышала за дверью, что будет дальше. А значит, у меня два исхода: я вещь — или я не вспомню ни о чём.

В глазах защипало.

Спасибо. Спасибо тебе за всё, Талис.

— Я принц и будущий король, — сказал он. — А ты — моя. Теперь ты часть короны. Такая же, как и те женщины, что живут во дворце. Считай, что тебе повезло: ты попала в мой личный гарем, а не в общий. Надеюсь, ты не станешь делать глупостей. Иначе станешь общей собственностью — моей и моих братьев. А они, знаешь ли, падки на диковинки вроде тебя.

Конец.

Вот и всё. Конец всем моим иллюзиям и всем моим мечтам. Сразу, одним аккуратным абзацем, без запинки.

Он меня не узнаёт.

Теперь я в этом убедилась окончательно. Мой любимый никогда бы такого не сказал. Мой любимый никогда не сделал бы меня частью гарема — он однажды почти подрался в баре с мужиком, который свистнул мне вслед, и потом три дня ходил виноватый. Тот, в кого я влюбилась, ни за что не произнёс бы этих слов. И не стал бы вот так, спокойно, деловито, за четыре фразы вынимать мне сердце.

Прошу, скажи, что это шутка. Что это ужасный сон, что это мой кошмар и я сейчас проснусь. Верните мне моего дроу. Верните того, в кого я влюбилась.

— Ты меня услышала? — он выпрямился. — Мне нужен ответ. Не молчание и не твои слёзы.

Что-то дёрнулось у него в голосе — на слове «слёзы». Крошечная заусеница, зацепка, будто он споткнулся об это слово и тут же выровнял шаг.

Я не стала за это цепляться. Я уже один раз цеплялась. Хватит.

— Да. Услышала и поняла.

— Отлично. Возьми меня за руку. Мы переместимся во дворец. И не делай глупостей — бежать бессмысленно. Пути назад в твой мир у тебя больше нет.

Я протянула руку.

Я сделала это трясущимися пальцами, со слезами на глазах, с таким чувством, будто сама подписываю себе приговор и сама подаю палачу верёвку. Я чувствовала, как всё, чем я дорожила, рушится в одну секунду — тихо, без грохота, как рушатся старые дома изнутри, когда выносят несущую стену.

И я знала: ничего хорошего уже не будет. Мой мир перестал существовать. Всё, что я любила, стало прахом.

Как пепел, который я вытряхиваю в пепельницу, когда курю у окна.

А потом выкидываю в мусор.

Вот и меня выкинут так же, когда я наскучу.

Я моргнула.

Он сжал мою руку — и мир мигнул.

Мы оказались в другом месте.

Это был холл его дворца: огромный, гулкий, холодный. Высокие колонны чёрного камня с серебряными прожилками. Низкие кожаные диваны, расставленные так, будто на них никогда никто не сидел. Окна в три человеческих роста. И тишина — такая плотная, что собственное дыхание казалось наглостью.

Он потянул меня за собой, не оглядываясь. Я еле-еле поспевала, спотыкаясь и почти бегом переставляя ноги. Длинные коридоры. Извилистый путь. Мы несколько раз повернули — направо, ещё направо, потом вниз по ступеням, потом налево.

Я потерялась.

Я потерялась во всём этом сразу: в коридорах, в поворотах, в своей жизни. Я даже не смогла запомнить, как вернуться обратно, к тому месту, где мы появились.

Впрочем, это уже не имело значения. Мне вообще больше ничего не имело значения. Я просто шла и ждала своего приговора — и втайне надеялась, что приговор окажется милосердным и мне просто струт память.

Мне хотя бы больше не будет больно.

Он остановился перед большой резной дверью. Серебристого цвета, с чёрными узорами, которые шевелились, если смотреть на них слишком долго.

— Это дверь в общий гарем, — сказал он. — Тебя я туда не поселю. Не люблю, когда трогают моё. Но если не будешь слушаться — это станет твоим домом.

Он помолчал.

— Не делай глупостей. И скажи, как тебя зовут.

Имя?

Серьёзно? Сейчас?

Ты хочешь, чтобы я назвала тебе своё имя — после того, как обошёлся со мной как с вещью? Ты хочешь получить ещё и это? Последнее, что у меня осталось?

Сволочь.

— Анис, — не раздумывая ответила я.

И сама удивилась.

Это было имя моего отца. Не знаю, почему оно пришло первым — наверное, потому, что он всегда был моей опорой, пока был жив. И сейчас, стоя в чужом коридоре перед чужим мужчиной с лицом моего любимого, я почему-то по-детски, суеверно надеялась, что это имя защитит меня от жестокости дроу, стоящего передо мной.

Пусть он забирает что угодно. Моё имя он не получит.

— Странное имя для человека.

Он приподнял бровь — и сильнее сжал мою ладонь. Не до боли. Но крепко. Очень крепко. Так, что я почувствовала, как у него в кисти дёрнулась мышца.

Я ничего не ответила.

Он повёл меня дальше, уводя от дверей гарема, а я молчала и жалела только об одном: что не могу его сейчас ударить. А хотелось страшно.

Я хотела наорать на него. Залепить пощёчину — со всей силы, так, чтобы отбить ладонь. Добить коленом ниже пояса, как того мужика в квартире, и высказать ему всё: и о нём, и об этом мире, где не уважают не только людей, но и женщин; и о том, как он меня предал; как сделал мне больно; как за несколько фраз разбил мне сердце; и что мои мечты его стараниями превратились в пепел — тот самый, что остался в пепельнице на моей кухне, в моей квартире, в моём мире.

Там, где ему больше никогда не будет места.

Он остановился у белой двери с золотыми узорами и приложил к ней ладонь. Узоры налились светом, щёлкнуло, и дверь открылась.

— Твоя комната. Располагайся. Еду и одежду принесут. Одеваться будешь сама, слуг не дёргай. К вечеру волосы распусти, причешись, нанеси краску на лицо и встреть меня с улыбкой. Ты здесь не для праздной жизни.

Он втолкнул меня внутрь — не грубо, но и не мягко, ладонью между лопаток. И уже в спину, быстро, ровно, как зачитывают список:

— Ни с кем не спорь. Не пытайся выйти. Дверь отпирается только моей магией. Ты моя собственность, и твоя свобода ограничена этой комнатой. И не вздумай бунтовать — иначе тебе будет очень больно.

Дверь захлопнулась.

Я постояла секунду — и просто упала на колени на мраморный пол. Закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Слёзы катились градом, горячие, злые, бесполезные; я прижимала ладони к глазам так сильно, что под ними плыли цветные пятна, и всё равно не могла остановиться.

Мой судья озвучил приговор.

И он же приведёт его в исполнение.

Вот так, за сутки, я стала вещью — и обрела дыру в груди, там, где ещё недавно теплилась любовь к одному дроу.

— За что? — выговорила я в собственные ладони. — Я ведь просто любила.

По ту сторону двери было тихо.

Он не ушёл сразу. Я не слушала шагов.

Уходи! Ты больше мне не нужен. Я не хочу видеть тебя.

Глава 16. Гордость.

Когда моя тихая истерика наконец иссякла, я смогла выдохнуть.

Внутри осталась обида — тяжёлая, вязкая, оседающая на дне, как ил. И сердце, которое, казалось, разбилось за одно мгновение, за один короткий взгляд, за одну фразу, произнесённую чужим, равнодушным голосом. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, несколько раз глубоко вдохнула — и огляделась.

Комната была большая. И странная.

Слишком домашняя, что ли. Слишком... моя. Она до боли напоминала ту квартиру, в которой я жила, — не планировкой, не размерами, а каким-то неуловимым духом, мелочами, привычками, въевшимися в быт. Стены были выкрашены в глубокий фиолетовый, по которому рассыпались серебристые бабочки. Кровать застелена таким же фиолетовым покрывалом с тем же узором, а поверх — горы тёмных подушек с серебряной вышивкой. Пол — тёмный, под мрамор, холодный на вид, но его прикрывали несколько мягких ковров, и на них тоже вились серебряные узоры.

Туалетный столик был не тот, что стоял в прошлой комнате. Другой. Земной. Точно из тех, на которые я иногда заглядывалась в магазинах — долго, украдкой, как смотрят на чужую жизнь, — и всегда проходила мимо, потому что ставить его было некуда.

Я подошла ближе, почти не дыша.

Кремы. Большое круглое зеркало в светлой раме. Кисти для макияжа, аккуратно разложенные по размеру. Заколки, невидимки, какие-то украшения для волос. Расчёска. Ленты.

Комната во дворце не должна быть такой. Она не должна была пахнуть уютом — не здесь, не в этом холоде, который сжимал меня с первой минуты, как я оказалась за этими стенами. Я перевела взгляд на низкий столик у небольшого диванчика. И то, и другое — белое, с фиолетовыми разводами, словно кто-то пролил чернила в молоко.

И тут моё сердце пропустило удар.

На столике лежали две пачки сигарет. И пепельница.

Такие нелепые, такие невозможные для этого мира предметы. Настолько родные, настолько бытовые, что я потеряла дар речи.

Я замерла.

Мне показалось, что это шутка. Что привиделось. Что я слишком устала, слишком долго плакала, и сознание подсунуло мне первое, за что можно зацепиться.

Но нет.

Я медленно подняла взгляд на окна. У них были ручки. Они открывались. И снова опустила — на сигареты.

Протянув руку, я взяла пачку. Это были они. Те самые. Фиолетовый «Винстон». А рядом лежала зажигалка — золотисто-серебряная, тяжёлая, с гладкими гранями.

Это был удар на поражение. Выстрел в голову.

Это было нечестно. Так не могло быть. Его жестокость — и эта комната. Сигареты, открывающееся окно, пепельница, зажигалка, бабочки на стенах.

Я так не играю.

Всё ещё дрожащими руками я схватила пачку, зашелестела обёрткой, разрывая её ногтем. Взяла пепельницу, подошла к окну. Щёлкнула зажигалкой, прикурила — и посмотрела на пейзаж, который открылся мне.

Дворец стоял высоко, а под ним раскинулся город. Что-то в нём напоминало Средневековье: невысокие домики с острыми крышами, узкие улочки, повозки, редкие фонари. И люди — много людей, несмотря на ранний час. Только-только начинался рассвет, и, наверное, поэтому в замке было так тихо и пусто. Перед рассветом обычно спят даже те, кто не спит никогда.

Стоило приоткрыть окно, как в лицо ударил тёплый ветер. Я выдохнула дым и застыла.

Что мне теперь делать?

В голове крутилось множество мыслей, но они никак не складывались в одну стройную цепочку. Я видела жестокость того, кого любила. Видела своими глазами, слышала своими ушами. И была готова сдаться. Опустить руки, сложить лапки и смиренно дожидаться приговора. Ждать, что мне сотрут память. Или отдадут кому-нибудь, как вещь, как подарок.

Но сейчас...

Сейчас я вдруг поняла: я не хочу сдаваться.

В ту ночь, в тот страшный вечер, когда я боролась за жизнь Талиса, — я не сдалась. Я не сдалась тогда, когда он умирал у меня на руках. Так почему я готова сдаться сейчас? Почему сижу, опустив руки, даже не пытаясь сражаться за собственную свободу, за собственную память, за собственную жизнь в собственном мире?

Я перевела взгляд на большое зеркало в полный рост, стоявшее напротив кровати. Затушила сигарету и подошла к нему.

Стащила футболку через голову и посмотрела на своё отражение.

Мая. Ради чего?

Ради чего тебе нужно было это тело — накачанное, рельефное, сухое? Ты годами шла к своему идеалу, считала калории, поднимала железо, вставала в шесть утра, когда не хотелось вставать вообще.

Ради чего ты помогала другим? Ради того, чтобы чувствовать себя полноценным человеком. Таким, который не растерял по дороге сострадание.

Так почему сейчас я хочу сдаться?

Я тот человек, у которого всегда горело сердце. Я всегда сжимала кулаки и боролась за всё, что считала своим. Отец учил меня быть сильной и никогда не сдаваться. Даже если сил не осталось. Даже если вариантов нет вовсе — не сдаваться. И я не сдавалась. И он не сдавался. Сколько я его помню, он уступил только болезни. Той, что его и забрала.

Так какого чёрта сейчас мне сдаваться?!

Сдаться из-за чего? Из-за того, что меня предал родной человек?

Нет.

Да, он предал. Но почему я должна покорно ждать своей участи и гадать, что будет дальше? Я с этим не согласна. Я живой человек. Я сильная. Я выгрызала себе место в этой жизни зубами, по сантиметру. И сейчас, даже находясь в замке, в этой проклятой красивой комнате, зная, что вечером придёт мужчина, в котором я разочаровалась, — я не готова сдаваться.

Моя минутная слабость не будет стоить мне свободы.

Я найду выход из этого мира и вернусь к своей нормальной жизни. И неважно, чего хотят другие.

Я посмотрела на стену — и, не раздумывая, подошла к ней. Сжала кулак и ударила.

Боль прострелила руку насквозь, от костяшек до локтя, и я замерла. Дыхание сорвалось.

Вот теперь я жива.

Чёрт возьми, как я могла забыть, что я человек, жаждущий свободы?!

К чёрту всех. Даже разбитое сердце не помешает мне выбраться отсюда. А дроу пусть катится в бездну. Я его любила, люблю и, наверное, буду любить — но он растоптал меня. А значит, эмоции в сторону. Пора искать выход.

Я вернулась к зеркалу и усмехнулась, разглядывая свою руку. Костяшки разбиты в кровь — я ударила от всей души. Но, господи, как же мне стало хорошо. Это был настоящий, чёртов кайф. Тот момент, когда сама возвращаешь себя к жизни.

Мая, ты шикарна. И ты получишь то, что хочешь.

— Значит, Талис, ты хочешь видеть меня вечером накрашенной и с распущенными волосами, да? — произнесла я вслух, глядя в собственные глаза. — Ну что ж. Сыграем по твоим правилам. Ты получишь куклу. А я буду искать возможность выбраться отсюда. И не останусь здесь ни на одну лишнюю минуту.

Мой взгляд упал на шкаф, занимавший весь угол комнаты. Пора посмотреть, что в этом мире носят женщины. А точнее — те женщины, которые являются частью гарема.

Какое гадкое слово.

Я открыла дверцы и вздохнула. Ну конечно. Какая ещё одежда могла быть в таком месте? Платья с глубокими декольте из дорогого шёлка. Юбки. Топы, блузы. Всё открытое, откровенное, полупрозрачное. Всё как полагается женщине, чья работа — развлекать и угождать.

Значит, наложницей меня решил сделать. Хорошо. Поиграю в твою игру. Я, может, и разбита, но от своей гордости не откажусь.

А моя гордость будет в том, что я отсюда сбегу. Рано или поздно — но сбегу.

Я оглядела комнату в поисках ещё одной двери. Мне нужны были ванна и душ.

Неприметная дверь действительно нашлась — недалеко от кровати. Я подошла и толкнула её.

Да, ванная комната. Огромная. Зеркало во всю стену. Какие-то баночки, склянки, опять кремы. И очередной «подарок» от моего бывшего. Новенькие бритвы. Зубная щётка. Зубная паста. Средства женской гигиены.

Ну конечно. Даже здесь ты решил напомнить, что помнишь, кто я.

И как мне понимать твоё поведение, Талис? Ты ведёшь себя так, будто мы незнакомы. Будто я просто человек, просто очередное приобретение. Но при этом в комнате лежат мои сигареты. В ванной — вещи из мира людей. И вся эта спальня выглядит так, словно её готовили именно для меня. А не для девочки из гарема.

Вот же ушастый. И всё это — без единого объяснения.

Окончательно раздевшись, я забралась в ванну. Открыла кран и стала потихоньку оживать под горячей водой. Добавив пену, взяла в руки бритву. Бритьё всегда было для меня медитативным процессом — руки заняты, а голова наконец свободна.

Так что я медленно вела лезвием по ноге и рассуждала, как действовать дальше.

Из этой комнаты меня не выпустят — дверь наверняка заперта. Но окно открывалось. Судя по виду, третий этаж. А раз третий, то шанс спуститься всё-таки был. Вопрос в том, что потом. Бежать неизвестно куда — слишком опасно. Я не знала, что снаружи, как настроена стража, кто и за сколько меня выдаст. Насколько я понимала, это были земли дроу. Значит, помощи от Люция ждать бессмысленно — здесь его не будет.

Надо больше узнать об этих их собраниях. Может, какое-то проводится в другом месте, за пределами дворца. Возможно, именно там у меня получится исчезнуть. В конце концов, где бы я ни оказалась — всё будет лучше стен, в которых я считаюсь вещью и товаром.

Значит, план простой: дождаться вечера. Посмотреть, что будет. И постепенно изучать то, что меня окружает. Шанс призрачный, да. Но он есть. К тому же, если у Талиса скоро коронация, времени на меня у него будет не так много. Я останусь предоставлена сама себе — а это уже кое-что.

Решено.

Присматриваюсь ко всем, кто будет входить в эти покои. Запоминаю лица, привычки, расписание. И при первой возможности напрашиваюсь на одну из тех встреч, где собирается знать.

Я сбегу.

Сбегу из этого мира, от любимого человека, который меня разочаровал, — и от собственных чувств.

17 глава. Глупое сердце.

Из душа я вышла в приподнятом настроении — и это, пожалуй, было самым страшным. Потому что приподнятым его сделала не надежда, а решение.

Саботаж — значит, саботаж. Сволочизм — за сволочизм.

Талис, ты не знаешь, на что способна злая и униженная женщина. А тем более я. Моё безумие не знает границ, и ты сам только что вложил мне в руки оружие, назвав меня вещью. Вещи, знаешь ли, иногда ломаются очень громко.

Я подошла к шкафу и снова распахнула тяжёлые резные дверцы. Внутри пахло кедром и чем-то пряным, незнакомым. Выудила короткую белую юбку и белый, довольно откровенный топ — ровно то, что он, по всей видимости, и ожидал увидеть. Оделась медленно, нарочито, будто выполняла ритуал. Потом посмотрела на себя в зеркало и вздохнула.

Девушка в отражении была красива. И чужая.

Я села напротив зеркала и начала расчёсывать волосы — длинные, тяжёлые, ещё влажные у корней. Гребень шёл сверху вниз, ровными движениями, и под этот монотонный ритм на душе всё равно скребли кошки. Целый выводок.

Одно дело — приводить себя в порядок для любимого мужчины у себя дома. Когда ты сама выбираешь платье, сама красишь губы, сама мучаешься над выбором серёжек и злишься, что опаздываешь, потому что переделала стрелки трижды. Это радость. Это предвкушение.

И совсем другое дело — делать то же самое из-под палки. Потому что приказали. Потому что «накрасишься так, как скажу».

Разница была примерно как между танцем и строевым шагом.

И всё-таки в этот момент я понимала: сделать это было надо. Не для него. Для меня. Потому что тот, кто сдаётся сразу, не получает ни единого шанса. А я собиралась получить свой.

В дверь постучали. Я перевела взгляд и услышала из-за створки ровный, вежливый, абсолютно равнодушный голос:

— Принц Талис просил передать, чтобы вы не пытались выйти отсюда. Дверь заперта. Её может открыть только он сам.

Шаги стихли. Я даже не успела ничего спросить.

Зашибись.

И как мне быть? И что делать? Я медленно перевела взгляд на дверь — тёмное дерево, бронзовые накладки, ни замочной скважины, ни ручки с этой стороны. Это могло означать только одно: еду я вряд ли получу. То есть получу, конечно. Но, как я понимаю, она придёт тогда же, когда придёт Талис. Не раньше.

Этот мужчина запер меня в комнате. Без книг, без людей, без возможности выйти на воздух, без единого контакта с внешним миром. И даже поесть я смогу не тогда, когда захочу, а тогда, когда он соизволит мне это разрешить.

Оборзел. Этот дроу окончательно оборзел.

Я постояла посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, пока злость не улеглась до ровного, холодного гудения где-то под рёбрами. Потом тяжело вздохнула, подошла к туалетному столику и начала разбираться, какую косметику мне оставили.

Набор был скудный. Видимо, в этом мире не красились настолько сильно, как на Земле, — или же здесь считали, что наложнице хватит и трёх предметов. Я перебирала баночки, скляночки, плоские лакированные футлярчики и пыталась понять, что со всем этим вообще делать.

Золотая подводка. Тушь — густая, тяжёлая, в крошечном керамическом тигле. Пожалуй, да. Подвести глаза и накрасить губы — этого будет достаточно.

Помада нашлась в одном из нижних ящичков. Вот уж точно повёрнутый. Серебристая, золотая, розовая. Вся эта косметика была какой-то странной, вычурной, с дикой, нечеловеческой палитрой — ни одного привычного оттенка, ничего телесного, ничего спокойного. Красота здесь, похоже, должна была бить в глаза, как герб на знамени.

За год наших отношений он видел меня с таким разным макияжем, что и не вспомнить. Заставал и с фрик-макияжем, когда я собиралась на фестиваль и три часа клеила на виски стразы. Видел и в готическом гриме, бледную, с чёрными губами, похожую на собственное привидение. Как-то даже сам привёз косметику — дорогую, в бархатном чехле — и попросил накраситься именно серебряным и золотым.

Тогда для меня это было нормально. Это были элементы заботы, его маленькие предпочтения, его право хотеть. Точно так же, как я могла подарить ему рубашку и сказать, что хочу видеть его именно такой. Могла заплести ему хвостики или мелкие косички — он этого терпеть не мог, но позволял, щурился и ворчал, и всё равно позволял.

Но сейчас всё это казалось настолько сюрреалистичным и неправильным, что хотелось смахнуть склянки со столика одним движением руки и не делать вообще ничего. Пусть приходит. Пусть видит меня растрёпанной, злой, в том же халате.

И всё же глубоко в душе я понимала: неизвестно, как он отреагирует, если я проигнорирую его указания. И вообще неизвестно, как я должна себя вести, будучи — назовём вещи своими именами — пленницей.

Возможно, это прозвучит странно, но у меня было стойкое ощущение, что у женщин в гареме свободы больше. И проблем тоже больше. Быть общественным достоянием сразу для нескольких мужчин — унизительно до тошноты, пусть даже ты живёшь в шелках и ешь с серебра.

Однако меня этой участи избежать дали. Меня не бросили в общие покои, не выставили диковинкой на всеобщее обозрение. И это говорило о многом. Не думаю, что мужчина, который и в самом деле меня не знал и не помнил, стал бы селить меня отдельно и клеймить словами «личная наложница». Слово «личная» в этой фразе было единственным, за что можно было уцепиться.

Хотя до всего этого я считала себя его невестой.

Сейчас до меня медленно доходило: если бы он поселил меня в общий гарем, то, скорее всего, кто-нибудь уже заглянул бы на огонёк и потащил в свои комнаты, не спрашивая моего согласия. Там не спрашивают. Там некому спрашивать.

Да, это его не оправдывало. Ни на грош. Но и не опускало до уровня тех, кто сидел на том собрании и рассматривал меня, как лошадь на торгах. Это означало, что он всё-таки помнит, что я для него сделала. И, возможно, именно по этой причине я сижу запертая здесь — а не пытаюсь увернуться от объятий одного из его братьев.

Ох. Я опять начинаю путаться в собственных мыслях. То ненавижу, то люблю, то строю воздушные замки на пустом месте, из одного-единственного слова.

Мая, приди в себя. Романтика закончилась в тот момент, когда он объявил всему залу, что ты просто личная наложница. Что ты вещь. Что ты должна выглядеть так, как он хочет.

— Глупое сердце, — сказала я вслух, негромко, — перестань болеть и верить, что он любит. Это вранье.

Я опустила голову и долго смотрела на свои руки. Больно всё-таки было. И от собственных фантазий — больнее всего. И от реальности. И от этого роскошного, ухоженного, отвратительного места, в котором я оказалась.

Талис пришёл через два часа.

К этому времени я уже стояла накрашенная, с распущенными волосами, и курила в приоткрытое окно. Пепельница — тяжёлая, из зелёного камня — стояла на подоконнике. Внизу, в чужом саду, цвели чужие деревья, и пахло оттуда сладко и неправильно.

Он нёс в руках поднос. Чай, яйца пашот, какое-то мясо, салат, рис.

Спасибо на добром слове. Рада, что ты хотя бы помнишь, что я не ем мучное. И что я предпочитаю есть вкусно и много.

Он поставил поднос на столик, подошёл ко мне, молча забрал из моих пальцев сигарету и сделал затяжку.

— Твоя еда. Я передумал: сюда даже служанки входить не будут. Не люблю, когда лишний раз смотрят на мою собственность.

— И кто я теперь?

Этот вопрос я не могла не задать, хотя боялась ответа больше, чем молчания.

— Моя. Личная наложница и пленница. — Он выдохнул дым в сторону окна. — Как видишь, твоя камера весьма роскошна. Хотя и аскетична: ни развлечений, ни общества, ни лишних глаз.

Он затушил сигарету, поднял мой подбородок двумя пальцами и пристально, долго всматривался в моё лицо — будто сверял с какой-то картинкой в своей голове. Вторая его рука легла мне на спину и притянула к себе. Обнимал он грубовато, но это объятие было собственническим и горячим — и от этого совершенно невыносимым.

— Что ты хочешь? Чего добиваешься? Что будет дальше?

Он вздохнул. Не ответил. Накрыл мои губы своими.

И я не ответила на этот поцелуй. Стояла, стиснув зубы, и чувствовала, как он замирает, понимая.

Он словно боялся отвечать на мои вопросы. Хотя, не исключаю, я просто снова пыталась его обелить — у меня это выходит мастерски, почти как профессия.

Он отстранился совсем чуть-чуть и произнёс мне в губы:

— Я не могу ответить. Пока — нет.

Прошептал едва слышно, дыша мне в губы, — и моё глупое сердце опять пропустило удар.

Не смей.

Талис, не смей молчать с таким лицом, не смей давать надежду и притворяться добрым. Ты же знаешь: я живу фантазиями. Я романтичная дура. Ты не имеешь права говорить такое шёпотом и отводить глаза!

— Сволочь! Я требую объяснений!

Я ударила его кулаками в грудь — раз, другой. Он не шевельнулся. Как в стену.

— Их не будет, Анис.

Я отшатнулась.

Он даже не назвал меня моим настоящим именем.

Ты склеиваешь и разбиваешь мне сердце одновременно, одной и той же фразой. Я так не играю.

— Тогда зачем ты пришёл?!

— Пришёл за тем, что моё по праву собственности, — это он произнёс громко и чётко, без единой заминки, — и чтобы сказать: завтра бал. В преддверии подписания договоров и коронации. Ты идёшь со мной. Оденешь то, что я принесу. Накрасишься так, как скажу. И будешь вести себя тихо, как подобает той, у кого есть одно право — молчать. Никаких истерик. В противном случае ты навлечёшь проблемы. И не только на себя.

Опять. Ты опять это делаешь — вытираешь об меня ноги и ничего не объясняешь.

— И что дальше?

— Дальше? — Он шагнул ко мне. — А ты думала, я пришёл только ради того, чтобы ты поела? Наложницы выполняют определённые обязанности. Ты взрослая девочка и понимаешь, чего я хочу.

Он подтолкнул меня к кровати.

Дальше я помню плохо — и вспоминать не хочу.

Помню, что упиралась. Что его руки легли мне на плечи — настойчиво, но без размаха, без злости, как будто он просто закрывал дверь, которую я пыталась придержать. Помню край кровати под коленями, собственное сдавленное дыхание, шёлк, скользнувший под ладонями. Помню, что он был слишком тяжёлым и слишком сильным, и что сопротивляться ему было примерно так же осмысленно, как спорить с морем.

Я лежала и понимала: сейчас будет то, что мне не понравится. То, за что я его ненавижу.

И знала: он не остановится.

Странным было другое. В этом не было ни ярости, ни наказания, ни того пьяного торжества, которого я ждала. Он не причинил мне боли — ни разу, ни на секунду. Всё происходило медленно, почти осторожно, с какой-то мучительной, выворачивающей душу аккуратностью, и это было хуже всего. Потому что человек, который делает подобное, желая этого, выглядит иначе. А он…

Он словно просто должен был это закончить.

Я вцепилась зубами в край подушки и считала вдохи. Один. Два. Шесть. Он уткнулся лицом в мою шею, вдохнул — и я услышала низкий, сорванный рык. Так было всегда. Каждый раз, стоило ему вдохнуть запах у моей шеи. Это я его сводила с ума; и сейчас было то же самое, и от этого хотелось содрать с себя кожу.

Он целовал мою шею. А я кусала подушку и не понимала, как на это реагировать.

Долго это не длилось.

Я не знаю, как это описать. Не знаю, на что это было похоже и что это всё означало. Знаю только, что в какой-то момент внизу живота стало горячо — не от него, иначе. Я с трудом повернула голову и скосила глаза.

Там горел огонёк.

Маленький, ровный, серебристо-фиолетовый, он висел прямо над кожей и не обжигал. Магия.

От огонька пошёл импульс. Я застыла. Он прокатился вверх — через живот, через грудь, через ключицу — и ударил в шею. Шея вспыхнула такой болью, будто к ней приложили раскалённое клеймо; я выгнулась, вскрикнула в подушку, и всё погасло.

Он наклонился и поцеловал место ожога.

— Это метка, — сказал он ровно. — Метка собственности.

А потом, тише, едва слышно, почти в кожу:

— Прости.

Он поднялся. Я осталась лежать. Слышала, как шелестит одежда, как звякает пряжка, как скрипнула половица у порога. Как открылась и закрылась дверь. Как в замке сухо щёлкнуло — с той стороны.

Сил не было даже на слёзы. Я просто лежала, уткнувшись лбом в мокрую подушку, и прислушивалась к тому, как медленно остывает кожа под ухом.

И понимала только одно.

У меня на шее его метка. И зачем-то она была ему нужна — настолько, что он пошёл на всё это, зная, что я его за это возненавижу.

Почему так больно в груди?

Моё глуппое сердце, ещё любит.

18 глава. Холод и начало бала.

Сутки. Мне потребовались ровно сутки, чтобы прийти в себя. Чтобы понять, что я всё ещё дышу. Что мне больно — а значит, я всё ещё человек, а не объект, которому просто сделали больно.

Еду я ела через силу, понимая, что просто надо. Аппетита не было совсем: я механически отправляла в рот куски остывшего мяса и не чувствовала вкуса. В голове и в душе всё смешалось в одну серую взвесь. Тело было ватным, непослушным, чужим. Пейзаж за окном — с его цветущими деревьями и аккуратными дорожками — казался отвратительным в своей безмятежности.

Жизнь словно остановилась. Я застыла внутри неё, как муха в янтаре, и не понимала, что происходит.

Хотя на самом деле это было не так. Жизнь шла. Я слышала шаги за дверью — размеренные, деловые. Видела из окна, как внизу живут люди: как слуги таскают корзины, как садовник ругает мальчишку, как смеются дети, гоняя по траве какую-то игрушку. Мир прекрасно обходился без меня. А я сидела перед зеркалом и пыталась понять, как всё пришло к тому, что я морально умираю, пока за окном кто-то смеётся.

И самое мерзкое — я пыталась оправдать Талиса.

Пыталась. И, кажется, у меня получалось, и это пугало больше всего остального.

В одну минуту мне казалось: он так любит. Он просто не умеет иначе, его таким сделали, он в ловушке, он шепнул «прости» — значит, ему больно не меньше моего. В следующую минуту я вспоминала подушку, в которую вцеплялась зубами, и понимала: это было изнасилование. Ровно это, без скидок и смягчающих формулировок. И что мне пора его забыть, вырвать с корнем, выжечь.

А ещё через минуту накрывало третьим: это вообще не моя жизнь. Это кошмар. Сейчас я проснусь, и всё окажется просто дурным сном, и я буду лежать в своей постели, в своей квартире, под своим одеялом, и смеяться над тем, какую дичь придумал мой мозг.

Я не понимала, что из этого правда, что ложь и где искать истину. Все три версии были одинаково убедительны. Все три сводили с ума.

Оказалось, что душа тоже умеет болеть по-настоящему — физически, как сломанное ребро. Сердце рвалось, цеплялось за собственные чувства, за собственную влюблённость, твердило: он не мог, он не такой, ты же знаешь его год. А разум орал, что меня предали, использовали и растоптали, и что всё, что я «знала», — декорация.

И вот от этой внутренней войны, от этого непрерывного скрежета я постепенно доходила до мысли, которой раньше у меня никогда не было.

Что я не хочу жить.

Я никогда в жизни не думала, что доживу до такого момента. Я всегда была той, кто вытаскивает других из ямы — шутками, руганью, за шиворот. А теперь сидела на краю кровати, смотрела в стену и понимала, что меня медленно и аккуратно убивают. Без ножа. Без крови. Просто убивают.

Страшно стало в тот миг, когда в голове сама собой всплыла мысль: «а может, хватит, я достаточно пожила».

Мысль была спокойная. Деловая. Почти уютная.

И именно от этого спокойствия меня продрало ледяным ужасом до самых костей.

Нет.

Нет. С этим пора заканчивать. Я не имею на это права. Ни на эти мысли, ни на то, чтобы считать, будто то, что он сделал, — достаточная причина. Он отнял у меня дом, свободу, имя и тело. Он не получит ещё и это. Единственное, что у меня осталось, — я сама. И я не собиралась отдавать ему последнее.

Меня подбросило. Шквал эмоций, которому не было места в этой комнате, — и я рванула в ванную. Выкрутила кран на полную, до упора, в ледяную сторону. Вода хлынула — тяжёлая, обжигающая холодом, как жидкое стекло, — и я встала под неё прямо так, сжав зубы.

Первые секунды я не могла дышать. Потом закричала — от боли, от холода, от всего, что сидело внутри и не находило выхода, — и крик этот был самым живым звуком за последние сутки. Вода била по плечам, по затылку, по лицу, смывая оцепенение, тушь, жалость к себе, липкое чужое прикосновение.

Это было страшно. Больно. Отрезвляюще.

И в этот момент я решила.

Решила жить. Выжить и жить дальше. Независимо ни от чего.

Я выключила воду и медленно осела на дно ванной, обхватив колени. Меня колотило так, что зубы стучали. И сквозь эту дрожь я прошептала:

— Что ты со мной сделал? Я никогда в жизни не чувствовала себя такой слабой. Несколько дней, Талис. Всего несколько дней — а я уже разбита, раздавлена и думаю о том, о чём никогда в жизни бы не задумалась.

Я подняла голову. С волос текло, капли срывались с подбородка.

— И знаешь что? Я выживу. Я вернусь домой. Хотя бы ради того, чтобы доказать: этот мир не способен меня сломать. Ни ты. Ни твои поступки. Ни те, кого я видела на совете. Меня ничто не сломает. Я сумасшедшая. Я безумная. И я — та безумная, которая отсюда выберется. Независимо ни от чего.

Я вытерлась жёстким полотенцем — докрасна, до покалывания в коже, — и вернулась в комнату. Села перед зеркалом и стала ждать, когда мне принесут одежду и сообщат, как именно я должна красить лицо.

Бал — значит, бал.

Теперь я узнавала отражение. Это были мои глаза — те самые, что всегда наполнялись упрямой решимостью, что бы я ни задумала: сдать экзамен за ночь, уйти с работы в один день, поехать автостопом через полстраны. Сейчас эта решимость была такой, что переубедить меня не смог бы никто.

Я хотела жить. Хотела жить счастливо, в своём мире. Значит, буду. Неважно, что случится дальше и сколько боли мне ещё причинят. Я буду дышать, жить и улыбаться. Улыбаться назло всем, кто хочет видеть мои слёзы.

Талис пришёл ближе к вечеру. Молча отдал мне свёрток с одеждой и произнёс одно слово:

— Серебряный.

Я поняла: макияж должен быть серебряным. И ещё — что мне следует надеть то, что дали, быть тихой и незаметной. Всё остальное подразумевалось.

Когда он ушёл, я развернула свёрток и выложила содержимое на кровать.

Шёлк. Платье до колен, золотое, с разрезами на подоле и глубоким вырезом на груди — тяжёлый, текучий шёлк, который льнул к рукам, как живой. Внутри оказались украшения: золотые серьги-каплями, тонкий золотой обруч на шею, браслет. Туфли на платформе — тоже золотые. Всё в одной гамме, выверенной до последней детали.

Всё так, как он любит.

И всё так, что мне было отвратительно до тошноты.

Хотя — чего уж греха таить. Неважно, что бы он принёс. Хоть рубище, хоть королевскую мантию. Это вызвало бы у меня только ненависть, потому что ненависть вызывал сам факт: он решает, как я буду выглядеть.

Он меня растоптал.

Я сутки собирала себя обратно.

Я посмотрела на пепельницу — за эти сутки там скопилась целая пачка. Ровно двадцать окурков. Просто от нервов. Просто потому что не понимала, что делать и что творится в моей душе.

А теперь понимала. Теперь у меня была цель: выжить. Как жить дальше — разберусь потом.

Одевшись и накрасившись — серебряные тени, серебряная подводка, тусклый металлический блеск на губах, — я собрала волосы в высокий хвост и села ждать. Ждать пришлось недолго: через четверть часа дверь открылась.

Талис был одет безупречно. Белая рубашка тонкого полотна, белые брюки, серебряные пряжки и подвески, тяжёлые белые сапоги, волосы заплетены в сложную систему косиц — на такую укладку уходит не меньше часа и чужие руки. Поверх всего — золотая отделка: пояс, застёжки, кольца.

Он осмотрел меня — и это был не взгляд на товар. Это был взгляд мужчины на женщину, которая ему нравится. Которую он любит. Долгий, тёмный, с тенью чего-то похожего на боль.

Глупое сердце снова заболело. Но на этот раз я это просто проигнорировала. Отметила — и отодвинула в сторону, как отодвигают неудобную мебель.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он. — Возьми меня за руку. Мы идём на бал. Не отходи от меня ни на шаг. Сиди там, где я скажу. Ни с кем не разговаривай. Просто будь красивым украшением.

Я взяла его за руку. Пальцы были горячими.

Мы шли длинными коридорами, и снова мимо мелькали слуги — много, быстро, бесшумно. Многие кланялись. Он не сказал никому ни слова: шёл медленно, ровно, с той тяжёлой уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что перед ними расступаются. А я шла за ним и считала повороты — на всякий случай. Привычка.

Мы вошли в огромный зал.

Первое, что я увидела, — площадку для танцев: гладкий, начищенный до зеркального блеска пол в центре, пустой и ждущий. Вокруг — столы, уставленные так, как это делают на богатых пирах: горы фруктов, дичь, кувшины, высокие свечи в серебряных подсвечниках. Народу было много; все пили, разговаривали, смеялись.

Но стоило Талису шагнуть внутрь, как шум оборвался. Все повернулись и посмотрели на него.

Я воспользовалась паузой, чтобы оглядеться. Дроу. Все до единого — дроу. Ни одного человеческого лица, кроме моего.

В глубине зала, на возвышении, в тяжёлом троне сидел король. На вид — мужчина лет сорока пяти — пятидесяти. Сколько ему было в действительности, я даже предполагать не бралась: наверняка безумно много. Дроу живут практически вечно.

Присмотревшись внимательнее, я заметила то, чего не было видно с первого взгляда: усталые глаза, руки, слишком крепко сжимающие подлокотники, напряжённую линию плеч. Для него это был не праздник. Для него это была каторга, которую приходится отсидеть до конца с ровным лицом. У глаз лежали морщины — тонкие, глубокие. Волосы того же оттенка, что у Талиса, только слегка вьющиеся.

Рядом сидела женщина. Красивая — настолько, что хотелось смотреть неприлично долго. Волосы на пару тонов темнее, чем у Талиса. Узкие, изящные кисти, тонкие черты, прямая спина.

И тревога во взгляде.

Она смотрела на Талиса с таким волнением, с каким смотрит мать, не знающая, что задумал её сын, и боящаяся за него. Да, это была королева. Но в первую очередь — мать.

Талис молча прошёл через зал и сел за стол возле королевского трона. Меня усадил рядом с собой. Коротко кивнул королю и королеве — те кивнули в ответ.

И как только он сел, зал тут же вернулся к оживлённым беседам. Будто кто-то снова включил звук.

Я молча осматривалась, ожидая подвоха из любой точки помещения.

Под столом Талис сжал мою руку. Я вздрогнула, подняла глаза — и он посмотрел на меня.

В его взгляде была немая поддержка.

Я растерянно моргнула — решила, что мне мерещится. Но нет. В его глазах действительно была доброта. И что-то вроде «держись, я рядом».

Это было настолько странно, что сбивало с ног сильнее, чем любая грубость.

В этот момент слева от меня кто-то плюхнулся на свободное место. Я повернула голову.

Девушка. На вид лет шестнадцать. Высокая, худенькая, очень красивая — и точь-в-точь как Талис: те же волосы, те же глаза, тот же разлёт брови. Белое платье с золотой отделкой. Она тянула руки к Талису прямо через меня, совершенно не смущаясь.

— Талис! А кто это с тобой? Я думала, я сяду рядом с тобой, а место уже занято. Отпусти девочку, мне поговорить надо, я соскучилась!

Я моргнула.

Если я правильно понимаю, это его сестра. И ей, кажется, действительно очень мало лет — в отличие от всех остальных в этом зале. Она вела себя абсолютно непосредственно, как настоящий ребёнок, у которого отняли любимую игрушку.

— Рэми, — ровно сказал Талис, — мы на публичном приёме. Веди себя, как подобает принцессе.

Он её осадил — и этим подтвердил мою догадку. Сестра. Принцесса. И, судя по всему, пока не очень умеющая себя вести.

— Я соскучилась, — она надулась и всё-таки убрала руки. — У тебя постоянно дела. Ты редко ко мне заходишь. Меня почти не пускают на балы, а тут пустили. Я думала, я тебя обниму, мы посидим, поговорим… А ты привёл с собой девушку. Кстати, кто это? — Она осмотрела меня очень внимательно, задержав взгляд на платье. — А почему цветовая гамма такая же, как у тебя?

Вопрос был детский. И при этом — точно в десятку.

— Веди себя прилично, — сказал Талис. — Это моя наложница. Она меня сопровождает. Мы посидим и поговорим с тобой в другой раз. Скоро коронация, после неё у меня будет свободное время.

— Наложница? — Рэми округлила глаза. — Братик, я думала, ты придёшь один. Ты же говорил, что у тебя нет фавориток. И откуда вообще человек в нашем замке?

— Теперь есть. Я тебе потом всё расскажу. Пожалуйста, сядь прямо и приступай к ужину.

— Опять обещаешь! Я обиделась.

И этот ребёнок с чистой совестью приступил к еде.

Я посмотрела на Талиса. Он ничего не сказал — только незаметно, одним плавным движением поменял наши бокалы местами. Потом положил еду себе и мне.

Я сделала вид, что не заметила. И запомнила.

Пока он раскладывал по тарелкам мясо, я снова прошлась взглядом по залу — и наконец осознала то, что цепляло меня с самого входа.

Все присутствующие были одеты совершенно иначе. Все дроу носили серебро с чёрным — строго, холодно, однообразно. И только король, королева, Талис, его сестра — и я — были в белом, серебряном и золотом.

Это была политика. Я не понимала её правил, но суть угадывалась: он надел на меня эти цвета, чтобы обезопасить. Чтобы любой в зале, едва взглянув, понимал, чья я и под чьей рукой. Чтобы ко мне не подошли.

Жест заботы, сделанный языком собственности. Мне стало тошно и тепло одновременно — и вот это сочетание было хуже всего.

Через некоторое время за стол село ещё несколько человек, и я поняла: братья.

Один из них мимоходом похлопал Талиса по плечу и поздоровался — непринуждённо, по-родственному. Двое других сели как можно дальше и не сказали ни слова.

Я лихорадочно вспоминала его рассказы. Старший и младший братья его ненавидят и не раз пытались убить. Средний относится нормально. Значит, по плечу похлопал средний. А те двое, что сели в конце стола…

Старший и младший смотрели на меня. Оценивающе, тяжело, не скрываясь — так смотрят на вещь, которую собираются отнять просто потому, что она дорога хозяину. От этих взглядов хотелось сбежать, забиться под стол, исчезнуть. Было стойкое ощущение, что меня уже мысленно поделили.

Я чуть придвинулась к Талису. Он этого не прокомментировал, но его рука легла мне на колено — спокойно, уверенно, и впервые за эти сутки прикосновение не вызвало у меня желания отшатнуться.

Атмосфера в зале была дикая. Все вокруг переговаривались, шутили, смеялись, звенели бокалами. И только здесь, за королевским столом, висела плотная, звенящая тишина.

Кусок не лез в горло. Я кое-как ела то, что положил мне Талис, и чувствовала, как сестра то и дело поглядывает на меня — не враждебно, скорее с жадным детским любопытством. Она явно не понимала, почему я здесь и почему одета в их цвета. И, судя по её лицу, собиралась это выяснить при первой возможности.

Я снова прошлась взглядом по залу и нашла стол, за которым сидели наложницы.

Они были одеты совсем иначе: лёгкие, откровенные наряды, струящиеся шелка, яркие цвета — алый, изумрудный, лиловый. Они выделялись так, что не ошибёшься: одежда сразу давала понять, кто они. Красивые, накрашенные, ухоженные. Они стреляли глазами в принцев — умело, отработанно. Некоторые улыбались Талису и старались поймать его взгляд.

А он смотрел либо в тарелку, либо на меня.

И, глядя на этот стол, я впервые отчётливо поняла, от чего он меня избавил. И от чего — нет.

Бал был странным. Танцы ещё даже не начались, а мне уже хотелось оказаться как можно дальше отсюда. Было ощущение, что я совершенно не на своём месте. Что мне нет места ни здесь, ни в этом мире, ни вообще нигде.

Но я сидела. Рука Талиса лежала на моём колене. Он сам подливал мне вино — не доверяя это слугам. Поменял бокалы. Одел в свои цвета. Не отпускал от себя ни на шаг.

Слишком много вопросов. И ни одного ответа.

19 глава. Бал и общество.

Бал и правда начался скоро.

Стоило королю объявить о начале, как женщины тут же повскакивали с мест и потащили своих кавалеров в центр зала. Я не совсем понимала, почему здесь такой порядок, но, видимо, так было принято: сначала еда, потом танцы и веселье. А может, это делалось нарочно — чтобы сплетни успели разойтись за ужином. Ведь когда начинаются танцы, уже никто лишний раз не разговаривает: все заняты тем, чтобы на них смотрели.

Я перевела взгляд на Талиса. Его рука под столом покоилась на моём колене. Он периодически его сжимал — коротко, без нежности, скорее как человек, который на ощупь проверяет, не потерялся ли важный предмет. Словно контролировал, что я рядом. Что я никуда не ушла и осталась здесь.

Я не знала, как на это реагировать. То ли он волновался, то ли ему просто нужно было ощущать моё присутствие под своей ладонью.

Я окончательно запуталась в том, что он ко мне испытывает. И что я испытываю к нему. Те чувства, которые копились целый год, никуда не делись — я это понимала слишком хорошо. Их нельзя выключить одним решением, принятым под ледяным душем. Решение было о том, чтобы выжить. А сердце про выживание ничего не знало и продолжало делать своё дело: болеть.

Принцы тоже поднялись из-за стола и начали приглашать красивых дроу.

Первые танцы были довольно скучными — церемонные, выверенные, больше похожие на обмен поклонами, чем на праздник. Но позже принцы принялись приглашать уже не только знатных женщин, но и тех, кто сидел за дальним столом. Наложниц.

И вот тут я поняла разницу.

Они двигались иначе. Красивые женщины с уверенными, текучими движениями рук, с идеально выверенной линией шеи, с лёгкой, отработанной пластикой. Было стойкое ощущение, что единственное, чем эти женщины здесь занимаются, — оттачивают умение танцевать и ублажать. Что, собственно, было неудивительно. Но само это понимание заставляло задуматься: мир, в который меня притащили, — дикий.

Нет, не спорю. В моём мире тоже были те, кто продавал себя, своё тело и, если угодно, свою честь. Но это было иначе. По-другому.

В моём мире женщины продавали себя на время. На час, на два. Не знаю, я не сильно вникала в эту тему, но примерно понимала, что к чему. Содержанки — это вообще отдельная история. Среди моих знакомых была одна такая; мужчины давали ей то, что она хотела, она жила припеваючи, и это был её осознанный, взрослый выбор, из которого она в любой момент могла выйти.

Здесь я видела перед собой совершенно иную модель. Модель, в которой множество красивых женщин существуют только ради одной идеи: ублажать знатных мужчин. Не на час. Не на сезон. Всю жизнь.

И это было гадко. Противно до тошноты.

Даже не потому, что я их как-то порицала — нет, их-то как раз и винить не в чем. А потому, что мужчины смотрели на них так, как не смотрят на людей. Я видела взгляды принцев. Эти женщины были для них просто мясом в красивой обёртке. Хорошо вымытым, надушенным, обученным мясом.

Я смотрела изнутри на дворцовую жизнь, от которой Талис меня весь этот год отгораживал, — и впервые понимала, почему он это делал.

Смотреть на всё это и правда было невыносимо. И ещё было стойкое, неприятное понимание: если бы я увидела это год назад, воочию, я бы сбежала. Просто развернулась и ушла. И мы бы очень сильно поругались.

Хотя — чего уж там. Сейчас было не лучше. Один скандал и обида на всю жизнь были бы куда милосерднее того, что происходило со мной теперь.

Я осторожно коснулась своей шеи.

Метка. Метка магии Талиса. Она никуда не исчезла — она была на мне. И по тому, как на неё смотрели — коротко, цепко, с мгновенным пониманием, — я догадывалась: это метка принадлежности. Клеймо.

Вот только подобных отметин на шеях женщин из гарема я не видела. Ни у одной. И это заставляло задуматься, что же она означает на самом деле и для чего была нужна.

Но задавать эти вопросы я не могла. Просто потому, что это было бы глупо: он бы не ответил. Он уже ответил — «их не будет, Анис». Я понимала, где нахожусь. И что это не то место, где кто-то станет меня слушать и посчитает нужным что-то объяснять.

Здесь я и вправду была лишь красивым украшением, которое сидит за столом и не знает, куда девать руки.

Насколько я успела рассмотреть в зеркале, на моей шее расцвела небольшая сиреневая роза — красивая, тонкая, будто нарисованная очень хорошим мастером. В те моменты, когда Талис меня касался или обнимал, она чуть нагревалась, явно реагируя на его близость. Как компас, у которого только одна сторона света.

Я так глубоко задумалась, что не заметила движения рядом. Талис дёрнул меня за руку. Я вздрогнула, вскинула на него глаза — а он уже поднялся и, сжав мои пальцы, повёл меня танцевать.

Вот этого я не ожидала совсем.

Я не представляла, как в принципе танцевать то, что здесь танцевали. Все эти шаги, повороты, смены рук. И точно знала, что не поставлю ногу так, как нужно, — ни разу, ни случайно.

Талис взял мои руки и подошёл ближе. Наклонился к самому уху:

— Я веду. Двигайся как сможешь. Главное — на ноги мне не наступай. Надеяться, что человек знает наши танцы, бессмысленно.

Он опять это сделал.

Опять обратился ко мне так, будто я рабыня. Будто мы с ним вообще не знакомы.

Сволочь, ты же знаешь, что я не умею танцевать! Я в барах прилипала к барной стойке и просто напивалась, потому что не выходила на танцпол в принципе. И замечу: ты не раз меня оттуда вытаскивал и тащил домой. На руках, между прочим. И смеялся. А сейчас ведёшь себя так, будто я нашкодивший ребёнок, которого терпят из вежливости.

Мне и вправду захотелось топнуть ножкой. Просто потому, что было обидно.

Он начал вести.

Медленно. Явно медленнее, чем было надо, — чтобы я успевала. Я перебирала ногами, как могла. Его рука покоилась на моей талии, он прижимал меня к себе близко, слишком близко для чужих людей, и держал так крепко, что ошибиться было почти невозможно.

Сколько я себя помню, я никогда не умела танцевать. Отец смеялся, что я даже вальс не освоила. И это была правда — не освоила. Даже на спор, даже под угрозой лишения карманных денег.

В этом и была вся ирония. Я знала, как управляться в зале с любым тренажёром. Знала, какие упражнения делать, чтобы тело было подтянутым и красивым. Знала, как питаться, чтобы рельеф никуда не ушёл. Я умела держать в руках иглу и делать людям проколы так, что они потом благодарили. Я умела худо-бедно соблюдать этикет — когда-то отец заставил выучить, как вести себя за столом, и за это я благодарна ему по сей день.

Но я совершенно не умела быть «девушкой из общества». И танцевать не умела тем более. Даже в клубах, даже под простейший бит — это было просто не моё. Мои ноги к этому не приспособлены, а душа не лежала.

На нас смотрели все.

Я чувствовала взгляды — физически, как сквозняк. Пару раз поймала завистливые глаза женщин из гарема. Они смотрели так, словно я бельмо, которое не должно, не имеет права танцевать с будущим правителем.

И, знаете, я была с ними согласна. Меня здесь не должно было быть. Я должна была сидеть в своей квартире, работать мастером по пирсингу, ходить в зал и бассейн, спокойно пить в каком-нибудь баре или дома, и видеть Талиса тогда, когда он свободен. А не терпеть общество в этом серпентарии.

Когда танец закончился, он отвёл меня на то же место и сел рядом. Снова сжал под столом моё колено.

Я осторожно взглянула на него.

Он был напряжён. Плечи — как натянутая тетива, на виске выступила жилка. Ему самому не нравилось это общество, это было видно невооружённым глазом. Но он сидел здесь. И ещё танцевал со мной, неуклюжей, медленно, подстраивая каждый шаг.

Зачем? Дроу, зачем ты всё это делаешь?

Я хочу объяснений, а не холодных слов и этого чёртового молчания. Ты ничего не объясняешь. Но при этом умудрился затащить меня в постель, заставить поверить, что я вещь, заставить собирать себя обратно по кускам — и усадить на бал, который нужен кому угодно, кроме меня.

Бедовый, объясни мне, что происходит!

Через некоторое время Талиса подозвали к себе король и королева. Он встал и бросил мне:

— Сиди и не вставай.

Было бы куда.

Зачем мне куда-то уходить, если я ничего здесь не знаю? Думаю, я и до комнаты-то не дойду. Хотя нет, возможно, и дойду — я считала повороты, — но вряд ли без приключений. Так что смысла в этом не было никакого.

Мне оставалось только сидеть и глазеть по сторонам, изучая всё, что меня окружало: лица, украшения, красоту зала. И терпеть сальные взгляды.

И один взгляд не в меру гиперактивной девочки.

— Брат ушёл. Ну, это минут на пятнадцать-двадцать, — деловито сообщила Рэми, тут же пересаживаясь ближе. — Как тебя зовут? С какой ты земли? Похоже, что с Истинных. На Новых землях все умеют танцевать, как минимум по-дроуски — это точно. Что девушка с Истинных земель здесь забыла?

Талис, вернись. Я не хочу отвечать на вопросы твоей сестры. Она слишком гиперактивна. Вернись, гад.

— Меня зовут Анис. Да, я с Земли. Неважно, что я здесь забыла. Я не хочу вести диалог.

Девочка насупилась и явно собиралась что-то ответить, но её перебили.

Мне на плечо легла рука. И ко мне наклонился один из братьев Талиса.

— Думаю, со мной диалог ты точно захочешь вести. Забавная диковинка. Яркие волосы. — Он говорил неторопливо, смакуя каждое слово. — По виду фигурка у тебя полноватая, есть бы тебе поменьше. Хотя личико, надо сказать, вполне миловидное. Есть на что посмотреть. Глазки умненькие. Правда, строптивые.

Я моргнула.

Вот же наглый тип.

Я мельком оглядела себя — и поняла: платье действительно скрывало мою фигуру. Талия завышена, акцент на декольте, подол длинный и тяжёлый. В нём я и вправду казалась не подтянутой, а скорее мягкой, рыхлой.

И, пожалуй, в данном случае это было хорошо.

Сальные взгляды этого мужчины мне не нравились. Он был сильно похож на Талиса — та же порода, та же стать, — только волосы были белыми, почти платиновыми. А вот глаза... глаза были гадкие, крысиные. Они ощупывали меня оценивающе, липко, неприятно, словно уже навешивали бирку с ценником.

— Кажется, судить о моей внешности — не вам.

— Ну почему же не обсудить твою внешность? — он усмехнулся. — Братец наиграется и отдаст тебя в общий гарем. И вот тогда мы с тобой очень хорошо познакомимся. Очень близко. Проведём, я так думаю, не одну ночь. Пара месяцев на хорошей диете — и ты сможешь стать вполне недурна. Я, знаешь ли, люблю более худых женщин. Особенно эльфиек: точёные, узкие талии, узкие бёдра, длинные волосы. Может, и волосы тебе поменяем. Станешь похожа на что-то приличное. А этот розовый слишком бросается в глаза. Скажем так, выглядит вульгарно.

— Ирин, зачем ты так? Она девушка. Неприлично говорить подобное.

Я моргнула второй раз.

Сестра Талиса за меня заступилась.

Я была ошарашена. Мне казалось, она будет молчать и хлопать глазами, — но нет. Я посмотрела на неё: кулаки сжаты, губы плотно сомкнуты, подбородок вперёд. Она была настроена воинственно, как кошка, которая ещё не умеет драться, но уже знает, что надо.

— Ох, сестрёнка, опять ты начинаешь. Ты слишком мала, чтобы понять. Если девушка — часть гарема, то, даже будучи фавориткой, она остаётся вещью. И должна выглядеть так, как хочет мужчина. Её желания здесь не учитываются. Повзрослеешь — поймёшь, о чём я. А ты, розовая, готовься: я с тобой хорошенько развлекусь. Хотя бы ради того, чтобы узнать, что особенного может дать такая, как ты, — раз уж братец от тебя пока не отказался.

Он ушёл.

Я смотрела ему в спину.

Гадко. Мне было настолько гадко, что хотелось вымыть руки и плечо, на которое он положил ладонь.

Я перевела взгляд туда, где стоял Талис — у трона, спиной ко мне, разговаривая с королём.

Как бы я его ни ненавидела — а хотелось верить и надеяться, что меня и правда не ждёт та участь, о которой мне только что пообещал этот неприятный тип.

Я не хотела становиться общим достоянием, которое посадят на диету, перекрасят и обучат тому, что любят в постели принцы. Эта перспектива не просто пугала. Она выбивала воздух из груди.

— Прости его, он не умеет себя вести, — тихо сказала Рэми, придвигаясь. — Он помешан на своих забавах. Не волнуйся, Талис не такой. Он относится к женщинам уважительно. А последний год вообще ни к кому из гарема не притрагивался. Говорил, ему это больше не интересно. Скорее всего, влюбился в кого-то, но никому ничего не рассказывал. Сколько я его ни расспрашивала, молчал как камень.

Она замолчала.

А я зависла.

Нет, я никогда особо не сомневалась в его верности. Верила, что он пропадает на своих собраниях. Но иногда — чего уж врать — приходили мысли, что он может мне изменять.

Девочка, зачем ты это сказала?

Если бы ты сообщила мне, что он всё это время исправно посещал гарем, мне было бы проще его отпустить. Я бы выдохнула, вычеркнула и пошла дальше. А сейчас сердце кольнуло так, что я опустила голову.

Мой любимый был мне верен. Его окружала целая толпа красивых, обученных, доступных женщин — а он возвращался ко мне. К той, что не умеет танцевать, курит в окно и прилипает к барной стойке.

И даже сейчас, кажется, защищал меня от собственных братьев: цветами платья, меткой на шее, запертой дверью, рукой на моём колене.

Это разбивало мне сердце вдребезги.

Потому что ненавидеть его было бы гораздо, гораздо проще.

Я сжала под столом край скатерти и заставила себя выпрямить спину. Ненавидеть или нет — разберусь потом. Сейчас у меня появилось кое-что получше: источник информации по имени Рэми, который сам, добровольно и с энтузиазмом, рассказывает мне то, чего не говорит Талис.

— Рэми, — сказала я ровно, поднимая на неё глаза. — А давай всё-таки поговорим.

20 глава. Сад и догадка.

Я открыла рот, чтобы задать вопрос, — но не успела.

На моё плечо легла рука. Тёплая и твёрдая. И я даже не повернулась, потому что поняла сразу: за моей спиной стоит Талис.

Он стоял молча пару секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы я успела прочувствовать, насколько ему не нравится, что я разговариваю с Рэми.

— Рэми, опять ты воду баламутишь? — Голос прозвучал негромко и совершенно ровно. — Я просил тебя не разговаривать с ней — это во-первых. Во-вторых, просил вести себя тихо. И в-третьих… Анис, я сказал тебе ни с кем не разговаривать и вести себя тихо.

Голос был спокойным, но я отчётливо слышала за этим спокойствием раздражение — так слышно воду под тонким льдом.

Он сел рядом. На этот раз не положил руку мне на колено: он просто взялся за мой стул и подтянул его вместе со мной к себе — одним движением, без усилия. Потом его рука легла мне на талию, и он прижал меня к своему боку, публично заявляя права.

Для всех вокруг этот жест говорил одно. Для меня — совсем другое. И, пожалуй, именно поэтому он говорил так много.

— Брат, — Рэми вздёрнула подбородок, — но до неё докапывался Ирин. Он ей гадостей наговорил. Рассказывал, что будет, когда ты от неё откажешься и отдашь в общий гарем. Угрожал диетой. Говорил, что волосы ей обрежет. Рассказывал, как они будут хорошо проводить время. Что мне надо было делать? Молчать?

Я почувствовала, как пальцы на моей талии сжались сильнее.

Этого никто не видел. Но я ощутила это всей кожей. И услышала, как его дыхание стало неровным. Мне казалось, он вот-вот зарычит — как зверь, у которого отнимают то, что принадлежит ему. Как мужчина, который узнал, что чужие руки коснулись того, к чему прикасаться должен только он.

— Ирин, говоришь. — Он выдохнул сквозь зубы. — Он всегда любил забирать мои игрушки. Особенно в детстве. Что ни говори про младшего брата — он не меняется. Я тебя услышал, Рэми. Спасибо. Но это не отменяет главного: с Анис ты диалога вести не будешь. Я понятно объяснил?

— Да, понятно. Прости. — Она опустила глаза и ковырнула ногтем скатерть. — Я знаю правила и знаю, что так нельзя. Но она такая потерянная.

Правила.

То есть дело не только в словах Талиса. Ей нельзя со мной говорить потому, что так здесь не принято в принципе. Принцессам не положено беседовать с наложницами.

И ещё — она меня пожалела.

Господи. Я выгляжу настолько несчастной, что меня жалеют дети? Когда это всё закончится?

— Вставай. — Талис поднялся и протянул мне руку. — Пойдём, покажу тебе сад. Прогуляемся, и я расскажу, что нас ждёт дальше. Мне нужно сказать тебе одну вещь. На днях предстоит поездка, введу тебя в курс дела. Рэми, веди себя хорошо. Если что — я сюда уже не вернусь. Отец знает: мне надо готовиться.

Опа.

Поездка. Куда? Зачем? Надолго?

Мозги заработали мгновенно, будто кто-то щёлкнул рубильником. Поездка — это движение. Движение — это шанс сбежать. И, пожалуй, очень даже неплохой шанс.

Можно мне карту? Мне нужно видеть территорию. Мне нужно понимать, куда вообще можно бежать и как.

Я встала, и он повёл меня к выходу. Мы покинули зал через одну из боковых арок — и оказались в большом саду.

Я невольно задержала дыхание.

Красивые, диковинные, яркие цветы — такие, каких я никогда не видела: с лепестками, похожими на стекло, с соцветиями размером с ладонь, светящимися изнутри слабым голубым светом. Воздух был холодным и влажным, пахло землёй и чем-то медовым. Над дорожками висели крупные бледные звёзды.

Это было по-настоящему красиво.

Стоило нам сойти с крыльца, как он переплёл наши пальцы.

Я опустила взгляд на наши руки.

Он всегда сплетал наши пальцы, когда волновался за меня. Особенно когда мы гуляли вечером. Не отпускал ни на шаг, следил, чтобы ничего не случилось. А когда я начинала возмущаться, что я взрослый человек и сама в состоянии дойти до дома, объяснял, что просто волнуется. Что я — его самая большая ценность. И я дулась, обижалась и ворчала, что он меня не уважает.

Но сейчас это не вызвало у меня никакого желания скандалить.

Сейчас это оказалось чем-то правильным. Нужным. Оберегающим.

Он завёл меня в белую беседку, увитую мелкими розовыми цветами, сел на каменную лавочку и одним движением усадил меня к себе на колени. Стащил с себя камзол и накинул мне на плечи.

Стало теплее. Воздух в саду и правда был прохладным, а моё платье не предполагало ни тепла, ни удобства.

Он обнял меня, уткнулся лицом в мои волосы и тихо выдохнул. Казалось, он вообще не хотел разговаривать. Просто сидеть и обнимать.

— Талис…

— Молчи. — Пауза. — Нет. Не могу. Пока не могу. Просто посиди так со мной. Сейчас мне это нужно.

И совсем тихо, прямо в ухо, так, что я скорее почувствовала, чем услышала:

— Я так за тебя боюсь, моё сокровище.

Я закрыла глаза и позволила себе прижаться щекой к его груди.

Он был тёплым. Его руки были горячими. Под рёбрами у него тяжело и быстро стучало сердце. И мне казалось, что я снова в руках того мужчины, в которого влюбилась, — а не того холодного тирана, что запер меня в четырёх стенах и назвал вещью при всём зале.

Как всё это сложно.

— Что ты хотел сказать?

— Через два дня поездка. — Он говорил ровно, глядя куда-то поверх моей головы. — Надо подписать несколько договоров. Это мирная поездка, для заключения важного соглашения с другими расами. Поеду я, мои братья, моя сестра, ты и несколько охранников. Там будут другие расы. И те, кого ты видела на собрании. Это нейтральная территория, она не принадлежит никому и не обжита.

Он помолчал.

— Здесь я тебя оставить не могу. Если ты останешься без присмотра — даже если забыть про братьев, — найдётся тот, кто захочет сделать тебе больно. Ты должна была заметить: женщины из гарема милосердием не отличаются. Они гиены. И таких гиен во дворце немало. Ты пострадаешь. Поэтому ты едешь со мной. Это не обсуждается.

— Я не хочу здесь быть, — сказала я тихо. — Этот мир не для меня.

— Это не вопрос твоих желаний. — Его голос снова стал глухим и ровным, как закрытая дверь. — Ты уже здесь. И будешь здесь. Будешь сидеть в своей комнате, ждать, когда я приду, и делать то, что я скажу. Так принято. Так правильно. И так будет.

Ну спасибо, любимый. Утешил.

Только я подумала, что ты нормально со мной разговариваешь, — и сразу нет.

И в этот момент я услышала шаг.

Точнее, не шаг. Я услышала, как под чьей-то ногой хрустнула ветка — совсем недалеко, за живой стеной кустов.

Я дёрнулась, повернула голову, вгляделась в темноту — и никого не увидела.

Потом посмотрела на Талиса.

Его руки сжались сильнее. Лицо не изменилось ни на черту — оно просто стало неподвижным, как маска.

И я всё поняла.

Он не может сказать иначе. Не может сказать больше. Не здесь.

В этом дворце, похоже, следят за всем — и в первую очередь за ним. За будущим королём. За каждым его словом, за каждым жестом, за каждой слабостью.

А я?

А я, видимо, и есть слабость. Я — удобная мишень для всех, кто хочет сделать ему больно.

И тогда его «так принято, так правильно, так будет» звучит совсем иначе. Это не он говорит со мной. Это он говорит с тем, кто стоит за кустами.

Я посмотрела на него и крепче прижалась к его груди.

Если мои догадки верны — если за ним действительно следят, — то всё, что он делает, делается для моего блага. Каждое холодное слово. Каждый приказ. Запертая дверь. Клеймо на шее.

Как бы жестоко это ни звучало.

Но это не отменяет того, что меня это убивает. Раз за разом. Каждое его прикосновение сначала даёт надежду, а потом её ломает. Этот мир, то, что он сделал, и то, что он делает, — мне всё больнее от всего, что я вижу и чувствую.

Он молча встал. Подхватил меня под локоть и быстро повёл из сада.

Шёл он очень быстро, широким шагом, и я еле успевала переставлять ноги в этих проклятых золотых туфлях на платформе. Он не оглядывался. Он ни разу не посмотрел назад — и именно поэтому я была уверена, что он знает, кто стоял за кустами.

Он довёл меня до комнаты, открыл дверь и втолкнул внутрь. Зашёл сам. Закрыл дверь за собой — на ключ, одним резким движением руки.

Подвёл меня к кровати и усадил. Сел рядом.

И без единого слова начал целовать мои губы.

Яростно. Жарко. Горячо. Так, как целуют, когда очень долго нельзя было. Его руки лежали на моей талии, и он притягивал меня к себе всё ближе, будто пытался вдавить в себя.

А я сдалась.

Я отдалась под напором этих губ и обняла его за плечи, вцепилась пальцами в тонкую ткань рубашки, и мне было наплевать на всё — на метку, на наложниц, на бал, на то, что я сутки собирала себя по кускам.

Когда он наконец оторвался от моих губ, между нами повисла тонкая ниточка. Настолько горячим, страстным и долгим был этот поцелуй.

Я сглотнула.

— Моя дикая девочка. — Он прошептал это мне в губы, не открывая глаз. — Что ты со мной делаешь? Знала бы ты, как тяжело сохранять холодность рядом с тобой. Даже в этой комнате, честным я могу быть только в поцелуях.

Он ещё раз обнял меня — коротко, сильно, до хруста — и поднялся.

Подошёл к столику, положил на него длинную пачку сигарет. И вышел за дверь, не оборачиваясь.

Я посмотрела ему вслед.

Потом подошла к столику и прижала эту пачку к груди.

Не потому, что так обрадовалась сигаретам. А потому, что он помнит. Помнит, что я курю. Помнит, в какой момент мне это нужнее всего. Он отнял у меня свободу и имя — и принёс мне сигареты, потому что знал, что я сидела тут сутки и курила одну за другой.

И потому, что он не разучился целовать меня как любимую женщину.

И потому, что он меня всё ещё любит.

Это было больно, красиво и романтично одновременно. И, кажется, я не смогу его разлюбить. Он слишком хороший. Слишком родной. Слишком мой.

Я не готова от него отказаться.

Я легла на кровать не раздеваясь, прямо в платье, и прижала руки к груди.

В животе были бабочки.

Он опять это сделал. Опять оживил во мне всё это. Так было каждый раз, когда он меня целовал. Каждый раз, когда возвращался со своих собраний — уставший, прохладный с улицы, пахнущий чужим воздухом. Каждый раз, когда обнимал, — я таяла.

И сейчас я таяла.

Хотела снова ощутить его руки на себе.

Господи, мой милый дроу. Ты мой наркотик. Я слишком от тебя зависима.

Я смотрела в тёмный потолок и думала о другом. О том, что через два дня — дорога. Открытая местность. Нейтральная земля, которая не принадлежит никому. Охрана, занятая переговорами. Братья, занятые друг другом.

И одна человеческая женщина, которую все считают украшением.

Я закрыла глаза и впервые за эти дни улыбнулась по-настоящему.

Два дня, Талис. У меня есть два дня, чтобы решить, чего я хочу сильнее: сбежать от тебя — или узнать, от чего ты так отчаянно меня прячешь.

21 глава. Разговорчивая девочка.

Проснувшись, я поняла, что разобраться в себе будет не так легко, как мне хотелось бы.

За ночь ничего не решилось. Ни одна мысль не улеглась, ни одно чувство не нашло своего места. Я так и не поняла, бежать мне от него или оставаться рядом. Мои чувства, моя любовь — они по-прежнему были при мне, никуда не делись, не выгорели, не рассыпались в пепел от обиды. Я всё ещё любила того мужчину, которого когда-то спасла. Который любил меня. Который оберегал меня так, как меня не оберегал никто и никогда.

И мне всё так же было обидно за то, что происходило между нами в последние несколько дней.

Этот комок чувств внутри меня никуда не мог деться — он просто перекатывался под рёбрами, тяжёлый и колючий, и напоминал о себе каждым вздохом. Без ответов на вопросы я не могла его осмыслить, не могла разложить по полочкам, не могла ни простить, ни возненавидеть.

Зачем он это делал? И ради чего?

Если ради моей безопасности — то, возможно, я смогла бы простить. Не сразу, не легко, но смогла бы. А если из страха за себя — то нет. Никогда.

Хотя верить в то, что мой мужчина мог бояться за себя, а не за меня, было бы просто глупо. Он всегда любил меня слишком сильно. Иногда мне казалось, что он ставит меня выше себя, выше своих желаний и своих потребностей — и делает это так естественно, будто иначе и быть не может. Это проявлялось даже в самых банальных вещах. В желании близости, например. Когда у меня не было настроения, он не трогал меня. Обнимал, целовал в щёку и просто был рядом. Даже если ему самому хотелось — особенно если ему самому хотелось.

Мне всегда казалось, что он вообще не способен причинить мне боль. Что это физически невозможно, как невозможно для воды загореться.

И теперь я хотела понять: ради чего всё это было?

Я привела себя в порядок. Надела одно из платьев, что висели в шкафу, — одно из тех, что выглядело более-менее прилично. Розовое, почти до колен, на тонких лямках и с не слишком глубоким вырезом на груди. Остальные наряды я даже трогать не стала: при одном взгляде на них становилось ясно, для кого и для чего их шили.

А потом села и принялась ждать, что будет.

И дверь действительно открылась. Правда, только через два часа — когда мне уже отчаянно хотелось пить и есть, а желудок начал сводить от голода. Но это, я так понимаю, детали. Изменить их всё равно было нельзя.

Вот только на пороге возник далеко не Талис, которого я ждала.

В комнату вошла до отвращения довольная Рэми.

Одета она была в закрытое платье фиолетового цвета, ниже колен — ничего общего с тем, что лежало в моём шкафу. Улыбчивая, сияющая и смотрящая на меня уже как-то совсем неприлично заискивающе. Она подошла к столику, поставила поднос — и вместо того, чтобы уйти, преспокойно устроилась на диванчике, подобрав под себя ноги, и выжидающе на меня уставилась.

— Завтрак подан, — объявила она торжественно. — Брат просил передать, что занят и не может принести его лично. Поручил мне. Мне он доверяет. А ещё у меня много свободного времени, и я хочу с тобой поговорить. Так что отсюда я уйду только с подробностями.

Звонкий голос ясно давал понять: настроение у неё было чудесное. Выяснять причины этого чудесного настроения я даже не собиралась. Зато точно понимала: она от меня не отстанет. Передо мной сидела одна большая липучка, которая выпьет из тебя все соки — но правду узнает.

— И какие же тебе нужны подробности?

— Хочу знать, что у вас с моим братом, — честно сказала она. — Он на тебя очень странно смотрит. Влюблённо. И мечтательно. Это мало кто замечает, но я вижу. И для меня это очень важно. И да, ещё. У одного из моих братцев теперь синяки и выбито два зуба. Угадай, у кого именно и за что.

Тут и гадать было нечего.

Она слишком разговорчивая — но информацию, надо отдать ей должное, выкладывает дозированно, как приманку. Значит, всё-таки за приставание ко мне тот любитель оценивать женские фигуры получил своё. И получил, судя по описанию, щедро.

— Давай так, — предложила я. — Я отвечу на те вопросы, на которые посчитаю нужным ответить. Если чего-то говорить не захочу — ты этого и не узнаешь. И после этого ты уйдёшь. Договорились?

— Ты прямо как мой брат, — фыркнула Рэми. — Он вечно отвечает только на то, на что хочет сам. Вы просто идеальная пара.

Восторженность в конце предложения заставила меня ответить соответствующе:

— Не брызгай слюной.

Я села за стол и принялась за завтрак.

А сестра Талиса застыла, явно не ожидая ни такой прыти, ни такого ответа. Не ожидая, что я вообще могу быть такой. Да, на балу я вела себя как призрак: толком ни на что не отвечала, тише воды ниже травы, глаза в пол. А здесь я говорила то, что думаю. Наверное, этого делать не стоило. Но...

Я так соскучилась по возможности кому-нибудь поязвить. По возможности поговорить с кем-то так, как хочу я, а не так, как надо.

Верните мне мою жизнь, в которой я могла говорить гадости — и мне за это ничего не было.

— Так ты, эммм... живая? — наконец выдавила Рэми. — Не такая, какой я представляла тебя после бала? Не запуганная, не серая мышка, не закомплексованная?

Меня запугать? Да меня проще убить.

Нет, пару дней назад я, пожалуй, готова была на многое. Но уж точно меня нельзя запугать настолько, чтобы я сидела тише воды ниже травы и молчала. Если бы на том балу рядом был кто-то другой, а не Талис, я бы такое устроила, что плохо стало бы всем. Это я гарантирую. Я слишком хорошо знала себя. Слишком хорошо знала свой характер. И особенно — своё неумение держать язык за зубами.

То, что я не сболтнула на балу ничего лишнего, уже само по себе было чудом. И, скорее всего, заслугой не выдержки, а депрессии. А будь я такой, какая обычно, — все узнали бы о себе очень много нового. И без скандала там точно не обошлось бы. Причём не без одного.

— Я правда так выделялась на балу? Какая досада, — я отпила воды. — Но это не отменяет факта: внешность бывает обманчива. Нет, у меня нет комплексов. Я не запуганная и уж тем более не серая мышка. И да, отвечая на твой незаданный вопрос: у меня была своя жизнь. И в ней я была далеко не украшением для мужчины.

— Постой. — Рэми подалась вперёд. — То есть ты и правда с Истинной Земли? И у тебя была своя жизнь, в которой ты была кем-то большим? Просто у нас всё совершенно иначе. У женщин здесь мало способов стать кем-то. Если, конечно, нет изначального статуса или права крови.

Она опустила взгляд. Я поняла, что она смутилась и не знает, как вести диалог дальше.

В принципе, этого я и добивалась.

— Может быть, для тебя это будет сюрпризом, но Земля давно изменилась, — сказала я мягче. — Времена инквизиции прошли несколько веков назад. Рабство отменили позапрошлым веком — и, надеюсь, оно больше не вернётся. Королей у нас почти не осталось, а те, что есть, скорее украшение, чем власть. И женщина может реализовать себя в чём захочет. Хоть в науке, хоть в спорте, хоть в армии.

— Правда? Какой странный мир. — В её голосе было столько тоски, что мне стало неловко. — Мне запрещают спускаться на Истинную Землю. Говорят, там опасно. Говорят, мне это не нужно. И что я слишком маленькая. Расскажи, а чем ты занимаешься? Мне так скучно в этом дворце! Братья на меня внимания не обращают, им не до меня из-за работы. Служанки со мной не разговаривают — им запрещено. Подруг у меня нет, меня все сторонятся.

Так вот в чём дело.

Богатый ребёнок, у которого нет ни друзей, ни поддержки. Только брат — а Талис нынче занят работой по самую корону. Что ж, хотя бы теперь понятно, почему она так на меня наседает.

Ну что ж. Поговорим.

— Я мастер по пирсингу. Украшаю людей. Делаю проколы, ставлю серёжки. Всё как полагается: красиво, аккуратно, стерильно. И за это платят деньги. А спорт — моё хобби. Люблю потягать железо, люблю поплавать. Вода, наверное, моя самая большая слабость.

— Ой, то есть тебе платят за то, что ты делаешь больно? — Рэми округлила глаза. — А куда ещё можно ставить серёжки? Мочки — это понятно. А другие места?

— Серёжки можно поставить в десяток мест. Крылья носа, переносица, губы, над губой, под губой, щёки, хрящи, внутри уха, брови. На что фантазии хватит. Вариантов в пирсинге много. По крайней мере, это приносило мне доход. Я этим жила. И мне это нравилось.

— Как интересно! А если я потом попрошу поставить мне серёжку, ты сможешь? И можно ещё вопрос: плавать тяжело научиться? Просто дроу совсем не умеют плавать. Мы с водой вообще не дружим.

— Я без своих инструментов. Так что нет, не смогу. А плавать... Не знаю. Я плаваю лет с четырёх-пяти, поэтому никогда об этом не задумывалась. Меня отец научил — вот и поплыла.

— Жалко. Ну ладно, может, потом когда-нибудь. — Она помолчала. — Значит, тебя там, на Земле, ждёт отец? Волнуется?

— Нет. Мой отец умер несколько лет назад. За меня уже никто не волнуется.

Хотелось, конечно, верить, что за меня волнуется — и очень сильно — моя вторая половинка. Но сказать вслух, что обо мне может беспокоиться Талис, я не могла. По вполне определённым соображениям.

— Это тяжело — знать, что у тебя нет семьи? Прости, что спросила. — Рэми вдруг смутилась и заговорила быстрее, будто пытаясь загладить неловкость. — А ты могла бы попробовать научить меня плавать? Я совершенно не умею и воды боюсь. А очень хочется. Дроу по природе не плавают, но иногда попадаются те, кого можно обучить. Хочется верить, что я из таких. Чтобы хотя бы не бояться подходить к воде.

— Ты понимаешь, о чём просишь? Я сижу в четырёх стенах, меня никуда не выпускают, я ни с кем не контактирую, кроме твоего брата. Как я могу тебя чему-то учить? Воды в ванну налить и там показывать, как плыть?

— Ой. Не подумала. Прости. — Она густо покраснела. — Просто я так рада, что хоть с кем-то разговариваю и меня не пытаются куда-нибудь спровадить... Что забылась.

Я отложила вилку.

— Рэми, а скажи, пожалуйста... ты можешь рассказать что-нибудь об этом мире? Что-нибудь, что может мне помочь? Я хочу понять, что меня ждёт дальше.

— Формально я вообще не имею права ничего рассказывать, — серьёзно сообщила она. И тут же улыбнулась: — Но я хочу. Спрашивай, отвечу.

Вот уж точно ребёнок. Даже не осознаёт, что я просто вытягиваю из неё информацию.

Как же тебе будет сложно жить дальше, девочка. Такой цветочек, которого ещё никто не замарал: ни циничности, ни жадности, одна чистая доброта. Главное, чтобы какой-нибудь мужчина не обидел. Хотя с таким братом вряд ли кто-то рискнёт. Точнее, рискнуть-то может. Но обижать будет уже посмертно.

— Тогда расскажи, что будет после коронации.

— Дай подумать. — Рэми наморщила нос. — Ну, разумеется, на него свалятся все дела. Собрания, советы, политика, экономика. В общих чертах — это всё. Ну и ещё один момент. После коронации брат станет королём и начнёт искать себе жену. Гарем — часть короны, но формально он будет вправе распустить его полностью: отослать всех фавориток и устроить либо отбор невест, либо просто... найти какую-нибудь достойную девушку или женщину. Ему не нужно будет ничьё одобрение. Он просто объявит свою королеву. Для нас, для дроу, самое важное — продлить род. Поэтому перед свадьбой или сразу после правитель обязан представить жену. То есть после коронации у брата будет год-два, не больше, когда он обязан на ком-то жениться. Отец, конечно, может настаивать на невесте, которую выбрали они. Но формально, получив корону, брат будет вправе выбрать сам.

— То есть после коронации он в первую очередь должен идти искать себе жену, а не усиленно править? Или одно другого не исключает?

Вопрос я задала уже по инерции.

Сердце пропускало удар за ударом.

Теперь я понимала, почему Талис ждал коронации. После неё всё было бы именно так, как он обещал. Не спрашивая ни у кого одобрения, он просто привёл бы меня и сказал, что я — его женщина. Его королева.

Боже, умоляю. Если это действительно так, то я — неудачница, которая умудрилась вляпаться в проблемы за месяц до всего хорошего, что могло произойти.

Как же это обидно.

Значит, всё, что он говорил, было правдой. Я и в самом деле была его будущей женой. Он мне не изменял. Он постоянно пытался прийти ко мне. И он хотел, чтобы я заняла трон рядом с ним.

Какой же ты дурак.

Почему ты не объяснил всё сразу? Хотя бы вкратце. Хотя бы одной фразой: «Ты станешь моей женой, просто дождись». Дурак. Глупец. Идиот. Да я бы вообще из дома не выходила, если бы знала, что так будет!

Почему ты ничего не рассказал?

— По факту — да, — Рэми пожала плечами. — Дела он и сейчас ведёт все. А после коронации у него появится свободное время, чтобы заняться поисками жены и продолжением рода. Опять же, есть советники, которые помогут. Есть один брат, на которого можно положиться. Так что да, у нас так принято. А на Земле по-другому?

— На Земле? У нас нет королей, и правит обычно один человек в каждой стране. Да и, честно говоря, у нас уже давно не спрашивают у родителей одобрения — кого брать в жёны и за кого выходить. Все выбирают сами. По чувствам или по корыстным соображениям — это уж кому как ближе.

— Завидую. Интересно вы живёте, люди. — Она подтянула колени к груди. — Рассказывай о своём мире дальше. Я хочу знать всё! Начни с простого: на кого у вас можно выучиться? Может, через пару лет после коронации брата я смогу вырваться и хотя бы посмотреть, какая у вас там жизнь. У вас точно интереснее, чем здесь. Здесь всё холодное. А у тебя, по рассказам, всё такое яркое. Хочу туда...

Она ребёнок. Маленький ребёнок, который живёт фантазиями и мечтами.

Я вздохнула, улыбнулась, достала из последней уцелевшей пачки сигарету, закурила — и начала свой рассказ.

Вопросов у неё было очень много. И на все я пыталась ответить. В конце концов, рассказывать о собственном мире гораздо проще, чем объяснять, какие у меня отношения с её братом. И это отвлекало от грустных мыслей.

Вот чего мне не хватало все эти дни. Возможности хоть с кем-нибудь поговорить.

22 глава. Отправление на совет.

Проболтали мы с Рэми в итоге до самого вечера, и она ушла спать. Как, в принципе, и я.

А на следующее утро ко мне зашёл Талис. Объявил, что сроки изменились и выезжаем мы вечером. Отдал одежду, поставил на столик завтрак, чмокнул меня в губы — и ушёл. Ничего не объясняя.

Я посмотрела ему вслед, и мне снова захотелось топнуть ножкой.

«Нечестно. Мало. Хочу объяснений».

Но объяснений не было. Была только одежда.

Я взяла её в руки и внимательно осмотрела. Мешковатые штаны из плотной ткани, майка, кожаная куртка чёрного цвета, тяжёлые ботинки на толстой подошве и бандана на волосы. Было стойкое ощущение, что всё это снято с мужского плеча — и, скорее всего, так и было. Но, вспоминая бал и те сальные взгляды, которые меня там провожали, я решила: лучше так. Я готова нарядиться в мужское, в мешок, в рогожу — во что угодно, лишь бы не привлекать к себе внимания. Обтягивающие наряды мне сейчас были нужны меньше всего на свете.

Потому что выделяться лишний раз — плохая идея. Особенно когда с нами едут братья Талиса. А это означало, что им совершенно незачем оценивать то, как я выгляжу. В самом деле, моё накачанное тело наверняка вызовет ажиотаж, а лишнее внимание — это лишние проблемы. Тот напыщенный гад и так уже всё за меня решил: мол, как только Талис от меня откажется, я пойду греть его кровать. С чем я была категорически не согласна. Спать с кем-то, кроме своего мужчины, я не собиралась. Пусть даже к этому самому мужчине у меня сейчас были целые горы вопросов.

До вечера я прождала в тишине. Оделась заранее, собрала волосы в тугой хвост, повязала бандану. И стала ждать.

Вся в чёрном. Прямо как на траур.

Хотя да. Это и есть траур. По моей личной жизни.

С учётом того, что мне рассказала Рэми, единственный шанс на спокойное счастье с Талисом я закопала собственными руками. Одним походом в гости. Одним выездом к клиенту, чтобы сделать пирсинг.

Я готова была себя съесть. Просто поехать на работу. И в итоге оказаться в такой заварушке. Разбить саму себя об эту историю. Поставить отношения на стоп. Сидеть и пытаться понять, что будет дальше. И всё это — из-за того, что я куда-то поехала.

Это была моя глупость. Моя самая большая ошибка.

Всего месяц. Мне надо было подождать всего один месяц — и всё решилось бы само собой. А в итоге получилось так, как не должно было получиться. Я, четыре стены, куча вопросов и ни одного ответа.

Жизнь «удалась». Кавычки убирать не будем.

Ненависть к себе за произошедшее, казалось, начинала меня потихоньку сжирать. Но я же правда не знала всего. И мне по-прежнему было обидно на Талиса за то, что он ничего толком не объяснил. Я даже не могла решить, на кого обижаться больше: на него, на себя, на судьбу, на эту жизнь. На этот мир, на мой мир, на жестокость обоих миров сразу. Я была готова обидеться на весь белый свет и даже на воздух, которым дышу.

Это была детская обида. Самая настоящая, глупая, детская обида — на всех, на всё, на то, что так вышло. И изменить я ничего не могла.

Наверное, именно это тяготило меня сильнее всего. Не обида. А то, что я бессильна.

Дверь открылась, и в комнату вошёл мой мужчина.

Одет он был практически так же, как я. Разница была только в том, что его длинные волосы оказались заплетены в несколько сложных кос, уложенных на затылке. И всё такое же чёрное — сверху донизу.

— Вижу, ты уже готова. Пошли. Объясняю один раз, — сказал он, и голос у него был ровный, рабочий. — Сейчас мы спустимся вниз. Несколько часов едем в карете. Потом несколько часов идём пешком. И только после этого сможем переместиться к нужному месту. Нет, в нашем мире так не принято и обычно никто так не делает. Но таков предписанный закон: на подписание договора правители обязаны прийти именно так. Готовься к тяжёлой пешей прогулке.

И повёл меня к выходу.

Мы шли длинным коридором, потом спускались по лестнице — и чем ниже мы спускались, тем отчётливее я понимала, что обратной дороги у меня нет.

Во дворе нас уже ждали. Его братья, его сестра и несколько, как я поняла, охранников. Ну и доверенные лица. Отличить одних от других было трудно: все были одеты почти одинаково.

Мы сели в карету. Я, Талис, Рэми и один из братьев — тот самый, с которым у Талиса, похоже, конфликтов не было. По крайней мере, он не смотрел на меня подопытно. Просто смотрел с лёгким интересом, не более.

Все молчали. Атмосфера была такая напряжённая, что ею можно было резать хлеб. Словно мы ехали не договор подписывать, а на войну.

Хотя для меня лично это и была война. В миниатюре.

С Талисом у меня оставалось слишком много вопросов. С Рэми я не могла разговаривать — ей правила запрещали болтать со мной при братьях. А братья смотрели на меня исподлобья, и пешая прогулка обещала стать для меня адом.

К чему я, в принципе, и готовилась.

Поскольку никто не стремился разговаривать, я просто уткнулась в окошко. Хоть какая-то польза: появилась возможность изучить этот мир — пусть и через стекло движущейся кареты.

Пейзаж за окном был на удивление обычным. Напоминал средневековье: небольшие домики, узкие улицы, множество людей.

Точнее, не людей. Дроу.

Я по привычке называла их людьми, хотя прекрасно понимала, что различий между нами — целая пропасть. Хотя бы потому, что они живут чёрт знает сколько. А я — свои жалкие шестьдесят или восемьдесят лет.

Отец прожил шестьдесят шесть.

Он говорил, что ему достаточно того, что он вырастил меня. Что я была самым большим счастьем в его жизни. Он вообще всегда говорил, что я — и его счастье, и его единственная любовь в этой жизни. Сколько я его знала, у него никогда не было женщин. Он говорил, что мама умерла, как только меня родила. Я её ни разу не видела. Даже фотографий не осталось.

Вся его жизнь была зациклена на мне. Помочь мне, научить меня. Учил плавать. Заставлял учиться. Учил этикету. Учил драться. Учил обрабатывать собственные синяки. Видел, как я впервые выпила. Видел, как я впервые закурила. И всегда упрямо твердил, что я буду самой счастливой девочкой на этой земле.

Наверное, ему просто хотелось в это верить.

Это были и остаются самые светлые мои воспоминания. Самые светлые годы.

Я тоже очень сильно его любила.

И мне до сих пор обидно. Он ушёл, когда мне было двадцать пять. А я ведь думала, что он успеет увидеть, как я выхожу замуж. Как рожаю детей. Как он будет возиться с внуками и ворчать на них.

Увы. Он этого не увидел.

Надеюсь, он смотрит на меня откуда-то сверху, с облачка. Если верить, что все, кто умирает, отправляются именно туда, то он точно там — сидит и смотрит.

И я очень надеюсь, что он во мне не разочарован.

А потом мы спустились из кареты — и начался ад.

Мы пошли пешком по почти горной местности. И если сначала мне казалось, что это просто неприятная прогулка, то через час я поняла: это испытание. Персональное. Выданное мне лично.

Сначала была тропа. Узкая, вытоптанная, усыпанная мелкой щебёнкой, которая ехала под подошвами, как подшипники. Каждый третий шаг приходилось доделывать заново, потому что нога соскальзывала назад, и вместо одного движения получалось полтора. Ботинки мне дали на размер больше, и пятка в них ходила свободно, а значит, к концу первого часа я уже отчётливо чувствовала, как на обеих пятках наливаются мозоли — горячие, тугие, обещающие лопнуть при первом неосторожном шаге.

Потом тропа кончилась.

Начались скалы. Серые, выветренные, с острыми рёбрами и гладкими, отполированными ветром плитами. Местами приходилось не идти, а карабкаться: искать ладонью выступ, подтягиваться, переносить вес, искать опору для носка ботинка. Камень был холодный и шершавый, он цеплял кожу, и очень скоро мои ладони превратились в сплошную ссадину — не глубокую, но такую, что каждое новое прикосновение к породе отзывалось противным жжением.

Я насчитала три подъёма, после которых мне хотелось лечь и больше не вставать.

Первый был просто крутым. Второй — крутым и длинным. На третьем я перестала считать.

Воздух становился всё более разреженным. Я поняла это не сразу — сначала просто показалось, что я как-то неправильно дышу. Потом стало ясно: дышу я совершенно правильно, только воздуха в этом воздухе почему-то в два раза меньше, чем надо. Лёгкие горели. Каждый вдох обжигал горло холодом, а на выдохе внутри оставался какой-то металлический, кровяной привкус. Сердце било не в груди, а, кажется, прямо в горле, и в ушах стоял ровный гул.

Ноги я перестала чувствовать как свои где-то на середине. Бёдра налились чугуном, под коленями тянуло, а икры сводило так, что я пару раз едва не села прямо там, где стояла. Я ловила себя на том, что смотрю только вниз, на два шага вперёд, потому что поднять голову и увидеть, сколько ещё осталось, было выше моих сил. Один камень. Второй камень. Трещина. Корень. Снова камень.

Спина взмокла почти сразу, майка липла к телу, и на ветру это было отдельным видом пытки: сверху тебя обжигает холодом, внутри ты варишься. Бандана съехала, волосы прилипли ко лбу, по виску ползла капля — и у меня не было ни сил, ни желания поднимать руку, чтобы её смахнуть.

На одном из участков я поймала ботинком предательски круглый камень, нога поехала, и я всем весом ушла вниз. Спасла меня только рука Талиса.

Он тянул меня за собой. Всю дорогу. Молча, упорно, без единого упрёка. Его пальцы держали моё запястье так крепко, что потом там остались следы, — и я почему-то была ему за эти следы благодарна. Иногда он просто подтягивал меня на очередной выступ, как мешок. Иногда подставлял плечо. Иногда разворачивался, молча наклонялся — мол, давай понесу, — и я каждый раз упрямо мотала головой.

Потому что мы волочились в самом конце. Последними. И я прекрасно понимала, почему.

Даже моё тренированное тело не было готово к такому. А я-то считала себя спортивной. Я-то думала, что железо в зале и километры в бассейне чего-то стоят. Оказалось — не в этом мире. Тела дроу были сделаны явно из другого теста. Они шли ровно, дышали ровно, разговаривали на ходу — и ни один из них даже не вспотел.

А братья Талиса, переговариваясь о чём-то впереди, практически тыкали в нас пальцем и смеялись. Я была для них поводом для шуток.

Впрочем, чему удивляться. Я человек. И я, похоже, до конца не понимала, что меня ждёт.

Мы шли без остановки. Ни одного привала. Ни одного.

Я готова была сдохнуть уже к середине пути. А к концу мне показалось, что этот ад не закончится никогда — что мы будем идти по этим камням до самой моей смерти, и смерть эта наступит довольно скоро.

Но ад всё-таки закончился.

Мы вышли на большую поляну.

— Всё. Границы территорий, — сказал Талис. — Пора перемещаться.

— Талис, твоя собачка слишком медленная, — лениво протянул старший. — Зачем ты вообще взял её с собой? Оставил бы в замке. Только всех тормозит.

Ну спасибо за лестный отзыв. Я ещё и собачкой стала.

— Террис, я тебя не спрашивал, кого мне брать с собой, — ровно ответил Талис. — Смотри лучше на себя. Мы не опаздываем. В том, что мы шли медленнее, нет ничего страшного. Если тебе что-то не нравится — можешь возвращаться в замок. Без тебя я как-нибудь документы подпишу. А вот вы без меня никуда не попадёте.

Так вот как зовут старшего брата.

Я внимательно его рассмотрела. Блондин. Волосы с желтизной, будто несвежие. Черты лица очень острые, резкие, неприятные. Что-то в них было не то от лисы, не то от шакала. Хотя я бы сказала, что шакала в нём всё-таки больше.

Он вызывал неприятные ассоциации. С таким не захочешь даже за руку поздороваться.

Неприятный тип.

Все собрались в круг. Талис достал странный браслет и нажал на него. Мир на мгновение помутился — и мы переместились.

Стоило мне оказаться на новом месте, как я тут же рванула к ближайшим кустам. Меня выворачивало наизнанку. Мутило так, что я не видела ничего, кроме земли под собой.

Нет. Перемещения я точно не люблю. Не думала, что это будет настолько мерзко.

За спиной ожидаемо раздались смешки.

Когда я пришла в себя и смогла выпрямиться, я осмотрелась.

Это была большая территория. Множество палаток, скалистая местность. Мы стояли на вершине скалы — одной из многих. Стоило поднять голову, как я поняла: мы ещё и на одной из самых нижних. Рядом обрывался край, и по шуму я догадалась, что внизу, скорее всего, течёт поток воды.

Ой. А ведь, со слов Рэми, дроу не умеют плавать.

И это было плохо.

Я села прямо на землю и стала ждать чуда. Рэми устроилась так же, рядом, и тоже чего-то ждала. Остальные копались в вещах и возились в палатках. Мне, честно говоря, было всё равно, что происходит вокруг, потому что мне было дурно. Я была зелёненькая, и единственное, чего я хотела, — лечь.

Но кроватки, увы, не предполагалось.

Примерно через час, когда я уже почти пришла в себя, начали появляться другие — те самые неприятные мне личности, которых я видела на собрании. Единственное, что меня порадовало, — появился Люциус. Хотя и он особой радости не выражал.

Похоже, пешком до этого места шли все. Все были измучены и одеты в удобную походную одежду — никак не в то, что обычно носят будущие правители. Многие прибыли в сопровождении.

И только один явился довольный собой.

Тот самый гад с собрания. Тот, что готов был пустить меня по рукам. С белыми волосами и розовыми прядями, одетый с иголочки. У меня возникло стойкое ощущение, что он вообще не шёл на своих двоих.

Появился он не так, как остальные. Снизу. Поднялся из обрыва потоком воды и встал перед всеми, сияя от самодовольства. На него все посмотрели крайне недовольно, а потом демонстративно перестали смотреть вообще.

Хорошо.

И был ещё один, который появился в потоке ветра. Тоже одетый так, словно только что вышел из дома. Странный мужчина, я бы сказала. В ушах — белые серьги, волосы ниже пояса, белые, с чёрными концами. Он выглядел совершенно беззаботным, улыбнулся всем сразу и молча ушёл в одну из палаток, не сказав ни слова.

Талис рассказывал, что среди правителей есть несколько владык стихий. Как я поняла, та белобрысая тварь была владыкой воды. А этот — очевидно, владыкой воздуха.

Очень странный мужчина. Но его лицо мне почему-то хотелось запомнить — в отличие от лиц большинства присутствующих.

Это собрание обещало быть крайне «приятным», и находиться на нём мне хотелось меньше всего на свете.

Но моего согласия никто не спрашивал. Так что оставалось только надеяться, что ничего плохого не случится.

23 глава. Его обещание и её наблюдения.

Вообще, это сборище неприятных мне личностей пугало.

Взгляды, которыми меня встречали, были разными: где-то удивлёнными, где-то откровенно любопытными, а где-то — оценивающими. Так смотрят не на человека. Так смотрят на товар. Мне казалось, что на мне висит ценник, и каждый второй в этом шатре мысленно прикидывает, в какой именно момент я наскучу Талису и перейдёт ли право на меня по наследству, как мебель.

Это бесило. Это обижало. И это заставляло отчаянно хотеть обматерить всех благим и родным русским матом.

Нет, точно. В этом мире у меня не осталось ничего роднее, чем знание хорошего мата и желание двинуть коленом ниже пояса некоторым особо одарённым личностям.

Пока я рассматривала тех, кто прибывал, то сама не заметила, как ко мне подошёл Талис. Он взял меня за локоть — не грубо, но крепко, как берут за локоть человека, которого собираются увести от края.

— Анис, ты живёшь со мной в палатке. — Он указал на палатку серебристого цвета. — Иди туда и сиди, жди, пока я приду. Она под моей магией, никто больше не войдёт.

Он легонько подтолкнул меня в спину в нужном направлении. Я поджала губы. Хотела возмутиться — слова уже выстроились в очередь на языке, — но, вспомнив, кто здесь находится и как эти существа делили меня на собрании, жажда скандалить, спорить и буянить утихла в один миг.

Иногда язык надо держать за зубами. Даже если очень не хочется.

Я вошла в палатку — и застыла.

Снаружи это казалось просто большим шатром. Обычная ткань, обычные растяжки, обычные колья. А внутри меня ждало подобие комнаты во дворце: большая кровать, туалетный столик, ковёр на полу, светлые тона, мягкий свет из ниоткуда. Даже окна были — настоящие, с рамами, — и за ними виднелся пейзаж этого места: серые скалы, низкое небо, рваные облака.

Я присвистнула. Прямо как в «Гарри Поттере»: снаружи палатка, внутри роскошь.

Магия меня поражала. Хотя о чём это я. Талис выжил с ножевым ранением, от которого обычный человек сдох бы от потери крови ещё до того, как я свернула в ту злосчастную подворотню.

Я села на кровать и стала ждать, что будет дальше.

Снаружи было страшно. Казалось, стоит мне выйти туда одной — и обязательно случится что-то плохое. Все, кто был на собрании, меня пугали. А сейчас они находились рядом, буквально в соседних палатках, и между нами был только тонкий слой ткани и чужая магия. Я слишком хорошо помнила, как они делили меня между собой. Как кусок мяса. Как вещь, у которой есть срок годности.

Я вообще не была рада ни тому, что оказалась здесь, ни тому, что происходило. Мне хотелось верить, что это просто дурной сон, что я проснусь утром — и всё будет как раньше. Квартира, кофе, работа, инструменты, звонок клиента, вечерний Талис, который приходит и пахнет улицей.

Но я понимала: это не сон и не кошмар. Это реальность, в которую я вляпалась.

И кто в этом виноват?

Моя собственная глупость. Моё безрассудство. Моя вера в людей. Я почему-то напрочь позабыла, в каком страшном мире живу. И насколько мерзко умеют поступать мужчины там, на Земле. Хотя чему удивляться здесь? Какое может быть «лучше» в мире, где рабство до сих пор узаконено?

Во всём этом было что-то потовое, липкое и пугающее. Наверное, пугало даже не окружение. Пугало сознание того, что я сама всё разрушила.

Сколько себя помню, я всегда винила себя сама. Моё собственное безрассудство толкало меня на глупые поступки, а поступки оборачивались против меня же. Я всегда сама расхлёбывала свои проблемы. Когда отец был жив, было легче и проще: он помогал, давал советы, иногда просто молча заваривал чай и садился напротив — и этого хватало.

А сейчас я осталась в чужом мире одна.

А Талис... Талис пытается помочь. Я понимаю. Скорее всего, он делает всё, что может. Я не уверена, как именно его стоит воспринимать, но, увы, вариантов у меня особо не было. У меня оставалась только вера в то, что мой мужчина действительно делает всё ради того, чтобы у меня всё было хорошо и чтобы меня никто не тронул.

Оправдывала ли я его поступки? Возможно, да. Хотелось верить.

Когда за тобой следят двадцать четыре часа в сутки, ты делаешь всё, чтобы для остальных твоя женщина выглядела просто игрушкой. Просто диковинкой для постели.

Хотелось верить в это наивное, книжное, из дешёвых романов: «А он втайне меня любил».

Я сжала в кармане пачку сигарет и зажигалку. Это был единственный жест, который давал мне надежду, что это до сих пор мой любимый. Тот, кто меня оберегал, обнимал и всегда находил время просто побыть рядом.

Просидела я около получаса.

Потом ткань палатки приоткрылась, и вошёл Талис. Он прошёл внутрь и сел на кровать. Вход тут же исчез, будто запечатался магией, и теперь это было просто замкнутое пространство, где мы были одни. Только небольшие окна напоминали, что мы всё ещё здесь, а не в каком-то другом измерении.

Он посмотрел на меня, погладил по волосам, наклонился ближе и прошептал:

— Как мне здесь тяжело. Все эти взгляды направлены на тебя. Я так устал от этого. Ты не должна была узнавать мой мир с этой стороны. Прости. Я больше не могу защитить тебя так, как мне хотелось бы. Могу только оберегать из тени. А мне так хочется, чтобы ты просто была рядом. Чтобы я обнимал тебя открыто и мы снова мечтали о том, что будет, когда ты станешь моей женой и королевой. Я знаю, что поступаю ужасно. Я ужасно поступал с тобой. Мне, скорее всего, нет за это прощения. Но я всё равно прошу прощения за всё, что сделал. Потерпи немного. Просто потерпи. Я найду возможность всё исправить и сделать так, как должно быть.

Он взял моё лицо в горячие ладони и поцеловал в губы — мягко, осторожно, словно вымаливая прощение. А потом прижался лбом к моему лбу.

— У меня глупое сердце, — прошептала я ему в губы. — Оно всё ещё любит.

Я всё-таки произнесла эти слова, хотя до последнего думала, что смолчу. Но поддалась порыву его откровенности и не смогла поступить иначе.

Талис обнял меня и прижал мою голову к своей груди. Там, за одеждой, под его толстой кожей билось сердце — и казалось, что бьётся оно только для меня.

Он сжал меня в своих больших руках так, будто хотел стать со мной одним целым.

А потом, нехотя, начал подниматься.

Подъём этот получился долгим и каким-то упрямо нежеланным. Сначала он просто разжал руки — медленно, по одному пальцу, словно каждый из них отпускал меня отдельно и возражал против этого. Потом отстранился, но не сразу: ещё секунду держал лоб у моего виска, дышал мне в волосы, будто набирался воздуха перед погружением. Я почувствовала, как под моей щекой напряглись мышцы его груди, как он качнулся вперёд, перенося вес, как скрипнула под ним кровать.

Он встал — и сразу стал выше, дальше, чужее. Расправил плечи, повёл шеей, и позвонки отозвались тихим, сухим щелчком. Провёл ладонями по лицу, стирая с него всё человеческое: усталость, нежность, вину. Я видела, как за какие-то три секунды мой Талис превращается в наследника престола. Как уходит мягкость из линии рта. Как взгляд перестаёт быть тёплым и становится ровным, холодным, рабочим.

Он выпрямился окончательно — и провёл рукой над собой.

Одежда изменилась прямо на нём, как рябь по воде. Серебристые кожаные штаны, высокие чёрные ботинки, шёлковая чёрная рубашка, несколько украшений на шее, а волосы, заплетённые в косы, обросли тонкими металлическими подвесками, которые тихо звякнули, когда он качнул головой.

Какой же он всё-таки красивый. У меня каждый раз замирало сердце, когда я видела его в шикарной одежде. Или вовсе без рубашки.

— Любовь моя, нам надо идти, — сказал он уже другим голосом, спокойным и деловым. — Там всё подготовлено. Тебе придётся сидеть рядом со мной и терпеть всех. Пожалуйста, просто молчи и ни на кого не смотри. Мы пробудем здесь два-три дня, а потом вернёмся в замок.

Он провёл руками надо мной, и я почувствовала, как меняется моя одежда. Оглядела себя: чёрное платье с длинными свободными рукавами, ниже колен, на ногах — туфельки на плоской подошве. Потрогала волосы: высокий хвост, и несколько розовых прядей обрамляют лицо.

Теперь я выглядела как девушка. Хотя талия у платья снова была завышена, и понять, какая у меня фигура, по-прежнему было невозможно. Я понимала: он всеми способами старался перекрыть любые взгляды на моё тело.

Он взял меня за руку. Я поддалась, и он повёл меня наружу. Тканевая дверь появилась от прикосновения его ладони, и мы вышли.

На улице меня встретил ветер — злой, сырой, пахнущий камнем и далёкой водой. И ступени.

Главный шатёр раскинулся выше, на следующем уступе скалы, и к нему вела узкая каменная лестница, вырубленная прямо в породе. Ступени были разной высоты: одни низкие, другие такие, что приходилось почти подтягивать себя коленом. Края стёрлись, кое-где откололись, и под подошвой похрустывала каменная крошка.

Талис шёл чуть впереди, не оглядываясь, но его рука держала мою мёртвой хваткой — и каждый раз, когда ступень оказывалась слишком высокой, он просто подтягивал меня вверх, одним коротким, экономным движением, словно я весила не больше плаща.

На середине лестницы я позволила себе поднять голову.

Справа обрывался край. Внизу, очень далеко, в сумраке между скалами, белела вода — я не видела её толком, но слышала: ровный, низкий гул, от которого внутри всё сжималось. Слева тянулись палатки, десятки палаток, и возле каждой стоял кто-то в тёмном, и каждый второй смотрел на нас.

Я опустила взгляд обратно под ноги. Так было проще.

Последние ступени дались тяжелее всего. Воздуха снова стало не хватать, сердце колотилось в горле, спина под платьем взмокла. На верхней площадке я на секунду остановилась, чтобы выровнять дыхание, — и Талис, не говоря ни слова, остановился вместе со мной. Стоял и ждал, пока я вдохну. Прикрывал меня собой от чужих глаз.

А потом мы вошли внутрь.

Внутри шатра оказалось огромное пространство, похожее на тот зал совета, в который я попала в прошлый раз. Большинство уже сидело на своих местах. И многие — в компании почти раздетых женщин.

Это и было главное отличие от прошлого собрания. В этот раз было кому отвлекать внимание от меня.

Талис усадил меня на стул рядом с собой, и я принялась разглядывать женщин и неприятных мне существ.

У эльфа на коленях сидела эльфийка с огромной грудью, одетая во фривольное платье. Она льнула к нему всем телом, а он самодовольно её обнимал.

М-да. Однако душа женщины в некоторых случаях находится в груди размера этак пятого-шестого.

На коленях у того, с белыми волосами и розовыми прядями, устроилась золотоволосая девушка — судя по ушам, человек. Одета в тунику, играла с его прядями и серьгой в ухе и явно прекрасно знала, как себя вести с мужчиной. Профессионально знала.

К моему удивлению, Люциус и тот серебряный монстр сидели одни — не привели с собой никого.

Любитель книг читал. Рядом с ним сидела миниатюрная девушка и так же, как и он, листала какую-то книжку. Это выглядело почти мило.

Владыка воздуха сидел расслабленно, а к его плечу привалилась девушка с чёрными как сажа волосами, в кроваво-красном платье. Она не играла, не заигрывала, не улыбалась — ей было скучно. А глядя на то, как он её обнимает, я понимала: ей это не нравится. Она была принудительным украшением.

Любитель ноготков сидел в компании девушки с короткими рыжими волосами и гладил её по голове, как зверька. Словно привёл не человека и не красивую девушку, а собачку.

Был ещё один, кто пришёл один. Тот мужчина, который на прошлом собрании смотрел на меня нейтрально. С крыльями дракона. Он поглядывал на всех этих женщин и вздыхал — будто прекрасно понимал, что это лишь декорация, и сам в подобном не нуждался.

Я посмотрела на Талиса. Он с явной брезгливостью смотрел в сторону входа. Я проследила за его неприязненным взглядом.

В шатёр вошёл странный тип.

Мужчина в кожаной безрукавке, кожаных штанах и высоких ботинках. С волчьими ушами на голове — держу пари, сзади был и хвост. Хищные черты лица, волосы собраны в чёрные дреды.

Он вёл за собой девушку. Такую же, с ушками, только поменьше. Одетую лишь в короткую юбку и кожаный лиф.

Но шокировало другое.

У девушки на шее был ошейник. К ошейнику крепилась цепь-поводок. И за этот поводок держался мужчина — время от времени дёргая, чтобы она поспевала за ним.

Оборотень, кажется. Неприятный тип. И он явно наслаждался тем, что эта девушка несчастна. Она шла с опущенной головой, и на её теле отчётливо виднелись синяки.

По взгляду Талиса и по лицам нескольких других мужчин я поняла: это была далеко не норма.

— Микаэль! Ты ничего не перепутал? — Низкий, грубый голос принадлежал дракону. — Привёл на последнее собрание перед коронацией рабыню?!

— Вам можно, а мне нельзя? — усмехнулся тот и опустился на стул. Девушку на колени он не посадил. — Посиди у ног. Хочу иметь возможность кого-нибудь пнуть под столом.

— Мы не приводили рабынь! Фаворитки живут в шелках, как и девушки из публичных домов. Если она сядет на пол у твоих ног, то пинать тебя я не стану. Я утоплю тебя в какой-нибудь луже, а потом сожгу твой труп в пламени дракона.

— Поддерживаю. Если у оборотней осталось такое рабство, это не значит, что мы станем это терпеть, — отозвался любитель ноготков.

Я внимательно его рассмотрела. На вид человек. Вьющиеся малиновые волосы убраны в низкий хвост, черты лица острые, губы пухлые, одет во всё чёрное, на руках много колец, на шее — украшения. Если бы я не знала, что он не человек, на Земле приняла бы его за неформала.

— Ой, ну ты-то не начинай. — Микаэль закатил глаза. — Править собираешься на новой земле, а ведёшь себя не как король, а как тряпка.

— На новой земле нет рабства. А когда оно было, никто не притаскивал людей на собрания на поводке. Отправь девушку в палатку. Здесь она сидеть не будет.

— Талис, ну ты-то поддержи меня. У дроу же ещё остались отголоски рабства. Вон, у тебя человечка под боком сидит, с твоей меткой. Приватизировал — и ничего, все стерпели.

— Не передёргивай. — Голос Талиса был холодным и ровным. — Люди с Истинной Земли — собственность короны, на чьи земли они попали. Это прописано в законах.

— Отправь девушку в палатку! — Это был уже Люциус.

— Совсем нет в вас духа садизма и желания унижать, — вздохнул оборотень. — Иди в палатку, рабыня. Ночью отработаешь. Всё веселье испортили.

Он пнул её по ноге. Я видела, как она стиснула зубы и поджала губы от боли. А потом поднялась и пошла к выходу из шатра, держа в руке цепь от собственного ошейника.

Господи. Не дай бог попасть в лапы этому оборотню. На его фоне остальные казались не такими уж мерзкими.

И мне жить рядом со всем этим балаганом несколько дней.

Надеюсь, у палаток есть звукоизоляция.

Глава 24. Скука.

Совет оказался невыносимо скучным.

Я честно пыталась вслушиваться в разговор — первые полчаса, может, минут сорок. Пыталась уловить логику, запомнить имена, понять, кто кому и что должен. А потом сдалась, потому что поняла: обсуждают они исключительно политику. Границы, спорные территории, мирные договоры, пошлины на торговых путях, какие-то давние долги крови, срок давности по которым, кажется, никого не волновал. Голоса сливались в ровный гул, как лекция по статистике в душной аудитории.

Я, как и остальные женщины в шатре, была здесь не больше чем декорацией. Красивой подставкой под чужой статус. Вроде вышитой подушки или серебряного кувшина — приятно, что есть, но мнения у него не спрашивают.

Талис гладил моё колено под столом. Медленно, задумчиво, почти рассеянно — будто успокаивал не меня, а себя. Ему явно это нравилось: чувствовать, что я рядом, живая и тёплая, под ладонью. Остальные обращались со своими спутницами примерно так же — как с чем-то, что можно обнять, погладить, усадить поближе или вовсе не замечать по полдня. Кто-то перебирал волосы своей девушки, не отрывая взгляда от карты на столе. Кто-то просто держал за запястье, как держат поводок.

Откровенно говоря, было тоскливо до зубовного скрежета. Хотелось вернуться в палатку и просто поваляться, уткнувшись лицом в меха. Хотя бы для того, чтобы не видеть все эти лица. Но такой возможности мне никто не предоставил — ни Талис, ни обстоятельства. И поэтому я оказалась там, где оказалась: на мягкой подушке возле будущего правителя, с ровной спиной и вежливым выражением лица.

Братьев Талиса, как и его сестры, в шатре видно не было. Из этого я сделала простой вывод: собрание предназначалось исключительно для потенциальных правителей, а не для тех, кто прибыл с ними. Для тех, кто просто сопровождение. И, судя по тому, как Талис держался — ровно, холодно, не отводя взгляда ни от кого из присутствующих, — у меня возникло стойкое ощущение, что все эти чужие хищники за столом казались ему меньшим злом, чем его собственные братья. Хотя, казалось бы, это были его родственники. Кровь. Семья.

Семья у него, конечно, была та ещё.

Если честно, вместо того чтобы отсиживать здесь задницу, я бы с куда большим удовольствием поболтала с Рэми. Сестра Талиса была, пожалуй, единственным по-настоящему светлым пятном в этой поездке — живая, любопытная, болтливая, и, что самое ценное, выкладывающая информацию целыми вёдрами, стоило только задать правильный вопрос. Возможно, я бы узнала что-то ещё об этом месте, о традициях, о том, чего мне стоит бояться на самом деле. А не сидела бы, пялясь по сторонам и считая узоры на ковре. Мне казалось, ещё немного — и я усну прямо за столом, уткнувшись лбом в столешницу. Настолько всё было занудно.

Зевнуть хотелось отчаянно. Я давила это желание в себе, стискивая зубы до боли в челюсти, потому что прекрасно понимала: лишнее движение здесь может обернуться проблемой. На меня то и дело бросал взгляды оборотень — тот самый, что приехал без пары. И ещё странный беловолосый дракон. Остальным я была глубоко безразлична, и слава всем богам этого мира.

Ну и, пожалуй, периодически я ловила взгляды Люция. Но Люций смотрел иначе — он просто пытался понять, что творится у меня в голове. Он хотел помочь, я это знала наверняка. Его руки то и дело сжимались в кулаки под столом, пальцы белели на костяшках, но… Кажется, он тоже не представлял, что со всем этим делать.

Мы с Талисом попали в патовую ситуацию. Фигуры расставлены, ходов нет, а партию признавать ничьей никто не собирается. И, видимо, вариантов вернуть меня обратно пока просто не существовало — хотя и Люцию, и Талису до зубовной боли хотелось, чтобы я сейчас мирно сидела дома, на Земле, и не отсвечивала в шатре, полном тех, кому человеческая женщина кажется забавной игрушкой.

За тот год, что я была знакома с Люцием, он приходил ко мне регулярно. Развлекал разговорами, пока Талиса не было дома, рассказывал о титанах, об их внутренних дрязгах, о том, как скоро состоится коронация. Мы сдружились — своеобразно, на подколах и взаимных шпильках, но искренне. Он был добрый, тёплый, с хорошим чувством юмора. С ним можно было поговорить по душам. Или просто посидеть и выпить, не объясняя, почему тебе паршиво. Талис меня к нему не ревновал — да и незачем было: мы с Люцием всегда держали дистанцию, и оба это понимали. Поэтому эта дружба была чем-то хорошим, светлым, и мой мужчина просто одобрительно кивал, когда я в очередной раз сообщала, что к нам на огонёк заглянет титан.

Мы даже Новый год однажды встретили вместе. Для меня — праздник, для них — просто ещё одна ночь, потому что в этом мире подобное не принято. Я, Талис и Люций обменялись подарками, перепробовали все новогодние закуски, которые я смогла вспомнить и воспроизвести, даже попытались помочь с готовкой — и были с позором изгнаны из кухни, потому что от двоих мужиков на четырёх квадратных метрах пользы меньше, чем от табуретки. Проводили старый год, выпили под куранты, к глубокой ночи набрались так, что мир приобрёл приятную мягкость, и уснули кто где. Точнее, я уснула в объятиях Талиса, а Люция утром обнаружила на ковре возле кровати — с похмельем и видом человека, пережившего небольшую локальную войну. Сама я при этом проснулась на кровати, в горячих руках, и ещё минут десять не хотела открывать глаза.

Обидно было до слёз, что и эта дружба сейчас мне ничем помочь не могла.

Моя каторга закончилась часа через четыре. К тому моменту несчастный оборотень, сидевший напротив, успел мысленно снять с меня всю одежду, повалить на кровать и приступить к своему грязному делу — судя по взгляду, как минимум дважды. Хорошо, что происходило это исключительно в его воображении, а не в реальности. Но глаза его буквально кричали об этом, и Талис это прекрасно видел. Ему это категорически не нравилось — я чувствовала, как напрягаются мышцы его руки у меня на талии. Сказать он ничего не мог: это ведь были просто взгляды, а за взгляды в приличном обществе горло не рвут. Внимание дракона его тоже напрягало, но куда меньше. Видимо, к беловолосому у мужчин вопросов не возникало.

Наконец все, довольные собой, потянулись из шатра наружу и начали спускаться по тропе. Девушки шли следом за мужчинами, я — за Талисом, стараясь не поскользнуться на камнях. Всё было спокойно.

Внизу, на поляне, уже накрыли большой стол. Место украсили со вкусом: разбросали огромные подушки, расстелили ковры, натянули над головой широкий тент. Кажется, работала какая-то магия, ограждающая от холода — на высоте должно было пробирать до костей, а здесь стояло почти летнее тепло. Такой пир и такие условия не удивляли. Всё-таки будущие правители, а не бродячие наёмники.

За столом оказались и те, кто сопровождал гостей. Как я поняла, охрана и слуги сидели отдельно, чуть в стороне, у своих костров. А родственники и особо приближённые лица — здесь. Талис усадил меня рядом с собой, на большую подушку. Тут же, с другой стороны, пристроилась Рэми, бросив на брата донельзя довольный взгляд: наконец-то освободился.

Все расселись. Я обвела взглядом собравшихся и сразу поняла: мужчины решили отвести душу. Ну, значит, надо готовиться к худшему. Казалось, стоит им как следует выпить — и они тут же поволокут своих барышень по палаткам. Собственно, именно за этим девушек сюда и притащили, так что удивляться нечему. Большинство из них уже сидели прямо на коленях у своих мужчин и кормили их с рук. Со стороны это выглядело почти романтично — если не читать подтекст всего происходящего.

Талис положил руку мне на талию и притянул ближе. Я молча прижалась к его боку и уставилась на еду. Он налил вина — себе и мне. А когда Рэми с самым невинным видом потянулась к кувшину, он без замаха хлопнул её по пальцам.

— Сестрёнка, ты ничего не перепутала? Я напомню, тебе только семнадцать. Даже на Земле в этом возрасте ещё нельзя пить, не говоря уже о наших законах. Вот сок пей. Вино не трогай.

Я улыбнулась в бокал. Надо же, какая забота.

Хотя её возраст меня удивил — я думала, ей больше. Но это многое объясняло: и то, как трепетно Талис её опекал, и то, почему она была настолько болтливой. По меркам этого мира она, наверное, считалась совсем младенцем. И при этом всё-таки оказалась здесь. Почему? Вопрос хороший. Возможно, Талис просто боялся оставлять её во дворце наедине с братьями. Возможно, она сама напросилась и выгрызла себе это право. Ответа у меня не было, да и спрашивать не особо хотелось — только лишнее внимание привлекать.

— Брат, ну опять? Я решила, что ты мне разрешишь выпить. Ну, а так хочу попробовать вино.

— Вырастешь — обязательно попробуешь. Сам лично тебе выставлю несколько бутылок из погребов. А пока — расти большой и пей сок.

Рэми с видом оскорблённой невинности отпила из своего стакана. Я принюхалась к бокалу: пахло чем-то цветочным, медовым. Вино было белым, почти прозрачным. Я сделала глоток. Сладкое — и очень крепкое. По градусу это скорее коньяк или виски, чем вино. Но меня таким не прошибёшь. Пила я в своё время немало, и печень реагировала на алкоголь философски.

Рэми подёргала меня за рукав.

— Может, не будешь пить? Это сносит с ног даже дроу и эльфиек, а ты человек. — Она с опаской покосилась на мой бокал.

— Меня не снесёт. Спасибо за беспокойство.

Разговоров за столом почти не было. Я разглядывала окружающих с чистым, почти научным любопытством, изучая повадки будущих правителей. Зрелище, скажем так, не из приятных — особенно с учётом того, что некоторые уже готовы были принять этот стол за постель.

Но всё же до любовных утех прямо за едой дело не дошло. Через час, когда часть гостей начала разбредаться по палаткам, Талис кивнул сестре — и она тут же потащила меня за руку в сторону костра. Явно чтобы посидеть и поболтать подальше от всего этого.

Я пошла охотно. Было скучно, хотелось либо поговорить с кем-то живым, либо просто выдохнуть. Да и покурить тоже. Закурить за столом казалось мне слишком грубой ошибкой, поэтому я рассчитывала отвести душу у огня.

Мы устроились возле пламени. Видимо, барьер доставал и сюда — было тепло, а не холодно, хотя Рэми всё равно прихватила две подушки, и я с удовольствием пристроила на мягкое свою многострадальную попу.

И тут до меня дошло.

Сигареты. Они остались в тех штанах, которые Талис развеял одним движением руки. Курить было нечего. Я растерянно всплеснула руками. Полное, сокрушительное фиаско — я совершенно об этом забыла.

— Твою мать… — прошипела я тихо.

Рэми посмотрела на меня странно, а потом вдруг покопалась в маленькой сумке на поясе, которую я у неё и раньше замечала.

— Тебе Талис просил отдать. — Она протянула мне пачку сигарет и зажигалку.

Любимый, ты моё спасение. У меня уши в трубочку заворачиваются от нехватки никотина, я уже готова продавать душу за одну затяжку.

Курение — яд и зло. Особенно когда сигареты нельзя и негде курить больше пяти часов подряд.

— Оп, моё спасение. — Я прикурила и с наслаждением выдохнула дым в сторону от девочки.

— Это сигареты, да? На новой земле тоже курят, но там они пахнут чистым табаком, а тут чем-то другим. Дашь попробовать? — На меня посмотрели с такой надеждой, что стало почти неловко.

— При всём моём хорошем отношении — нет. Не нужны тебе вредные привычки, маленькая. Да и вредные привычки на то и вредные, что они жизнь не облегчают. Лучше не начинай.

— Говоришь как Талис. Вечно мне всё нельзя и я маленькая.

— Почему нельзя? Можно. Можешь почитать книгу, заняться спортом или что-нибудь поизучать. — Я улыбнулась.

Ну троль я. И ничего не могу с этим поделать.

— Дай сигарету. — Она попыталась отобрать у меня наполовину скуренную сигарету, но я извернулась и перехватила её руку.

— Не дам, вредно, успокойся.

— Гляжу, тут явно веселее, чем за столом.

Я подняла голову. Это был тот самый мужчина. Тот самый дракон, что весь вечер странно на меня смотрел.

— А вам, кажется, скучно без увеселительной программы в виде девушки, — не удержалась я от язвительного комментария и тут же прикусила язык.

Забыла, кто передо мной и где я нахожусь. Моя тролльская натура и привычный стиль общения пробивались наружу, и удержать себя я не успевала.

— Я дракон, у нас не принято держать гарем и заводить фавориток. А ты, кажется, куда более строптивая, чем выглядишь. Угостишь сигареткой?

Я молча протянула пачку. Он вытащил одну и прикурил от пламени, вспыхнувшего прямо на кончике его пальца.

Удобненько.

— А мне нельзя. Вырасту — начну пить, курить и уйду из дворца, — сообщила Рэми с видом мученицы.

Рэми, какой же ты ещё ребёнок. Я в четырнадцать точно так же кричала отцу. Потом отпустило, повзрослела.

Девочка гордо поднялась и зашагала обратно к столу. Ей в спину дракон бросил:

— Путешествия — это хорошо. Главное, к оборотням не захаживай.

Он опустился на землю в метре от меня — не ближе, подчёркнуто корректно.

— Как тебе вид? Красивый закат?

Я посмотрела на небо. И правда — кроваво-розовый, разлитый по полнеба закат. Внизу было слышно, как колышется вода. Красивый вид, ничего не скажешь: горы, закат, сигареты, костёр, романтика. Только рядом беловолосый сомнительный дракон, а неподалёку — подросток с горячим желанием пуститься во все тяжкие.

— Красиво. Почему вы решили начать разговор со мной?

— Скучно стало. Сидеть одному в палатке слишком тоскливо. А тут живое общение с девушкой. Да и давай начистоту: я соблюдаю дистанцию, и даже если появится Талис, проблем не будет. Я уважаю чужое право собственности, проблемы с короной мне не нужны. Давай просто представим, что мы знакомые, которые сели поговорить без задней мысли.

— Скучно, значит. Ну тогда, может, расскажешь, что это за место?

— Древнее место. Когда-то самые первые правители здесь заключили первый союз и мирный договор, это было множество тысячелетий назад. Тогда внизу не было даже реки — там шёл торговый путь, и ходили караваны. Время прошло, горы чуть осыпались, дорогу размыли наводнения, а традиция собираться здесь перед коронациями осталась. Это вкратце.

— Значит, символ мира. Логично.

— Я удовлетворил твоё любопытство, удовлетвори и ты моё. Как твоё имя?

— Анис.

— Красивое имя для человека. Хочу спросить: ты всё же с истинной Земли, судя по ауре и отсутствию следов какой-либо магии, кроме странного осадка, но он, скорее всего, от метки. На Земле много красивых женщин?

— С Земли, — согласилась я. — Смотря что для вас красивая женщина.

— Красивая? Я дракон, для нас красота в том, что девушка выглядит плодовитой и может зачать и родить.

А прямо сказать — не судьба? Хотя это было скорее предположение, чем оценка.

— То есть, с широкими бёдрами или хорошими формами?

— Да, просто не знал, как корректнее сказать, чтобы не было грубо. Женщины в этом мире в большинстве своём стройные и не вызывают интереса. Вот и хотел узнать — может, стоит с Землёй позже удачу попытать.

— Земля тебя порадует в этом смысле. Если поискать, таких немало. Есть даже модели, которые показывают одежду для девушек с формами.

— Ох, кажется, я слишком давно не был на Земле, если всё дошло до подобного. Спасибо, Анис. Теперь я точно знаю, что мне стоит посетить истинную Землю.

Я усмехнулась и стряхнула пепел в костёр. Разговор, как ни странно, выходил почти приятным — впервые за весь этот бесконечный день кто-то говорил со мной как с собеседником, а не как с предметом интерьера.

И в этот момент ко мне прибежала Рэми. Запыхавшаяся, бледная, с глазами по пять копеек.

— Анис, там Талис… он с ума сошёл, он в карты сел играть и играет не на деньги, а на тебя.

Я застыла.

Что он делает? На кого он играет?! Ах ты кобель! Да я тебя кастрирую тупым ножом со стола, и меня ещё оправдают!

Глава 25.План побега.

За одну секунду мой мозг успел выдать десяток версий того, из-за чего это могло случиться.

Я рванула к столу настолько быстро, насколько позволяло дурацкое длинное платье, на ходу перебирая в голове все маты, которые знала сама, и половину тех, которым меня успели научить в этом мире. И почему-то именно в этот момент в голову лезли совсем не добрые мысли. Картинки из учебников истории: инквизиция, дыба, испанский сапог, щипцы, раскалённое железо. Я живо представила, как проверяю весь этот арсенал на собственном мужчине — и, надо сказать, фантазия шла на удивление бодро и в деталях.

За столом действительно сидели двое.

Талис и Люций.

Ой, придурки. Ой, придурки же. А предупредить меня, естественно, никто не мог. Я уже успела похоронить себя дважды, придумать три сценария мести и один побег, а они…

От сердца отлегло так резко, что я едва не села на землю прямо там, где стояла. Выдохнула. Медленно, через нос, стараясь не выдать себя.

Но если играют эти двое — значит, они что-то придумали. Потому что Люций, сколько я его знаю, не притронется ко мне как к женщине никогда и ни при каких обстоятельствах. Я интересовала его исключительно как друг и собеседник. Даже платонические отношения со мной ему были неинтересны — он честно и прямо об этом однажды сказал, и я тогда даже слегка обиделась, а потом поняла, что это лучший комплимент в моей жизни.

Дружба. Только дружба. Хорошая, крепкая, прочная дружба. Без подтекста, без второго дна, без пошлых намёков. Что меня не могло не радовать — особенно сейчас.

Вокруг стола собрались все неприятные мне личности. Все до единой, будто по списку.

Они смотрели с азартом. Кто-то делал ставки — я слышала звон монет и короткие, деловитые реплики. Я обвела взглядом собравшихся и мысленно отметила: если бы мой любимый играл не с Люцием, я бы уже лезла душить. Душить всерьёз, обеими руками, со всей силой, которая у меня есть, и плевать на последствия. Но я прекрасно понимала, что сейчас все мои эмоции можно прочесть у меня на лице, как по открытой книге. А лицо у меня, к сожалению, всегда было честнее, чем мне хотелось бы.

Единственное, что я успела придумать, — закрыть лицо руками и опустить голову. Со стороны это должно было выглядеть так, будто я расплакалась. Для достоверности я позволила плечам затрястись.

На меня посмотрели с жалостью. Я кожей чувствовала этот жалостливый взгляд дракона — того самого, который только что так мило со мной беседовал у костра.

А я откровенно ржала.

Я сумасшедшая. Да, признаю. Я должна была рыдать, выть, умолять — а я тряслась от смеха, уткнувшись в ладони, потому что видела всю комичность ситуации целиком, со всех сторон сразу.

Они играли для вида. Это был спектакль для публики. Я точно знала, что выиграет титан. Я точно понимала, что ему нужен разговор со мной и что он хочет мне что-то передать, а вовсе не переспать. Я вообще не допускала мысли, что этот мужчина позарится на подобное. Но я так же точно знала, что не удержусь от шутки, когда зайду с ним в палатку. Это было гарантировано. Это было неизбежно, как восход.

Сбоку раздался голос. Один из братьев Талиса. Он издевался, смаковал каждое слово и получал от этого видимое, почти физическое удовольствие.

— Кажется, ты скоро узнаешь, что такое стонать под титаном. Говорят, у титанов очень большой размер. Не завидую тебе. Порвёт бедняжку. А братику потом лечить придётся. Или сразу выкинет. Но ты не волнуйся, лекари у нас хорошие. Позаботятся. Потом в наши добрые ручки попадёшь. Мы-то уж точно будем куда нежнее, чем здоровенный титан, который может задавить тебя одним своим весом. Только ты уж попроси его, чтобы личико не калечил. А то хотелось бы, чтобы подобная возможность досталась одному из нас.

— Не перегибай палку. Зачем ты так? Пусть она и проделала глупость, но это не повод глумиться над ней. Ты же видишь, она плачет.

Рэми, добрая ты душа. Спасибо, конечно. Только я не плачу, я ржу. Мне смешно до колик. А эти реплики…

Я не планирую узнавать, что такое секс с титаном. Как минимум потому, что у меня есть жених и будущий муж.

По крайней мере, я очень надеюсь, что он у меня всё ещё есть.

— А по-моему, весело. На собрании он никому из нас не дал к ней даже подступиться. А тут решил продать на пару часиков. Хотя сумма приличная. Если выиграет — хорошо обогатится. А если проиграет — увы. В принципе, довольно выгодно: по сути, он ничего не теряет. Может, и мне потом сыграть. Глядишь, что обломится.

По голосу — тот самый серебряный монстр.

Может, тебе просто следовало приехать с женщиной и проводить время в палатке, как все остальные, а не тянуть ко мне свои клешни? Хотя бы потому, что твои руки на своём теле я не собираюсь терпеть в принципе. Мне захочется их вырвать и засунуть тебе же в задницу. С огромным, нескрываемым удовольствием.

Чего это меня заносит на садизм? То ли я расслабилась… Хотя в голове услужливо развернулся календарь. И нет, похоже, расслабилась не я. Расслабились гормоны. Решили, так сказать, забустить процесс.

Нормально. Пойдёт. Я в это время цикла всегда нервная, всегда шучу неуместно и всегда хочу кого-нибудь придушить или прикопать. Нормально, живём. Ничего страшного. Норма жизни, норма поведения. Так всегда было и будет.

— Талис, ты проиграл. Я требую свой законный выигрыш. Ровно два часа. В моей палатке. Приведёшь сам. Я предвкушаю развлечения.

Сколько пафоса! Вот чертяга, а.

Умеет же в обычной жизни, когда со мной общается, быть таким душкой и душой компании. А тут прямо мразина, прямо тваринушка высшего сорта. Не знай я, что он нормальный, точно бы втащила. А так — нормально, на расслабоне. Поговорю, поболтаю, глядишь, что полезное скажет.

Точно. Мне же сейчас надо убрать руки от лица.

Так, где мои ладони? Надо впиться в них ногтями, чтобы согнать с физиономии эту идиотскую улыбку. Иначе я погорю. Погорю мгновенно и бесповоротно.

Я опустила руки, прикусила щёку изнутри и придала лицу настолько несчастное выражение, будто только что разрыдалась и ещё не отошла. Это выглядело как шок. Как будто мне зачитали смертный приговор, а я ещё не до конца осознала формулировку. Получилось очень красиво, и, кажется, все остальные в это поверили. Незаметно для окружающих я впилась ногтями в собственные ладони — изо всех сил, до боли, — чтобы точно додержать маску.

— Идём. Ты проведёшь несколько часов в компании будущего правителя титанов. И не устраивай истерику. Я просто хотел заработать. Увы, не получилось.

Он взял меня за руку. Я показательно упёрлась, попыталась вырваться, оттолкнуть его, вывернуть запястье. Он просто, молча и почти лениво, дотащил меня до палатки Люция и втолкнул внутрь. Тканевая створка за моей спиной захлопнулась — и исчезла. Там, где только что был вход, теперь была сплошная стена.

— Ну что, мне раздеваться или как?

— Ты хочешь, чтобы Талис меня потом убил, да?

— Не, ну ты честно меня выиграл. И сейчас спокойно можешь меня трахнуть. Но боюсь, что, во-первых, у тебя на меня вряд ли встанет. А во-вторых, тебе это, скорее всего, вообще не нужно. И в-третьих, мы с тобой друзья. Но давай представим, что нужно. Так что мне делать?

— Садись на кровать. Поговорим нормально и спокойно. Чай, вода, вино? Что покрепче?

— Да за столом и так вино было крепостью с виски.

Я села на кровать и оглядела комнату. Примерно такая же, как у нас с Талисом. Думаю, все помещения здесь были плюс-минус одинаковыми — чтобы никого не выделять и не оскорбить. Видимо, магию создавал кто-то один, и она просто штамповала шаблонные комнаты в свёрнутом пространстве.

— Ну, и то верно. Что думаешь обо всём этом?

— Ну, в принципе, бордель я себе примерно так и представляла. В бордель, собственно, и попала. Много женщин, разных пород, и все услужливые. Ну, почти — за исключением парочки. Честно говоря, они были мне совсем непонятны. И, честно говоря, больше всего меня шокировала та, что носила ошейник с поводком. Это был перебор.

— Хорошо, что у тебя такие ассоциации. Ну, вообще, в принципе, с учётом того, что будет происходить здесь ночью, ты недалеко ушла от правды. Ошейник с поводком? Скажу объективно: это неприятно всем. У оборотней до сих пор сохранилось рабство. Это, к сожалению, для некоторых всё ещё норма, и с этим можно только смириться. Доступность женщин — это одно, женщины-фаворитки — это другое, женщины из гаремов — третье. А рабство — это рабство. Для большинства народов это уже пережиток прошлого, с которым все давно наборолись и прикрыли лавочку.

— Я так понимаю, мы здесь часа на два. Рассказывай, что вы с Талисом придумали, раз разыграли эту сценку. Все на вас ставили и даже делали ставки. Ты понимаешь, что я чуть не заржала в голос от всего этого?

— Да, надо бы часика два посидеть, чтобы показать им, будто всё случилось. Ты это, заранее готовься. Волосы разлохмать. Платье там помни, чтобы казалось, будто я его с тебя задирал. Ну, чтобы ты выглядела прямо жертвой. Хорошей такой жертвой. Чтобы ни у кого лишних вопросов не осталось. Ну, ты понимаешь, о чём я. Думаю, уже осознала, в какой ситуации оказалась.

— К сожалению, осознала. Давай ближе к сути дела. Я пока буду лохматить себе волосы.

Я и правда запустила пальцы в причёску, выдёргивая шпильки одну за другой и бросая их на покрывало. Руки действовали сами, а голова работала отдельно, холодно и быстро.

— Смотри, ситуация такая. У тебя есть возможность сбежать до коронации, отсидеться на Земле, и всё будет в порядке. Потом мы как-нибудь всё обыграем и представим тебя как невесту и будущую жену. Ну, либо просто втихую сыграете свадьбу, а там уже все заткнутся. В принципе, для короля и такое возможно. Главное — подгадать момент. Я даю тебе деньги. Объясняю, как пробраться на земли людей. Там найдёшь Трикстера. Его зовут Шут. Просто спросишь в любой таверне Шута. Они знают, кто это и зачем, лишнего не спросят: у людей менталитет другой, ты человек, они помогут. Деньги я дам. Шут отправит тебя обратно на Землю. Он туда часто удирает, когда возникают проблемы, а потом возвращается в наш мир. Тебе главное — подгадать момент, чтобы беспроблемно можно было уйти. Подгадай любой удобный. Либо получится здесь, либо позже, во дворце. Талис тебе момент, если что, создаст. Если это будет во дворце, то будет немного иначе. Я дам тебе амулет переноса на земли людей. Отсюда ты перенестись не сможешь, только сбежать. Из дворца сможешь, но только если подгадаешь момент. Иначе у всех нас троих будут огромные проблемы. Просто так ты сбежать не сможешь при любом раскладе. Нужен именно момент, чтобы всё выглядело правдоподобно. Ты меня понимаешь?

— Хитро придумано, но в принципе понимаю. Подгадываем либо здесь, либо во дворце. С учётом того, как вы спешите, я так понимаю, что во дворце до коронации я вряд ли проживу без проблем, правильно?

— Братья Талиса не дадут тебе спокойно прожить. Они найдут способ и дверь взломать, и всё что угодно сделать. Талис поставил метку. Они захотят тебя опозорить, а главное — сделать так, чтобы на тебя больше никто не посмотрел. Они сделают больно. Они могут всё. И изуродовать. И изнасиловать. И искалечить. Так что будет очень плохо. Они не знают жалости. Корона им уже не достанется, будущий правитель определён, и это Талис. Но они могут отыграться на тебе. Да. Потому что ты живёшь отдельно. Талис с тобой носится. Он таскает тебя за собой. Даже если они считают, что ты просто увлечение и рано или поздно он выкинет тебя в общий гарем, это не значит, что именно сейчас, перед коронацией, они не захотят сделать тебе что-то. Они могут захотеть просто так развлечься. Поэтому да, надо решать как можно быстрее.

— Я тебя поняла. Значит, постараюсь подгадать момент. Надеюсь, это случится здесь.

— А я-то как надеюсь. Хотелось бы отправить тебя обратно на Землю. Честно говоря, это попадание сюда получилось очень странным. Расскажешь?

— А что рассказывать? Сглупила. Постоянный клиент попросил сделать пирсинг другу. Мы списались. Он скинул предоплату. Я и поехала на квартиру. Всё вроде было в порядке. Молодой парень. В квартире тихо, лишней обуви нет, ничего, что могло бы указать на что-то плохое. Было, по крайней мере, всё в порядке до момента, пока не начался полный пиздец. Разложила инструменты на столе на кухне. Он ушёл в комнату. Там начали раздаваться мужские голоса, я, естественно, ничего собирать не стала. Попыталась удрать из квартиры. Не успела, перехватили. Потащили в кровать. Единственное, что смогла придумать, — просто сжать в руке кольцо. Вариантов не было.

— Твою мать. Вот уроды, а. И ты тоже хороша. Я предупреждал тебя не ездить. Говорил, что это плохо закончится. Но нет, ты же у нас самая храбрая, самая безрассудная, а проще говоря — дура. Как ты мне там говорила? «Я столько раз приезжала к этому клиенту, никаких проблем не было». Приехала. Молодец. Весёлая поездочка. Начали с Земли, заканчиваем в другом мире.

— Люций, не дави на больное. Знаю, что дура. Знаю, что не надо было этого делать. Только я же не знала, что так всё получится и так всё закончится. В конце концов, я пострадавшая сторона. Там одно, тут то же самое. Я вообще думала, что меня на собрании по кругу пустят. Мне от этих разговоров уже плохо стало. Думала, в обморок грохнусь. Просто от страха. Меня как мясо на рынке оценивали.

— А что ты хотела от будущих правителей? Это нормальная практика. Привыкай. Норма жизни. В этом мире — да. У правителей есть свои, так сказать, привилегии. Эти привилегии ты уже видела. Ладно, не будем давить на больное. Давай просто по душам поговорим.

И мы действительно проговорили по душам два часа подряд.

Выпили — немного, скорее для вида и для нервов. Я получила на всякий случай от Люция небольшой кинжал, который тут же спрятала под платьем, пристроив к бедру; кристалл для переноса и великое множество напутствий, половину из которых я, кажется, запомнила дословно, а вторую — на уровне ощущений.

В конце посиделок я окончательно разлохматила волосы, порвала платье в нескольких местах — аккуратно, по шву и по подолу, чтобы выглядело как следы борьбы, а не как работа портнихи-неудачницы. Размазала макияж так, чтобы казалось, будто я долго и некрасиво плакала. И вышла из палатки, прихрамывая.

Выглядело очень правдоподобно.

Около палатки сидели будущие правители, дожидаясь результата. Как стервятники над полем. По их глазам и взглядам я прекрасно поняла: они довольны. Увидели ровно то, что хотели увидеть.

Талис взял меня за руку и потащил в нашу палатку, не говоря ни слова. А я продолжала играть: хромала, морщилась от боли, изображала самую несчастную женщину на свете. Опустила голову, уставилась в землю и медленно перебирала ногами, будто каждый шаг давался мне с трудом.

Картина маслом. И, кажется, все поверили.

Глава 26. Искренность.

Стоило нам войти в палатку и Талису закрыть за собой тканевую створку, как я рухнула на кровать — лицом в подушку, всем телом, не разбирая, куда падаю.

И наконец-то засмеялась.

Беззвучно, уткнувшись в мех, зажимая себе рот подушкой, потому что иначе этот хохот услышали бы все, включая тех, кто сидел у дальних костров. Это был мой личный, выстраданный, заработанный честным актёрским трудом ржач. Я вспоминала лица. Я прокручивала их в голове, как слайды, одно за другим, и каждое было по-своему прекрасно.

У кого-то лицо было беспокойное — так смотрят, когда не уверены, не переборщили ли с развлечением. Кто-то скалился, откровенно и жадно, облизывая взглядом мои порванные рукава. Кто-то смеялся в голос, не стесняясь, запрокинув голову, и его смех было слышно, кажется, до самой реки. Каждый, кто присутствовал в тот момент, когда я, хромая и размазывая тушь, выползала из палатки Люция, испытывал собственную, очень личную гамму эмоций.

Но в большинстве своём они ликовали. Искренне, по-детски почти, ликовали — и были свято уверены, что меня изнасиловали, сломали и морально растоптали в пыль. Что было, если вдуматься, до невозможности комично.

И огромное, нечеловеческое счастье, что я не заржала прямо там, у них на глазах. Потому что это стоило бы мне не только спектакля, но и, вероятно, жизни.

Нет, объективно, кое-кого мне было по-настоящему жалко.

Рэми. Сестра Талиса стояла чуть в стороне, белая как полотно, и смотрела на брата так, будто у неё на глазах рушился мир. Она не понимала, почему он так поступил. Не могла уложить это в голове. Семнадцать лет — возраст, в котором ещё веришь, что родные люди не могут сделать ничего по-настоящему мерзкого. Она была готова разрыдаться, и у меня от её лица защемило под рёбрами сильнее, чем от всех угроз её старших братьев вместе взятых.

И дракон.

Беловолосый стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел на моего дроу с откровенной, ничем не прикрытой неприязнью. Нет, даже не неприязнью — с ненавистью. Он был разочарован. Как будто Талис в его глазах только что перестал быть существом, с которым вообще имеет смысл разговаривать. А на меня дракон смотрел совсем иначе — с состраданием. С таким тяжёлым, молчаливым сочувствием, что мне стало почти неловко за собственное притворство.

Мне даже показалось, что он хотел меня отнять. Просто подойти, выдернуть мою руку из пальцев Талиса, прижать к себе и пожалеть. Это было странно до дикости, но его поведение создавало именно такое ощущение — и я ничего не могла с этим поделать.

Я так и не поняла, сколько ему лет и какие у драконов вообще сроки жизни. Но кажется, женщин они ценили невероятно сильно. И на фоне всего остального это выглядело чем-то почти противоестественным. Потому что большинство присутствующих женщин попросту обесценивало — ровно, спокойно, как обесценивают мебель или породистую лошадь. Я уже молчу про оборотня, который привёл с собой рабыню на поводке. Это было за гранью.

Но дракон… дракон был по-настоящему странным. И его реакция заставляла всерьёз задуматься о том, как он относится к женщинам в принципе. Для этого общества такое отношение было патологией. Отклонением от нормы. И, честно говоря, именно это отклонение мне и хотелось бы сделать нормой.

Талис сел рядом и положил руку мне на плечо.

— А чё это ты вдруг на меня руки складываешь? Ты меня продал! Я вообще сейчас должна рыдать, потому что меня изнасиловали.

— Оно и видно. Прям жертва изнасилования. Очень похоже, очень правдоподобно. Но я чёт в этом сомневаюсь.

— Не, ну ты видел реакцию остальных? Ну что-то точно было. Просто я не почувствовала. Ну, может быть, там просто пара сантиметров, и я реально ни хрена не смогла почувствовать. Поэтому. — Я отсмеялась и уже серьёзно добавила: — Ну а если серьёзно, я всё поняла, мы обо всём поговорили с ним.

— Да я уж понял. Как-никак для этого я тебя туда и отправлял. Ну, по твоему смеху понимаю, что диалог был довольно милым. А что у тебя с драконом?

Я приподнялась на локте и уставилась на него с искренним изумлением.

— В плане что у меня с драконом? Ты решил ревновать? Талис, ты серьёзен?!

— Он на тебя очень странно смотрел. Мне показалось, что он готов был кинуться на меня.

— У меня с ним ничего. Подошёл, спросил сигарету, поговорили. Спросил о девушках с Земли. И я так поняла, что он себе пышную барышню ищет. Объяснишь, кстати, почему? И что у него за отношение к женщинам, потому что он очень странно себя ведёт.

— Драконы — это драконы. У них редко бывает потомство. Они к женщинам относятся очень трепетно. У них никогда не было и не будет рабства. Поэтому да, для них гаремы и всё остальное — это дикость. Кажется, ты ему понравилась. Что скажешь на это?

Я вздохнула, села нормально и потянулась к нему, обхватив ладонями его лицо.

— Эх, мой ревнивый дроу. Когда ты уже поймёшь — моё глупое сердце любит только тебя. Хоть ты и сделал столько всего гадкого мне за время моего пребывания в этом мире. И в какой-то момент мне показалось, что ты даже забыл, кто я есть на самом деле.

Он прикрыл глаза. Всего на секунду. Но за эту секунду с его лица слетело всё — надменность будущего короля, холод, выдержка. Осталась только усталость. Страшная, многомесячная усталость человека, который слишком долго держал лицо.

— Узнаю свою любимую. Прости. Просто не люблю, когда на тебя кто-то так смотрит. Я честно стану более смирным и спокойным, когда надену на твоё запястье брачный браслет и кольцо на твою руку. Поверь мне, пожалуйста. Но всё, что здесь происходит, для меня тоже страшно. Пойми, во дворце я даже не могу вести себя нормально. Там везде шпионы, магическая прослушка. У них везде уши. Мои братья зацепятся за что угодно. Лишь бы сделать мне больно. Не получат корону — так тебя покалечат. И мне страшно из-за этого.

— Они настолько ужасны? Я же просто человек. Зачем им что-то делать мне?

— Даже если они думают, что ты не моя слабость — это принцип. Отобрать. Знаешь, как в детстве? Дети друг у друга отбирали игрушки. Вот и они сделают то же самое. И поверь мне, для них то, что я стану королём, — это такая пощёчина, что они готовы будут на всё, лишь бы хоть как-то сделать мне больно или неприятно. И я боюсь за тебя. Мне очень страшно, что ты можешь пострадать из-за этого. Ты не представляешь как. Я боюсь всего, что они могут сделать. Ты не представляешь, как мне страшно из-за того, что ты упала сюда. Это очень плохо, что ты упала именно в момент собрания. Если бы это была просто моя комната, всё было бы проще. Я бы просто тебя спрятал. Хотя бы у того же Люция. У титанов всё гораздо проще.

Я слушала и понимала, что впервые за всё это время он со мной разговаривает. Не приказывает, не молчит, не прячется за ледяной маской. Разговаривает.

— Теперь ты хотя бы мне рассказываешь. Объясняешь и говоришь. А не молчишь. Не делаешь больно. Знаешь, мне казалось, что ты меня сломал. В какой-то момент мне почудилось, что ты меня забыл. И что я, возможно, могу что-то сделать с собой. Это было настолько больно. Мне было настолько больно, что показалось, будто ты в самом деле можешь меня забыть и предать.

Вот тут его отпустило окончательно.

Он дёрнулся, как от удара, и схватил меня за плечи — не грубо, но так, что я почувствовала, как у него дрожат пальцы.

— Глупая. Что ты хотела с собой сделать? Это из-за того, что было в постели? Мая. Моя любовь. Нет, нет. Только не ты. Не смей даже думать о подобном. Ты моё всё. Ты моё сокровище. Я последний год живу только ради тебя. Только ради того, чтобы мы могли быть вместе. Только ради того, чтобы всё у нас с тобой было хорошо. Не смей ничего делать с собой, слышишь? Неважно, что случится. Неважно. Даже если весь мир будет против. Я буду с тобой. Ты будешь моей женой. Мы будем вместе. Только прошу, не делай глупостей. Ты мне очень дорога.

Он обнял меня, прижал к себе. Я уткнулась ему в грудь.

Казалось, он хотел слиться со мной. Стать чем-то единым, неделимым. Он обнимал меня настолько крепко, что мне почудилось: без этого он просто не сможет дышать. Я глубоко вдохнула его запах — тот самый, знакомый до последней ноты, с которым я засыпала целый год. Горький, прохладный, немного металлический, с чем-то травяным на грани. И только сейчас, под этими руками, в этой тесноте, я окончательно поняла: передо мной тот самый мужчина. Тот, в которого я влюбилась. Тот, кто был готов за меня стать горой. Тот, кто был готов на всё, чтобы я была счастлива.

— Да, глупая. И мои чувства глупые. Но моё глупое сердце так сильно тебя любит. Я дура. Я готова тебе всё простить.

— Родная, прости за всё. Я не думал, что это настолько тебя покалечит. Пойми, это была необходимость. Я не мог провести с тобой ночь. У меня не было на это времени. Но метку надо было поставить. И там были те, кто нас слушал. Если бы мы тогда просто переспали — с поцелуями, со стонами, с признаниями в любви, как ты любишь, как я привык, — на балу они бы от тебя не отстали. Они бы сделали всё, чтобы тебя покалечить. Всё, чтобы тебя растоптать. Я боялся этого. Я боюсь, что они доберутся до тебя, что они тронут тебя. Я боюсь, что кто угодно из тех, кто здесь есть, может тебя обидеть. И я ненавижу себя за то, что обидел тебя сам.

Он притянул меня к себе ещё ближе — хотя казалось, ближе уже некуда.

У него было так тепло. Так хорошо. Я начала засыпать, прижимаясь к нему всем телом, вцепившись пальцами в его рубашку, как ребёнок, который боится, что ночью кто-то уйдёт.

К тому, кого я любила.

Сейчас это был именно тот, в кого я когда-то влюбилась. Тот, кого я вытащила тогда, в подворотне, из лужи его собственной крови, не зная ещё ни кто он, ни чем это всё для меня обернётся. Тот, кто делает для меня всё. Тот, кем я жила целый год. И тот, кто жил мной весь этот год.

В тот момент мне больше ничего не было нужно. Просто чтобы он был рядом. Чтобы он меня так же обнимал и никуда не отпускал.

Это было настолько нежно. Настолько отчаянно. И настолько тепло, что я с трудом верила: это правда случилось. Что мы правда поговорили. Что он правда сказал мне всё — а не промолчал, как во дворце. Как молчал все эти дни, пока я умирала от неизвестности и собственных домыслов.

И сейчас я понимала простую вещь.

Для того чтобы снова стать счастливой, мне оказалось достаточно его искренних слов. Его честного, выговоренного вслух признания. И того, что я теперь знала наверняка.

Он любит меня. Любит всем сердцем.

27 глава. Дракон.

Следующий день прошёл как по иголкам.

Опять собрание. Опять тот же состав, те же лица, тот же бесконечный разговор о границах, пошлинах и давних долгах. Опять я сидела в красивом платье — на этот раз в другом, потому что вчерашнее я собственноручно превратила в тряпку ради убедительности, — с ровной спиной и покорно опущенными глазами. Только теперь всё было иначе.

Теперь на меня смотрели.

На Талиса большинство поглядывало с улыбками и каким-то заискивающим, почти подобострастным одобрением. Словно они ждали, когда он снова захочет сыграть с кем-нибудь в карты и снова отдаст меня на пару часов кому-то из присутствующих. Он стал для них своим. Понятным. Правильным. Он вписался в их систему координат, и это оказалось для них лучшей рекомендацией, чем любой мирный договор.

А дракон смотрел на Талиса с ненавистью. С откровенной, нескрываемой, тяжёлой ненавистью, от которой воздух в шатре казался гуще.

И на меня — с каким-то странным, упрямым желанием защитить. Словно я была для него кем-то важным. Хотя это было совсем не так.

Я не знала, куда прятать глаза от этого дракона. Я прекрасно понимала, почему он так себя ведёт — со стороны всё выглядело именно так, как выглядело. Один мужчина передал женщину другому, женщину изнасиловали, женщина оказалась жертвой. Безупречная, логичная, отвратительная картина. Я понимала, что он хочет меня защитить. Но он был для меня никем. Случайным собеседником у костра, с которым я выкурила одну сигарету.

Я знала, что со мной ничего не сделали. Знала, что Люций меня не тронул и не тронул бы никогда. Теперь я знала и то, что Талис сделал для меня всё, что мог, и что всё было хорошо — настолько хорошо, насколько вообще возможно в этом месте. Но кричать о том, что меня никто не трогал, я не могла. Весь смысл вчерашнего спектакля в этом и заключался.

А дракон, казалось, был готов на всё, лишь бы забрать меня у Талиса. Судя по его взглядам, судя по тому, как он сжимал кулаки, — именно так всё и обстояло.

И я поняла, что это действительно так. Когда к вечеру мы снова разместились за столом.

Мы сидели, Талис обнимал меня, прижимал к себе — демонстративно, по-хозяйски, как делали все вокруг. И в этот момент напротив нас опустился дракон. Он выставил перед Талисом мешок с камнями и развязал горловину. Внутри блеснуло — густо, тяжело, многоцветно. Все, кто сидел рядом, с живейшим интересом повернулись посмотреть, что происходит.

А я сглотнула. Что-то явно было не так. И что-то явно должно было случиться.

— Будущий правитель дроу. Хочу поговорить с тобой о девушке, которая сидит рядом с тобой. Сумма этих камней равна примерно половине твоего дворца. Я хотел бы забрать эту девушку у тебя.

— Дан, откуда такое желание? С чего вдруг тебе захотелось забрать себе человека? Помнится, на собрании ты ничего не говорил, сидел спокойно, смирно и не пытался её защитить. Или я ошибаюсь?

— Я был о тебе лучшего мнения. И посчитал, что с тобой человеку будет хорошо. Но ты её продал. Продал титану. Отдал в аренду, как вещь. Ты действительно думаешь, что после этого ты чем-то лучше того же оборотня, который привёл с собой рабыню?

— Не тебе судить, кого я лучше. Я сделал то, что посчитал правильным. Я хотел заработать. Не получилось. Я ничего не потерял.

Господи.

Если бы я не была влюблена, я бы подумала, что передо мной просто идеал мужчины. Этот дракон меня защищал. Он защищал совершенно незнакомую женщину против собственных интересов, против собрания, против будущего короля — и ему было плевать на последствия. Было приятно. Было даже немного жалко, что он не знает правды.

Повезёт кому-то с таким мужем. Прямо как за каменной стеной. Но такой же ревнивец, как и мой дроу. Один в один. Типаж похожий, характер — тем более.

— Дракон, зачем тебе это? Ты решил перед коронацией побрыкаться с дроу? Остынь. Это человечка. Оно не стоит таких трат. Ты слишком дорого её оценил. Как минимум она уже пользованный товар, причём не единожды.

Как же цинично рассуждал этот оборотень. Аж кулаки зачесались. Но я сидела спокойно и не показывала никаких эмоций. Талис только прижал меня к своему боку сильнее.

— Разговор закрыт. Я никому её не собираюсь продавать. Дракон, остынь и найди себе девушку.

— Разговор не закрыт. Я уже выбрал себе девушку. Отпусти её. Анис не для тебя. Она слишком хорошая, чтобы быть рядом с таким уродом, как ты. Ты её не ценишь. Если мало денег — я удвою. Для меня это просто стекляшки. А для тебя это очень большая прибавка к казне. Твой отец будет доволен и рад.

Дело пахло керосином.

Я не понимала, почему этот мужчина не готов от меня отступиться. Формы? Так у меня их толком не было. Я сухая, жилистая. Нет, то есть, одежда кое-что скрывала, и со стороны могло показаться, что у меня действительно есть те самые формы, которые он так любил. Но нет. Это мышцы. Это стальной пресс и накачанные руки — спасибо многим годам зала и профессии, где полдня стоишь согнувшись над чужим телом. Дракон, остановись. Я плохой вариант. Во-первых, я не пышка. Во-вторых, у меня есть мужчина и будущий муж.

— Брат, соглашайся. Это такая сумма! Не глупи. За человека ещё ни разу столько не давали. Даже за богатых эльфиек столько приданого не дают.

Ну конечно. Как же брат Талиса мог не вставить свои пять копеек.

— Нет. Это не обсуждается. Анис, иди в палатку!

— Анис останется здесь. Она никуда не идёт. Если она и пойдёт, то только со мной, в моё королевство, где она сможет нормально отдохнуть и не думать о том, кто и как её изнасиловал. Сотри метку с её шеи и отдай её мне.

В этот момент мне показалось, что это никогда не закончится.

Они тянули одеяло на себя. И этим одеялом была я. Самое настоящее перетягивание каната, и ни один не хотел сдаваться. Причём — и это было самое странное — здесь даже не было желания получить трофей. Двое мужчин просто хотели сделать всё, чтобы мне было хорошо. Каждый по-своему. Каждый искренне.

А я не знала, как на это реагировать. Не знала, как это остановить.

Все присутствующие собрались вокруг. Они замерли и просто молчали, глядя на происходящее, как зрители на арене. Казалось, этот диалог не имеет конца.

И в этот момент спасение пришло в лице Люция.

— Остановитесь. Мы на священой земле! Тут ни кто, не будет драться и устраивать разборки. Дан, Талис, давайте поступим иначе. Собрание заканчивается завтра. Всё. Отсюда мы уезжаем. Через три дня вы официально встретитесь один на один. Если того будет требовать ситуация, устроите дуэль за эту девушку. Но сейчас мы здесь собрались для другого. Дракон, если ты сейчас выпустишь своё пламя, ты покалечишь слишком многих и опозоришь память предков.

— Хорошо, меня устраивает. Дуэль. Выиграю — Анис получу себе. А ты, дроу, только посмей её пальцем тронуть. Ты и так уже сделал ей больно. Она человек. Да, слабая. Но она точно не игрушка.

Я выдохнула, не понимая ничего, и ещё раз взглянула на дракона.

Что случилось? Почему он ведёт себя настолько странно? Он ведь был холоден, когда я впервые сюда попала. Что изменилось? Что он во мне увидел? Почему он готов идти на дуэль? Ради чего?

Слишком много вопросов. И ни одного ответа.

— Анис, иди в палатку. Я приду через минуту. А ты, дракон, не рыпайся до дуэли. Если она так тебе нужна. Но ты её не выиграешь.

Я зашла в палатку и обессиленно села на кровать.

Я не понимала, что за дурдом творится вокруг. Не понимала почему. Что я такого сделала? Что в голове у этого дракона? Он уцепился за меня так, словно я была не просто девушкой, а чем-то большим. Голова шла кругом. Я не представляла, как мне вообще себя вести с этим мужчиной.

Талис действительно вернулся через минуту. Закрыл тканую дверь и сел рядом со мной на кровать.

— Как я понимаю, ответа у нас нет. Почему он так себя ведёт?

— Я не знаю, почему он так себя ведёт. Ты не давала ему ни одного повода. Сигарета? Странная причина. Костёр? Нет. Между вами ничего не было. Я сам не понимаю, почему он так на меня взъелся. А ты что думаешь?

— Может, одиночество. Может, желание помочь. Но есть же что-то, кроме расчёта и ресурсов. Какая-то забота, ласка. Не знаю, как ещё объяснить. Я в психологии не сильна, сам знаешь. Вот Люций — другое дело. Он у нас книги по психологии почитывал в свободное от работы время. Хотя в основном Фрейда. Поэтому не уверена, что он скажет что-то дельное.

— После совета будет три дня. Тебе надо за эти три дня исчезнуть из этого мира. Не будет тебя — не будет дуэли. Выиграть дуэль у дракона практически нереально. Каким бы сильным я ни был. Да, я буду драться до смерти, и скорее всего, я умру. Он всё равно получит тебя. И это самый плохой вариант. Пожалуйста, подгадай момент. Либо сбежать завтра, когда все будут собираться, либо во дворце — там я сам найду для тебя время. Теперь тебе надо срочно отсюда исчезнуть. У нас нет вариантов.

— Я тебя услышала. Знаешь, его даже, наверное, жалко. Он же правда хочет сделать доброе дело. Заступиться, помочь. Со стороны ты и правда выглядишь просто ужасно. Ты и Люций — два моральных урода, которые решили разыграть меня в карты. Согласись, это выглядело мразотно. Мягко выражаясь.

— Он одинок. Наверное, и вправду ему захотелось о ком-то заботиться, кому-то помочь. Позже, когда ты вернёшься и станешь моей женой, я ему всё объясню. Или Люций объяснит. И с драконами будет мир. Не волнуйся, мы всё решим. Но позже. А пока просто спи. Я понимаю, это тяжело, у меня самого голова кругом. И никто не мог предположить, что подобное вообще случится. Но мы справимся. Я так тебя люблю. Как только представлю, что он всерьёз хотел забрать тебя у меня, сразу накатывает ревность. Не хочу, чтобы кто-то смотрел на тебя как на возможную женщину. Это моё. Моё всё.

— Знаю. Если бы к тебе какая-нибудь краля подбивала клинья, я бы тоже устроила скандал с истериками. Ты меня знаешь. Я такая же ревнивица, как и ты. Мы друг друга стоим. Нам, правда, надо поспать.

28 глава. Вода и Конец.

Утром мы оба были разбитыми.

В голове не осталось ни мыслей, ни сил на мысли. Талис всю ночь ворочался и думал только об одном — как найти лазейку, как создать мне момент, чтобы я могла сбежать обратно на Землю. А я боялась просто выйти из палатки. Боялась встретиться глазами с драконом.

Мне казалось, что я перед ним немного виновата. Виновата за то, что он пытается меня защитить — всерьёз, ценой собственной крови, — а защищать меня на самом деле не нужно. То есть нужно, но не от Талиса. Какая вообще может быть защита от собственного любимого человека, если он сам, сжав зубы, ищет способ меня отпустить?

— Не выходи никуда до самого отъезда. Последние собрания проводятся без сопровождающих. Там решают вещи, о которых никому знать не положено. Просто посиди здесь. Я вернусь.

Я осталась сидеть в палатке и ждать.

На душе скребли кошки. Наверное, это была совесть. Точнее, остатки совести — я не была уверена, что она у меня вообще сохранилась после всего, что я видела и делала. Но оказалось, что сохранилась. Она ныла из-за дракона. Из-за того, как он за меня сцепился. Из-за того, как он боролся с будущим королём дроу, не имея с этого ровным счётом ничего. Из-за того, что он готов был выложить половину чужого дворца в самоцветах — просто чтобы незнакомая человеческая женщина могла спокойно отдохнуть у него в замке и не думать о том, кто и как её изнасиловал.

Я была уверена в своих чувствах. Уверена в своём мужчине. И, если включить здравый смысл, я понимала: дракон действует из собственных соображений. Возможно, он одинок. Возможно, хочет что-то получить. Возможно, ему просто показалось, что я — хороший материал для продолжения рода, и вся эта благородная ярость на самом деле имеет вполне практическую подоплёку.

Но факт оставался фактом.

Он был единственным из всех, кто захотел меня защитить.

Талис пришёл через несколько часов. Молча начал собирать вещи — сам, не подпуская меня, только попросил посидеть. Я сидела. Я смотрела, как он складывает в сумку свитки, как проверяет пряжки на ремне, и молчала, потому что не знала, что сказать.

— Мы пойдём одними из последних. Хочу дождаться, пока улетит дракон. Не хочу, чтобы вы с ним пересеклись, честно. Сегодня на собрании у него из глаз летели искры. Казалось, он готов был вцепиться мне в горло и забыть обо всех приличиях. О том, что мы на священной земле. О том, что здесь нельзя воевать. И это страшно. Страшно не потому, что он захотел тебя защитить. А потому, что я тебя люблю. И я знаю, что я отвечу. Потому что я буду за тебя драться. Буду драться с ним просто чтобы доказать, что ты моя, что я тебя люблю. Даже если умру. Поэтому давай подождём. Просто подождём спокойно. Я соберу все вещи сам.

И мы действительно сидели и ждали.

В какой-то момент снаружи постучали. Талис открыл дверь — точнее, разблокировал магию, и в сплошной стене проявился тканевый вход.

— Брат, он улетел. Был крайне недоволен. Но в итоге всё-таки ушёл, сказав, что ждёт дуэли. Из всех остались только мы, владыка воды и владыка воздуха. Можем выдвигаться в сторону дворца.

Талис провёл руками надо мной, и я снова оказалась одета в походный наряд. Штаны, берцы, кожаная куртка. Рэми была одета точно так же. Он сменил и свою одежду, и мы наконец вышли из палатки.

Владыка воды смотрел на нас с усмешкой — словно считал трусостью то, что мы дождались отлёта дракона. Но выбора у нас не было.

Все собирали вещи и подтаскивали их к месту переноса. Видимо, нас ожидал такой же спуск с горы, как и подъём, и я была рада хотя бы тому, что вниз идти легче, чем вверх. Поэтому просто стояла и мысленно готовилась к тому, что предстояло дальше.

Было очевидно: момент, которого мы ждали, так и не нашёлся.

Скорее всего, им стали бы те полчаса, когда все собирают лагерь и никому ни до кого нет дела. Но именно в это время мне пришлось отсиживаться в палатке. Из-за дракона. Время утекало катастрофически быстро. Три дня. Три дня, чтобы найти возможность исчезнуть. Я видела, как Талис сжимает кулаки за спиной, как ходят желваки у него на скулах. И у меня на душе тоже скребли все кошки этого мира. Я не знала, как себя вести и что думать. Но стоило представить, что дуэль всё-таки состоится, — сердце замирало. Он сам сказал. Он не выживет.

Я не хотела хоронить любимого. Не хотела, чтобы дуэль состоялась.

Я посмотрела на закат. Было красиво — небо горело над чёрной водой внизу, река казалась расплавленным металлом. Я села на камень и залюбовалась.

Краем глаза я видела, как Рэми подходит ближе к краю. На безопасном расстоянии, метрах в двух. Девочка очень сильно боялась воды — она призналась мне в этом ещё у костра, смущаясь, как в чём-то постыдном. Я её понимала: когда не умеешь плавать, вода превращается в живой, персональный страх. Я прикинула расстояние до обрыва и выдохнула. Не страшно. Ничего плохого не случится.

В этот момент ударил гром.

Я подняла голову. Откуда-то сбоку, из-за дальнего хребта, наползала гроза — тяжёлая, тёмно-сизая, с рваным брюхом. Скоро погода должна была испортиться, и красивый закат скроется за тучами. Я поёжилась. Подул резкий, холодный ветер, и мои волосы тут же полезли мне в лицо. Я пыталась их откинуть, отплёвывалась, кляня себя за то, что не затянула их в хвост.

И вот пока я воевала с собственными волосами, которые забились мне в рот и залепили глаза, я услышала крик.

Короткий. Удивлённый больше, чем испуганный.

Я рванула волосы в сторону и посмотрела на обрыв.

Скалистая кромка. Тот самый метр до края, который казался мне запасом прочности.

Этого метра больше не было.

Он просто ушёл вниз — пласт мокрой от брызг породы откололся по невидимой трещине и съехал, утянув за собой всё, что на нём стояло. Я смотрела на свежий, светлый скол — пугающе чистый на фоне старого тёмного камня, — и в голове стучала одна-единственная мысль: я не вижу сестру Талиса. Там, где она только что стояла, не было ничего. Воздух. Пустота. Пыль, которую сносило ветром.

Талис и его братья рванули к обрыву. Я тоже — не думая, спотыкаясь о камни, обдирая ладонь о выступ.

Внизу, в воде, была она.

Дурочка подошла слишком близко. И сейчас она тонула.

Она даже не кричала толком. Только била руками по поверхности — часто, мелко, бестолково, тем самым паническим барахтаньем, которое выматывает за минуту. Её разворачивало течением. Голова то уходила под воду, то появлялась снова, и каждый раз над поверхностью оставалось всё меньше — сначала лицо, потом только макушка, потом рука.

Я обвела взглядом всех, кто стоял на краю.

Все были встревожены. Все смотрели вниз. И я — я понимала, что это он. Тот самый момент. Момент, которого мы ждали третьи сутки. Все отвлечены. Никто не смотрит на меня. Кристалл лежит у меня в кармане, и достаточно просто сжать его в кулаке.

Свобода была на расстоянии вытянутой руки.

Я перевела взгляд на владыку воды и владыку воздуха. Владыка воды. Он мог вытащить её одним движением, не замочив рукавов.

— Виин, спаси её. Ты же видишь, она тонет, она не умеет плавать!

— Не хочу. Она сама подошла слишком близко. Пусть тонет. Спасай сам.

Я застыла.

Я могла сбежать. Это был идеальный, выточенный самой судьбой момент. Идеальный момент, чтобы исчезнуть из всех проблем сразу — из дуэли, из дворца, из братьев, из этого чёртового мира, где женщину разыгрывают в карты.

А внизу тонула она. И никто не хотел её спасать.

— Крис, ты же умеешь плавать. Спаси её!

Это был уже голос другого брата. Я перевела взгляд. Какими бы они ни были — а они были мразями, — свою сестру они всё-таки хотели спасти.

Владыка воздуха не сдвинулся с места. Он опустился на колени прямо на камень, и его затрясло. Он закрыл лицо руками и медленно, глухо проговорил:

— Я не могу. Я умею плавать. Но я боюсь воды. Простите. Честно. Я очень хочу помочь, но я не могу.

Чёрт, ещё один травмированный. ПТСР у него, что ли.

Свобода была близко. Рукой подать. Сбеги — никто и не заметит. Я пожалею об этом, обязательно пожалею, буду грызть себя годами.

Но жить с сознанием того, что я могла спасти — и не спасла, я не смогу.

Я ещё раз посмотрела на владыку воды. Он не делал ничего. Стоял, сложив руки на груди, и наблюдал с ленивым, сытым любопытством. И я поняла: если он и вмешается, то только когда она уже утонет. Чтобы посмотреть на тело.

И тогда я сделала это.

Я просто прыгнула.

— Мая, нет!

Голос Талиса догнал меня уже в воздухе.

Падение было коротким и бесконечным одновременно. Желудок подскочил к горлу, ветер ударил в лицо, вода внизу из красивого расплавленного золота превратилась в чёрную твёрдую плоскость, которая летела мне навстречу с неприличной скоростью. Я успела только сгруппироваться и свести ноги.

Удар.

Вода оказалась не просто холодной — она была кусачей. Она вцепилась в кожу тысячей мелких зубов, выбила воздух из лёгких, сдавила рёбра. Сердце сжалось в комок и на мгновение, кажется, вообще остановилось. В ушах загудело. Меня утянуло вниз, в зелёно-чёрную муть, и несколько бесконечных секунд я не понимала, где верх, а где низ. Берцы тянули ко дну. Куртка мгновенно набрала воды и стала весить как кольчуга.

Я рванулась. Оттолкнулась ногами, загребла руками — и вынырнула, захлёбываясь, выкашливая воду, хватая ртом воздух вместе с брызгами.

Глазами заметалась по поверхности, пытаясь найти Рэми.

Увидела. Рука. Тонкая белая рука уходит под воду метрах в пяти от меня.

Я поплыла. Не красиво, не технично — просто рвалась вперёд, молотя руками, потому что каждая секунда была секундой. Нырнула, кое-как нащупала её запястье, вцепилась. Потянула изо всех сил — и не сдвинула. Вода сопротивлялась, одежда тянула вниз, а она была мёртвым, безвольным грузом. Казалось, я её не вытяну. Казалось, она утянет меня за собой.

Я нырнула глубже, обхватила её сзади, подхватив под мышки, упёрлась, оттолкнулась — и вытащила нас обеих наверх.

— Ну же, давай, Рэми, приди в себя!

Она не отвечала. Голова безвольно запрокинулась мне на плечо, губы были синими.

Я огляделась. Недалеко был берег — узкая полоса серого песка и гальки. Поток, слава всем богам, оказался не таким сильным, как выглядел сверху. Изо всех сил, держа её одной рукой и гребя другой, я поползла к берегу.

Видимо, когда-то это действительно был спуск к воде — старая, размытая тропа подъёма на гору.

Было тяжело. Невыносимо тяжело. Мышцы деревенели от холода и не слушались. Пальцы начинали разжиматься сами собой, и я то и дело перехватывала её, боясь упустить. Холод сковывал тело слой за слоем, добирался до костей, и в какой-то момент мне стало почти тепло — а это, я знала, очень плохой знак. Я смотрела на бессознательную девочку в своих руках, на её запрокинутое белое лицо и стискивала зубы так, что сводило челюсть.

Я не могла её отпустить.

Я должна была её спасти. Не ради кого-то. Ради самой себя. Безрассудно? Да. Я всю жизнь кого-то спасаю, и мне всю жизнь за это прилетает. И сейчас я хотела спасти её — независимо ни от чего. Мне не нужна была помощь этого чёртова владыки воды. Мне вообще никто не был нужен. Я сама. Я сама справлюсь. Потому что я привыкла справляться сама. Потому что я сильная. Потому что я не сдаюсь.

Я выползла на берег на последних силах. Колени проехались по гальке, я вытащила её из воды за плечи, протащила ещё метра полтора — чтобы волна не доставала, — и рухнула на песок рядом.

Она не дышала.

Я приподнялась на дрожащих руках. Дыхания нет. Грудь не поднимается. Я прижала два пальца к шее, под челюстью, и несколько бесконечных секунд ничего не чувствовала, кроме стука собственного сердца в собственных же пальцах.

Так. Не паниковать. Делай.

Я перевернула её на спину, запрокинула ей голову, подняв подбородок двумя пальцами, и быстро проверила рот — не забился ли песком или водорослями. Чисто. Зажала ей нос, накрыла её рот своим, стараясь сделать это плотно, и вдохнула.

Грудная клетка поднялась. Воздух шёл. Второй вдох.

Потом я выпрямилась, нашла центр грудины, поставила одну ладонь поверх другой, сцепила пальцы в замок, выпрямила руки в локтях и надавила — всем весом, от плеча, а не от кисти.

Раз. Два. Три.

Я считала вслух, потому что иначе сбивалась. Тридцать компрессий. Под ладонями что-то хрустнуло — тихо, неприятно, и я заставила себя не остановиться, потому что знала: при нормальном массаже рёбра трещат, и это нормально, а вот слабые нажатия не спасут никого.

Два вдоха. Снова тридцать.

Ничего. Губы всё такие же синие, веки не дрожат.

Паника подкатывала к горлу вязким комком. Я мотнула головой, отбрасывая мокрые волосы с лица, и начала заново.

И вдруг вспомнила: она дроу. У них кость крепче. Кожа плотнее. Весь их организм рассчитан на другие нагрузки, и мои человеческие семьдесят килограммов давления могут быть для неё просто поглаживанием.

Я поднялась выше, нависла над ней, вывела плечи точно над руками и надавила сильнее. Гораздо сильнее. Всем телом, работая от поясницы, вбивая ритм в её грудную клетку так, что у меня самой темнело в глазах.

Раз. Два. Три. Четыре.

На пятнадцатом нажатии она дёрнулась.

Я едва успела повернуть её голову набок — из неё хлынула вода, вперемешку с чем-то жёлчным, и она зашлась в судорожном, рвущем кашле. Хрипела, давилась, выгибалась, цеплялась пальцами за песок. Я придержала её за плечо, не давая захлебнуться снова, и только когда кашель перешёл в рваное, но настоящее, живое дыхание, я без сил упала рядом.

Меня трясло и колотило так, что зубы стучали друг о друга. Я лежала на мокрой гальке, смотрела в грозовое небо и понимала одно.

Я спасла её. Я смогла.

В этот момент сверху сбежали все.

Даже владыка воды, чёрт бы его побрал, соизволил спуститься. Братья кинулись к сестре — все, до единого, и один из них даже стянул с себя плащ и начал заворачивать её.

А владыка воды стоял чуть в стороне и скалился. Смотрел на захлёбывающуюся, посиневшую девочку и на меня, выброшенную на берег, как мокрая тряпка, — и улыбался. С удовольствием. С любопытством естествоиспытателя.

Я не выдержала.

Я собрала всю волю в кулак, кое-как поднялась на четвереньки, потом на ноги. Меня шатало, с меня текло, в ботинках хлюпало. Я подошла к нему вплотную. Посмотрела в глаза.

И вот тут меня сорвало.

Моё колено ударило его ниже пояса — сухо, коротко, без замаха, всем корпусом, как учили. Он согнулся пополам, задохнувшись, и я тут же, не давая ему разогнуться, впечатала ему ногой в лицо. Хрустнул нос. Он опрокинулся навзничь, на гальку.

Дальше я помню всё как сквозь красный туман.

Я словно провалилась в состояние берсерка. Била не разбирая. Кулаками — и костяшки разбились о его скулу с первого же раза, но боли я не чувствовала. Ногами — в рёбра, в живот, в бедро, пока он пытался перевернуться и закрыться. Схватила его за воротник, вздёрнула, ударила лбом в переносицу и снова швырнула вниз. Коленом сверху. Локтем. Камнем, который подвернулся под руку, — плашмя, по скуле. Я рычала что-то, чего сама не разбирала, и единственное, что билось в голове, — он смотрел. Он стоял и смотрел, как она тонет, и ему было весело.

Самое страшное, что он почти не сопротивлялся. То ли от неожиданности, то ли оттого, что никому и никогда в его жизни не приходило в голову его бить, — но он даже не пытался отшвырнуть меня магией. Просто закрывал голову руками и мычал, а я разбивала эти руки.

Я пришла в себя, только когда меня оторвали от земли и поволокли назад. Талис. Он держал меня поперёк талии, как мешок, а я продолжала бить ногами воздух.

— Мая, остановись, приди в себя! Не надо этого делать, он того не стоит!

— Пусти! Он не захотел её спасать. Ты понимаешь, что она могла просто умереть? Утонуть! Он просто не захотел. Он заслужил. Не останавливай меня, бедовый. Убери свои руки! Этот чёртов мир меня достал. Вы все меня достали! Только и ждёте, чтобы друг другу кинжал в спину засадить. Передушите уже друг друга и успокойтесь, шакалы!

— Талис, ты ничего не хочешь объяснить? Как зовут эту девушку?

Это был голос владыки воды. Чуть хриплый, булькающий, с присвистом. Я обернулась. Он сидел на коленях, опираясь на руку, и сплёвывал кровь вместе с чем-то мелким и белым.

Я превратила его лицо в мясо.

И в эту секунду я почувствовала, как Талис за моей спиной замер. Как перестал дышать.

— Прости, я знаю, я виноват, я испортил твою жизнь. Мая, я тебя люблю. Знай это. Прости...и прощай.

Он прижал к моей груди камень.

Мир заискрился. Берег, галька, серое небо, окровавленный владыка воды, Рэми в чужом плаще — всё это дрогнуло, поплыло, рассыпалось на тысячи осколков света.

Я упала. Упала на пол.

Это была моя квартира.

Я поняла всё в один момент. Я больше его не увижу. Никогда.

— Талис, нет!

Это был конец всему.

Я осталась одна.

29 глава. Четыре стены собственной квартиры.

Тишина оглушила меня.

Она обрушилась сразу, целиком, как будто кто-то выключил весь мир разом — звуки, запахи, ветер, голоса. Только недавно, были горы и бушевала вода. А теперь - четыре стены. Знакомые обои, которые я сама клеила три года назад. Шкаф. Кровать. Тикающие на кухне часы, которые я никогда раньше не слышала, а сейчас они били по вискам, как молот по наковальне.

В висках стучал пульс. Костяшки на руках саднили — я даже не сразу поняла почему, а потом осознала, что владыку воды, я избила нещадно.

По щекам покатились горячие слёзы — не те, аккуратные, которые вытирают тыльной стороной ладони, а злые, тяжёлые, бесконечные.

Мне было больно. Настолько больно, что хотелось выть в голос, по-звериному, до хрипа, до сорванного горла. И это была не физическая боль. Физическую я умела терпеть, я с ней работала, я ею жила — иглы, проколы, чужая кожа под пальцами. Физическую боль можно измерить, переждать, обезболить. А эту — нет.

Моё сердце не было разбито. Нет, всё было не так. «Разбитое сердце» — это красивые слова из песен, которые поют девочки, расставшиеся с мальчиками. Мне не разбили сердце. Мне его вырвали из груди и растоптали. За один миг, за несколько секунд — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы закончить эту жизнь.

Не страницу. Страница была до того, как я встретила колёса на мокрой трассе, до того, как меня выбросило в чужой мир, в чужую сказку, которая оказалась моей единственной настоящей жизнью. А сейчас закончилась сама жизнь. Целиком. И то, что осталось после неё, было просто болью. Болью, которую я не знала, чем заглушить.

Это было похоже даже не на кошмар. Не на сон. На фильм ужасов, в котором мне не оставили даже роли зрителя — меня заставили сыграть главную героиню. Самым большим ужасом в моей жизни всегда было потерять любимого мужчину. И он случился. Его нет. Он не просто вернул меня в мой мир — он попрощался. Навсегда. Спокойно, ровно, глядя мне в глаза, будто подписывал приговор чужому человеку.

Кое-как поднявшись с пола — ноги не держали, колени подгибались, — я посмотрела на себя. На мне была всё та же одежда. Походная. Чужая. Из того мира. Насквозь мокрая от воды в которую я ныряла "играя" в спасателя. От неё пахло им. Я поймала себя на том, что стою посреди комнаты и нюхаю собственный рукав, как собака, потерявшая хозяина.

Я пошла в душ. Наивно надеясь, что он смоет мою боль.

Стянула с себя всё, бросила прямо на кафель мокрым комом и встала под воду. Не помогло. Вода оказалась не горячей, а равнодушной. Безразличной. Бездушной.

Раньше всегда получалось. Раньше вода стирала с меня всё — усталость, обиды, чужие слова, неудачные дни. Она накапливалась внутри, эта лёгкость, и становилось проще дышать. Но сейчас всё было иначе. Я сползла на дно ванной, прижалась спиной к холодной стенке и выкрутила кран до упора — на ледяную. Обняла себя за плечи и зарыдала навзрыд, некрасиво, взахлёб, глотая воду вместе со слезами.

Тело колотило от холода. Зубы стучали так, что я прикусила язык и даже не почувствовала. Я сидела на дне ванной, сжавшись в комок, и понимала: я оказалась в кошмаре. И этот кошмар — моя жизнь. Моя жизнь, которая закончилась. Закончилась в тот момент, когда единственного любимого мужчины в ней больше не стало.

И ведь он не умер. Это было бы страшно, но хотя бы честно. Нет. Он просто отпустил меня. Отправил жить в мой мир. Возможно, спасая. Наверное, он правда думал, что спасает.

Но это спасение мне не было нужно. Не без него.

— За что мне это? — прошептала я в пустоту, и голос сорвался. — За что?

Я ведь не просила ничего особенного. Ни власти, ни богатства, ни чужих корон. Я просто хотела любить и быть любимой. Просто хотела быть счастливой. Хотела, чтобы у меня был муж, дом, его руки, его дыхание в затылок по утрам. Самая обычная, самая глупая женская мечта.

А в итоге у меня не осталось ничего. Ни той жизни, ни любимого дроу. Ничего. Только пустота. И чёртовы иглы. Иглы, которые мне больше не нужны.

Я выбралась из душа, дрожащая, с синеватыми губами. Кое-как вытерлась, размазала по лицу слёзы — они всё равно текли, их уже невозможно было остановить. И пошла одеваться.

Я знала только один способ заглушить боль. И это был далеко не тот способ, к которому стоило прибегать. Но другого у меня не было.

Не глядя, я натянула на себя спортивный топ, бельё, футболку, штаны, носки. Движения были механическими, чужими, будто моим телом управлял кто-то посторонний, а я просто смотрела со стороны. Сунула ноги в кроссовки, схватила сумку и вышла на улицу.

Тёплый воздух ударил в лицо, и я с трудом проглотила ком в горле.

Ровно год назад, в такую же погоду, я встретила его. Тот же запах нагретого асфальта, та же пыльная зелень, то же низкое вечернее солнце. И спустя год я стояла одна, с выжженной дырой в груди.

Я шла, толком не разбирая дороги. Волосы были ещё влажными, вода стекала за воротник, но мне было всё равно. Вокруг шли люди. Обычные люди. Не эльфы, не дроу, не кто-то из того мира — просто вечно спешащие, вечно куда-то опаздывающие, курящие на ходу люди. Они жили своей жизнью. Смеялись в телефон. Торопились домой, где их кто-то ждал.

И я. Которая уже не хотела жить.

Да, я это признаю. Не хотела. Без него — не хотела.

В магазине я сразу свернула в нужный отдел. В корзину отправились несколько бутылок вина, бутылка виски и бутылка водки. Была слабая надежда, что хватит вина. Но было и стойкое подозрение, что не хватит. На кассе у меня привычно спросили паспорт — я всегда выглядела младше своих лет, — и я молча протянула его, не поднимая глаз. Кассирша что-то сказала про погоду. Я не ответила. Взяла с запасом пять пачек сигарет, чтобы не пришлось выходить ещё раз.

Мне не хотелось на улицу. Мне не хотелось видеть счастливых людей — больше всего на свете не хотелось. Моё счастье осталось за гранью миров, и я его больше никогда не увижу. А чужое счастье вызывало только злость. Чёрную, липкую, стыдную. Хотелось вцепиться кому-нибудь из этих смеющихся в волосы и спросить: почему у вас всё хорошо? Почему у вас всё хорошо, а у меня всё кончено?

Дома я скинула обувь прямо в коридоре, прошла в комнату и села на кровать, не раздеваясь. Со скрипом провернула штопор, открыла первую бутылку вина и начала пить прямо из горла.

Бокалы были не нужны. Приличия стали пустым звуком. Закуска? А зачем она. Мне не нужно было вкусно. Мне нужно было забыться.

Хотелось снова увидеть тот мир, в котором я была счастлива. В котором мой мужчина обнимал меня со спины, держал за руку и говорил, что я буду его женой. А не прощался со мной, как с ошибкой, которую нужно исправить.

Алкоголь заполнял меня. Глоток за глотком. Я честно пыталась утопить свою боль на дне бутылки, но она не тонула — она всплывала, как масло в воде, и становилась только ярче, только злее. После первой бутылки меня начало покачивать. Зрение медленно теряло фокус, комната плыла по краям.

Я открыла вторую.

Мне хотелось уснуть. Уснуть и не думать. Стереть себе память — вот чего хотелось сильнее всего. Лучше бы он стёр. Он ведь мог. Лучше бы я не помнила ни о нём, ни о том, что он вообще был в моей жизни. Лучше вычеркнуть год — целый год, самый счастливый в моей жизни, — чем знать, что он там, а я здесь, и мы больше никогда не увидимся.

Это была правда. Чистая правда.

И я ненавидела его за то, что он этого не сделал. Он сам говорил, что так поступили бы со мной. Что мне стёрли бы память, если бы узнали о наших отношениях. Так почему, чёрт возьми, он не пожалел меня и не сделал этого сам? Почему он оставил мне память? Память о мужчине, в которого я влюбилась больше жизни — и который сам же разбил мне сердце.

Шатаясь, придерживаясь рукой за стену, я дошла до кухни, взяла пепельницу и вернулась на кровать. Я никогда не курила в комнате. Никогда. Но сейчас мне было всё равно. Пусть эта квартира пропахнет алкоголем и табаком. Теперь это мои лучшие друзья — больше у меня никого нет.

Я не хотела работать. Не хотела топить боль в работе, потому что знала: не утоплю. Ничего не изменится. Я не хотела брать в руки иглы. Не хотела видеть людей. Не хотела думать о том, что кто-то в этот самый момент счастлив, а я сижу одна, с выпотрошенной грудной клеткой.

Я ненавидела всех этих улыбающихся людей. Парочки, держащиеся за руки. Девчонок, которые пишут в сторис про любовь. Я ненавидела всех.

Ненавидела Талиса. За всё, за глубую надежду и за его поступок.

А себя? А себя я ненавидела за собственную глупость. За то, что влезла во всё это. За то, что захотела с ним отношений, хотя сто раз сама себе говорила: нельзя. За то, что поехала на тот чёртов заказ на пирсинг.

Единственное, за что я не могла себя ненавидеть, — это за тот прыжок в воду. Да, именно из-за него я оказалась здесь. Из-за него я потеряла всё. Но проклясть его я не могла. Ненавидеть себя за то, что спасла тонущего, было бы кощунством.

Тьфу. Не человека. Всё время забываю. Я спасла девочку. Дроу.

Нет, за это я себя ненавидеть не могла. Это было спасение.

Втягивая в лёгкие ядовитый дым, я поймала себя на мысли, что он и правда чуть-чуть притупляет боль. Какой комичный финал. Какая изящная шутка. Казалось бы, спасаешь кого-то — ждёшь благодарности, награды, доброго слова. А мне спасение утопающей принесло только пепел в груди. В самом буквальном смысле — я стряхнула его в пепельницу и усмехнулась сквозь слёзы.

Смеётесь надо мной? Давайте. Я, кажется, единственный человек, который, спасая кого-то, разрушил всё, что можно было разрушить.

Я почти слышала, как ржут его братья. Как они хохочут над тем, что я всё-таки оказалась его любовью — а он отослал меня на Землю. Да. Они будут кусать локти: так они бы ещё могли попробовать меня. А теперь не достанусь никому — ни им, ни ему.

И будут издеваться над тем, что мы с ним останемся друг у друга только в сердце.

Хотя ему проще. Я человек. Я скоро умру. Ну как скоро... лет пятьдесят ещё протяну, может, и больше. Отброшу копыта в своей квартире, пропахшей табаком. А он возьмёт своё — ему найдут жену. Он женится, у него родятся дети, он будет править. Рядом с ним будет красавица, эльфийка или дроу, с идеальной осанкой и правильной кровью.

И только я. Одна. Буду умирать в одиночестве.

Алкоголь всё-таки сморил меня. Опустевшая вторая бутылка выскользнула из руки и глухо стукнулась о ковёр. Глотая солёные слёзы, я легла на кровать, закрыла глаза — и мир тут же начал медленно, тошнотворно крутиться.

Я вспоминала всё. Его руки. Его голос. Его последний взгляд. Мне становилось плохо, физически плохо, и больно так, что хотелось расцарапать себе грудь. Я думала о том, что лучше бы ничего этого не было.

— Я не хочу жить, — прошептала я в подушку. — Хочу умереть. Мне не нужна эта жизнь, если его нет рядом.

С этими словами я начала проваливаться в сон. И знала, что просыпаться не захочу. Потому что проснуться — значит снова увидеть, что моя жизнь стала пустотой.

30 глава. О боли тех, кто не может быть вместе.

Неделя выдалась весёлой. В кавычках, естественно.

Теперь меня знали в ближайшем магазине как алкоголичку со стажем. Волосы растрёпанные, сальные, собранные в какой-то жалкий узел, который я не разбирала уже третий день. Под глазами залегли тёмные круги — не те, что замазываются консилером, а настоящие, синие, вдавленные внутрь черепа. От меня разило перегаром за километр. И я благополучно спивалась.

Возле кровати скопились пустые бутылки, обёртки из доставки, смятые пачки из-под сигарет и мои разбитые мечты. Последние не шуршали и не звенели, но места занимали больше всего.

Раньше, глядя на алкашей, я думала, что это просто люди, которые сломались. Что они в любой момент могут встать, отряхнуться и начать жизнь с чистого листа. Что это легко. Надо просто захотеть.

Теперь я их понимала.

Алкоголь и правда топил горе. В нём было хорошо. В нём убивалось всё — боль, мечты, желания, память. Всё это оседало где-то на дне бутылки мутным осадком, и можно было наконец отключиться. Даже посмеяться. Мне как-то удалось посмотреть мультик, и было интересно, по-настоящему интересно, я даже улыбалась в экран — ровно до того момента, пока не вспомнила, что у меня был любимый мужчина.

Вот так и начинаешь понимать людей.

Ещё месяц назад я осуждала тех, кто пил у магазина. Кто сидел на лавочке во дворе и отвешивал сальные комментарии проходящим мимо девушкам. От них разило перегаром, и я думала: вот оно, дно. И я никогда, никогда туда не скачусь. Я никогда не буду там, где они.

А сейчас я была ровно на том же уровне. И мне было глубоко плевать, что это дно. Я в него упала — и мне было хорошо. Алкоголь запирал боль за дверью, где-то в соседней комнате. Я могла заснуть, увидеть красивые сны — его руки, его голос, лес, костёр — и быть счастливой хотя бы четыре часа. Да, я просыпалась с раскалывающейся головой. Пара таблеток обезболивающего, пиво — и можно было почти дышать.

Правда, подозреваю, что в моей квартире обычный человек дышать бы уже не смог. Я прокурила всё. Свою квартиру, свои шторы, свою жизнь. Я даже не проветривала. Было лень. И не считала нужным.

Моя жизнь — это пепел сигарет и пустые бутылки.

Хорошо, что отца уже нет. Ему не надо это видеть. Я скатилась ровно туда, куда он просил меня никогда не скатываться. Прости, папочка. Не оправдала ожиданий. Хреновая из меня получилась дочь.

Но я ничего не могу сделать. Мне больно. И я не знаю, как убрать эту боль. И время её не залечит, я знаю, я уже пробовала считать дни.

Если бы он умер, было бы проще. Господи, какая чудовищная мысль — но это правда. Я бы понимала, что это можно пережить. Люди переживают. Хоронят, плачут, ходят на могилу, потом живут дальше. А он жив. Жив — и будет счастлив. А я нет. Я буду всю жизнь одна.

Мой любимый, милый дроу. Ты будешь счастлив, а я всю жизнь буду оплакивать то, что когда-то тебя любила. Судьба сыграла со мной злую шутку. Ты говорил, что судьба связала нас. Что наша встреча — подарок небес.

Так где этот подарок? Почему его у меня забрали? Почему?

Я что, не достойна просто быть счастливой? Просто быть счастливой — больше я ничего не просила. Кто-нибудь, ответьте мне на этот вопрос.

— Мая, что ты делаешь? Боже, какой запах. Ты с ума сошла?

Я моргнула и махнула рукой перед лицом, разгоняя дым. Пригляделась — и поняла, что это Люций.

Этот чёртов титан появился в моей квартире. Зачем? Всё уже решено. Я буду одна всегда. Куда ты лезешь? Да, мы друзья. Но исчезни. Я не хочу видеть никого из вашего мира. Мир Эстер, мне больно от этого. Ты напоминаешь мне о том, что ты можешь быть там, а я нет. О том, что мой дроу жив — и он будет счастлив, а я нет. Да, я эгоистичная тварь. Я хочу быть с ним и не могу. Поэтому свали.

— Свали, Люций. И так тошно. Блять, куда я дела бутылку? Оставалась же ещё одна. Где водка? — Я стала шарить рукой около кровати, ища полную бутылку. В этот момент мою руку поймал Люц. Он навис надо мной, смотря мне в глаза.

— Вы оба одинаково себя ведёте. И он, и ты — оба спиваетесь. Вы решили себя убить? Как с вами сложно, господи. Ну пытался же сделать всё, чтобы было хорошо. Нет, блядь, не вышло. Чёртов владыка воды. Если бы он сделал так, как должен был сделать, всё было бы в порядке. Но нет, он решил проучить дроу, да? Проучил, ничего не скажешь. Мой лучший друг сидит запертый в своей комнате и пьёт безостановочно, и не может ничего сделать, потому что его заперли и потребовали, чтобы он женился на девушке из нашего мира, и только после этого он получит корону. А на его просьбу — отказ от короны и возможность быть с тобой — ему ответили отказом. Мая, ты меня слышишь? Он готов был отказаться от престола. Он готов был стать человеком и прожить с тобой твою жизнь на земле, как человек. Он тебя любит до сих пор. И он тоже не хочет без тебя жить. Не надо убивать себя, пожалуйста. Я что-нибудь придумаю.

Я застыла.

Воздух в комнате стал плотным, как вода. Талис. Что ты готов был сделать? Зачем? Ты можешь прожить счастливую, долгую, бесконечную жизнь. Зачем ты рвёшь её в клочья из-за меня? Не надо ради меня ничего больше делать. Не убивай себя. Я этого не вынесу — знать, что там, за гранью миров, ты сидишь в запертой комнате с бутылкой, как я сижу здесь.

Мы с тобой пьём одну и ту же боль из разных миров. Какая страшная симметрия.

— Так скажи ему, что я этого не стою. В чём проблема? Я сама не знаю, что ему сказать, чтобы он перестал. Пусть садится на трон. Пусть находит себе жену. Я не нужна. Меня больше нет в его жизни. Что ты можешь придумать? Мне дорога заказана. Я больше никогда не смогу ступить в его мир. И он в мой. А если и сможет, то только с женой. И с детишками в придачу. Пусть живёт!

Я перешла на истеричный крик. Язык заплетался, слова налезали друг на друга. Алкоголь в моей крови давал о себе знать.

— Мая, ты не понимаешь? Он не хочет жить без тебя. Он поставил на тебя метку. Он считает тебя своей невестой. Он хочет, чтобы ты была его женой. Ему никто не нужен. На попытку привести к нему девушку из гарема он вытолкал её силой за дверь. Она пришла к нему голая. А он устроил скандал. Он оставил в стене не одну вмятину своими кулаками. Он тебя не отпустит. Он любит. И ты любишь. Почему вы просто не можете дать мне возможность всё исправить? Зачем вы начинаете гробить себя? Я решу. Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы вместе. Очнись, пожалуйста. Мы друзья. Ты думаешь, что я на самом деле брошу вас двоих и скажу, что пусть будет так, как есть? Нет, так не будет.

Вмятины в стене. Я машинально перевела взгляд на свой дверной косяк — на содранную краску, на вдавленную щербину, которую оставила в первый вечер и о которой даже не помнила.

Мы одинаковые. Мы бьём стены в разных мирах.

— Люций, оставь это. Дай мне просто спокойно спиться и закончить эту жизнь одной. Ничего уже не будет хорошо. Ничего. А раз ты здесь, так сделай доброе дело — сотри мне память. Я не хочу помнить обо всём этом. Сделай так, чтобы я не помнила этот год. Чтобы просто была амнезия, и всё. И я смогу спокойно жить. Ты же можешь это сделать. Пожалуйста.

По моим щекам покатились слёзы. Я всхлипнула. Он отшатнулся к стене и, скрыв лицо за длинными волосами, глухо ответил:

— Я могу это сделать. Но нет, Мая. Прости. Я не могу так поступить ни с тобой, ни с ним. Не могу. Пока не исчерпаю все варианты, чтобы вы были вместе, — я этого не сделаю. Я понимаю, тебе очень больно. Но я не готов. Ты мой друг. Я не хочу, чтобы ты забывала меня. Я не хочу, чтобы ты забывала Талиса. Ему будет больно. Ты не можешь забыть свои чувства к нему. Можешь называть меня последними словами. Можешь посылать меня. Можешь ударить меня. Я не могу это сделать. И не сделаю. Прости. Я ужасен. Ужасен своим эгоизмом и своим желанием помочь.

Я зарыдала навзрыд.

Завалилась на кровать и уткнулась в подушку, сминая её в кулаках, кусая наволочку, чтобы не выть в голос. Что-то внутри оборвалось — окончательно, с глухим треском, как рвётся последняя нитка.

Лучший друг. Даже он не готов облегчить мои страдания.

Я ведь просто хотела забыть. Всё. Мне было бы проще. Не было бы этой боли в груди, этого раскалённого гвоздя под рёбрами. Было бы просто чувство пустоты — и всё. А с пустотой люди живут. С пустотой можно работать, дышать, ходить на свидания, в кого-то влюбиться, прожить свою жизнь так, как я и должна была её прожить. Встретить обычного мужчину. Родить обычных детей. Состариться.

Но нет. Он не готов. Он не может сделать даже простое дело — стереть мне память.

И от этого больно. Настолько больно, что невозможно описать словами. Почему всё так? Почему даже он не хочет облегчить мою ношу?

Я так больше не могу. Я не хочу так жить.

Я знаю, что он не найдёт решения. Знаю. Я никогда не буду вместе с любимым дроу — так зачем? Зачем мне помнить всё это? Зачем мне помнить тот мир и его, если я могла бы спокойно жить, не помня ничего ни о нём, ни об этом проклятом мире?

За моей спиной прогнулась кровать.

Я почувствовала, как он обнял меня со спины и уткнулся мне в макушку. Это были не объятия мужчины, который любит. Это были объятия друга. Друга, который просто хочет помочь и понимает, что не может.

От него пахло чистотой, травами, тем миром. В моей прокуренной комнате этот запах был невыносим — как напоминание о том, чего у меня больше никогда не будет.

— Прости меня. Я могу только обнять тебя. Я не сотру тебе память. Могу, но не сделаю. Ненавидь меня. Ненавидь всех. Но знай: и ты, и Талис — вы оба мне важны. И ваше счастье мне важно. У меня нет братьев, у меня нет родителей. У меня есть только ты и он. И поэтому я никогда этого не сделаю. Но я сделаю вас счастливыми. Просто подожди, пожалуйста. Всё наладится. А пока поспи.

Его рука легла мне на голову. И я стала проваливаться в сон — в сон, где можно было забыться, где не было боли, раздирающей мне грудь.

Последним, что я подумала, уже уплывая: пожалуйста, пусть мне приснится он. Пусть хотя бы там я буду его невестой.

31 глава. Ночной поход в магазин.

Просыпаться мне категорически не хотелось.

Мне казалось, что я была где-то на волнах. Было хорошо, приятно, тепло. Будто меня подхватило и несло, качало, укачивало, и я не тонула, а просто дрейфовала где-то сверху, по самой поверхности. Как будто подо мной был мягкий матрас, а вокруг — ничего. Ни стен, ни потолка, ни мыслей. Своего рода блаженство. Мне категорически не хотелось из этого уходить, и я держалась до последнего, цеплялась за остатки сна ногтями, как за край обрыва.

Но пробуждение оказалось не таким радостным.

Волнами, как выяснилось, были руки моего друга Люция. Он нёс меня в ванную, и я проснулась от того, что меня посадили в холод и начали поливать водой. Ледяной водой. Эта падла решила устроить мне душ.

— Люций, Иуда, предатель ты, а не друг! Выключи воду, холодно!

— О нет, моя хорошая. Просыпаемся, приводим себя в порядок. Тебе надо вымыть голову, у тебя сальные волосы. Тебе надо привести себя в порядок. И оживать. Я не собираюсь смотреть на то, как ты гробишь свою печень и уходишь в окончательный запой.

— Холодно! Люций, пожалуйста, выключи воду, она же ледяная! Ну хорошо, хорошо, я не буду пить! Только выключи воду, мне холодно!

Холодные струи из душевой лейки пробирали до костей. Вода била по плечам, стекала по спине, собиралась в лужу подо мной, и я чувствовала каждую каплю отдельно, как иглу. Моя сонливость, мой такой хороший сон, где я плыла по волнам, — всё ушло за секунду. Испарилось. И теперь мне было просто холодно. Я сидела на дне ванной, подтянув колени к груди, обхватив себя руками, и дрожала, как кошка, которую сунули под кран. Думала только о том, как бы выбраться. Но эта падла меня не пускала.

— Вот окончательно протрезвеешь — тогда я выключу воду. Наслаждайся, моя подруга, наслаждайся.

Сука. Я тебе такой контрастный душ устрою — век помнить будешь. Я думала, у меня друг, а у меня предатель. Иуду пригрела в собственной квартире, а? Свободу честным попугаям! Мне холодно, и я не хочу здесь сидеть дальше!

Мои губы начали синеть — я это чувствовала, по тому, как они онемели и перестали слушаться. Меня колотило от холода, зубы стучали, кожа покрылась мурашками до самых лопаток. И именно в этот момент он выключил воду и сел на бортик ванной, глядя на меня сверху вниз. Спокойно. Без тени вины. Думаю, я была похожа на несчастного облезлого кошака, выловленного из лужи. Но что поделать — моё состояние сейчас было не лучше.

— Закончил свою экзекуцию? Дай полотенце. Я в тепло хочу.

— Мая, я сейчас выхожу из ванной. Ты принимаешь нормальный тёплый душ, я приношу тебе одежду, и ты приводишь себя в порядок. Ты не можешь так дальше жить.

— Почему ты решаешь, как мне жить? Кто ты мне?

— Я твой друг, я хочу тебе добра. Поэтому да, я буду решать за тебя. А пока ты будешь принимать душ, я выкину весь алкоголь. Это не обсуждается. Ты больше не будешь пить.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я осталась сидеть в одиночестве — мокрая, дрожащая, с полным пониманием того, что меня оставляют без алкоголя. Без моей анестезии, без которой я истерила и не могла жить. Это было нечестно. У меня отбирали самое ценное, что было на данный момент в моей жизни. Единственное, что работало. Единственное, что глушило.

И я ничего не могла сделать. Он титан. Он сильный. Он сильнее любой из рас, которых я видела. Мне об этом как-то рассказывал Талис — сила титанов в их собственных руках, они голыми руками могут дробить кости, если им этого захочется. И кожа у них очень твёрдая. Твёрже, чем у дроу. Так что спорить с ним было примерно так же продуктивно, как спорить со стеной.

Мне пришлось в добровольно-принудительном порядке включить тёплую воду.

Было очень холодно. И было стойкое подозрение, что если я выйду из ванной с холодной мокрой шеей, то в коридоре меня развернут и отправят обратно под душ. Мой друг — садист. Это факт, который я не знала, как изменить. Это казалось издевательством. Он возился со мной, как с маленькой кошкой, подобранной с улицы: моет, кормит, учит уму-разуму, не обращая внимания на шипение и царапины.

И где это видано, чтобы так дружили?

Тёплая вода постепенно возвращала меня к жизни. Сначала отпустило плечи, потом перестали стучать зубы, потом по телу разлилось тяжёлое, сонное тепло. Я провела рукой по ноге — и усмехнулась. Обросла шерстью. Ну да, соглашусь. А для кого мне быть красивой? Любимого мужчины больше нет. Другие меня не интересуют. А на улицу я выхожу только за новой бутылкой и сигаретами.

До чего я докатилась?

Хочу ли я что-то изменить? Наверное, нет. Зачем всё это менять, если его нет рядом? Точно не хочу. Зря Люций всё это делает. Ничего не изменится. И я ничего не хочу менять. Он только зря тратит на меня своё время.

Я уже не хочу жить.

Но почему-то всё же взяла бритву. Не для того, чтобы резать вены, — а для того, чтобы напомнить себе, что я женщина. Красивая женщина. Я не понимала, зачем я это делаю. Мне казалось, что это глупость и что оно того не стоит.

Но я это делала.

Вымыла волосы — дважды, потому что с первого раза они даже не промылись, — побрилась, растёрла кожу полотенцем докрасна и вышла из душа в халате, с замотанной в полотенце головой. Впервые за неделю я пахла не перегаром, а шампунем. И от этого почему-то захотелось плакать.

В квартире было тихо. Такое ощущение, что Люция уже нет.

Зайдя на кухню, я увидела на столе тарелку с едой: омлет с тунцом, как я люблю, овощной салат и крепкий сладкий чай. Рядом — чистая вилка, положенная ровно, как в ресторане.

Это было почти мило.

Рядом лежала записка, написанная его размашистым, кривоватым почерком — он всегда писал на нашем языке так, будто дрался с каждой буквой:

«Мая, я ушёл на несколько часов к Талису. Никуда не уходи, поешь и иди спать!»

Да-да, конечно. Так я тебя и послушала.

Я принюхалась к еде. Живот предательски заурчал. За всю неделю я ни разу толком не притронулась к еде, хотя обычно готовила себе сама, любила готовить, могла полдня возиться на кухне ради одного блюда.

Ладно. Поем.

Я ковырялась в тарелке и думала. Вспоминала своё отражение в зеркале ванной — впалые щёки, серая кожа, тёмные круги. Скоро мой рельеф помашет мне ручкой. Обрасту жирком, стану кругленьким шариком. Плюс от меня будет постоянно вонять перегаром, сигаретами и безысходностью.

Это будет просто идеальная картина конца моей жизни. Да. Лучшего точно не стоит ожидать. Зря Люций пытается сделать из меня человека. Дохлый номер. Не хочу я им быть. Стану быдлом из подворотни, буду пить на лавочке между дворами — глядишь, и друзей-собутыльников найду. Своё маленькое общество по интересам.

Съев половину омлета и поклевав немного салата, я допила чай и пошла на поиски алкоголя. В надежде, что Люций не нашёл всё. Хотя было подозрение, что этот гад вылил в мойку каждую каплю.

Сволочь.

Я заглянула во все места, где мог стоять алкоголь: под раковину, в шкафчик над плитой, в прихожую, в коробку на антресоли, даже за кровать. Пусто. Эта гнида собрала всю мою анестезию. Даже сигареты не оставил — ни пачки, ни одной завалявшейся штуки, ни пепельницы, которая обычно стояла на подоконнике. Вымыл всё. Проветрил. Тварь.

Меня начало ломать.

Хотелось выпить. Очень хотелось выпить. Мне это было нужно. Это было не желание, а потребность — как воздух, как вода. В голову полезли совершенно не те мысли. Стало очень больно, очень плохо. Хотелось забыться, а забыться было нечем. Без бутылки боль возвращалась мгновенно, целиком, в полном объёме, как будто неделя пьянства была всего лишь паузой, а сейчас мне вернули всё с процентами.

Я начала нервно заламывать пальцы. Хрустела костяшками. Ходила из угла в угол.

Посмотрев в окно, я поняла, что уже ночь.

Сколько я проспала? А сколько было времени, когда я легла? Я ведь засыпала с Люцием, верно? Да, вроде с ним. Не помню. Утро, день, вечер — всё слилось в одно мутное пятно. Но за окном сейчас точно была ночь.

Я посмотрела на часы. Два часа.

До ночного магазина пятнадцать минут ходьбы через дворы. Не так уж и далеко, в принципе, для человека, который хочет выпить. Можно прогуляться.

Я натянула толстовку, штаны, носки, кроссовки, схватила сумку и пошла. Мне не было всё равно на то, что Люций потратил на меня силы, — наоборот, было совестно. Он пытался сделать из меня человека: вымыл, накормил, приготовил еду собственными руками. Он принц, будущий правитель. Настоящий друг. Но было уже поздно что-то менять. Не хочу я быть человеком. Прости меня. Не оправдала я твоих ожиданий.

На улице было темно, хотя не совсем тихо. Горели фонари, местная алкашня бухала на детской площадке и что-то оживлённо обсуждала — обрывки мата долетали до меня через двор вместе со звоном бутылок.

Вот и Москва во всей красе. Алкаши пьют ночью на детской площадке, матерятся, пока дети спят, а утром их уже не будет. Мамочки выйдут на прогулку, и единственное, что останется от этой компании, — бутылки в мусорке и окурки в песочнице.

Надвинув капюшон на лохматые, едва высохшие волосы, я пошла по тихим холодным улицам. Ночью мне всегда было некомфортно. Всегда казалось, что вот-вот случится что-то плохое. Я и гуляла-то ночью довольно редко: отец не одобрял ночные прогулки, говорил, что слишком опасно, что девчонке нечего делать на улице после полуночи. Я не спорила. Так что ночным жителем я не была.

Хотя ночной воздух дурманил. Он казался каким-то особенно свободным — прохладный, чистый, пахнущий остывшим асфальтом и чужими сигаретами. Я глубоко вдохнула, и правда стало немного легче. Может, и не стоит покупать бутылку. Может, обойдусь сигаретами. Может, стоит попробовать жить.

Хотя больно. Нет. Нет.

Не знаю. Дойду до магазина — там будет видно.

Я свернула за угол, в проход между домами. Точнее, в неприглядную тёмную кишку между гаражами и торцом дома. Жутко. Освещение во дворах всегда было отвратительным. А что вы хотите? Фасад Москвы хорош, а между дворами всё как обычно: то фонари перегорают, то их вообще не ставят. Вот и здесь очередной фонарь перегорел, и было очень темно — только дальний свет из окна на третьем этаже и тусклое пятно под следующим столбом метрах в тридцати.

Я шла, оглядываясь, вздрагивая от каждого шороха. Душа ушла в пятки. Я всегда побаивалась темноты — детский, иррациональный страх, но он был, всегда был при мне, сколько себя помню. Сейчас оставалось только побыстрее пройти этот отрезок и попасть в магазин. Пятьдесят шагов. Сорок.

И в тот момент, когда я почти дошла до следующего фонаря, меня толкнули в плечо и впечатали в стену.

Я моргнула и застыла. Лопатки обожгло холодом бетона, сумка соскользнула с плеча и повисла на локте. Я подняла глаза — и увидела того, кого не хотела видеть. Того, кого не рассчитывала встретить больше никогда в этой жизни.

Я сглотнула. Стало страшно.

Это был дроу. Брат Талиса. Тот, кто мечтал затащить меня в постель. И он явно пришёл сюда за тем, чтобы получить желаемое. Страх в моей груди ожил, расправился, заполнил всё изнутри. Меня начало трясти от ужаса и от понимания: я не смогу вырваться. Он сильнее. Намного. Он мог сломать меня одной рукой, не напрягаясь.

— Опа. Смотри-ка ты. Шёл по следу метки — а тут ты, прямо на улице, ночью. Да мне прямо везёт. Повеселимся, девочка? Теперь тебя никто не защитит. И Талиса здесь нет. Даже искать долго не пришлось, а я думал, придётся подгадывать момент. Сама в руки пришла.

— Ирин, пусти. Что тебе от меня надо?

— Как что? То, что я не смог получить во дворце. Надо же попробовать ту, кого выбрал мой братец.

— Ирин, не здесь. Нам надо в земли меж территорий, в старый заброшенный замок, там будет удобнее и без случайных свидетелей.

Эти слова принадлежали ещё одному брату Талиса — Террису.

Он вышел из тени неторопливо, лениво, будто у него впереди была вечность, и оглядел меня с головы до ног, как вещь на прилавке. Я сглотнула. Я понимала, что они хотят со мной сделать, понимала, что это будет страшно и мерзко, и что я не смогу сбежать.

Я открыла рот, чтобы закричать, — и ладонь Ирина накрыла мне лицо.

32 Глава. Спаси себя сама.

Я не успела и глазом моргнуть, как пространство начало меняться.

Очертания ночной Москвы поплыли, словно акварель под струёй воды. Тёмная подворотня с облупленными стенами, мокрый асфальт, рыжий свет единственного фонаря… Всё это истончалось, выцветало, рассыпалось. Желудок скрутило, в ушах зазвенело, будто меня с головой окунули в ледяную воду. А через мгновение вокруг было уже совсем другое место.

Мы стояли перед огромным старым замком.

Он возвышался над нами чёрной громадой, острые шпили вонзались в низкое серое небо. Готические арки, узкие стрельчатые окна, потемневший от времени камень, местами поросший мхом. Замок выглядел заброшенным. Мёртвым. От него веяло холодом, и холод этот пробирал не кожу, а что-то глубже, под рёбрами.

Вокруг было пусто. Ни домов, ни дорог, ни людей, ни существ. Ни птиц, ни шелеста листвы, ни единого звука. Только голая земля, стылый воздух, мой страх и два дроу рядом, от которых меня трясло так, что стучали зубы.

Казалось, это место вымерло давным-давно, и никто не решался сюда возвращаться.

Я поняла, о чём они говорили. Это было одно из тех мест между территориями. Ничейная земля, где магия почти не работает, откуда невозможно переместиться. Даже будь у меня кольцо, я не смогла бы перенестись ни к Талису, ни к Люцию. Отсюда не уйти. Отсюда не позвать на помощь. Здесь можно кричать до сорванного горла, и никто не услышит.

Это было страшное место. Но куда страшнее было то, что эти двое собирались здесь сделать.

Ирин зашёл мне за спину и стиснул мои запястья, не давая даже шанса дёрнуться в сторону. Террис стоял чуть сбоку и смеялся. Негромко, с удовольствием, как смеются над удачной шуткой. Они упивались своей властью.

Властью над кем? Над слабым человеком. Над хрупкой девушкой, которая не может ответить ни магией, ни силой.

Вы правда думаете, что это делает вам честь?!

Сволочи.

— Отпустите меня! Что вы собираетесь делать?

— Как что? Мы собираемся повеселиться. Как и планировали с самого начала. Или ты думала, раз Талис отправил тебя обратно на Землю, нам расхотелось тебя попробовать? О нет, девочка. Так дела не делаются. Мы принцы. Мы всегда получаем то, что хотим. С самого рождения. Единственное, что нам не досталось, это корона и престол. Но ты будешь нашим утешительным призом.

Ирин толкнул меня в спину, заставляя идти. Он тащил меня к замку, а я упиралась. Вдавливала пятки в землю, пыталась откинуться назад, повиснуть мёртвым грузом. Бесполезно. Он только сильнее сжимал мои запястья и толкал вперёд. На очередном шаге я потеряла равновесие и уже приготовилась упасть, но он удержал. Не из жалости. Ему нужно было, чтобы я дошла сама. Своими ногами. Туда, где они собирались сделать то, о чём мне было страшно даже подумать.

В душе был уже не страх. Ужас. Липкий, тяжёлый, подступающий к горлу тошнотой.

Я понимала, что произойдёт. Понимала, что они не остановятся. И понимала, что ничего не могу сделать.

Я человек, а не дроу. Не почти бессмертное существо с силой и магией в крови. Я не мужчина, я женщина. Я не варна. Сколько бы я ни тренировалась, сколько бы ни бегала по утрам, сколько бы ни таскала железо в зале, я бы проиграла. Потому что силы неравны с самого начала. Потому что этот мир создан не для людей.

Мне здесь нет места.

Не было. Но я снова оказалась здесь.

Этот проклятый мир тянет меня как магнитом. Словно сошёлся на нём свет клином, и я обязана здесь сдохнуть или сойти с ума.

Внутри замка висела паутина, полы покрывал толстый слой грязи и пыли, под ногами хрустели осколки и какой-то сор. И всё же здесь чувствовалось былое богатство: резные колонны, остатки позолоты на потолке, тяжёлые выцветшие гобелены, массивные канделябры, покрытые патиной. Когда-то здесь жил кто-то очень могущественный.

И пахло железом.

Я сразу узнала этот запах. Я училась на медика, я знала его слишком хорошо. Кровь. Этот замок пропах кровью насквозь, она въелась в камень, в дерево, в сам воздух. И меня вели сюда, чтобы искалечить.

— Нравится? Когда-то в этом замке жили вампиры. Вампиров уже нет, а замок остался. Как память о расе, которую вырезали. Хорошие были времена. Жаль, мы застали только самый конец. А поговаривают, что в начале здесь была настоящая резня. Как в ваших фильмах: вбивали в грудь осиновые колья и сжигали тела.

В этом замке убивали вампиров. Вы шутите? Вы привели меня туда, где живёт смерть?

Да, я медик. Да, я бывала в морге, и не раз. Но там было обучение, там была наука, там мёртвые были просто телами на столах. А здесь смерть смотрела из каждого угла и ждала.

Не хочу. Пустите. Не хочу вас видеть, не хочу знать, что вы собираетесь сделать, хотя прекрасно это понимаю. Не хочу быть в этом месте. Я человек. Свободный человек!

— Пустите меня!

К моему лицу наклонился этот шакал Террис. Близко, так, что я почувствовала его дыхание. Он разглядывал меня с ленивым любопытством, как разглядывают зверька в клетке. И я не удержалась.

Я плюнула ему в лицо.

Потому что он был мне противен. Потому что ни на что другое у меня не осталось сил. Это было жалко. Я знала, что это жалко. Я жалкий человек, у которого нет ничего, кроме слюны и ненависти. Но хоть что-то. Хоть что-то я должна была сделать.

Террис медленно вытер щёку тыльной стороной ладони и улыбнулся.

— Ядом плюёшься, куколка? Ничего, ничего. Яда скоро не останется. Никто тебя не спасёт, никто не поможет. А мы хорошо повеселимся. Кстати, с нами ещё трое. Верная свита. Они тоже жаждут поразвлечься с человечкой.

Уроды. Чтоб вы все сдохли. Ненавижу. Не хочу. Пустите.

Я рванула руки, пытаясь освободиться. Хватка была железной. Ирин только сильнее сжал запястья, и я почувствовала, как хрустнули суставы. Ещё чуть-чуть, и он просто сломает мне кости. Сильная тварь. Не вырваться.

Хоть кто-нибудь, помогите. Я не хочу. Не надо.

Меня почти волокли, лестницы, они были длинные, мы поднимались, это был 4 этаж этого замка, зачем мы поднимались именно так высоко я не понимала.

Меня завели в комнату, и сердце болезненно сжалось.

Кажется, это была единственная чистая комната во всём замке. Подготовились, гады. Большая кровать под тёмным пологом, на полу мотки верёвок. Свечи. Всё продумано.

Я ничего не могла сделать. Я вдруг почувствовала себя крошечной. Маленьким существом, которое может ударить и обидеть каждый. Как дворовая кошка, которую пинают все кому не лень, которую обливают зелёнкой, над которой смеются, потому что она не может дать сдачи. И от этого стало ещё ужаснее.

Может, я до сих пор сплю? Может, я просто уснула в ванной, и всё это неправда? Пусть это будет кошмарный сон. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть я сейчас проснусь в остывшей воде и буду смеяться над собой. Не надо. Только не это.

Меня толкнули на кровать и перевернули на спину. Я лежала на мягком покрывале и понимала: сейчас случится страшное.

Ирин навис надо мной. Его пальцы впились в мои плечи. Он смотрел на меня сверху вниз, жадно, неторопливо, словно смаковал момент. Я услышала шаги: кто-то ещё вошёл в комнату. Я стиснула кулаки и зубы так, что заныла челюсть. Я не знала, что делать. Не понимала, как убежать, как выбраться, как не стать той, что оставит здесь свою душу.

— Знаешь, что будет дальше? Я тебе расскажу. Каждый из нас по очереди. А потом все вместе. Мы возьмём тебя. Хорошенько повеселимся. И ротик твой займём. А потом, пока ты будешь ещё жива, покалечим твоё тело. Порежем. Думаю, отрежем язык. Ещё при жизни. И пришлём тебя в подарок Талису. На коронацию. Это будет лучший подарок. Ему очень «понравится». Он получит корону и твой труп. И всегда будет помнить, что нам нельзя переходить дорогу.

По спине прошёл холодный пот. Меня будто прошило насквозь.

Это было страшно. Страшно и мерзко до тошноты. Я понимала, что они собираются сделать, но не понимала, как этого избежать. Их план звучал как бред безумца, как сцена из фильма ужасов, который выключаешь на середине. Но самое страшное было в том, что они действительно воплотят его в жизнь. Каждое слово. Если я не вырвусь.

Где-то у стены слышались шёпот и смешки. Ну конечно. Издеваться над человеком — это же так весело.

Руки Ирина вцепились в мою толстовку и рванули. Ткань затрещала, швы лопнули. Было неприятно, почти больно: ворот врезался в шею, прежде чем разойтись. Я дёргалась, пыталась вырваться, но мои руки уже прижали к кровати над головой. Террис. Он держал мои запястья одной рукой, легко, без усилий, будто ребёнка.

Ирин сидел на моих ногах. Я не могла сопротивляться.

В этот момент я ненавидела братьев Талиса так, как никого в жизни. Оба казались мне омерзительными, как гиены, которые упиваются страданиями слабых.

Ирин отшвырнул на пол лоскуты, что когда-то были моей толстовкой, и присвистнул. Я осталась только в спортивном топе и штанах. Его ладонь легла мне на живот, на мышцы пресса, и меня передёрнуло от омерзения.

— Брат, ты только посмотри, что от нас прятал наш братец Талис. Какая красота. А я думал, она у нас жирненькая. А тут, оказывается, мышцы. Какой пресс. И грудь подтянутая. Знаешь, а меня такое заводит. Похожа на титана. Честно говоря, никогда не затаскивал в постель никого из титанов. Но тут почти похоже. Малышка, нам будет весело. Думаю, ты выносливая. Мы это проверим.

Сверху раздался смех Терриса. Я понимала: ему нравится то, что он видит. Моё тело.

Это тело не для вас, сволочи. Уберите от меня свои грязные руки. Это тело принадлежит только одному мужчине. Моему любимому, а не вам. Не трогайте. Я не хочу.

Талис, спаси меня. Люций, где ты? Хоть кто-нибудь, хоть кто-нибудь, спасите меня, пожалуйста. Я не хочу. Я не могу вырваться. Не могу.

Я зажмурилась. Почувствовала, как он тянет вниз мои штаны. Я извивалась, брыкалась, пыталась ударить его ногами, коленями, хоть чем-нибудь. Не хотела. Не хотела этого. Пустите. Я человек. Я живое существо. Так нельзя. Пустите!

Господи, спаси меня. Я никогда в тебя не верила, но яви, чёрт возьми, чудо!

И в этот миг, с закрытыми глазами, я услышала слова в своей голове.

В реальности их не было, я это понимала. Это был шёпот. Шёпот того, кого больше нет.

Я вздрогнула всем телом.

«Майя. Моя любовь. Ты правда думаешь, что я оставил бы тебя без защиты? Ты самое ценное, что было в моей жизни. Самое дорогое и самое родное. Не проси помощи. Не взывай к богам или к кому-либо ещё. Стань чудом сама. Хочешь силы? Так попроси эту силу. Искренне. Просто попроси. Силы, чтобы выбраться. Чтобы спастись. Чтобы помочь себе. Просто сделай это, и ты её получишь. Это мой подарок. Подарок, который ты должна была получить ещё при рождении, но не получила. Сейчас ты можешь его забрать. Просто скажи. Скажи, что хочешь силы».

Это был шёпот моего отца. Того, кто любил меня и всегда был рядом, пока был жив. Я узнала бы этот голос среди тысячи других. Тёплый, чуть хрипловатый, с той самой интонацией, с которой он когда-то будил меня в школу.

Папа.

Горло сдавило, и слёзы, которые я до этого сдерживала, потекли по вискам.

— Силы…

— Что ты там шепчешь, человечка? Перестань брыкаться. Расслабься, может, даже удовольствие получишь.

Террис, будь проклят весь твой род. Сволочь. Чтоб ты сдох.

— Силы! Хочу силы!

Я выкрикнула это не голосом, а всем своим существом. Каждой клеткой, каждой каплей крови, каждым ударом сердца. Всей болью, всем унижением, всем ужасом последнего часа. Хочу. Жить. Хочу выбраться. Хочу силы.

И что-то откликнулось.

Сначала стало жарко. Жар родился где-то в груди, под самой грудиной, маленьким раскалённым угольком, и тут же хлынул наружу. По рукам, по ногам, к кончикам пальцев. Кровь в венах стала горячей, почти кипящей, она понеслась по телу с бешеной скоростью, и я чувствовала её ток. Каждый сосуд, каждую артерию, будто кто-то зажёг их изнутри.

А сердце, наоборот, замедлилось.

Удар. Тишина. Долгая, страшная тишина, в которой я успела подумать, что умираю. Удар. Тяжёлый, гулкий, как удар молота по наковальне. Снова пауза. Сердце пропускало удары, и с каждым пропуском меня накрывало волной головокружения. Комната поплыла. Потолок качнулся. Мне стало страшно, по-настоящему страшно, иначе, чем минуту назад. Я не понимала, что со мной происходит.

Кожа засветилась.

Я увидела это сквозь полуприкрытые веки: слабое золотистое сияние, проступающее изнутри, из-под кожи, словно во мне зажгли лампу. Свет становился всё ярче, всё нестерпимее, и тогда пришла боль.

Кости.

Мои кости начали меняться. Я почувствовала, как они тянутся, как удлиняются, как с влажным треском раздвигаются суставы. Позвоночник выгнулся дугой, каждый позвонок словно вытягивали клещами, по одному. Рёбра разошлись, грудная клетка стала шире, и я задохнулась, потому что лёгким вдруг понадобилось больше воздуха, чем я могла вдохнуть. Плечи раздались в стороны. Бёдра. Голени. Мне казалось, что меня растягивают на дыбе, что вот-вот разорвут на части.

Мышцы набухали, наливались тяжестью и плотностью, сводились судорогой и тут же отпускали, становясь ещё сильнее. Под кожей что-то перекатывалось, перестраивалось, словно моё тело лепили заново из горячей глины. Топ врезался в грудь и спину, штаны натянулись так, что затрещали швы. Пальцы, прижатые к кровати, удлинялись, суставы ныли, ногти горели.

Я закричала. Не знаю, вслух или только внутри.

Это было похоже на рождение. Наверное, так больно рождаться заново. Человек во мне умирал, а на его месте появлялось что-то другое. Что-то, что было во мне всегда, спало все эти годы и наконец проснулось.

Вспышка.

Яркая, ослепительная, белая. Я услышала, как кто-то вскрикнул, как кто-то отшатнулся. А когда свет погас, я поняла, что изменилась.

Я лежала всё на той же кровати, но кровать вдруг стала мне мала. Ступни упирались в резную спинку. Я была больше. Выше. Тяжелее. Я чувствовала своё тело так, как никогда раньше: каждую мышцу, каждое сухожилие, каждую кость, теперь толще и плотнее прежнего. Чувствовала силу, которая гудела во мне, как ток в высоковольтном проводе. Я не знала, что случилось. Не понимала, кем стала. Но знала одно.

Теперь я могу бороться.

Я дёрнула руками.

И хватка того, кто казался мне всесильным, разжалась. Нет, не так. Я заставила её разжаться. Пальцы Терриса соскользнули с моих запястий, как соскальзывает с камня мокрая тряпка.

— Ирин, в сторону! Она не человек!

Но Ирин не успел.

Это был инстинкт. Чистый, животный, древний. Эта сволочь всё ещё нависала надо мной, его лицо было совсем близко, глаза расширены от изумления. И я вцепилась ему в горло.

Двумя руками.

Мои пальцы стали крепче, сильнее, длиннее. Они легко обхватили его шею целиком. Я чувствовала под ладонями его кожу, бешено бьющуюся жилку, твёрдый хрящ гортани. Чувствовала, как он судорожно сглатывает. И сжала.

Почти без усилия.

Он захрипел. Его руки вцепились в мои запястья, ногти царапали кожу, но я не чувствовала этого. Он бился, пытаясь вырваться, а я держала. Его лицо налилось кровью, потом начало синеть. Губы раскрывались, ловя воздух, который не мог пройти. В глазах, ещё минуту назад таких самодовольных, плескался страх. Настоящий, первобытный страх.

А я смотрела на это. И не собиралась разжимать пальцы.

Нет. Я получу свободу. Получу её во что бы то ни стало. Ты хотел мне язык отрезать? Хотел прислать мой труп Талису? Хотел смотреть, как я кричу?

Я сжала сильнее. Мне хотелось раздавить его шею. Почувствовать, как она хрустнет под моими пальцами.

И в этот момент в бок вошла боль.

Сначала я даже не поняла, что произошло. Просто толчок, короткий и резкий, будто меня ударили кулаком под рёбра. А потом пришёл холод. Странный, чужеродный холод металла внутри моего тела, там, где ничего холодного быть не должно.

И только после этого боль.

Она взорвалась в боку ослепительной, белой вспышкой и тут же расползлась во все стороны, вгрызаясь в мышцы, в рёбра, в позвоночник. Дыхание оборвалось. Застряло где-то в горле колючим комом. Я открыла рот, чтобы вдохнуть, и не смогла. Лёгкие сжались, словно их стянули ремнём, а боль всё росла, ширилась, заполняла собой всё.

Пальцы сами разжались.

Ирин рухнул с меня на пол, хрипя и кашляя, хватаясь за горло. Я слышала, как он судорожно втягивает воздух, сипло, с присвистом, как утопающий, которого выдернули на берег. Но мне было уже не до него.

Я медленно, очень медленно опустила взгляд.

Из моего правого бока, чуть ниже рёбер, торчала рукоять кинжала. Тёмная, обмотанная кожей, с серебряным навершием. А на рукояти лежала ладонь. Узкая, бледно-серая ладонь с длинными пальцами и перстнем на мизинце.

Террис.

Он стоял рядом, совсем близко, и смотрел мне в лицо. Больше не улыбался. В его глазах было что-то новое. Не страх, нет. Злость. И азарт.

— Ты...полукровка, — процедил он сквозь зубы. — Но кровь у тебя течёт. Значит, и сдохнешь ты так же, как все. Припишу к своим победам, убийство полу-титана.

И он провернул клинок.

Мир взорвался.

Я не знала, что бывает такая боль. Я училась на медика. Я читала учебники, я знала, что такое болевой шок, знала, как описывают колотые раны, знала названия органов, которые могло задеть лезвие. Печень. Почка. Кишечник. Знала всё. В теории. Но ни один учебник не говорил, что это вот так.

Будто внутрь залили расплавленный металл. Будто кто-то запустил руку мне под рёбра и сжимает, сжимает, наматывает внутренности на кулак. Боль была не в одном месте, она была везде: в боку, в спине, в животе, в бедре, в зубах, в глазах. Она пульсировала в такт сердцу, и каждый удар отдавался новой волной, и каждая волна была сильнее предыдущей.

Я закричала. На этот раз вслух. Голос был чужой, низкий, хриплый, он ударился о каменные стены и вернулся ко мне эхом.

Террис выдернул кинжал.

Это оказалось ещё хуже. Лезвие выходило медленно, и я чувствовала каждый его сантиметр. Как оно цепляется за ткани, как скребёт изнутри. А следом хлынуло тепло. Горячее, липкое. Оно потекло по боку, по животу, пропитало остатки штанов, закапало на покрывало.

Кровь. Моя кровь.

Я прижала ладонь к ране. Пальцы мгновенно стали мокрыми и скользкими. Кровь сочилась между ними, толчками, горячая, как кипяток. Тёмная. Слишком тёмная. В голове, будто чужим голосом, всплыло: венозное кровотечение, а может, и печень, если печень, то это смерть, без хирурга, без капельницы, без переливания это смерть через полчаса, через час…

Нет. Нет. Не думать. Не сейчас.

Я сползла с кровати. Ноги подогнулись, и я упала на колени, тяжело, гулко, так, что задрожали доски пола. Новое тело было огромным и непослушным, я не знала его, не понимала, где у него центр тяжести, как им управлять. Оно было сильным, но сейчас эта сила утекала из меня вместе с кровью.

Перед глазами плыли чёрные пятна.

Я подняла голову и увидела их. Тех троих, о которых говорил Террис. Свиту. Они стояли у стены, у двери, и в их руках теперь блестела сталь. Длинные изогнутые клинки. Кинжалы. Один медленно, будто нехотя, вытягивал из ножен меч. Они больше не смеялись. Они смотрели на меня настороженно, как смотрят на зверя, который вдруг оказался крупнее, чем думали.

Пятеро. Вооружённые. Обученные убивать с детства.

И я. С голыми руками. С дырой в боку. Я, которая в жизни никого не ударила, кроме боксёрской груши в спортзале. Я не воин. Я никогда им не была. Я не умею драться, не умею уворачиваться от клинков, не умею убивать.

Да, я только что чуть не задушила Ирина. Но это был не бой. Это был инстинкт. Это была ярость. А сейчас ярость отступала, оставляя после себя только боль, холод и страх.

Если я останусь, я умру.

Эта мысль пришла неожиданно ясно. Спокойно, без паники, как диагноз, который ставишь пациенту. Если я останусь, они меня зарежут. Может быть, я заберу с собой одного. Может быть, двоих, если повезёт. Но остальные искромсают меня на куски, и тогда всё, что они обещали, случится. Только чуть позже.

Нет. Я не дам им этого.

Мне не нужно побеждать. Мне нужно выжить.

Окно.

Я увидела его краем глаза. Высокое, стрельчатое, во всю стену, с мутными, затянутыми пылью стёклами в частом свинцовом переплёте. За ним серело небо. Свобода. Или смерть. Я не знала, какой здесь этаж. Не помнила, сколько ступеней мы прошли. Но это было неважно.

— Держите её! — рявкнул Террис.

Я рванулась.

Не встала, а именно рванулась с колен, всем телом, как сорвавшаяся с места лошадь. Бок взвыл. Что-то внутри будто лопнуло, и кровь потекла сильнее, я почувствовала это. Но ноги, длинные, мощные, незнакомые ноги, оттолкнулись от пола, и меня бросило вперёд с такой скоростью, что я сама не ожидала.

Три шага. Два. Один.

Кто-то схватил меня за плечо. Пальцы скользнули по коже, мокрой от пота и крови, и сорвались. Свистнула сталь у самого уха.

Я не думала. Я просто прикрыла лицо руками и всем весом врезалась в окно.

Удар. Звон. Оглушительный, раскатистый звон разлетающегося стекла. Старый свинцовый переплёт смялся, как фольга, рама треснула, и я провалилась сквозь неё в серую пустоту. Осколки полоснули по рукам, по плечам, по щеке. Я почувствовала десятки тонких, жгучих порезов, но рядом с той болью, что горела в боку, они казались укусами комаров.

А потом я падала.

Ветер ударил в лицо. Стылый, мёртвый воздух этой проклятой земли. Внутренности подскочили к горлу, и на одно бесконечное мгновение мне показалось, что я сейчас разобьюсь. Что всё это было зря.

Земля встретила меня жёстко.

Ноги приняли удар, колени согнулись, и меня швырнуло вперёд, кувырком, через плечо, по мёрзлой каменистой земле. Мир несколько раз перевернулся. Небо, земля, небо. Что-то хрустнуло: то ли камень подо мной, то ли во мне. Рана в боку разорвалась ещё сильнее, и я заорала, уткнувшись лицом в грязь.

Обычный человек бы разбился. Я знала это. Обычный человек сломал бы ноги, позвоночник, шею. А я лежала, хватая ртом воздух, и была жива.

Жива.

Сверху донеслись крики. Я подняла голову и увидела в разбитом окне силуэты. Террис. Кто-то из свиты. Высоко. Очень высоко. Третий этаж, а может, и четвёртый.

— Вниз! Она не уйдёт далеко с такой раной! Ей некуда бежать!

Некуда.

Он был прав. Ничейная земля. Магия здесь почти не работает. Отсюда нельзя переместиться. Куда бы я ни пошла, вокруг будет только мёртвая пустошь. А у меня хлещет кровь.

Но у этой земли была граница. Должна была быть. Место, где кончается мёртвая зона и начинается чья-то территория. Где снова работает магия. Где, может быть, меня кто-то услышит.

Я не знала, где она. Не знала, далеко ли. Но знала, что за мной будут гнаться.

Значит, нужно бежать.

Я поднялась. Сначала на четвереньки, потом на колено, потом, цепляясь за выступ стены, на ноги. Мир качнулся. Перед глазами снова поплыли тёмные круги, и я до боли закусила губу, чтобы не потерять сознание. Солёный вкус во рту. Своя кровь. Ладонь снова прижата к боку. Сквозь пальцы по-прежнему сочится горячее.

Давление. Нужно давление на рану. Нужен жгут, но жгут на корпус не наложишь. Значит, просто держать. Держать и бежать.

И я побежала.

Это был не бег. Это было что-то жалкое и страшное: неуклюжие, огромные шаги, спотыкание, хромота. Тело, которое я не знала, слушалось плохо. Каждый шаг отдавался в боку так, будто нож вонзали заново. Раз. Ещё раз. Ещё. Снова и снова, при каждом движении. Я дышала рвано, со свистом, и с каждым вдохом в правом боку что-то булькало и жгло.

Но шаги были длинными. Очень длинными. Новые ноги несли меня быстрее, чем я когда-либо бегала. Быстрее, чем на любой утренней пробежке. Замок за спиной уменьшался.

Земля под ногами была мёртвой. Серой, растрескавшейся, с редкими пучками сухой, будто обугленной травы. Ни деревца. Ни ручья. Ничего. Небо висело низко, тяжёлое, свинцовое. Я бежала и не знала, куда. Просто прочь. Подальше от замка. Подальше от них.

За спиной послышался топот.

Я не оборачивалась. Не могла. Боялась, что если обернусь, то увижу их совсем близко и сдамся. Остановлюсь. Упаду. Позволю им закончить.

Не смей. Не смей останавливаться.

Майя. Ты не для того выжила, чтобы сдохнуть в этой грязи.

Кровь капала на землю. Я оставляла за собой след, по которому меня найдёт даже слепой. Голова кружилась всё сильнее. Пальцы на ране немели. Ноги наливались свинцом. Сила, которая гудела во мне ещё недавно, угасала, и я чувствовала, как с каждым шагом её становится меньше.

Сколько я потеряла крови? Литр? Полтора? При двух литрах человек умирает. Но я больше не человек. Наверное. Я не знала, сколько нужно потерять этому телу.

Я споткнулась и упала. Подбородком о камень. Во рту хрустнуло, губа лопнула.

Встать. Встать. Вставай.

Топот приближался. Я слышала голоса. Слышала, как кто-то смеётся. Террис. Ему снова весело. Он знает, что я никуда не денусь.

Я поднялась на колени. Потом снова на ноги. Всхлипнула. Слёзы текли сами, смешиваясь с грязью и кровью на лице. Я плакала, как маленькая девочка, которая потерялась в лесу. Мне было больно. Мне было страшно. Мне было так одиноко, как никогда в жизни.

Папа. Папа, мне больно. Я не могу больше.

«Можешь».

Тихо. Едва слышно. Где-то на самой грани сознания.

«Ещё немного, родная. Ещё чуть-чуть. Ты уже почти там».

И я увидела.

Впереди воздух дрожал. Как над раскалённым асфальтом в летний день. Едва заметное марево, тонкая, мерцающая полоса, тянущаяся от горизонта до горизонта. А за ней… За ней цвета были другими. Ярче. Живее. Там была зелень. Настоящая зелень.

Граница.

Я сделала шаг. Ещё один. Ещё. Ноги уже почти не слушались, я не бежала, я брела, раскачиваясь, как пьяная. Сзади кто-то крикнул. Что-то свистнуло мимо, совсем рядом, и вонзилось в землю у моих ног. Нож. Метательный нож.

Последние шаги. Последние метры.

Я шагнула в марево.

Это было похоже на погружение в густую, вязкую воду. Воздух вдруг стал плотным, тяжёлым, он сопротивлялся, давил со всех сторон, на грудь, на виски, на глаза. В ушах загудело, низко, утробно, как гудит трансформаторная будка. Кожу закололо тысячами иголок, по телу прошла дрожь, и рана в боку отозвалась новой вспышкой боли, такой сильной, что я почти перестала видеть.

Не пускает. Эта граница меня не пускает.

Нет. Пусти. Пусти меня.

Я рванулась вперёд, вкладывая в этот шаг всё, что во мне осталось. Всю силу, которой почти не было. Всю волю. Всю ненависть к тем, кто бежал за мной. Всю любовь к тем, кто ждал меня где-то там.

И пелена лопнула.

Меня вытолкнуло на другую сторону, как пробку из бутылки. Я пролетела ещё пару шагов и рухнула лицом в траву.

В мягкую, влажную, пахнущую землёй и жизнью траву.

Звуки обрушились на меня разом. Где-то пела птица. Шелестели листья. Шумел ветер. Пахло цветами, мокрой корой, дождём. Воздух больше не был мёртвым. Он был живым. Он покалывал кожу, и я чувствовала в нём что-то знакомое, едва уловимое. Магию.

Я перевернулась на спину. Небо над головой было другим. Не свинцовым, а светлым, с прорехами голубизны между облаками.

Я с трудом повернула голову.

По ту сторону мерцающей пелены стоял Террис. И ещё двое. Они остановились у самой границы, будто упёрлись в невидимую стену. Я видела их лица, искажённые маревом. Террис что-то кричал, но звук доходил до меня глухо, словно из-под воды. Он поднял руку, сделал шаг, но так и не переступил черту.

Не смог? Не захотел? Чья это земля, если даже принц дроу не решается войти?

Я не знала. И в этот момент мне было всё равно.

Я лежала в траве, прижимая ладонь к ране, и смотрела в небо. Кровь всё ещё текла. Медленнее, но текла. Тело становилось лёгким и далёким, будто принадлежало не мне. Холод полз от кончиков пальцев вверх, к локтям, к плечам. Я знала, что это значит. Знала по учебникам. Централизация кровообращения. Шок.

Наверное, я умираю.

Но я умираю свободной.

Не в той комнате. Не на той кровати. Не под их руками. Не в подарочной коробке для Талиса. Я умираю здесь, на траве, под живым небом, и никто из них больше не прикоснётся ко мне.

Я спасла себя сама.

Слышишь, папа? Я сама.

Губы растянулись в улыбке, и треснувшая губа отозвалась болью. А потом края мира начали темнеть. Медленно, мягко, будто кто-то закрывал занавес.

Последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в темноту, были шаги. Чужие шаги. С этой стороны границы.

И чей-то голос, который произнёс моё имя.

Глава 33. Клетка и новый знакомый.

Пробуждение оказалось лишь немногим лучше того мгновения, когда сознание выключилось, — словно кто-то милосердно убавил громкость боли, но не выключил её вовсе.

Тело было свинцовым. Не тяжёлым — именно свинцовым, чужим, будто его отлили заново, пока я спала, и забыли вложить внутрь что-то важное. Бок болел нещадно: тупая, тягучая боль с острой каймой, которая вспыхивала при каждом вдохе и заставляла дышать мелко, по-воровски, украдкой.

Я открыла глаза.

Взгляд упёрся в тёмный потолок. Кирпичная кладка — старая, неровная, с выщербленными швами, по которым ползла сизая плесень. Где-то наверху, в невидимой щели, монотонно капала вода: кап… кап… кап… Звук был единственным, что отмеряло время. Было холодно. Холод шёл снизу, от камня, пробирался сквозь тонкую подстилку, забирался под кожу и устраивался там, как дома.

Я не понимала, где нахожусь. Хотелось повернуть голову, осмотреться, понять — но двигаться было страшно. Не из-за боли даже. Из-за того, что любое движение сделало бы происходящее настоящим.

И я не могла определить главного: это спасение — или преддверие ада? Куда я попала? К кому? Кто назвал меня по имени там, на границе, прежде чем темнота сомкнулась?

В голове всплывали обрывки. Рваные, несвязные, как кадры из чужого сна. Снег. Кровь на снегу — слишком много крови. Чей-то крик, оборвавшийся на середине. И моя собственная рука, которая переставала быть моей рукой.

Я до сих пор не понимала, как могла всё это сделать. И, что страшнее, — кто я такая.

Как я могла оказаться титаном? Полукровкой?

Это было нереально. Это не укладывалось ни во что. Мой отец был человеком — самым обыкновенным человеком, который горбился над бумагами, носил растянутые свитера и неумело заплетал мне косы по утрам. А мать…

Матери я не знала. Никогда не видела. Отец говорил, что она умерла. Сразу после родов.

И только сейчас, лёжа на холодном камне в чужой темноте, я задала себе вопрос, который почему-то не приходил мне в голову двадцать с лишним лет.

Видела ли я её могилу?

Нет.

Никогда. Ни разу. Ни плиты, ни креста, ни даже фотографии в рамке на полке. Будто у меня и не было матери вовсе — будто я просто появилась, как появляется трещина на стекле: ниоткуда, сама собой. Отец никогда не ходил к ней с цветами. Никуда не ходил. Ни в один день в году.

Чем же она была тогда, если я превратилась в это?

В чудовище.

Отец говорил, что моя мать была хорошим человеком. И я верила — потому что он всегда говорил о ней с теплом, которое невозможно подделать. Говорил, что встреча с ней была подарком судьбы. Голос у него при этом становился тише, глуше, и он отводил взгляд в окно, будто там, за стеклом, всё ещё стояла она.

Я не задавала лишних вопросов. Не хотела давить на живую рану. Мне хватало его любви — её было достаточно за двоих, с избытком, через край.

А теперь выяснялось, что этой любовью, кажется, заткнули очень большую дыру в правде.

«Доченька моя, представься».

Я не знала, откуда во мне всплыли эти слова и чей это был голос. Но от них стало только хуже. В голове роилось слишком много мыслей, они сталкивались, путались, наезжали друг на друга. Я чувствовала себя птенцом — слепым, голым, выпавшим из разбитой скорлупы. Вылупилась — и пошла за первым, кто подобрал. Любым. Каким угодно.

«Не надо. Хватит. Не сейчас».

Но мысли не слушались. Мне было тяжело, очень тяжело. Казалось, что мой отец не был мне отцом. Что мать — просто какая-то женщина, которая меня родила и исчезла. Я ничего не знала. Ничего не понимала.

Пусть кто-нибудь ответит. Пусть хоть кто-нибудь скажет мне: кто я? Откуда я? Где родилась? Что я натворила там, на границе? И почему всё случилось именно так — глупо, нелепо, по-дурацки?

«Успокойся. Дыши. Всё хорошо. Ты — это ты. Давай с самого начала».

Меня зовут Майя Эст Анисовна. А моего отца звали Анис Эст Филисович.

Эст.

Я замерла.

Эст.

Нет. Нет, этого не может быть. Это совпадение. Просто совпадение, глупая случайность, созвучие — мало ли в мире похожих слов!

Не может быть, чтобы моя фамилия оказалась началом названия мира, в котором меня пытаются убить.

Эстер.

Эст.

Кап… кап… кап…

Это чья-то злая шутка. Один большой кошмар. Мне просто снится — я сплю, и сейчас проснусь. Есть же теория, что человек перед смертью проживает ещё одну жизнь, целую, от первого крика до последнего вздоха, за те секунды, пока угасает мозг. Может, я лежу там, в своём мире, на грани — и поэтому проживаю эту жизнь параллельно той, настоящей.

Пожалуйста. Пусть будет так. Пусть лучше так.

Нет. Это не может быть правдой.

Кто я? Кто мой отец? Кто моя мать? Пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь ответит мне на эти вопросы — я схожу с ума. Я чудовище. Я ошибка. Кто меня родил? Кем был человек, который меня вырастил? Кем была та, которой у меня никогда не было?

Кем была я — и кем я стала?

— Эй. Почему ты плачешь? Больно?

Голос прозвучал сбоку — мягкий, негромкий, неожиданно приятный. Молодой.

Плачу?

Я и не заметила, что снова зажмурилась, и что по вискам, к волосам, стекают горячие дорожки. Кое-как разлепила ресницы — и всё равно не перестала плакать. Я плакала не от боли. Я плакала оттого, что не знала, кто я и что вообще забыла в этом мире.

Зачем он так издевается надо мной? Над моим телом, над моей головой, над всем, что у меня было? Я ведь не хотела ничего плохого. Просто жить. Просто любить. Просто быть любимой.

— Кто ты? — прохрипела я.

Надо мной навис парень.

Молодой. Прямые волосы, аккуратно подстриженные; тонкие, почти резкие черты лица; острый подбородок. И глаза — большие, внимательные и разные. Один зелёный, другой красный. Странно. И при этом невозможно красиво.

На нём были только штаны, рубашки не было вовсе, и в полутьме я видела, что он улыбается — легко, будто мы встретились не в каменном мешке, а где-нибудь на залитой солнцем улице.

Он был красивым. Очень красивым. И это почему-то пугало сильнее, чем кирпичные стены.

— Кто я? — он задумался на секунду, словно всерьёз подбирал определение поточнее. — Ну, давай так. Я — вечный странник и трикстер. Моё имя Рей. У меня нет дома. Мне никогда и некуда возвращаться.

— Где я? — выдохнула я.

— Мы, — мягко поправил он. — Мы на территории оборотней. Это камера. И мы с тобой — будущие подарки на коронацию. Меня отловила стража принца: где-то что-то украл, кого-то поцеловал, кое-где нагадил — вот и притащили. Микаэль питает ко мне жгучую, незамутнённую любовь. Это, между прочим, юбилейный, десятый раз, когда он меня ловит. Надо бы отметить.

Микаэль.

Имя ударило под рёбра — ровно туда, где болело.

«Твою мать».

Это же та самая паскуда. Тот хвостатый, ушастый, с дредами, который притащил с собой на совет рабыню — на цепи, как собаку. И который смотрел на меня весь совет не отрываясь.

Сука.

Он меня мысленно поимел прямо там, за столом переговоров. Во всех возможных позах и на всех доступных поверхностях. И на цепь посадил — в придачу, для полноты картины.

А теперь я здесь. На его территории. В его клетке.

И я — его подарок.

«Господи. Спасите».

Почему я выжила там, где должна была сдохнуть? Меня не изнасиловали братья Талисы — зато я очнулась там, где стану рабыней. Проклятый мир. Почему именно эта тварь? Почему?

— Скажи, пожалуйста… — я облизнула сухие губы. — Кто меня сюда принёс? И что с моим боком?

— Тебя принёс Микаэль. Собственноручно, — он сел рядом, подтянув колено к груди. — Со слов стражи я понял, что он нашёл тебя на границе территорий. Делал плановый обход — у него привычка, каждый вечер, перед сном. Вот и нашёл подарочек. Тебя наскоро заштопали, но, прямо скажем, без любви. Так что лишний раз не дёргайся: швы разойдутся. — Он помолчал и добавил с лёгким удивлением: — И он был очень доволен. Давно я его таким весёлым не видел. Даже когда он лично поймал меня — а он это, поверь, обожает. Что у вас с ним произошло?

— Он видел меня на совете. — Я не была уверена, стоит ли вообще об этом говорить, но молчать было ещё хуже. — Это было собрание высших правителей. Я присутствовала там… вполне официально. И он смотрел на меня так, будто уже и изнасиловал, и разложил на всех поверхностях, и на цепь посадил. Настолько сальный был взгляд.

Парень присвистнул. Разноцветные глаза сузились — весело и остро.

— Постой-ка. Так ты та самая, о ком гудит весь Высший Свет? Девочка-человек, в которую влюбился будущий правитель дроу и которая спасла его сестру? — Он оглядел меня с головы до ног, будто сверял с описанием. — Так вот ты какая. Только ты не человек. Надеюсь, ты уже в курсе.

— В курсе, — глухо сказала я.

— И сильная. Правда сильная. — Он качнул головой. — Но здесь твоя сила тебе не поможет. Будь ты чистокровным титаном, вопросов бы не было: разорвала бы цепи, а дальше я бы нас спокойно перенёс. Но увы. Ты полукровка. Как и я.

— А ты кто?

— Полудемон. И маг огня — номинально. — Он усмехнулся. — Правда, огненной магией особо не владею. Не в ладах мы с ней. Не дружим.

— И об этой истории уже все знают. — Я горько хмыкнула и тут же пожалела: бок отозвался. — Мило. А я была на Земле. Ничего не знала. И возвращаться сюда не собиралась.

— Что случилось? И как тебя зовут? Я слышал два имени, так что давай сразу настоящее.

— Мая, — сказала я. — Меня поймали братья Талисы. На Земле. Выдернули и утащили на территорию между… не знаю, как это правильно называется. Ничейные земли. Между границами. — Горло сжалось. — Хотели поглумиться. Изнасиловать. Покалечить. Убить. А потом отправить в подарок Талису. Я… я не до конца понимаю, что произошло. Я просто очень захотела силы. И почему-то стала вот такой.

— Значит, братья. — Он кивнул, будто услышал подтверждение давней догадки. — Похоже на них. Те ещё любители красивой жестокости. А что случилось с тобой — так ответ очевиден. Кровь дремала. Спала. Ты могла прожить человеком всю жизнь, до старости, и ничего не узнать. Но кровь просыпается, когда пахнет смертью. И тогда кто-то — дух, предок, дальняя родня, неважно — приходит и что-то шепчет. Чтобы спасти. Так работает магия: если она в тебе есть, тебе попытаются помочь. Даже если ты совсем одна. Ты захотела спасения, захотела силы — и получила. Значит, один из твоих родителей был титаном. Отец или мать.

— И насколько… насколько во мне этого много?

— Много. — Он посмотрел на меня внимательно, без улыбки. — Тело отозвалось слишком хорошо, слишком чисто. Я бы сказал, что из тебя вышел почти чистокровный титан. Но «почти» — это всё ещё «нет». Ты полукровка. Магия тебе, скорее всего, так и не дастся.

— Тогда я вообще не знаю, кем были мои родители, — выдохнула я. — Отец был человеком. Мать не видел никто. У меня слишком много вопросов и ни одного ответа.

— Ответы есть. Просто не у тебя. — Он чуть наклонился ко мне. — Есть старые трикстеры, отошедшие от дел. Они умеют читать прошлое по крови — показать род, показать, кто кого родил и от кого ты пошла. Такие ещё остались. Кто-то живёт у дроу, кто-то у титанов, кто-то вообще забрался в заброшенные земли, во владения Крома. Это нормально: кровные маги по своей природе почти всегда трикстеры, и болтаются они кто где.

— Значит, у меня есть шанс узнать, кто я на самом деле? И кем были мои родители?

— Шанс есть всегда, — пожал он плечами. — Вопрос в том, доживёшь ли ты до него.

От этой радости — колючей, кривой, но всё-таки радости — у меня нашлись силы приподняться на локте.

И я наконец увидела, где мы.

Это действительно была камера. Низкая, узкая, с крошечным зарешёченным окном под самым потолком, сквозь которое не проходило ничего, кроме сквозняка. Мы вдвоём — я и мой новый знакомый — сидели на старом, продавленном матрасе, тонком, как лист бумаги.

Я снова посмотрела на него. Только штаны, никакой рубашки. И всё тело в следах. Не в шрамах — в свежих следах: багровые полосы, корки запёкшейся крови, вспухшие рубцы.

Следы пыток.

Я побоялась представить, что у него на спине. Хотя догадывалась: исполосована розгами. Почему-то это место навевало именно такие мысли — и, боюсь, мысли были правильные. Я ведь прекрасно понимала, что попала туда, где рабство считается нормой.

— Аккуратнее, — он мгновенно оказался рядом. — Следи, чтобы швы не разошлись. Давай помогу.

Он подхватил меня под спину — бережно, умело, как человек, который не раз поднимал раненых, — и помог сесть, прислонив к стене.

Я разглядывала его в упор. Странный. Какой-то… добрый. Воздушный. Будто сидит не в казематах, а на летней террасе и ждёт, когда принесут вино. Но блаженным он точно не был. Он всё понимал — слишком хорошо, слишком трезво. И именно поэтому его лёгкость заставляла задуматься: что у него на уме на самом деле?

— Что будет дальше? — спросила я.

— Как что? — Он развёл руками. — И ты, и я — развлечение. Мы сидим здесь и ждём, когда придёт наш, в кавычках, хозяин, нацепит на нас по ошейнику с хорошей тяжёлой цепью — и мы станем развлечением полноценным. А уж как именно с нами будут развлекаться… — он поморщился. — Тут и гадать не надо. Меня — пытать. Тебя — насиловать. По классике.

— А сбежать?

— Нет. Оковы глушат и мою магию, и твою силу.

Я опустила взгляд. На щиколотке — железное кольцо, грубое, с заклёпками, и от него к стене тянулась цепь. Прибитая намертво. Как у животного.

У Рея на ноге было то же самое.

— Значит, приговор уже известен, — сказала я.

— Возможно, и так, — он улыбнулся, и в разноцветных глазах мелькнуло что-то совсем не безмятежное. — Но я всегда рассчитываю на чудо. Обычно удача на моей стороне.

Прекрасно.

Я полагаюсь на чужую удачу.

Жизнь кончена.