Read the book: «Прогулка за Рубикон. Часть 3»

Йемен, Сана. 18 ноября 1993 года

Из дневника Эдда Лоренца

Стюардесса приблизилась ко мне, демонстрируя темные, немного старомодные колготки.

– Что будете есть?

Я поставил стаканчик в углубление на столике, взял меню и выбрал рыбу.

Она пошла дальше, а я вдохнул сильный, но ненавязчивый запах ее духов.

Рядом со мной сидел пожилой мужчина с желтым гигиеническим пакетом в руках и потухшими глазами.

Вытянув ноги, я попытался ни о чем плохом не думать. Не думать о чем бы то ни было. Вообще не думать. Но это плохо получалось. И я подумал, что путешествие – это всегда испытание судьбы, финишная ленточка горизонта, которая в тебе самом, поэтому она далека и недосягаема.

Я вынул из пакетика круглую конфету, покрытую кокосовой стружкой, и плотнее закутался в одеяло плед. Стружка заскрипела на зубах, как шаги на свежем снегу. Это напомнило мне о том, что ближайшая задача – несмываемый загар, скрывающий все неровности кожи. А там посмотрим.

Ночная пересадка в Аммане прошла как во сне.

Четыре часа утра. Самолет завис над Аравийским полуостровом. Горы, ветер. Самолет сильно трясло. Йеменские стюардессы переоделись во все черное, напугав группу европейцев.

До Аль-Джамхурии аль-Йамании оставалось лететь еще два часа.

Я вынул из сумки pocketbook с текстом Корана и открыл его на первой попавшейся странице:

Что же на всяком возвышении (вокруг вас) вы, забавляясь, строите себе (своих годов) затейливые вехи? Себе заводите прекрасные места для почиванья с надеждой в них почить (навечно)¹?

Почить навечно в мои планы не входило.

Я положил Коран обратно в сумку и вынул путеводитель. Оказалось, что Йемен от еврейского слова «ямин» – правый. Страна, лежащая справа. Древние евреи определяли стороны света по отношению к стороне солнечного восхода. Римляне называли Южную Аравию – счастливой², а греки прозвали местных жителей «удачливыми арабами».

Еще я узнал, что йеменское законодательство базируется на шариате и в стране действует сухой закон. Ну, это мы еще посмотрим…

При посадке самолет глухо стукнулся о взлетную полосу. В иллюминаторе промелькнули жестяные ангары, торчащий из земли остов разбитого самолета, обшарпанное здание аэропорта и склоны подступающих к нему гор.

В здании аэропорта суровые воители пустыни щеголяли в клетчатых юбках и помятых пиджаках. На голове клетчатый платок. На животе широкий кривой нож. Шлепанцы, надетые без носков.

Круто я попал.

Женщины были закутаны в черное до пят, все закрыто, кроме глаз. Вполне элегантные дамы.

Таможенник смотрел на меня почти ласково, но заставил открыть обе сумки.

– Вы задекларировали старинный крест. Покажите его.

Я показал.

– Он какой-то не такой.

– Это крест «анх».

– Вы собираетесь его продать?

– Нет, как ввез, так и вывезу. Это талисман.

 Время шло. Таможенный досмотр грозил превратиться в настоящий кошмар. Но все обошлось.

На выходе меня попросили пройти в полицейский участок и подождать. Я ждал. Наконец полицейский подозвал меня, но и после этого он еще несколько минут не отрывал глаз от своих бумаг. Что поделаешь, Восток.

– Цель приезда? – спросил он, ткнув пальцем в соответствующую графу.

– Телевидение.

– Это не цель. Повторяю, с какой целью вы приехали?

– Я журналист. Делаю репортажи…

– Тележурналист?

– Можно и так сказать.

– Вы не похожи на тележурналиста.

– Видимо, не очень удачный день… Я действительно хочу снять фильм.

– Где ваша телекамера?

– Я приехал искать натуру.

– Для чего?

– Для съемок «Тысячи и одной ночи».

– Вместо телекамеры у вас какой-то крест.

– Это не крест, это ключ.

– И где же «та» дверь?

– «Та» дверь находится между жизнью и смертью.

Полицейский поднял брови и улыбнулся:

– Можете засунуть свой ключ в задницу. Ладно, идите.

На выходе я увидел водителя, размахивающего табличкой с моим именем.

После непродолжительной перепалки юркие носильщики погрузили мои сумки в старый джип. И я покатил.

Итак, первая часть задуманного мною плана выполнена – теперь, как здесь говорят, я сам себе султан. И если мне суждено опять во что-то вляпаться, то пусть это произойдет под зорким оком Аллаха.

Было довольно прохладно. Восходящее солнце освещало горные склоны голубовато-фиолетовым светом. Непривычные краски, необычные звуки, запахи. Горы с плоскими вершинами, башни, крепости, глинобитные стены старинных построек.

Мимо проехал «башмак», в его кузове, держась друг за друга, стояло человек 10. Еще пять человек сидели на крыше и на капоте.

Наконец за поворотом появилась Сана. Я попросил остановить машину и минут десять разглядывал высоченные средневековые небоскребы, похожие на рождественские пряники, с торчащими между ними минаретами.

В самолете я успел прочитать, что этот фантастический архитектурный стиль называется «тахрим», и здесь, в Йемене, он сохранился в своем первозданном виде.

Издалека прилетел протяжный голос муэдзина. Когда он замолк, стали слышны звонкие голоса меленьких птичек.

Через полчаса мы въехали в одни из девяти ворот города.

Водитель огласил список городских отелей:

– В Сане безопасно только в трех отелях: в Sheraton, Taj и Moevenpick. Оkay! Если нет money – надо ехать в Arabia Felix. Из окна ничего не видно, но нет шума. Хороший вид на старый город только в Sheraton. Но лучше всего в Taj, это 10 минут от старого города. Или Old Manakhla – рядом с центральной площадью Мидан Тахрир.

– В «Шератон»!

Поездка до центральной площади города Мидан Тахрир, которая, как я знал, находится в 25 км от аэропорта, обошлась мне в 10 долларов. Нормально.

Отель оказался лучше, чем я думал. Вооруженная охрана. Поле для мини-гольфа. Бассейн. На стене висел портрет Али Абдалла Салеха (президент Йемена. – Ред.). В бытность офицером-десантником его называли орлом. Он и смотрелся орлом.

Я снял одноместный номер за 150 долларов.

Носильщик быстро занес мой багаж в номер и получил от меня «по прейскуранту Бориса» три доллара.

В гостиничном ресторане Golden Oasis меня накормили свежевыпеченным хлебом и зеленым перцем. Я дал чаевые в размере десяти процентов от суммы счета и, презрев законы шариата, купил про запас литровую бутылку джина за 20 долларов.

Разрешение на проезд до Ходейды и далее до Адена еще не было готово, и я пошел бродить по городу.

В меняльной конторе за три сотни долларов мне отвалили большую пачку денег. Я пересчитал йеменские реалы и рассовал их по карманам.

Знакомство с Востоком надо начинать с базара. Ориентируясь по стройному силуэту Большой Мечети аль-Джами аль-Кабир, построенной еще при жизни Мухаммеда, я вышел к крепостной стене старого города. У ворот сидели калеки, выставив напоказ култышки рук, которых их лишили по законам шариата за воровство. Путеводитель бесстрастно сообщал, что раньше у этих стен публично забивали камнями прелюбодеек.

Большую часть старого города занимал базар³. У выхода меня подхватил людской поток и понес вдоль торговых рядов.

Чего тут только не было. Справа навалом лежали тряпки из Индии и Китая. Слева продавали жареную саранчу и липкие финики. Вдоль стен громоздились корзины, доверху заполненные восточными пряностями. Гирляндами свисали связки красного перца, лука и чеснока. В какофонии запахов я различил аромат гвоздики, корицы, мускатного ореха, тмина и табака. Кружилась голова.

Я бесцельно бродил по рынку между прилавками, прислушиваясь к выкрикам продавцов, половина которых была обращена ко мне. Однако никто не хватал меня за одежду и не пытался чего-нибудь всучить.

Навязчивым был только продавец пиджаков, который ухитрился надеть всю продаваемую охапку на себя. Но пиджак был мне не нужен.

Я бегло осмотрел прилавки. Ничего стоящего. Рынок мне вообще противопоказан. Я никогда не торгуюсь – или плачу сразу, или ухожу. На восточном рынке это не только глупо, но и оскорбительно.

В некоторых местах я еле продрался сквозь толкотню и хлопающих на ветру грязных пластиковых пакетов.

Мне приглянулась только лавка благовоний. Ладан, мирра, сандаловое дерево, розовое масло, душистая трава галанга, кожура мускатного ореха, эбеновое дерево, черепаший панцирь, камфара. Все, о чем я когда-то читал, но никогда не видел.

Пока я изучал весь этот ассортимент, вокруг меня начала собираться небольшая разновозрастная толпа, чтобы помочь советами. Путь к отступлению был перекрыт.

Лавочник суетился, подбирая английские слова:

– Господин, не уходите без покупки. Пророк Мухаммед больше всего ценил молитвы и приятные запахи. Ароматный дым выкуривает шайтанов.

Я взял в руки кусок ладана и стал его рассматривать со всех сторон. «Золото древнего мира» напоминало комок детской неожиданности. Тем не менее я его понюхал.

Лавочник озабоченно осведомился:

– Okay?

На кой черт мне сдался этот ладан.

– Нет, не okay! В торговом законе Рамсеса III написано, что цвет ладана – это лунный свет или цвет бледно-зеленого нефрита, а все остальное не имеет ценности.

Лавочник округлил глаза, а я достойно отступил.

Поняв, что к чему, я купил фрукты, местный кофе «Мокко», чай из Кении, козий сыр. И не купил масляную лампу, которая, как меня уверяли, стояла у изголовья Шехерезады. Наверно, зря.

Пора было сматываться. Быстрым шагом я пошел по узким проходам к выходу. Шум рынка остался позади.

За воротами рынка торговали свежевыжатым соком. Увидав меня, один из продавцов включил миксер и прокричал: «Большой манговый для назрани⁴! Лед, манго, молоко, okay».

– Кям кымта?⁵

Продавец назвал цену. Это был форменный грабеж. Но торговаться не хотелось. Ото льда я сразу отказался, и мне смешали охлажденный сок из термоса со сгущенным молоком из банки. Это было действительно okay.

За продавцами соков, немного в стороне, продавали свежесрезанные ветки, связанные в пучки наподобие веников. Путеводитель сообщал, что это кат, листья которого обладают слабонаркотическим действием. Большинство йеменцев жуют кат каждый день – это стиль местной жизни.

Остатки городской стены внезапно оборвались. Налево уходило русло высохшей реки, по которой носились машины. Направо простиралась площадь Аль-Тахрир.

Я сразу увидел лавку древностей, о которой писал Карл. Но прежде чем туда войти, надо было осмотреться.

На город надвинулись тучи, и начался ливень. Вода падала стеной. Бурлящие потоки сбивали на край тротуара пластиковые бутылки и пустые пачки сигарет.

Все кинулись искать убежище. Я тоже побежал под ближайший навес, подняв над головой сумку. Но все места были заняты. А до ближайшей подворотни было метров сто.

К счастью, ливень кончился так же внезапно, как и начался. В канавах вдоль тротуаров негромко журчала вода. От влажной земли поднимался пар, похожий на сухой лед, с мучительным запахом глины.

Я все никак не мог поверить в реальность происходящего. От того, что было, до того, что стало, прошло всего несколько часов.

В этот момент я впервые почувствовал слежку. Некто топтался на другой стороне улицы и сразу отвернулся, поймав мой взгляд.

На Востоке главное – не торопиться. Я зашел за ограждение открытой кофейни и долго выбирал столик. Потом заказал то, о чем знал: знаменитый кофе – «Мокко Матари». В Риге он стоил бешеные деньги.

Пока официант колдовал над турками, я прочитал на обложке меню, что в Европе «Мокко Матари» зовется «кофе лордов», поскольку его пьет вся европейская знать. Я блаженно вытянул ноги и произнес вслух: «Кофе для сэра Лоренца Аравийского». И тут только заметил, что сижу за советским общепитовским столиком с алюминиевыми ножками.

Ждать пришлось недолго. Тот же араб и еще один, весьма неопрятного вида, озабоченно высунулись из подворотни и стали оглядывать улицу. Когда наши глаза встретились, они быстро нырнули обратно. Потом снова появились.

Я встал, чуть не опрокинув столик, и помахал им рукой. Они сначала растерянно уставились на меня, а потом бросились бежать.

Мое внимание привлек более интересный объект – стайка местных женщин, сидевших недалеко от меня. Они были без мужчин, в абаях. Но у одной из них из-под задравшегося балахона торчали джинсы. Изящные ступни с хорошим педикюром были обуты в не менее изящные сандалии. В прорези черной накидки блестели потрясающе красивые глаза, обведенные тонким контуром и умело подкрашенные, отчего они казались необычно большими. У другой дамы, неосторожно снявшей перчатки, были тонкие пальцы, расписанные хной. Наверно, я случайно увидел то, что не имел права видеть.

Женщины весело смеялись, изредка поглядывая на меня. Похоже, я им нравился. Или мне так казалось?

Несмотря на непринужденность обстановки, я понял, что в этой стране не погуляешь. В голове промелькнула только одна хулиганская мысль – снимают йеменки чадру в постели или нет?

Я допил дерьмовый кофе, расплатился и прямиком направился в лавку древностей.

Там все было так, как описывал Карл: небольшое полуподвальное помещение, вывеска на арабском и английском языках, имя владельца, масляная лампа на входе. За пятьдесят пять лет тут, видимо, ничего не изменилось. Что касается торговых записей, то они сохраняются в Аравии тысячелетиями.

Пригнувшись, я вошел.

Вдоль стен довольно большого помещения тремя ярусами тянулись деревянные полки, на которых в беспорядке были разложены археологические трофеи. Чего там только не было! Курильницы для ладана, письмена на камнях, фрагменты скульптур, бронзовое зеркало, могильные эмблемы древних шейхов, черепки с причудливым орнаментом, куски посуды самой различной формы, несколько неплохо сохранившихся кувшинов, глиняные фигурки – символы рогатого бога луны, вездесущие лампы Аладдина, ковры, религиозная утварь и старое оружие.

Чтобы соблюсти приличия, я побродил между старых сундуков и покрытых ржавчиной сабель и только потом направился к продавцу.

– Вы хозяин?

– Да.

– Могу я говорить по-английски?

– Конечно.

– Вот какое дело. Один из друзей моего деда в 1937 году вел археологические раскопки в районе Мариба. Как написано в его дневнике, он посетил вашу лавку и заложил найденное им на раскопках древнее изделие, букет цветов из горного хрусталя. Нельзя ли выяснить что-либо об этом букете подробнее.

– В каком году это было?

– Двадцать третьего ноября 1937 года. У меня есть фотография букета.

Хозяин лавки взял фотографию и долго ее рассматривал. Потом ушел куда-то за кулисы и вернулся с большой книгой.

– Так, будем искать… Это изделие мог взять в залог мой отец, вот, видите, тут на фотографии видна старая отметка нашего магазина. До войны я учился в Каире. Если в этой сделке не было ничего противозаконного, то запись о ней мы обязательно найдем.

 Запись была найдена довольно быстро.

– Вот она! Все правильно. Букет цветов, вернее, букет стеблей иерихонской розы из горного хрусталя, великолепной работы, был заложен за сто фунтов. Что вы еще хотите узнать?

– Где сейчас этот букет?

– Об этом тоже есть запись. Букет был продан, поскольку деньги – сто фунтов – не были возвращены в срок. До войны наши власти были абсолютно равнодушны ко всем древностям из «времен невежества»⁶, и мой отец никаких законов не нарушал. Сейчас положение изменилось.

Хозяин лавки говорил на хорошем английском языке, аккуратно формулируя мысли.

Мне надо было во что бы то ни стало продолжить разговор, и я продемонстрировал свои познания в истории религии.

– «Времена невежества» часто называют «временами неведения».

Хозяин лавки пристально посмотрел на меня и устало сказал:

– Какое вам дело до наших баранов.

На этом разговор мог и закончиться. Я стал судорожно думать, что еще сказать, но ничего не придумал и просто спросил:

– Скажите, а кому был продан букет?

– Этого я сказать не могу.

Что мне оставалось делать? Я вынул фотографию скульптуры египетской принцессы, крест «анх» и положил их на прилавок.

– Смотрите, этот букет и вот этот крест, – я потряс «анхом» в воздухе, – когда-то составляли единую композицию, и я хочу ее восстановить. Ничего плохого у меня и в мыслях нет. Все участники той сделки были добросовестными приобретателями. Я это прекрасно понимаю. Прошло пятьдесят пять лет, какие могут быть претензии. У меня есть деньги, и я хочу купить этот букет. Знаете, кто такие новые русские? Так вот, я новый русский. Посмотрите! – я постучал по фотографии. – Эта скульптура стоит в холле моего загородного коттеджа, и я рассказываю о ней своим друзьям. Такой вот… аттракцион. Без букета никак нельзя.

Хозяин взял в руки фотографию и долго ее изучал.

– Древний Египет?

– Да.

– Вам не кажется странным, что эта скульптура была найдена в Аравии?

– Более чем странным.

– Друг вашего деда сумел разгадать тайну?

– Только наполовину. Я надеюсь разгадать ее до конца.

Хозяин лавки задумчиво почесал затылок:

– Вот что! Я знаю одного человека, с которым вам надо поговорить. Он ищет легендарный Пунт⁷. Он считает, что Пунт – это юго-западная оконечность Аравийского полуострова, древний Катабан. Его интересует все, что связывает Аравию и Египет. Он даже что-то там раскопал. Если у него не будет возражений, я дам вам его адрес.

Хозяин лавки опять ушел за кулисы и на этот раз пробыл там довольно долго. Наконец он появился с листком бумаги в руках.

– Этот человек согласен с вами встретиться. Его зовут… зовите его просто Капитан. Он любит, когда его так называют. Тут я нарисовал схему, как до него добраться. Это далеко. Капитан – смотритель на маяке к востоку от Баб-эль-Мандебского пролива. Там есть гостиница.

Хозяин лавки протянул мне бумаги.

Я сверился с картой и сразу понял, что маяк находится именно там, где, по мнению Карла, древние египтяне высадились на берег Аравии. Все совпадало – сам маяк, очертание берега, изгиб залива, расстояние до Баб-эль-Мандебского пролива и до ближайшего населенного пункта. Одно из двух – или меня заманивают в ловушку, или же мне везет.

Самый верный способ бороться с опасностью – это идти ей навстречу. Тем более что через два дня рядом с этим маяком должен появиться египетский иероглиф. Как считал Карл – первый иероглиф имени Таисмет.

Я бережно сложил лист бумаги пополам.

– Скажите, у вас в запасниках не осталось чего-нибудь древнеегипетского? Меня очень интересуют тексты.

Хозяин отрицательно покачал головой.

– Нет. Египтяне писали на папирусе, а здесь нельзя оставить даже книгу, чтобы в течение нескольких дней на ее страницах не появились большие дыры. Пауки, знаете, разные насекомые. А надписи на древних стенах были сбиты воинами Мохаммеда. Правда, – он на мгновение задумался, – у меня есть древнеегипетское украшение, кулон. Но смогу ли я его найти?

– Буду вам очень благодарен…

– Хорошо, подождите.

Прошло четверть часа. Наконец послышались шаги. Хозяин лавки, весь обсыпанный пылью, вышел из-за кулис и положил на прилавок коробочку с кулоном. Это был маленький крест «анх», обвитый стеблями иерихонской розы. Редкая удача.

– Я покупаю. И еще вот этот старый револьвер, – я показал на полку с оружием, – если, конечно, он стреляет.

– Стреляет. И у меня нет никаких оснований вам отказать. Но к этому револьверу у меня только несколько патронов.

– Давайте сколько есть.

Хозяин отобрал нужные мне патроны из ведерка, а я за это время рассмотрел кулон.

– Простите за любопытство, как этот кулон к вам попал?

– Все записано в книгах. Но я не смогу эту запись так быстро найти. Скорее всего, его принес кто-то из местных жителей, работавших на раскопках в районе Мариба. Наверно, украл. Но это было давно. Не знаю.

– Если Пунт, куда плавали древние египтяне, действительно, как утверждает Капитан, находился где-то в районе Аденского залива, то почему кулон нашли в районе Мариба? Это на пятьсот километров севернее.

Хозяин лавки опять как-то странно на меня посмотрел. Немного снисходительно и чуть озабоченно. Но не как на покойника.

– Желаю вам успеха. Я сам уже не в том возрасте, чтобы отгадывать исторические загадки. Но интересуюсь. У меня диплом искусствоведения Каирского университета, и я раньше писал о связях культур. А все эти древности, – он обвел рукой амфитеатр полок, – просто хобби.

Выйдя из лавки, я снова уловил движение, выпадающее из общего ритма, и обшарил взглядом городскую толпу. Сыскари стояли на другой стороне улицы у большой витрины магазина, используя ее как зеркало заднего обзора. Похоже, им поручили следить за моими передвижениями по городу, и они это делали как умели. Зачем за мной следить? Куда я должен был пойти, ничего не зная об этом? Или кто-то принял меня за другого? Я показал труженикам частного сыска кулак и пошел в гостиницу.

Светило солнце. Слышались громкие голоса и смех.

В отеле меня ожидал блеклый факс от Бори. Ничего нельзя было разобрать. Я попытался позвонить, но помехи на линии были чудовищны.

Первое, что надо было сделать, это подробно изучить карту. От Саны до Ходейды было 230 км извилистой горной дороги. Восемь часов езды.

Через полчаса портье принес мне еще один факс, который уже можно было прочитать. Борис сообщал, что завтра утром мне надо быть в Ходейде во что бы то ни стало и встретиться там с сотрудницей аденского филиала фирмы, которая передаст мне документы на груз. Она будет ждать меня в гостинице. Я успевал.

Портье вручил мне пакет с эмблемой турфирмы. Из пакета выскользнули документ с полудюжиной подписей и печатей, карта местности, обстоятельная инструкция и счет. Оказалось, что самостоятельно по стране передвигаться нельзя. Только с охраной. Без охраны мне грозило похищение с требованием выкупа, а в случае отсутствия денег – оскопление и место при гареме одного из племенных вождей.

Портье добавил к общей картине еще несколько штрихов:

– Не дай бог вам кого-то задавить. Согласно племенным законам, сумма компенсации за погибшего кормильца начинается с полумиллиона долларов. А семьи здесь многодетны. Задавленная курица обойдется вам в тысячу долларов.

– А если денег нет?

– Казнить не будут, но заставят отработать.

– Где? В постели вдовы?

– Моя задача предупредить. С иностранцами у нас не церемонятся. На пропускных пунктах – через каждые 30-40 километров вам придется предъявлять «тасри», пропуск. Что поделаешь, война. Никакие другие документы не годятся. Солдаты и даже офицеры читают только по-арабски и то с трудом. Снимите по возможности больше копий с документов.

Я внимательно изучил «тасри» и сопроводиловку к нему. Оказалось, что это не просто пропуск, а охранная грамота и даже государственная страховка от дорожно-транспортных происшествий. Правда, по документам я превращался из телевизионщика в ветеринара, специалиста по здоровью ослов Южной Аравии.

Интересно, как Борис все это устроил. Всем, кто хоть раз побывал в Израиле, Йемен отказывает даже в визе. Наверно, йеменские ослы начали дохнуть в больших количествах.

– Аренда джипа с водителем стоит у нас 100 долларов в сутки, – продолжал портье, – плюс охранник. Я могу вам порекомендовать хорошего водителя. Его зовут Хайдар и у него «Лейла Алави».

– Это джип?

– Да, «лэндкрузер».

Подавив внезапную дрожь в коленках, я сел в кресло и стал думать. На дороге в Аден нет диких бедуинских племен – все придорожные племена подписали с правительством договор о ненападении на туристов. Но кто знает, может быть, в каком-то гареме именно сейчас не хватает светловолосого евнуха, и его усиленно ищут. А ведь так хочется проехать в одиночку по некогда счастливой Аравии, населенной удачливыми арабами. Что касается возможных аварий, то мой опыт вождения не оставлял вымогателям ни единого шанса. Я мог зеркалом заднего обзора смахнуть сопли с подбородка опекаемого мной осла. Надо только обмотать голову белым полотенцем, чтобы не напекло.

– Хорошо, я беру машину с Хайдаром, но охранника мне не надо, – я показал портье свое «тасри».

Он удивленно наморщил лоб:

– Как вам удалось добыть такое разрешение, не понимаю.

– Я сам не понимаю.

– Вы первый, кто собирается путешествовать по Йемену в одиночку.

– Надо же кому-то начинать. Скажите Хайдару, что если он будет молчать всю дорогу, я не обижусь.

Я решил не задерживаться в Сане и в этот же день добраться до Ходейды. Тем более что был шанс доехать до Манахи, где находится дом Фатха, к четырем часам. Если, конечно, Хайдар умеет водить машину. В четыре часа, как следовало из письма Карла сестре, на дом Фатха, падает тень минарета. Надо рискнуть.

Наличие Хайдара создавало и ряд преимуществ – можно было запастись спиртным. На юге лучше всего пить джин и запивать его холодной минеральной водой. Я купил еще одну литровую бутылку джина, коробку тоника, сделал несколько десятков ксерокопий путевой грамоты, перенес свои вещи из номера в фойе и расплатился.

Через несколько минут появился Хайдар. Из-за сафьянового пояса под недвусмысленным углом торчала рукоятка джамбии.

Хайдар перехватил мой взгляд и сказал на неплохом английском:

– Без джамбии ни один йеменец из дома не выйдет. У вас – галстук, у нас – джамбия, – он распахнул для меня дверь своего «лэндкрузера».

– Почему вы назвали свой джип по имени египетской кинозвезды?

– Эту машину все так зовут. Видите, какие у нее округлые формы, – Хайдар бережно погладил изгибы своей машины. И добавил: – Бисмилла!

Мы двинулись на запад.

Я взял словарь. «Бисмилла» по-арабски – это «с Богом». Этим возгласом йеменцы предваряют даже совершение супружеских обязанностей.

Мы выбрались из Саны только в середине дня, долго петляя по улицам, а потом по извилистому серпантину дороги. Вираж влево, вираж вправо.

Я внимательно следил за дорогой. Только редкие прямые участки давали возможность скосить взгляд в боковое окно.

Там было на что посмотреть. Склоны гор опоясывали вековые террасы. Кое-где на отвесных скалах стеной стояли светло-коричневые дома, разделенные приземистой белой мечетью.

И вот первый блокпост.

Воитель пустыни долго изучал мои документы, а я вдыхал опьяняющий горный воздух. Наконец он скрылся в глинобитном дзоте. Минут через пятнадцать оттуда вылез офицер и, с трудом подбирая английские слова, произнес длинный монолог. Его суть сводилась к тому, что назрани, то есть меня, без конвоя в Тихаму пускать никак нельзя, а свободных бойцов для сопровождения у него нет. Все ушли на фронт.

Я стал возражать. И нарвался на отповедь. Оказывается, в Йемене всем глубоко плевать, что думают назрани, которые, между прочим, свинину едят и виски пьют. И если мне в моей жизни назначено лечить ослов, то я, наверно, сам осел.

Поскольку мне тоже было глубоко плевать, что думают обо мне герои пустынных горизонтов, я сунул ему в карман 4 000 риалов и сказал, что если меня остановят и на следующем посту, я буду жаловаться президенту Салеху.

Отрулив от блокпоста, Хайдар развил такую скорость, что два следующих патруля не успели нас остановить.

До Манахи мы добрались довольно быстро.

За пятьдесят пять лет здесь также ничего не изменилось. Мечеть, рядом небольшая площадь, трактир. Все как описал Карл.

До четырех часов оставалось еще пятнадцать минут. Хайдар пошел навестить какую-то дальнюю родственницу, а я отправился в трактир.

В дверях мне в лицо ударил неприятный запах растопленного масла, свист газовых горелок, шум и гам. Я инстинктивно повернул назад, но хозяин кинулся к окну и отдернул висевшую на окне тряпку: «Тамам, садык?⁸»

«Тамам», – ответил я, поскольку выхода у меня не было. Только из этого трактира можно было незаметно наблюдать за домами, окружающими площадь с северной стороны.

Стол у окна был свободен. Я выглянул в окно и действительно увидел тень от минарета. Она падала на стену из прижавшихся друг к другу шестиэтажных глиняных башен, как бы приклеенных к горному склону. Которая из них дом Фатха?

Во дворе с грохотом ополаскивали помойные ведра.

За длинными столами и на корточках вдоль стен, подобрав юбки, сидели до зубов вооруженные мужики и ели кур, разрывая их руками.

Повар орудовал в грязнущей рубахе навыпуск.

Хозяин предложил мне сальту, огурцы и курицу. Его голова была замотана кефией-арафатовкой, толстый живот перевязан сафьяновым поясом, а из-за пояса торчал традиционный кинжал. Прямо Тартарен из Тараскона. Очень колоритно.

Я взял миску сальты и стал в ней потихоньку ковырять. Это была та самая еда, которая, по меткому выражению Чехова, требует много водки. Водки у меня не было. Я незаметно хлебнул из фляги джин.

В четыре часа тень минарета упала на глинобитную стену сочно-коричневого цвета с узорчатыми проемами окон.

И тут раздались автоматные очереди. Я инстинктивно присполз под стол. На полу валялись остатки еды и патронные гильзы. Да, холостыми здесь не стреляют.

«Если стреляют длинными очередями – значит, от радости, – спокойно сказал хозяин, – у Махмуда сын родился».

Я жестом пригласил хозяина к своему столу. «Скажите, чей это дом?» – я прочертил пальцем дугу от миски до интересующего меня дома. «Почему он вас интересует?» – хозяин удивленно поднял брови. «Я собираюсь снимать фильм о Йемене, и сам Господь указывает мне на то место, где должны развернуться события. Видите, как легла тень от минарета?». Хозяин заметно оживился. «Это мой дом. Я его недавно купил. Сейчас там никто не живет. Очень удобно снимать фильм».

Утратив всякую бдительность, я пошел на пролом. «Скажите, а у этого дома есть история?» К моей радости, хозяин принял более непринужденную позу и стал рассказывать, похлопывая себя по животу. «Этот дом – прибежище несчастья. Во времена имама там жил один из самых уважаемых людей города. Его звали Фатх. Он ушел и не вернулся. Его сын погиб во время гражданской войны. Тяжелое было время. А вот внук недавно вернулся с Севера с большими деньгами. Не знаю, чем парень там занимался. Он ничего не умеет, только стреляет хорошо. Он продал мне этот дом и купил другой. В Таизе. Город быстро отстраивается на деньги Саудии, и там сейчас много красивых домов. Есть что купить. Но, говорят, парень остался без денег и подался куда-то в Хадрамаут. Его видели по дороге из Сеюна в Шибам».

Значит, Таиз или Шибам. Таиз по дороге в Аден. А Шибам у черта на куличках.

Спрашивать больше было не о чем, кроме имени бывшего владельца дома. Им оказался Айдид Фарах. Как и следовало ожидать.

Вспомнился старый еврейский анекдот: «… здравствуйте, Абрамович». «Откуда вы меня знаете?» «Я вас вычислил».

Я перевел взгляд на улицу. Там, наискосок от второго окна трактира, стояла женщина, пытаясь заглянуть вовнутрь. За мной опять следили.

– А можно осмотреть дом? – спросил я у хозяина, убиравшего с соседнего стола посуду.

– Конечно! Мой сын вам его покажет, – у хозяина не мелькнула и тень сомнения. – Али! Иди сюда!

Быстро доев сальту, допив из фляги джин и оставив на столе хорошие чаевые, я отправился через площадь в «дом несчастий». Женщины, промелькнувшей тенью, нигде не было видно.

Сопровождающий меня веселый паренек лет десяти безостановочно что-то говорил по-арабски, а я ему улыбался и согласно кивал головой.

Войдя в дом, я сразу понял «секрет» небоскребистости йеменских домов: в основе дома-башни лежала несущая пирамида. Вокруг нее по спирали закручивалась лестница.

На первом этаже еще сохранился запах курятника.

Мы поднялись по глиняной лестнице на второй этаж. В одном углу – очаг, в другом – свалены огромные корзины. Дырка в потолке. На камнях очага – горшки и чайник.

 На третьем этаже начались жилые комнаты, примерно три на четыре метра.

На четвертом этаже весь пол был завален мусором. Подождав, пока Али взбежит на следующий этаж, я принялся ворошить ногой кучу бумаг. Все они были исписаны арабской вязью.

Неожиданно мне на глаза попался фирменный бланк с дублирующей английской надписью. Это был бланк риелторской фирмы по адресу в Таизе. Подняв глаза к потолку, я сунул его в карман и отправился вслед за Али на пятый и шестой этажи, а оттуда на крышу.

На крыше все было перемотано бельевыми веревками, а по центру торчала телевизионная антенна. Я прошелся по периметру крыши, поглядывая вниз. Оказалось, что во внутренних дворах, невидимых с улицы, прятались зеленые огороды.

Больше тут делать было нечего.

Я поблагодарил хозяина трактира и записал номер его телефона. Подошел Хайдар, и мы рванули из Манахи с крейсерской скоростью.

Дорога совсем опустела. Мы петляли среди нагромождения голых, сухих холмов. Ближе к горизонту они покрывались синевой и сливались с небом.

За очередным поворотом два гигантских грифа сидели на туше дохлой козы.

От выпитого джина хотелось спать, но сюрреалистичность окружающего мира не давала закрыть глаза.

Мы быстро скатывались к прибрежной равнине с красивым названием Тихама. Воздух казался сладким и спускался с покинутых нами гор прозрачным шелковым платком.

Спуск становился все круче и круче. Я был уверен, что мы вот-вот сделаем сальто, но обошлось. Хайдар был отличным водителем.

И наконец, горизонт, скрытый до того нагромождением холмов, широко распахнулся во все стороны.

Перед нами простиралась огромная равнина, прорисованная до самого горизонта невысокими холмами и впадинами, поросшими чахлой травой. Далеко впереди парили огромные облака Красного моря. Все казалось огромным, первобытным и опасным.

Это была Тихама, каменистая равнина вдоль побережья Красного моря. Самая жаркая и сухая часть Йемена.

Стемнело. Сразу же стало грустно. Нет большего одиночества, чем в машине на закате дня.

Йемен, Ходейда, Таиз, побережье Индийского океана. 19–21 ноября 1993 года

Из дневника Эдда Лоренца

В Ходейду мы прибыли за полночь.

Гостиница, в которой я остановился, находилась на берегу моря. Поднявшийся ночью ветер громко хлопал какой-то дверью, но, как потом оказалось, это были рыбацкие лодки, бьющиеся друг о друга вдоль старых причалов. Наверное, из-за этого равномерного стука мне приснилось путешествие на йеменском доу – парусном судне древности. Я следил за погрузкой в трюм керамических сосудов с кокосовым маслом, тюков с вяленой рыбой, йеменского холодного оружия в ножнах ювелирной работы. Потом я вместе с отважными купцами набирал в ювелирных рядах красные и черные кораллы, поделочные и драгоценные камни, готовые ювелирные изделия и помогал им укладывать все это в кожаные сумки стоящего тут же каравана верблюдов.

Утром, глядя из окна гостиницы, я понял, что Ходейда большая деревня. Перед гостиницей на истоптанном газоне сидели люди. Несколько человек обливались водой из шланга. Другие кормили ястребов, бросая в воздух куски хлеба.

Выйдя из гостиницы, я пошел к морю. По обеим сторонам дороги, ведущей к пристани, теснилось с десяток глинобитных домов. У причала покачивались рыбацкие лодки. На грубых деревянных шестах, вбитых в травянистый берег, сушились сети и корзины для лобстеров.

Зафрахтованный фирмой Бориса корабль стоял в трехстах метрах от берега под либерийским флагом, одиноко и подозрительно.

Я зашел в небольшой ресторанчик на берегу в надежде посидеть под кондиционером. Хозяин заговорщицки мне подмигнул и попросил немного подождать. Я видел, как он подозвал проходящих мимо рыбаков и быстро проинспектировал их улов. Мне предложили на выбор креветки, рыбу и кальмаров. Я заказал креветок, приготовленных на углях.

Хозяин закаленными смуглыми пальцами переложил угли в жаровне, и через пять минут креветки были готовы. Я полил их лимонным соком и стал медленно жевать.

Если жизнь – это мысли, приходящие в течение дня, то сегодня у меня не жизнь, а что-то другое. Никаких мыслей, только ощущения. Покой в животе и ватные диски между позвонками. А за окном море, уходящее в небо.

Поев, я откинулся на спинку кресла. Мне не хотелось уходить. Вынув и сумки Коран, я раскрыл его на том же месте, что и вчера: «Побойтесь же Аллаха и повинуйтесь мне! Того побойтесь, кто вас щедро одарил всем тем, что знаете вы (в доме) у себя, (и что на пользу вам Он сотворил и соразмерил), вам благо дал в скоте и сыновьях, в садах (с обилием плодов и пашен), в источниках (благословенных) вод, – боюсь я: в День Великого Суда суровой будет ваша кара⁹».

Интересно, кого это все время стращают за хорошую жизнь? Я нетерпеливо пролистал Коран чуть вперед:

«И люди ‘Ада возгордились на земле, встав против истины и благонравья, и так сказали: “Кому сравниться с нами мощью?”»

«Ужель не видели они, что Тот, кто создал их, своею мощью превосходит их?..¹⁰»

«И люди Ада тоже ложью истину сочли – каким же (страшным) было наказание Мое! И каково Мое предупрежденье! Мы в этот долгий день злосчастья обрушили на них свирепый ветер, что вырывал людей из их домов, подобно пальмам с корнем из земли»¹¹.

Так вот оно что, Аллах наказывает людей ада! Интересно, кто они, живущие в аду? Получается, что когда-то в аду было даже очень неплохо жить. Но пришел Аллах и все испортил.

В ресторан зашла женщина, закутанная до пят и в перчатках. Может быть, это та самая, которая наблюдала за мной в Манахе? Она села за крайний столик, ближе к выходу, заказала воду и принялась пить, приподнимая паранджу. Значит, за мной все-таки следят. Ну и пусть.

Ровно в одиннадцать часов я вошел в гостиницу и быстро оглядел фойе. Татьяны еще не было.

Ситуация, в которую попала фирма, разрешается везде одинаково. Надо найти тех, кто контролирует порт и таможенные склады. Они, скорее всего, уже в курсе дела и только ждут, чтобы с ними договорились. Договариваться должны три стороны: владелец груза, адресат и те, кто контролирует порт. Владелец груза я. Адресат – тоже я. Поэтому надо найти портовых авторитетов. Есть ли у меня другой выход? Другого выхода у меня не было.

Татьяна появилась через несколько минут. Веснушчатое лицо с немного курносым носом, рыжие волосы и волнообразное движение форм. В прошлом работница часового завода, в настоящем – жена бедуина. За год выучила арабский язык.

Она рассказала мне, что корабль при подходе к Адену был остановлен испанскими ВМС. Они осмотрели груз, но ничего предосудительного не нашли. Так следует из радиограммы.

– Они искали оружие?

– Не знаю. Но корабль изменил маршрут и отправился в Ходейду. Здесь он и сейчас. А команда во главе с капитаном сбежала.

– В Ходейде есть кто-нибудь из местных авторитетов, который работал на фирму?

– В Ходейде мы никогда раньше не разгружались. В Адене нашей крышей был заместитель шефа службы безопасности – он раньше тоже торговал советскими машинами, поэтому никаких проблем у нас не было. Его зовут Мохсен Али Факр. Когда-то он учился в Москве, знает русский язык. Но теперь между Севером и Югом началась война, и он ничем помочь не сможет. По слухам, здесь в Ходейде всем заправляет некто Насер аль-Айни.

– Как с ним связаться?

– Это может знать Юсуф.

– Кто такой Юсуф?

– Наш шофер из Ходейды.

Юсуф оказался молодым пронырливым арабом. Где можно найти Насера аль-Айни он не знал, но задумался и куда-то позвонил.

– Насер аль-Айни жует кат в кофейне Хаджи Али. Это здесь, за углом. Но для ката еще рано.

Еще я узнал от Юсуфа, что Насер аль-Айни терпеть не может сборищ и долгих разговоров. Он не ходит в мечеть даже по праздникам. Ему нравится быть одному, чтобы никого рядом, его бесит, когда кто-нибудь пытается нарушить течение жизни, для которой он себя предназначил. Он спит до полудня, а послеобеденные часы проводит в кофейне Хаджи Али. Когда наступит время жевания ката, с ним можно будет спокойно обсудить все вопросы. Он – Юсуф – уже обо всем договорился. Нас ждут. До встречи еще час времени.

Легкость, с которой я вышел на «серьезных людей», меня удивила. Но это Восток.

Я решил немного прогуляться, Татьяна и Юсуф вызвались меня сопроводить.

Ходейда вытянулась на узкой полосе берега. Сзади к ней вплотную подступала пустыня. Город четко делился на две части. В одной стояли каменные и кирпичные дома, там же находился базар, моя гостиница, полуразрушенный порт и магазины. Вторая часть города состояла из несметного количества легких хижин, крытых пальмовыми листьями. Некоторые тупики были просто помойками с открытыми сточными канавами.

Мы зашли на базар и прошлись вдоль лавок, где торговали вениками ката. Возле них толкались мужики, проявляя беспокойство, как алкоголики.

Юсуф знакомил меня с артефактами местной жизни, а Татьяна переводила:

– Жевание ката – это время деловых бесед и обсуждения новостей. Но можно жевать когда угодно и где угодно. Обычно начинают после обеда. Но это не строгое правило. Некоторые жуют с утра, другие, наоборот, предпочитают жевать вечером или даже ночью. Но большинство – днем. Жуют всей страной. Это наш алкоголь. Жуют больше в помещениях – для большего эффекта необходимо полное безветрие. Особые фанатики надкусывают щеку – опять же для лучшего усваивания. Пожевав, мы становимся словоохотливыми. Никаких галлюцинаций. Привыкания тоже нет. «Поговорим под кат» – есть такое выражение, оно означает «беседу дня». Помещение, где жуют кат, называется мабраза. Женщины жуют кат отдельно от мужчин. У мужчин – своя компания, у женщин – своя. Жуют обычно с кальяном и музыкой. Во время жевания ката забываются все тяготы повседневной жизни, мир становится светлым. Но блаженное состояние наступает только через три часа. Представляются сладостные любовные картины. Это состояние лучше пережить у себя дома. Без ката мы похожи на сонных мух. Но перед катом надо съесть сальту, тушеные овощи с мясом под пеной из фенугрека.

– Я думал, что сальта – это тушеная фасоль в глиняном горшке.

– Сальту готовят по-разному, но всегда вкусно. Раз вы попали в Йемен, нельзя упустить возможность пожевать кат. Но до этого надо поесть.

– Сальту я не хочу. Что еще надо делать?

– Ничего, просто присоединиться к одной из мужских компаний.

– Жаль. Я не люблю чисто мужских компаний.

– Какая разница? Никаких оргий после ката не устраивают. Да, кстати, каждый должен прийти со своим пучком.

Я вынул из кармана деньги.

– Купи самый дорогой

Пучок ката был завернут в банановые листья. Я посмотрел в сверток как в подзорную трубу. Листья ката были похожи на лавровые листья, покрытые нежным красным пушком.

– Это не болезнь?

– Нет, молодые листья – наиболее ценный сорт, он содержит больше наркотика. Кашицу из листьев не выплевывают и не глотают, а держат за щекой и запивают кишром.

– Боже, что это такое?

– Чай из шелухи кофейных зерен.

После базара мы прошлись вдоль набережной, облазили несколько заброшенных кварталов под удивленными взглядами стариков, сидевших вдоль облупившихся стен, и босоногих женщин, наблюдавших за нами из темных провалов дверей. Шли ослики с поклажей, погоняемые хлыстом.

Кофейня Хаджи Али находилась на первых двух этажах многоэтажного дома, напоминающего сторожевую башню.

Я решил довериться Юсуфу и отослал Татьяну обратно в гостиницу.

Мы с Юсуфом преодолели узкие лестничные марши и оказались в длинной комнате. Окна были застеклены причудливыми витражами, сквозь которые пробивался дымчатый солнечный свет. Вдоль стен стояли дивные кушетки резного дерева – очень низкие, с большим количеством подушек. На беленых стенах висели гравюры с видами Ходейды, портрет старого сайда, лист пергамента с арабской вязью, вставленный в рамку. Рядом с кушетками стояли металлические плевательницы и кальяны, разноцветные трубки от них висели по стенам, как шланги в хозяйственном магазине. На низких столах лежали бутерброды, бисквиты, печенье, изюм, фисташки, стояли чашки для чая.

Из окон открывался великолепный вид на море. Звучала тихая арабская музыка.

Вошел араб, который, наверно, и был Насером аль-Айни. Лицо обрамлено аккуратно постриженной седой бородой, ухоженные руки, на правом мизинце серебряный перстень с большим красным камнем. За ним шла группа «придворных».

Все расположились на диванах. Я сунул под локоть подушку, чтобы чувствовать себя увереннее. Потом, подражая остальным, принялся смело отщипывать от веток листочки и засовывать их себе в рот. Кат не имел никакого запаха, а на вкус был сильно горьковат. Пожевав, я стал пропихивать его языком за щеку. Оказывается, не за ту щеку. Юсуф наклонился ко мне и, коверкая английские слова, прошептал:

– Листочки обрывать правой рукой и засовывать за левую щеку. Не глотать листья, сглатывать слюну.

Компания поддерживала довольно бойкий разговор. Никто, казалось, не ждал прихода кайфа.

Я смотрел в окно. Подо мной плескалось Красное море, а за дымкой горизонта угадывались Камаранские острова. Я почему-то вспомнил, что настоящие мангровые заросли можно увидеть только там. Хочу туда. К черту все эти дела и разговоры.

Наконец Насер аль-Айни обратился ко мне:

«Я все знаю. Час назад я получил копию коносамента на весь груз. Но это фальшивка. Я знаю, что на пароходе не только российские джипы, но и контрабандное оружие. В ящиках для запчастей. Это личный бизнес… как его, – аль-Айни обратился к кому-то, выполняющему обязанности секретаря, – …да, его зовут Жорж Доде, он работает в вашей фирме и давно снабжает оружием южан. Мы прекращаем это. Я веду честный бизнес. И куплю это оружие. Всю партию. Там его не так много. Куплю для армии северян. Цена известна. Торговаться не буду. Если вы не согласны, то оружие конфискуют. Могу купить и ваши джипы. После того как мы раздавим этих проходимцев с Юга, я их выгодно перепродам. Назовите цену. Правильную цену. И еще. Мне не удалось выяснить, откуда оружие. Поэтому предлагаю сделать так. За оружие я плачу наличными. Деньги положим в банковский сейф. Если объявится владелец, посмотрим, что он скажет. Если скажет правильно, вместе откроем сейф и отдадим деньги. Если не объявится или скажет не то что надо, поделим деньги пополам. За автомобили плачу официально, по бумагам, деньги можете переводить куда угодно. По рукам?»

Я прямо опешил от ясности его мысли. Стараясь не улыбаться, я попросил разрешения позвонить в Ригу. Через пять минут, глотая горькую слюну, я уже говорил с Борисом. Он сразу все понял.

«Продавай, продавай все. За любую цену. Нет, не за любую! Эта партия «нив» стоит девятьсот тысяч долларов на ФОБе. Без дураков. Из этого и исходи. Оружие меня не интересует. Сколько дадут, столько дадут. Но смотри, чтобы вся сумма была проставлена в договоре. Иначе нас с тобой потом повесят за яйца. Если владелец оружия не объявится, то четверть от половины суммы – твоя. Но этот сукин сын, несомненно, объявится, – я представил, как Боря ерошит свои жидкие волосы кончиком трубки. – К черту! Пусть с ним разбирается аль-Айни. Твоя задача разыскать Жору. Да-а, как это мне сразу не пришло в голову! Может быть, Жора уже оплатил груз. Тогда вообще ладушки. Мы его обдерем как липку. Хотя, вряд ли. Он беден как церковная крыса. У него, скорее всего, «боковик». Деньги за «Нивы» переведи на мой кипрский счет. Если все пройдет хорошо, можешь дня три поваляться где-нибудь на пляже. Потом отправляйся в Аден и поруководи офисом. Я все время на связи. Все!»

С ценой на «нивы» аль-Айни сразу согласился. На остальные формальности потребовалось не более двадцати минут.

Размашисто подписывая договор, аль-Айни сказал: «Надеюсь, вы понимаете, что эту бумагу без надобности не надо никому показывать?» Я всем своим видом дал ему понять, что все понимаю. Аль-Айни о чем-то поговорил со своим секретарем и снова повернулся ко мне: «В пять часов идите в банк и ждите подтверждение о переводе денег. Потом мы вместе положим наличность в банковский сейф. В шесть, когда стемнеет, езжайте в порт и следите за выгрузкой. А утром уезжайте на Юг. Лучше всего на машине. Хайдар сказал, что у вас хорошие документы. Проскочите. Старую границу, по моим сведениям, закроют только на следующей неделе. Когда прибудете на место, сразу сообщите свои координаты. Если с вами что-нибудь случится, я открою сейф и без вас. Но лучше сообщите пароль еще кому-нибудь и дайте ему мои координаты. Теперь отдыхаем».

Довольный собой, я посмотрел на себя в начищенный до блеска кофейник. Левая щека с комком ката раздута, морщинки на лице разбежались в разные стороны. Черт знает что! Но худшее было еще впереди.

Через десять минут я ощутил резкую головную боль. Меня мутило. Я ерзал и обливался потом. Всем остальным, видимо, было хорошо. Я встал, вышел в коридор и прислонился лбом к оконному стеклу, ища прохладу. Но это было не стекло, а тончайший алебастр. От него мне стало совсем плохо.

Юсуф посмотрел на меня и всплеснул руками: «Аллах керим!»¹² В туалете я с облегчением выплюнул ненавистный комок в унитаз.

Попрощавшись с аль-Айни, я вышел на воздух и, покачиваясь, пошел в гостиницу. По дороге Юсуф настойчиво предлагал мне выпить крепкого чаю. А как же! Без чая никак нельзя! Отделавшись от него в нижнем вестибюле гостиницы, я пошел к себе в номер и выпил два стакана джина. Минут через десять мне стало намного лучше. Еще через минуту я позвонил в сервисную службу гостиницы и попросил арендовать для меня лучший джип, который только есть в городе.

В банке все прошло нормально. Татьяна была на высоте: все бумаги оказались в полном порядке. И я отправился в порт.

Парковаться пришлось на пустыре рядом с длинным приземистым ангаром. Дорога уходила дальше, к ней то тут, то там прижимались непритязательные домишки из песчаника. Никаких условий для разгрузки парохода не было. На причале стоял всего одни портовый кран, а о причал бились два больших плота и два баркаса.

Меня уже ждал начальник порта и чисто выбритый молодой человек, который представился «вторым помощником заместителя регионального администратора». Потом подошли люди от аль-Айни.

Мы сели на один из баркасов, доплыли до парохода и поднялись на палубу.

К девяти часам вечера сортировка груза была закончена. Плоты пришвартовались к борту парохода, и началась разгрузка. Со стрелы пароходного крана опускались стальные тросы, из чрева трюма вытаскивались автомобили и плавно ложились на плоты. Там их надежно закрепляли и оттаскивали к берегу. Потом пришла очередь ящиков с оружием. На берегу автомобили откатывали своим ходом в большой ангар, а ящики портовым краном перегружали на трайлеры, и они уходили в темноту. Все делалось очень слаженно и быстро.

После разгрузки аль-Айни ждал меня в какой-то забегаловке недалеко от порта. Он жевал галеты, запивая их кефиром, и читал Коран.

Было четыре часа утра. Половина рыбацких лодок уже отчалила от пирса, другие вот-вот собирались это сделать.

В мою честь накрыли стол газетой, разыскали ложку и подали все, что осталось с вечера: рис с козлятиной, тарелка овощей, лаваш и горячий сладкий чай с кардамоном. Аль-Айни говорил о предстоящей войне с Югом и о том, как, кстати, подвернулась эта партия с оружием. Но я не чувствовал за собой никакой вины.

В девять часов меня разбудил шум за окном. На площади возле гостиницы собралась толпа. Голоса то затихали, то раздавались с новой силой, сливаясь в сплошную, давящую массу. Перекрывая шум толпы, что-то кричали до зубов вооруженные люди.

Я позвонил Татьяне и попросил выяснить, что происходит. Через минуту она сообщила мне, что в город вошли отряды бедуинов, требуя от правительства разобраться с бунтовщиками на Юге.

Спустившись вниз, я встал недалеко от толпы. Ее энергетика и запах вызвали во мне приступ тошноты. Слава Аллаху, что это была уже не моя война.

Подошла Татьяна и перевела мне хриплые выкрики бедуинов. Южан обвиняли в вероломной попытке развалить страну. Озлобление нарастало. На южан насылали неслыханные кары. Но один из ораторов напомнил, что не надо хвалиться тем, что, с позволения Аллаха, еще предстоит сделать.

Мы вернулись в гостиницу. Татьяна сказала, что они с Юсуфом едут в Сану по семейным делам ее мужа, оттуда она вернется в Аден самолетом. С Борисом все согласовано. Я сказал, что границу между Севером и Югом скоро закроют и тогда надо будет добираться в Аден через Оман.

Ко входу гостиницы подогнали арендованный мною джип. Я погонял по городу, проверяя его ходовые качества. Все было более или менее. Я расплатился, забросил в джип вещи, воду и поехал туда, где меня ждали прозрачные отмели Аравийского моря.

Чтобы избавиться от слежки, я решил ехать не по шоссе Ходейда – Таиз, а по плохенькой дороге вдоль Красного моря. Согласно путеводителю, эта дорога должна была проходить вдоль череды живописных пляжей и кемпингов. Но ничего такого не было. Дорога вилась по совершенно дикой местности. Небольшие деревеньки, рыбацкие причалы и всего один серый от скуки городишко с длинным одноэтажным зданием непонятного назначения, вездесущими лавками и помойками на въезде и выезде. Уныние и тоска. Видимость жизни поддерживали только неунывающие кофейни.

Вскоре началась настоящая дикая пустыня, от далеких гор до самого моря. Это была Южная Тихама, «берег смерти». Песок и море. Высохшие русла рек и сильный привкус опасности.

В этом месте йеменские племена никогда не спускаются с гор к морю без крайней необходимости.

Я ехал и думал, что жизнь здесь скучна, как и эти сухие холмы. Но скучная жизнь намного длиннее. Нет никаких терзающих душу событий, пустых разговоров. Только давно забытые смыслы и печальное сострадание ко всему.

Время шло, дорога была совершенно пуста. У небольшого залива я остановил машину и пошел к морю.

Единственным признаком цивилизации оказался небольшой кемпинг. Широкий пляж с девственно чистым коралловым песком. Изумрудного цвета вода, покрытая рябью на мелководье.

Я огляделся по сторонам. Никого. Только голодные чайки кружили над моей головой в ожидании подачки. Я был здесь единственным постояльцем.

Путь к морю преградили виноградные арки, поддерживаемые проволочными сетками. Все это немного напоминало Италию, вернее, почти Италию, как в стихотворении Катаева:

«Почти Италия, кривой маслины ствол, и море, ровное как стол».

Я побродил по мелководью, а потом сел между двух дюн. Мерцающее море. Легкий бриз. Солнце в пальмовых листьях. Следы от моих мокрых ступней, быстро высыхающие на горячем песке.

Теперь мне было начхать и на Латвию, и на Союз: ничто больше не имело значения. Какое мне дело до них до всех, а им до меня? Хотелось только одного: сидеть неподвижно и глядеть в никуда. Когда оказываешься на пути древних караванов или среди руин, которым уже несколько тысяч лет, то многие вещи, которые тебе казались очень важными, превращаются в ничто.

Пустыня лечит. И в первую очередь очищает от надежд, которые, как я уже понял, оставляют в душе огромные пустоты. Что-то такое об отсутствии надежд говорил Камю. Но я не мог вспомнить, что именно.

Море сверкало, отбрасывая трепетные блики на скалистые берега дальних островков. Облака, быстро увлекаемые ветром к горизонту, образовывали сияющие диковинные массы.

Цыганка как-то нагадала мне, что первую половину жизни я буду бороться с комплексами, а вторую половину – с последствиями своей победы над ними. Комплексы я одолел. Осталось лишь подождать продолжения сериала.

Я лег на спину и заложил руки за голову. Как там, у Артюра Рембо? Что-то о море и поэзии. Ах да, вспомнил: «Он был омыт поэзией морей». В точку!

Как говорят на Востоке, факт бытия становится постоянным источником радости, а радость – ничем не нарушаемым покоем. Мир реален только тогда, когда ни ему, ни мне ничего не надо.

 Я закрыл глаза и поддался ласковому обаянию покоя. Время бесшумно скользило мимо меня. За спиной три тысячи лет. Впереди вечность. Из сонных глубин пришла блаженная спутанность мысли и светлая, тихая радость.

Все хорошо, все очень хорошо.

Мне приснилось последнее школьное лето. Мы с друзьями лениво валяемся на песке рядом с включенным транзистором и ящиком пива, наблюдая за женщинами, которые загорали голышом. Казалось, все это может продолжаться бесконечно.

Но пора было просыпаться. Я услышал истошный крик чаек и хлопанье крыльев. Они приземлялись на воду рядом со мной и вперевалочку подходили ко мне без страха, элегантно, как официанты, предлагающие карту вин.

Помотав головой, я сел и стер ладонью слюну со щеки. Мой сон разума больше не рождал чудовищ. И это главное.

У моей машины стояли двое: бедуин в широченной рубахе с калашниковым в руках и офицер регулярной армии Севера в полной выкладке. Мою сонливость как рукой сняло.

Я стряхнул с одежды песок и направился к своей машине.

«Селям алейкум!¹³ Белад-эр-Рум?»¹⁴ Я кивнул. «Инглис, немей?» Я отрицательно махнул головой: «Нет, русский», – и протянул разрешение на проезд. Они долго разглядывали документ, недоверчиво качая головой. «Машалла!»¹⁵ Я закрепил произведенное впечатление арабской мудростью: «Пустыня принадлежит всем». Офицер улыбнулся. «Надеюсь, вы не будете больше помогать этим проходимцам с Юга». Я улыбнулся ему в ответ: «Нет. Нас больше не интересуют чужие дела». Бедуин посмотрел на небо, где медленно парила огромная птица: «Эль-бюдж¹⁶. Летит на Юг. Скоро начнется война». Офицер протянул мне документы. «Мархаба!»¹⁷ И они пошли дальше по дороге.

Через десять километров дорога резко уходила влево, к Таизу. В просветах холмов в последний раз мелькнули воды Красного моря. Дальше к югу простиралась безжизненная пустыня Южной Тихамы. Мне туда не надо.

Следующий поворот изогнулся вправо, слева остались облезлого вида холмы. Впереди – древний город Забид, в котором Пазолини снимал «Тысячу и одну ночь».

Это был странный город. Если бы не автомашины, проходящие через город по дороге из Ходейды в Таиз и обратно, можно было бы подумать, что это мираж.

Был полдень. Солнце жгло немилосердно, и улицы почти опустели. Двери лавок были заперты, и возле них, в тени, там и сям спали люди в грязной рваной одежде. На их лицах застыла блаженная улыбка. «Счастливым арабам» должны сниться счастливые сны.

Живым был только идущий по кругу верблюд, который выжимал из каких-то семян масло.

Я медленно проехал по вымощенной камнем главной улице, стараясь никого не разбудить. Порыв ветра поднял тучу пыли, ударил по стеклу и поволок по камням обрывки пластиковых пакетов.

На выезде из города вдоль обочины валялись сбитые машинами собаки и кошки, раздувшиеся от жары.

На склонах холмов, поросших чахлой травой, паслись козы. Около них у куста терновника неподвижно стоял козопас, черный как лакрица. Сцена из глубокой первобытной древности. Одна из коз отбилась от стада и стояла в стороне, поедая целлофановый пакет.

До Таиза, где я решил заночевать, было 90 километров. Я увеличил скорость и обогнал заляпанный грязью ветхий грузовик со стоящими в кузове пассажирами и несколько джипов. Машин на дороге становилось все больше.

В стороне от дороги в заходящих лучах солнца блеснула вода. Согласно карте это была вади Харид, единственная в этом краю речушка с круглогодичным стоком. Вдоль воды зеленел тростник, за ним кустились невысокие деревья со светлой корой. На берегу были разбиты бедуинские шатры. Рядом с ними, вытянув шеи, лежали верблюды, укрытые расписными попонами. Дымился костер. Легкий ветерок доносил запах дыма. Я напрягся, но из шатра, откинув полог, вышла красивая женщина с открытым смуглым лицом, в красном широком платье и шароварах. У нее были пухлые руки и тяжелый низ. Она равнодушно взглянула на дорогу, а потом из-под руки стала смотреть на склоны ближайших холмов. Но там никого не было.

Интересно, кто эта женщина? На вид ей лет сорок, темная кожа, почти эфиопка, значит, родилась где-то на побережье Красного моря. Скорее всего, она вторая жена не очень богатого человека, у которого всего несколько верблюдов и маленькое стадо баранов. Когда-то ее муж хотел иметь четырех жен, но не смог позволить себе больше двух, да и те доставляют ему много хлопот, сплетничая о нем у колодца, поскольку его мужские возможности основательно поубавились.

Больше ничего в голову не приходило.

Дорога огибала огромную гору со срезанной верхушкой и пологим спуском в одну сторону, как на картине Рериха «Твердыня Тибета». В вечерних сумерках цвета стали гуще и ярче. Заходящее солнце осветило деревни, расположенные на склонах гор. Глиняные небоскребы, взбирающиеся вверх, вперемешку с чахлыми хибарами.

Еще за одним поворотом в небольшой седловине лежал Таиз.

Город процветал. Я вырулил на стоянку и немного побродил по лабиринтам старого города. Но очарования «тысячи и одной ночи» не возникало. Улицы были забиты гудящими автомобилями и арабами, одетыми в европейские костюмы.

Избавляясь от солнца и толпы, я выбрал гостиницу Sofitel Taiz, стоящую на небольшой горе, склоны которой были застроены богатыми особняками.

В отеле было потрясающе тихо. Но когда я спустился к ресторану, услышал шум голосов. Несколько богато одетых арабов обсуждали предстоящую войну с Югом. Я это понял по передающейся из рук в руки карте.

После десерта мне предложили кофе и кальян, но я отказался. Безумно хотелось спать.

Но сначала надо было позвонить Марсо и отцу. С Москвой было глухо. Я стал набирать телефонный номер родительской квартиры. Дело шло медленно. За это время я успел несколько раз пережить свое свинское отношение к матери, ничем не оправданную спешку в общении с отцом, сестрой и племянниками.

– Отец!

– Ты где?

– В Йемене.

– Ничего себе! Там скоро начнется война, будь осторожен. Лучше тебе вернуться. Как-нибудь проживем.

– Как-нибудь у меня не получается. Так же, как и у тебя. Отъезд за рубеж – естественное следствие любой революции, если оказываешься не на той стороне баррикады. Но не все потеряно. Будут деньги – отправлю тебя с матерью на юг, а всех «этих» пошлю куда подальше. Я еще вернусь домой на белом «Мерседесе».

Посреди ночи стало холодно. Я встал, чтобы закрыть окно. Дул довольно прохладный ветер, пропитанный незнакомыми запахами. В это время года северный ветер из ледяных полей Тавра проникает в Хиджас и проносится над отрогами Сара. Весной сюда прорвется горячий воздух из пустынь Африки, и ночи станут теплее.

Я лег в постель и хотел укрыть плечи. Но простыни были так туго натянуты, что пришлось ужом пролезать под их прохладную белизну.

В еще сонном гостиничном ресторане мне предложили традиционный завтрак: тушеную фасоль, лепешки и кофе. Но фасоль утром – это чересчур. Я заказал креветок в белом соусе, свежеотжатый сок папайи, три свежеиспеченные горячие лепешки, джем, два кусочка масла, два кусочка овечьего сыра и чайник чая.

Потом я спустился вниз, к знаменитому на всю Аравию базару сладостей. Здесь можно было провести весь день. Сюда приезжают даже из Эмиратов покупать шербет с миндальными орехами и пропиткой из манго. Что я и купил.

Пора было наведаться в риелторскую контору, адрес которой я прочитал на бланке, найденном в Манахе.

Вывески с арабской вязью выводили меня из себя, но минут через пятнадцать я все же нашел агентство по недвижимости. Это был добротный дом, с решетками на окнах и толстыми ставнями.

Я толкнул тяжелую дверь.

Как оказалось, дом почти полостью состоял из контор с табличками на дверях. Это напомнило мне бывшее здание НИИ Госплана Латвии, которое тоже заполонили непонятно чем занимающиеся конторы.

Я нашел нужную мне дверь и уверенно вошел в роскошное помещение секретариата. Меня попросили подождать. Одна из стен была плотно обклеена полосками бумаги с изречениями из Корана. Поэтому, сев в кресло, я непроизвольно погрузился в благочестивые мысли.

– Прошу прощения, вам назначено время? – опомнился секретарь. – Шеф принимает только по записи.

– Я не уверен.

Узнав, что мой визит не был заранее согласован, секретарь обошелся со мной довольно грубо.

– Тогда уходите, – его рука поднялась и указала мне на дверь. – Вы же понимаете, сегодня не самое подходящее время для деловых бесед.

Я не стал спрашивать, что за время такое. Наверно, один из местных религиозных праздников. Мне надо было ехать дальше, и я проявил настойчивость.

– Передайте хозяину, что я в Таизе проездом всего несколько часов, – в горле образовался сгусток мокроты, который я громко проглотил. – Слушайте, я не хочу показаться невежливым, – да нет же, конечно, хочу, – потому что спешу и хочу получить от вас членораздельный ответ. Передайте своему шефу, что с ним хочет срочно поговорить режиссер фильма, который будет сниматься здесь, в Йемене. Мне надо купить дом в Манахе, и времени у меня нет.

Вспомнив Карнеги, который учил быть «легким в общении, веселым и довольным», я улыбнулся одной их своих обескураживающих улыбок. Правда, мне было неясно, как теория Карнеги применима на Востоке.

Сраженный моим натиском, секретарь что-то буркнул и исчез за дверью. Я сел на стул и принялся разглядывать потолок.

Наконец меня пригласили в кабинет. Владелец конторы возвышался над полированной поверхностью огромного стола перед шеренгой выстроившихся телефонных аппаратов. У него было смуглое арабское лицо с орлиным носом. Оно было бледным, под глазами обозначились полукружья, словно подрисованные тушью.

– Сегодня не самое подходящее время для деловых бесед, – повторил он, но все же протянул свою визитку.

Секретарь устроился на диване, положив на колени блокнот.

Я путано объяснил, что мне нужно.

– Мне сказали, что продается дом в Манахе, на главной площади, напротив таверны.

Владелец конторы наморщил лоб:

– Я знаю, о каком доме вы говорите, но он уже продан, – не спеша он зажег сигарету, прикурив от огромной, стоящей на столе зажигалки. За этой равнодушной позой, судя по всему, скрывался тонкий расчет восточного торговца.

– Жаль, а что еще вы можете предложить.

Владелец конторы повернулся к своему компьютеру.

– Сейчас я вам распечатаю список и фотографии.

Зашумел принтер. Я получил список и фотографии на нескольких страницах, сел на диван и сделал вид, что читаю. После некоторого раздумья владелец конторы и секретарь оставили меня одного. Именно это мне было нужно.

Конечно, за мной могли следить. Но выхода у меня не было. Невинность я уже потерял. Это было тогда, когда я выкрал списки жильцов в своем избирательном округе. Ворюга! Я быстро подошел к компьютеру, прочел имя бывшего владельца дома в Манахе – как и ожидалось, это был Айдид Фарах, – вошел в клиентскую базу данных и узнал, что теперь он владеет домом в Шибаме. Значит, Шибам. Я запомнил адрес и стер все следы своего посещения.

Владелец конторы пришел минут через десять. Я притворился, что изучаю визитку.

– Скажите, я могу получить более подробные данные, чтобы проконсультироваться с партнерами, – я наугад ткнул пальцем в одну из фотографий.

– Да, конечно. Надеюсь, вы понимаете, что без нашей помощи вы здесь ничего не приобретете.

– Я в этом ни минуты не сомневаюсь.

– Прекрасно. Очень рад, что вы обратились именно к нам. Когда вас ждать?

– Дней через пять. Мне надо съездить в Аден. Я вам оттуда позвоню.

– Отлично. Будьте осторожны, на границе с Югом уже стреляют.

За Таизом начались военные посты на дорогах, через каждые 10-20 километров. Но несмотря на накал страстей между Севером и Югом, контроль был расслабленно восточным. Все улыбались. Моих документов вполне хватало. «Тамам», все нормально, проезжайте. Наверное, северяне, прежде чем вторгнуться на Юг, хотели заручиться моральной поддержкой мирового сообщества. Поэтому иностранцам на какое-то время дали «зеленый коридор».

И вот, наконец, горы Радфана, километрах в ста к северу от Адена. Эти горы, высотой от 600 до 800 метров, создавали естественную границу между двумя Йеменами – Севером и Югом. На их склонах темнели воронки с потеками оплывшего, как горячий воск, песка. Память о прошлых войнах.

Я предстал перед начальником военного поста северян. Он лежал на подушках и жевал кат. Перед ним стоял большой разукрашенный кальян. Он окинул меня презрительным взглядом и, продолжая жевать свою жвачку, сказал:

– Надо заплатить.

– Я чувствовал, как во мне закипает бешенство.

– А с какой стати я должен платить?

– Откуда ты едешь?

– Из Саны.

– Что везешь?

– Ничего, – я показал на свои сумки. – Там только личные вещи.

– Больше ничего?

– Нет.

– Почему?

– Потому что у меня больше ничего нет. Я начинаю жизнь сначала.

Начальник довольно ухмыльнулся, покачал головой и произнес:

– А может, ну ее, твою жизнь, – угольки в кальяне осветили его лицо красным светом, и оно показалось мне зловещим.

– Вас не удовлетворяют мои документы?

– Документы в порядке, ну и что? Твоя ценность как человека равна нулю. Ибо ты – неверный. Кроме того, ты беден. Если из того, что у тебя есть, вычесть расходы на питание и туалетную бумагу, то твоя ценность становится ниже нуля. Вот и весь разговор.

– Не лучше ли меня просто отпустить.

Тут начальник произнес до боли знакомое изречение: «Это будет неправильно». Я даже оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли поблизости бритой славянской головы, торчащей из малинового пиджака.

Он приказал солдату начать обыск. Когда тот ничего не нашел, начальник, выпустив изо рта кольцо дыма, велел мне убираться.

Я окинул взглядом горы Радфана и сплюнул. Впереди была другая страна.

На другой стороне границы сразу же бросились в глаза вырытые полосы траншей, окопы, прикрытые камуфляжными сетками, из которых торчали стволы орудий. На небольшой возвышенности стояла крепость из глины и камней – башни с окнами вроде амбразур были соединенные друг с другом толстой стеной. И табличка на арабском и английском языках «Осторожно! Мины!»

Через круглую арку меня провели во внутренний двор. В тени на циновках сидели люди в камуфляже. Небольшая лестница вела наверх, на второй этаж центральной башни. Меня повели туда.

По дороге я осторожно выглянул наружу. Местность хорошо просматривалась. Я опять увидел горы Радфана.

Южные йеменцы оказались очень дружелюбными. Специально для меня извлекли из холодильника, работающего на керосине, охлажденные напитки. Стаканы подала красивая йеменка с открытым лицом. От неожиданности я не мог оторвать от нее глаз.

Один из офицеров рассмеялся:

– Возьми ее с собой!

Другой в шутку возразил:

– Нельзя, она уже обещана!

Мне было все интересно. Когда женщина наклонилась ко мне, чтобы налить воды, я почувствовал ее запах. Она пахла потом и цветами.

Дальше дорога до Адена пролегала по горной местности, рассеченной руслами давно пересохших рек. Потом пошли холмы, поросшие акациями, терновником и молочаем. За ними простирались бесконечные соляные поля, сверкающие как снег. Ближе к морю опять начались перепады высот, и появилась зелень.

Через пару часов я свернул с основной трассы на грунтовку, ведущую к побережью. Поворот, еще поворот. Колеса молотили песок, поднимая облака пыли. Горизонт ширился и светлел. Было трудно поверить, что там, впереди, в нескольких холмах от меня, лежит Индийский океан. Вот оно! Холмы расступились, и океан накатил на меня, как огромный серебряный шар.

Впереди до самой Антарктиды больше не было никакой земли, кроме редких островов.

Я вышел из машины. Это и есть край познаваемого мира. Край Ойкумены. Можно идти только назад. Но назад я не хочу.

Небо над океаном было затянуто дымкой. И я подумал, что больше нет никаких причин, чтобы оно рухнуло мне на голову.

Я стащил с себя все, кроме трусов, и, разбежавшись, бросился в океан. Вода тут же смыла с меня всю усталость. Проплыв под водой метров десять, я вынырнул, фыркая и отдуваясь. Вот и все! Мир стал обманчиво ярким, очищенным от всякого дерьма. Как первый день в Эдеме. Или первый день после конца света. Апокалипсис уже состоялся, а Эдем тут совсем рядом.

Был отлив, и я покатил по берегу вдоль самой воды, расшвыривая колесами дары моря, выброшенные на берег.

Через полчаса береговая линия прерывалась естественной бухтой. С одной стороны, ее прикрывал каменистый холм, похожий на Сфинкса, с другой – высокие песчаные дюны. Отлив обнажил валуны, нестройными рядами уходившие под воду.

Именно здесь, если верить Сфинксу, египтяне высадились на берег Аравии.

Перепрыгивая с камня на камень, я добрался до середины залива.

В море, в метрах ста от меня, качалась на мелкой волне рыбацкая лодка. Мужчина в лохмотьях стоял у руля, а мальчик лет четырнадцати, перегнувшись через борт, глядел в воду.

Я повернулся в сторону берега и принялся рассматривать его в бинокль.

Сначала я не увидел ничего, кроме уходящих к горизонту гор. Потом навел резкость на небольшой унылый холм с плоской вершиной, на котором торчали остовы стен одного цвета с сухой травой. Было видно, как около них группа нищих копается в пыли, собирая камни в большие мешки. Один старик поднял что-то с земли и засунул это себе в рот.

Я вернулся к машине и проехал немного вперед до стоящей на берегу деревни.

Деревня была очень бедна. Хижины сколочены из досок и веток кустарника. Дети одеты в лохмотья. Они таращились на меня из-за дохлых заборов. Все кругом было завалено мусором, издававшим отвратительный запах.

В отдалении стояли бедуинские шатры.

Искать пристанище в деревне не имело никакого смысла. Я подъехал к бедуинским шатрам и попросил у хозяев разрешения поставить машину. Мне разрешили. Мужчины были приветливы, а женщины не закрывали лиц.

Хозяин одного из шатров по имени Хамед немного говорил по-английски. Я сказал ему, что видел, как один старик вытащил из кучи мусора обломок известняка и засунул его себе в рот.

– Этот старик вообще сумасшедший, – засмеялся Хамед. – Он толчет известняк с древними отметинами и поедает его. Он считает, что это отметины бога.

– Какого бога?

– Не знаю. Нет бога, кроме Аллаха.

– Они питаются только этим?

– Нет, у них есть маис. Они рубят на куски старые высохшие мумии и сжигают их, чтобы сварить горсть зерен.

– Какие мумии?

– Не знаю.

Хамед рассказал, что эти нищие – последователи древнего культа. Свое святилище они обозначают кругом из священных камней. Основная часть общины живет в развалинах недалеко от Таиза. Там же находится и храм их богини. Это божественное воплощение Балкис, о которой сказано в Коране. Горожане терпят этих неверных только потому, что они собирают мусор в городе, – таков договор, заключенный очень давно. Развалины они стали разбирать недавно. Камни относили неизвестно куда и складывали из них стену, прикосновение к которой якобы дарит долгую жизнь. Недавно у них возник конфликт с археологической миссией. Теперь они относят камни сначала туда. За каждый цельный кусок с древними письменами им платят один американский цент. Камни фотографируют и отдают им обратно.

Я решил прогуляться. Хамед пошел вместе со мной.

Мы пошли вдоль берега, попирая ногами осколки исчезнувшей цивилизации. В свете луны был виден каждый камушек. Вдалеке на востоке светились маленькие огоньки.

Я шел, стараясь не наступать на цветы, торчащие из расщелин. Мне никак не удавалось вырастить их у себя на даче, а тут они росли из ничего.

Хамед пнул мелкие камни, лежащие у него под ногами:

– Неверные считают эти камни кусочками времени, которое можно каким-то образом вернуть.

– Они ждут пришествия из прошлого?

– Да, пришествия Балкис. Но они ждут еще кого-то. Правда, не знаю кого. Напрасно ждут. Их боги исчезли вместе с государством, которое когда-то существовало на этой территории.

– Катабан?

– Наверно.

Я поднял один из камней. Он был холодным и шершавым, сквозь патину просвечивал древний орнамент.

Мы хотели пройти еще немного вперед. Но нам навстречу из-за древних стен поднялись одетые в лохмотья люди, как предвестники судного дня. От них плохо пахло. Пришлось повернуть назад.

Когда мы отошли на значительное расстояние, Хамед кинул в них камень: «Берите и съешьте это!»

Решив проблему с ночлегом, я поехал на поиски «египетского иероглифа». До шести часов у меня оставалось совсем мало времени, и я резко прибавил скорость. Быстро темнело. Наконец я увидел то, что искал, остановил машину и вылез на пыльную обочину.

Все было именно так, как описывал Карл, – высокая скала, совершенно голая, как Афродита, в метрах пятидесяти от дороги, как будто нарисованная на темнеющей поверхности неба. Западный склон, на котором должен был появиться «знак», представлял собой отвесную стену.

Дорога уходила на север и на юго-восток, теряясь среди холмов.

Внезапно долина огласилась протяжным волчьим воем, и у меня волосы встали дыбом. В Аравии волки не воют. Это могли быть только шайтаны. Через минуту вой смолк, так же внезапно, как и начался.

По мере того как скала утопала в сумраке, на ней начал проступать рисунок. Он становился все более отчетливым и, наконец, повис в воздухе голографической картиной.

Я успокоился. На рисунке была изображена женщина, сидящая перед полусферой. Ничего другого и не могло быть. Ведь это начало имени Таисмет.

Над скалой вдруг появились птицы, обычные птицы, но в лучах заходящего солнца они производили жуткое впечатление, как на картинах Босха. Мне опять стало не по себе.

И тут мое воображение разыгралось не на шутку. Я перестал понимать, где нахожусь, и судорожно огляделся по сторонам. Никого. Дорога была совершенно пуста, как будто все люди остались по другую сторону неведомой мне черты. Птицы исчезли, но жуть, нависшая над дорогой, стала невыносимой.

Моя рубашка на спине промокла от пота, хотя на пустыню уже опустилась ночная прохлада.

Теряя самообладание, я сфотографировал «знак» за мгновение до того, как все кругом покрылось мраком.

Стараясь успокоиться, я прислонился к капоту машины и простоял так не менее получаса. Воздух был настолько прозрачным, что небесный свод, покрывшийся звездами, буквально провис надо мной, грозя рухнуть. И тут у меня опять зашевелились волосы на голове – я не увидел знакомых мне созвездий! Большая медведица была прижата к северу. А на юге, над смутно угадываемым гребнем гор, восходили четыре незнакомые мне яркие звезды.

Срезая виражи и разбрызгивая щебенку, словно воду, я на большой скорости рванул прочь. Постепенно страх прошел, и я попытался рассуждать здраво.

Изображения на скале – это, судя по всему, прекрасно исполненная мистификация. Возможно, действительно очень древняя. В клинописи направление треугольной вмятины на глиняной табличке имеет значение. Египтяне не писали клинописью, но какие-то правила знали. Рисунок на скале, скорее всего, выдолблен треугольником клина, причем под таким углом и на такую глубину, чтобы ловить лучи заходящего солнца и создавать причудливую игру света и тени. Может быть, в коренной породе есть вкрапления слюды, и она блестит. Или же это что-то другое. Вполне возможно, что голографический эффект возникает только при определенном состоянии воздуха и на несколько минут, причем его можно наблюдать лишь с того места, где я оказался по воле случая.

А четыре незнакомые звезды – это всего лишь Южный Крест.

Меня пригласили на ужин. Я сидел рядом с бедуинским шатром и пил их чай. От него возникло легкое опьянение. Стало грустно.

Что такое руины, которым три тысячи лет? Особенно в сравнении с моим собственным прошлым? Лавка древностей под открытым небом? Или нечто больше?

Было тихо. Только из-за развалин слышался то ли шепот, то ли стон. Казалось, что это мертвецы переговариваются и плачут.

Лежа в машине на спальном мешке, я вспомнил китайскую мудрость: любое странствие дарует только то, что ты готов принять, – чашу рисовой водки или готовность начать все сначала. Я был готов начать все сначала, но не с нуля, а убрав все лишнее.

Мне приснились сосны, дюны и серое море. Потом дюн не стало, их срыли бульдозерами. Развороченная колея сворачивала в никуда. Это и есть начало?

Отель у старого маяка. 22–23 ноября 1993 года

Из дневника Эдда Лоренца

На следующий день я снова съездил к скале. Наваждение исчезло. Но чтобы добраться до рисунка, надо было иметь альпинистское снаряжение.

Несолоно хлебавши я вернулся в деревню и часа три бродил среди руин. Но ничего интересного не обнаружил.

Перед отъездом Хамед подарил мне потрепанный томик стихов Верлена. Несколько лет назад в деревню приезжал какой-то иностранец и чего-то искал. Но ничего не нашел. А книгу потерял. Конечно, лучше было бы отдать книгу владельцу. Но неизвестно, приедет ли он. А держать у себя вещь, неугодную Аллаху, Хамед больше не хотел.

Стихи Верлена на французском языке были мне ни к чему. Но на обратной стороне обложки было посвящение Рембо. А это уже тянуло на библиографическую редкость.

Пора было ехать к маяку.

Я посмотрел на карту. Маяк находился в километрах пяти от деревни на самом высоком месте узкой косы, вдающейся в море. И я поехал. Поворот, еще поворот, и вот он маяк, похожий на трубу из преисподней.

В ста метрах от маяка дорога повернула к двухэтажному дому в английском стиле. Его скрывала аллея неизвестных мне деревьев, похожих на вязы. От нее к маяку вела насыпная дамба.

Я снял машину с тормоза и подкатил по шуршащему гравию к парадному входу. Все кругом больше напоминало старинное поместье где-нибудь на суровом побережье Уэльса, а не на пустынном берегу счастливой Аравии.

Поставив машину на парковке, я вытащил ключ зажигания и осмотрелся. Дом был старый, но крепкий, с террасой и неуместной для этих мест косой крышей. Перед входом был разбит небольшой цветник с прохладными на вид цветами и двумя магнолиями с ржавыми листьями. Из трещин каменной кладки торчали плети вьюнков.

На трех длинных мачтах хлопали разноцветные флаги. На парковке кроме моей машины стояли еще две.

Я взял сумку и спустился к океану. Мелкие волны накатывали на берег, разбиваясь об отмель.

Берег был усеян раковинами. У самой воды из песка торчали сухие ребра раздолбанного баркаса. Там же валялся панцирь огромной черепахи, примерно полтора метра в длину и почти метр в ширину. По песку шмыгало бесчисленное количество маленьких крабов, и я случайно с хрустом раздавил одного из них.

Все направления были разными, но одновременно и одинаковыми, можно было идти вперед, в воду, или повернуть назад, к маяку, идти направо или налево. Меня снова охватило чувство освобождения.

Еще пару дней и этот затерянный мир очистит меня от всякой злобы.

На верхушке большой дюны красовался развалившийся сарайчик, над которым гордо развивался дайверский флаг. Значит, мне туда дорога.

Из сарайчика вышел старый араб и замахал руками. «Купаться нельзя. Акулы подплывают близко к берегу». На всякий случай он сделал выразительное движение челюстями: «Ням-ням!»

Я стал искать глазами фосфоресцирующий след, который оставляют за собой акулы. Но его не было. Поверхность океана казалась спокойной и однообразной. Хотелось поплавать.

Под навесом стоял большой деревянный стол, наполовину занесенный песком. Рядом с ним торчало жерло старой английской пушки. Я повесил на него одежду, надел ласты и переместился по замшелым плоским камням поближе к воде.

Было уже пять часов. Солнце клонилось к закату. Крики чаек становились все хаотичнее и вздорней. Теперь они, видимо, приняли меня за конкурента.

Я вошел в воду. На ее поверхности играли красноватые блики заходящего солнца. Мелькнула тень крупной рыбы. Везде плавали медузы, расплываясь лиловыми кольцами. Галька на дне складывалась в буквы незнакомого мне алфавита. Издеваясь над собой, я подумал, что это еще одно послание из прошлого.

Отплыв на двадцать метров от берега, я наткнулся на прутья решетки от акул в палец толщиной. И повернул назад.

На отмели я зарылся в бившие меня волны. Не хотелось выходить. Но солнце уже почти скрылось за горизонтом. Береговые холмы отбрасывали длинные тени.

Мокрые волосы лезли мне в глаза, и я не сразу нашел свои вещи. Рубашка была все еще мокрая от пота. Я стряхнул с нее песок и принялся крутить над головой.

С океана налетел легкий бриз, покрыв мое тело пупырышками озноба.

Только тут я заметил, что ветер раскачивает развешанный на кустах женский купальник. Модный и, похоже, очень дорогой.

На ресепшн лежал ключ и адресованная мне записка. «M-р Лоуренс, располагайтесь, ужин в восемь часов».

Как потом оказалось, я занял один из двух люксов на втором этаже. Две комнаты со старой мебелью, ванная комната с умывальником и душем и туалет, не больше телефонной будки.

Я тщательно побрился над треснувшей раковиной, надел темную рубашку, светлый костюм, повязал галстук платочным узлом и остался собой доволен.

Пора было идти ужинать.

После недолгого раздумья я вынул из сумки револьвер и сунул его под матрац. После чего спустился в гостиную.

Гостиная была выдержана в английском стиле, где в пять часов подают чай. Высокие потолки с великолепной лепниной, стены, выкрашенные в пастельные тона. Вдоль стен понаставлены старомодные шкафы. Глубокие кресла, стулья с высокими спинками, темный резной комод. Тонкая кожа обивки явно скрывала конский волос.

На большом массивном столе красного дерева, накрытом льняной скатертью, были разложены столовые приборы на трех человек: старинный фарфор, серебряные ножи и вилки.

На окнах висели тяжелые шторы из зеленого бархата.

Я сел в кресло. С потолка свисала старинная люстра. Горел камин и несколько настенных ламп, дававших призрачный зеленоватый свет.

Никакого намека на двадцатый век. Даже свечи были из воска.

В конском волосе обивки я кое-что понимал. Мой дед по приезде в Латвию после войны получил квартиру сбежавшего буржуя, со всей мебелью. Часть этой мебели перешла к моему отцу. Мы жили бедно, и из протершейся обивки дивана и кресел пучками торчал конский волос. Он преследовал меня все детство. Когда мы эту мебель продавали одному еврею, он чуть в обморок не упал.

Я встал и отдернул штору. Об оконное стекло бились ветки акации. Море играло темными переливами. На далеком изгибе берега спорадически вспыхивали бесконечно малые огоньки.

Возможно, за окном была та самая акация, которая четыре года назад привиделась мне в заснеженной Риге.

Я снова сел в кресло и стал ждать. Свет от камина растягивал мою тень, сверкал на столовом серебре и бросал отсветы на высокие стены; его огненное отражение горело в окне, словно снаружи погибал охваченный пожаром город. Все это было очень необычно. И я бы нисколько не удивился, если бы все это просто растворилось в воздухе как наваждение.

За открытой дверью виднелась еще одна комната, откуда слышался аромат пряной зелени и жареного лука.

Содержимое камина горело ровно, без привычного потрескивания. Может быть, так горит кизяк?

В комнату по лестнице медленно спускалась высокая красивая женщина, шурша длинным вечерним платьем. Я неловко вскочил на ноги и инстинктивно поправил галстук.

Женщина подошла ко мне, двигаясь с грацией модели. Это была Вивиан Белчер. У меня возникла одна единственная мысль: это сон.

Она тоже меня узнала и рассмеялась.

– Эдд Лоренц. Потрясающе! Так, значит, вы и есть тот таинственный третий в нашей компании. Кто бы мог подумать, что я вас снова увижу, – она произнесла это мягким, чуть вкрадчивым голосом и протянула мне руку. У нее были тонкие прохладные пальцы без колец. – Что вы тут делаете?

В голове пронеслось с десяток ответов, но я выбрал самый простой.

– Врач прописал мне йодистые испарения Индийского океана. А вы как тут оказались?

– Провожу журналистское расследование.

Вив выглядела так, как будто сошла со страниц глянцевого журнала. Белая вязаная кофта, небрежно наброшенная на плечи, смело подчеркивала изысканность вечернего платья.

Раздался какой-то шум. Мы, не сговариваясь, посмотрели на лестницу, по которой только что сошли в гостиную. С точки зрения архитектуры это был маленький шедевр. Я сказал об этом Вив. Она согласно кивнула головой.

– Присуждаю ей третье место.

– А два первых?

– Самая красивая лестница в мире в Парижской опере.

– А вторая в отеле «Джефферсон», в Ричмонде, – поспешно добавил я, чтобы не нарваться на вопрос, был ли я в Парижской опере.

– Вы спускались по этой лестнице и не свалились?

– Меня внизу никто не ждал.

Вив оценила изящество моего ответа.

– Кому вы подавали сигнал? – спросила она.

– Какой сигнал? – удивился я

– Там, на берегу океана, белой рубашкой.

– А-а, я ее стирал… на ветру.

– Вы и носки так стираете?

– В последнее время нет, – промямлил я, судорожно соображая, как себя вести дальше. – Это вы забыли на пляже купальник?

– Ах да, надеюсь, он тоже впитал запах океана.

– Кто еще в нашей компании?

– Только хозяин гостиницы, он же главный смотритель маяка. Моя охрана – два йеменца и водитель, тоже местный, ужинают отдельно. Еще повар, он же официант, по-моему, француз… Вы почти не изменились за четыре года. Только поседели.

– Да, мне досталось.

– Я была в Риге еще раз, в январе 91-го. Но к вам меня не пустили.

– Вы сегодня без эскорта? – спросил я, имея в виду Джерри.

Вив не сразу поняла, о чем речь, но потом улыбнулась.

– Сегодня его не будет.

Из камина вдруг брызнули искры. Мы удивленно посмотрели в его сторону.

– Я думала, что здесь в каминах вместо огня играют солнечные зайчики.

– Ночью в Аравии холодно. Огонь в пустыне – признак щедрости. Бедуин может бросить в огонь свой лук и стрелы, чтобы хоть минуту побыть в тепле.

– Откуда здесь дрова? Плавник?

Я подошел к камину, чтобы понять наконец, что же там горит. Это был не кизяк, а узловатые ветки кустарника.

– Похоже, здесь в песках растет кустарник, которому дождь не нужен.

В гостиную вошел невысокий, крепкий пожилой мужчина в морском кителе. Первое, что я увидел, была большая бликующая серьга в одном ухе. Классический тип английского морского волка: телосложение плотное, открытое загорелое лицо в глубоких морщинах, седые бакенбарды, отсутствие зуба с правой стороны. Он протянул мне свою лапищу:

– Чарльз Даррелл. Пора выпить. Если я начинаю пить до обеда, то к вечеру засыпаю. А если не выпью после шести, места себе не нахожу. А сейчас уже восемь. Как доехали?

– Хорошо.

– Каким оставили позади себя небо?

В доисламские времена этой фразой встречали путников. И я знал один из ответов: «Небо в облаках. А облака, как разрыв ткани, слишком часто выставлявшейся на показ». Это я и произнес.

Капитан удовлетворенно хмыкнул.

– Тогда прошу к столу.

Он говорил с легкой хрипотцой, внятно произнося каждое слово, как и полагается капитану.

Я порадовался тому, что вопрос о небе не застал меня врасплох. Мне было важно не выглядеть этаким chechaco¹⁸ посреди серо-коричневого безмолвия Аравийской пустыни.

Мы сели за стол, и повар тут же вкатил тележку с едой. На столе появилась большая бутылка виски.

– Я предлагаю пить виски так, как русские пьют водку. За едой. Надеюсь, возражений нет? – капитан с хрустом открыл бутылку.

– С моей стороны, конечно, нет.

– Дама тоже не возражает, – Капитан прищелкнул языком. – Она может выпить даже больше, чем я. Предлагаю тост, которому меня научил один русский: за тех, кто в море! – Капитан сказал это по-русски, а уже потом по-английски. – Здесь, на маяке, пить больше не за что.

– А за женщин?

– Это само собой.

Капитан приветственно поднял бокал и залпом выпил. Я последовал его примеру. Виски было весьма почтенного возраста.

Капитан вытер губы и снова наполнил бокалы.

– Маяк построили здесь не зря. Плавать вдоль берегов Аравии опасно. Здесь нет гаваней, якорных стоянок, всюду скалы и рифы. Там, за излучиной берега, Баб-эль-Мандебский пролив… километров сто отсюда. Арабы называют его вратами слез, скорби и рыданий. Но корабли исчезают бесследно не в проливе, а здесь, в виду маяка. Этот берег – настоящий кошмар. Маяк предупреждает, что пора причащаться. Поэтому корабли обходят нас стороной. А моя задача, как говаривал один русский адмирал: «Пишем, что наблюдаем. А чего не наблюдаем, того не пишем».

Я бросил взгляд на морской горизонт, видный сквозь узкие окна.

– А плавать с аквалангом здесь можно?

– Конечно. Здесь первозданная чистота, дикий, но огороженный от акул пляж, красивое скалистое дно, бесконечное разнообразие рыб. Можно подстрелить рыб-попугаев, груперов, если вам это что-то говорит. Лучшее место для того, чтобы выпасть из истории, – Капитан предался приятным воспоминаниям. – А лучше всего погружаться в заливе Камр. Это недалеко. Там потрясающие коралловые рифы, просто мечта. Правда, место очень опасное из-за течений. Если вас начнет относить в открытое море, плыть нужно по течению, а затем под углом в 45°, а не прямо против него. – Капитан закатил глаза и изрек с философским глубокомыслием: – Тот же принцип применим и к жизни. Я дам вам акваланг, если, конечно, у вас есть сертификат.

– У меня документ получше, – я полез в карман и протянул ему удостоверение подводного пловца ДОСААФ, которое всегда носил с собой как талисман, – меня обучали подводному плаванию целый год.

Капитан недоверчиво повертел в руках потертые корочки.

– Это ты на фотографии?

– Да, так я выглядел двадцать лет назад.

– И много ты плавал с аквалангом после этого?

– Было дело, – соврал я. – Моя подготовка соответствует квалификации боевого пловца.

Глаза Капитана сузились.

– Здесь, на юге, по утрам надо пить «Маргариту». Такое ощущение, что вбираешь в себя соленый вкус морского тумана.

Я взял бокал и вместе с Капитаном выпил его залпом. После чего подумал о завтраке без прежнего ужаса.

Вив сделала небольшой глоток:

– Только не напивайтесь, – она сняла с губ кристаллики соли.

– А ведьмам можно есть соль?

– Можно. Мы не любим селитру и жир из печени трески.

– Тут наши вкусы совпадают, – поддержал ее я. – Рыбий жир – наказание моего детства.

Вив нырнула в каюту и принесла оттуда еще две «Маргариты». Капитан угрюмо засопел и стал рассказывать, почему он больше не женился.

– Местные женщины мне не нравились. А европейки после войны сидели на диете. Тощие. Ни поп, ни грудей, – Капитан посмотрел на Вив, как будто она была фанатом голодания. – Правда, трахались они отменно, особенно любили выставлять свои тощие зады. Поэтому я предпочитал виски и проституток.

Капитан кивнул в мою сторону, провоцируя и меня на откровенность. Я сказал первое, что пришло в голову:

– В сексе я традиционен и брезглив. Поэтому в бордели не хожу, – краем глаза я заметил, что Вив с интересом смотрит в мою сторону.

Капитан удивленно поднял брови:

– Насчет проституток ты не прав. Бордель – это единственная обитель лжи, где ложь становится истиной. Всего две бумажки и можно освободить фантазию. Не надо врать. Не надо нервничать по поводу неудач, – он даже стал загибать пальцы. – В конце концов, платный секс обходится гораздо дешевле и, главное, не превращается в пошлятину. Ты не замечал, что после того, как узнаешь женщину поближе, с ней уже не хочется трахаться?

– Я до сих пор считала, что это относится к мужчинам, – послышался насмешливый голос Вив.

– Ведьма, она и есть ведьма! – прорычал Капитан. – Ты еще не обзавелась членом, как у мужика.

– Мне эта висюлька по-барабану, – Вив приподняла волосы и обрызгала плечи и шею солнцезащитным спреем.

Я наслаждался неповторимостью момента. Впереди, в ста километрах, находился знаменитый Баб-эль-Мандебский пролив, разделяющий Красное море и Индийский океан. Как гласила легенда, давным-давно там была перемычка, соединяющая Азию и Африку. Но один из местных царей сильно обиделся на другого царя, тот якобы соблазнил его дочь. И обиженный царь согнал народ, чтобы прорубить перемычку и утопить обидчика. Работы продолжались несколько лет. Принцесса успела родить, и не один раз. Наконец вода пошла и утопила кучу народа. Еще один вариант Елены Троянской.

По одной из версий, Геркулесовы столбы – это не Гибралтар, это здесь. Один столб у йеменского берега – остров Перим, довольно мрачное место с высоко поднимающимися над морем красными скалами. Второй – у африканского – группа небольших островков, известная как Семь братьев. Где-то здесь была Атлантида. Часть атлантов перебралась в Эфиопию. Недаром эфиопы считают себя особой расой.

– Сегодня далеко от берега уходить нельзя, – услышал я голос Капитана. – Ночью подводные вулканы расперделись, и вода стала слабой. Можно легко угодить в преисподнюю. Ты вчера ночью ничего такого не почувствовал? – спросил он меня. – Всякие там видения и прочее?

– Нет, – соврал я.

Болела нога. Рана была неглубокой, но кровь продолжала течь. Вив наклонилась ко мне.

– Сядь, я перевяжу. Капитан, где у вас тут аптечка.

Пока Вив накладывала мне повязку, мы поплыли. Вдоль моря дул сильный ветер. Небо то темнело, то вновь становилось привычно голубым. Брызги, барабанившие по окнам рубки, искажали линию горизонта. Далеко на востоке одиноко и потерянно гудела сирена.

– На что Капитан так сердится? – тихо спросил я Вив.

– А разве ты не догадываешься? – она обреченно вздохнула, – он считает, что мы с тобой переспали.

– Я скажу ему, что это не так.

– Брось дурить.

Баркас сильно качало. Хлопал парус, скрипели доски.

Капитан стоял у штурвала и выглядел очень сердитым. На его лбу выступили капли пота. На руках вздулись красные рубцы.

Я переместился на нос яхты, поближе к Вив.

– Эй, народ! Все в порядке? – прокричал Капитан.

Один раз яхта так глубоко зарылась носом в набежавшую волну, что я схватил Вив в охапку.

– Убери руки!

– Не бойся. Я не Стенька, а ты не персидская княжна.

– Не понимаю…

– Это русский фольклор.

Ветер переменился, парус захлопал, яхта, с щегольством описав широкую дугу, понеслась к берегу.

Непонятно как, но мы, не ободрав бока, протиснулись в небольшую бухту, все еще прикрытую клочьями утреннего тумана. Она выглядела довольно мрачно. Скалы на берегу достигали высоты пятиэтажного дома. Причалив к берегу, мы выгрузились на узкую полоску песка.

Тропа круто поднималась вверх. Капитан шел впереди и нес огромный рюкзак. Я слышал его тяжелое дыхание и несколько раз предлагал помощь. Но он не соглашался.

Мы шли всего полчаса, но за это время солнце все же успело съесть наши тени.

Капитан и Вив сели отдохнуть на камни, а я, стараясь не касаться стен, пролез в ближайшую пещеру. Ее своды уходили вверх метров на сорок. Оттуда падал рассеянный свет.

Когда глаза привыкли к полутьме, я осмотрелся в надежде увидеть какую-нибудь надпись, но взгляд уперся в голые бурые стены. По ним ползали волосатые пауки.

Я вышел на солнце. Вив стояла в облаках мельчайшего искрящегося песка, поднятого ветром, склонив голову и пряча лицо в тени широкополой шляпы. Она наклонилась, чтобы что-то поднять с земли, и ее повязанный вокруг бедер платок развязался. Меньше всего мне хотелось увидеть на ней стринги, вросшие в задницу. Но нет, на ней были нормальные белые трусы. Она успела неплохо загореть. Я представил ее древней египтянкой с подведенными глазами, в парике, в набедренной повязке и с голой грудью.

– Вы не там ищете, – голос Капитана выразил глубокую тоску похмельного утра.

Мы пошли дальше вверх по склону и вскоре остановились на краю небольшого провала.

– Там, внизу, начинается лаз в пещеру. Она естественного происхождения, но для большей надежности стены укреплены деревянными брусьями и каменными блоками. Там много змей, так что зрелище не для нервных.

Мы с Вив переглянулись. Капитан продолжал:

– Я открыл эту пещеру очень просто – просунул руку в отверстие и вытащил оттуда ядовитого скорпиона, вцепившегося мне в палец.

Он скинул с плеч рюкзак и вынул оттуда резиновые бахилы, плотные брезентовые куртки и шляпы.

– Натяните это на себя.

Скользя по каменистому склону, мы спустились на дно провала. Пыхтя, Капитан откатил камень от входа в пещеру, прежде чем я сумел ему помочь. Вход оказался лазом. А камень – аллюзией на Гроб Господень.

Капитан зажег факел, и мы протиснулись в лаз. Свет от огня заметался по потолку. Поворот, еще поворот, лаз сузился, и его пришлось преодолевать на четвереньках. И вот мы в небольшой пещере. В свете огня я увидел часть спины довольно упитанной змеи желтого цвета с темными пятнами и полосками.

– Рогатая випера, – пробубнил Капитан. – Очень ядовита. Осторожно, там вырыта глубокая волчья яма, охраняющая покойников от грабителей. Я перебросил через нее деревянные мостки.

– Покойников?

– Да, это древнеегипетское захоронение. А что? Древние египтяне породили множество мифов. Но это не значит, что они сами – есть вымысел.

Я скрестил пальцы, чтобы отогнать призраков, которые могли тут быть, и приготовился вдохнуть запах гнили, заранее сморщив нос. Но пахнуло чем-то совершенно непонятным.

Согнувшись в три погибели, мы протиснулись в еще одну узкую щель. За ней простирался огромный грот. Его своды уходили ввысь метров на двадцать, и к нему со всех сторон по кругу примыкали глубокие ниши. В них лежали мумии. Без гробов и саркофагов. Никакого убранства. Только обломки дерева и черепки на полу.

Факел немного притух, и своды грота заполнили наши подрагивающие тени. Мы молчали. Любые звуки казались вторжением в вековое молчание.

Капитан осветил лежащий под ногами мусор:

– Я думал, что их всех ограбили до нитки еще в доисламские времена, поскольку египетские надписи сохранились. Но, скорее всего, никаких драгоценностей здесь никогда и не было.

– Значит, финикийское золото лежало в другом месте?

– Да, если оно было. Что-то определенно можно сказать только о двух финикийских кораблях. Один утоп в песке на берегу. Другой, видимо, разобрали на топливо.

– Сколько же надо было времени, чтобы мумифицировать всю эту ораву?

– Нисколько. Естественная мумификация. Такое бывает. При определенных условиях. Это были поджарые солдаты со слабым жировым слоем. При жизни они много пили, – Капитан цокнул языком. – Кожные покровы трупов ломкие, но не распадаются. Их даже не потрошили. Внутренние органы полностью высохли. Кроме того, здесь по непонятной причине нет пауков.

Я посмотрел на стены. Иероглифы были почти не видны. Но имя Таисмет, заключенное в картуш, можно было прочитать. Значит, Капитан вчера говорил об этой своей находке.

– А вот это – бог Мину, владыка Восточной пустыни, – Капитан показал на единственный рисунок, скрытый до этого в темноте.

– Археологи знают об этом захоронении?

– Нет. И я не хочу, чтобы узнали. Сначала я куплю эти земли.

– Нам вы доверяете? – я выгреб из-за шиворота пригоршню песка.

– Мне нужна легенда для привлечения туристов. Вот вы мне ее и напишете.

– Что написано на этих стенах?

– Текста очень мало. Корабль, на котором сюда приплыли египтяне, был не египетским, а финикийским, и приплыл он из Иудеи. Скорее всего, у команды была инструкция, написанная самим Соломоном. Почему они отклонились от курса, непонятно. Видимо, египтяне им хорошо заплатили. Тут финикийцам и пришел конец. Потом на египтян напали местные племена катабанитов. В этом захоронении около пятидесяти трупов. Похороны прошли в спешке. Но это и неплохо. Когда пора настанет, никто из них не перепутает свои внутренности с чужими, – Капитан загоготал, довольный своей шуткой. – Одна из мумий была старательно забинтована льняными повязками и сохранилась лучше. Я ее разбинтовал. Скорее всего, это был командир. Парня подстрелили из лука, причем сзади. То ли он не вовремя повернулся, то ли вовремя не обернулся. – Капитан подумал, что сказал, и решил уточнить: – Я думаю, что его мог подстрелить кто-то из своих.

– Где этот парень теперь?

– Я допустил ошибку, и он очень быстро рассыпался в прах. Остались лишь парадные сандалии с декоративными ремешками. Они тоже у меня в библиотеке. И еще, я успел нарисовать его портрет. Беднягу похоронили без надгробной маски, его лицо было прорисовано густой краской прямо по льняным бинтам. Плохая работа, плохой холст. Но у меня портрет получился хоть куда! Хотите посмотреть?

– Мы видели. Вы не боитесь, что он вас проклянет?

– Нет, не думаю. Он упокоился с миром. Я верну ему имя, правда, мне для полной достоверности не хватает нескольких знаков.

– Парня звали Аменойнемхет. Это муж нашей Таисмет.

Вив фотографировала все подряд, стараясь не пропустить ни одной ниши. Это заняло довольно много времени. Когда мы выбрались наружу, было уже далеко за полдень.

Капитан снова завалил вход камнем, словно задвинул плиту саркофага.

– Ну, как? – спросил он.

– Впечатляет, – пробормотал я. – Теперь эта пещера будет мне сниться в кошмарах.

Через два часа мы все трое сидели на открытой террасе гостиницы, и я рассказал Капитану, как у меня ночью украли крест. Он буквально зарычал и кинулся к телефону. Через закрытую дверь можно было уловить только отдельные словосочетания: «я тебе уши оторву… а где скульптура?.. разберись… нет, ты заплатишь сполна».

Капитан вернулся.

– Тебя найдут и вернут крест. Береги его. Он хранит в себе главную тайну человечества – тайну смерти. Жизнь, текущая мимо нас, обнажается только в момент смерти. Древние египтяне это прекрасно понимали… Так я могу рассчитывать на вас?

– Рассчитывать? – удивилась Вив.

– Да. Вы напишете мне легенду этих мест?

Вместо меня ответила Вив:

– Я не занимаюсь такими делами. Но если Эдд сделает всю черновую работу, я могу снять об этом рекламный фильм.

Капитан переключил внимание на меня.

– Ну, так что, по рукам?

– Хорошо, если вы дадите мне возможность поработать в вашей библиотеке.

– Там ничего нет. Я работал в библиотеках Каира и Александрии, в архивах, в частных коллекциях. Беседовал с историками. Но никто ничего не знает о египетских беглецах, занесенных судьбой в Аравию. Признаюсь, я не только разгадывал тайну, я искал сокровища. Но ничего не нашел. Кроме двух штырей из бронзы с примесью золота. Тебе незачем проходить этот путь снова. Нужна не разгадка, нужна красивая сказка.

Вив встала.

– Мне пора. В пять часов я должна быть на аэродроме. Эдд, ты проводишь меня до Адена?

Я собрал свои вещи и комом засунул их в сумки. Потом постоял посреди комнаты, чувствуя, что никогда сюда не вернусь. И вышел наружу.

Из дверей выпорхнула Вив. За ней вразвалку вышел Капитан с папкой под мышкой и бумажным пакетом в руке.

– Здесь результаты моих исследований, а это – точная копия египетских сандалий. Носи.

Мы распрощались. Когда я пожимал руку Капитану, с океана прилетел какой-то странный звук.

– Это с вами прощаются призраки кораблей, нашедших свою последнюю пристань в виду маяка.

– Плохая примета?

– Как знать.

Вив забралась в мой джип на переднее сиденье, а в ее машину сели непонятно откуда взявшиеся шофер и охранник. Я рванул с места. Камешки затрещали под днищем, как сало на сковородке. В зеркале заднего обзора взметнулось большое облако пыли.

Я повернул зеркало так, чтобы видеть в нем Вив. Она заметила это и улыбнулась.

– Ты собираешься остаться в Йемене надолго?

– Не знаю. Как получится.

– Что будешь делать? Созерцать? Охранять гарем? Вить чалмы? Головные уборы от Лоренца Аравийского. Звучит неплохо.

Я сделал вид, что не замечаю ее иронии.

– Жена уехала в Россию. Но, кроме нее, меня там никто не ждет.

– Если жена с тобой, то это уже много.

– Там посмотрим. Пока займусь делами фирмы. Съезжу в Мукаллу, поплаваю с аквалангом. Подружусь с какой-нибудь бедуинкой…

– Ты будешь иметь успех. У тебя волосы цвета аравийской степи.

– Серые? Это действительно цвет аравийской степи. Когда дождя нет более четырех лет, арабы называют такие годы «серыми годами», по цвету выгоревшей травы.

Вив скользнула по мне взглядом.

– У тебя классический англосаксонский вид.

– В устах валлийки – это не комплемент.

– Почему? Я патриотка, но не до такой степени.

– Меня все принимают за европейца, но только до тех пор, пока я не начинаю ругаться по-русски.

– А по-латышски ты ругаешься?

– Да, но слов мне хватает минуты на три.

Чувствуя расположение к себе Вив, я начал нервничать. Она держалась просто и уверенно, а я рядом с ней ощущал себя полным болваном.

Поняв мое состояние, Вив накрыла ладонью мою ладонь, которая лежала на рычаге переключения скоростей.

– Из Адена я лечу в Боснию. Мне надо найти своего друга. Живого или мертвого. Сюда вернусь, когда начнется война. Напишу репортаж, что-нибудь типа «Север против Юга».

До аэропорта оставалось еще только несколько километров. Я знал, что когда Вив пойдет на посадку в самолет, на меня навалится беспросветная тоска, еще более сильная, чем ночью.

– У нас еще есть время, – сказал я, – давай посмотрим на египетские сандалии.

Я просигналил второй машине и выехал на обочину. Сандалии были завернуты в вощеную бумагу. Я постучал пальцем по их подошве:

– С каждой очередной находкой я буду вязнуть в этом расследовании все глубже и глубже, на него может потребоваться вся моя жизнь. К черту все!

– А если не будешь этим заниматься, получишь печаль, – Вив завернула сандалии обратно в бумагу и засунула под сиденье. – Капитан прав, после войны здесь начнется туристический бум. Недалеко от Саны уже раскопали дворец царицы Савской. После того как обыватель искупается в ее чарах, ему захочется на море. Там его будет ждать история египетской принцессы, ставшей местной царицей.

Я кивнул:

– Вымысел от начала и до конца.

– Только правда, и ничего кроме правды, – Вив порылась в своем рюкзаке и вытащила оттуда плоский камень величиной с ладонь. – Возьми – это залог моего участия. Египтяне перед боем пытались увековечить свои имена в камне, которые валялись вокруг их лагеря. Несколько таких камней в тридцатые годы нашли недалеко от маяка. На этом камне часть имени Таисмет. Я выпросила его у Капитана.

– Боже, еще один артефакт. Участников той древней истории давно нет в живых, а следы их пребывания на земле множатся с невероятной скоростью. Да, прошлое меня не отпускает.

– Оно всегда добивается своего. Или жестоко наказывает. Тебе уже поздно отступать. Только вперед!

Через час мы подъехали к зданию аденского аэропорта. Я вышел из машины и открыл дверь с другой стороны. Вив протянула мне руку. Я опять почувствовал прохладу ее длинных пальцев.

У входа в аэропорт к нам навстречу кинулся мужчина, в котором я не сразу узнал Джерри. Он расцеловал Вив и уставился на меня. Его губы скривились, изображая улыбку.

– Что вы тут делаете, молодой человек?

– Кручу чалмы.

– Что? Ах, да! Я вас предупреждал, что вы этим закончите.

– Не я один. Скоро вся Европа будет крутить хвосты верблюдам.

– Не знаю, что вы имеете в виду, – Джерри пожал плечами. – Судьба сталкивает нас уже в третий раз. Надеюсь, следующего раза не будет.

Вив решила вмешаться:

– Мистер Лоренц помог мне разобраться в деле Анны Тремайн.

Фраза прозвучала как-то очень двусмысленно, и Джерри разозлился.

– Эта сучка действительно была немецким шпионом. Информация прямо из архивов Ми-6. Они недавно открылись. Я дам тебе дискету, сможешь прочитать, как она выкручивалась на допросах у партизан. Ничего интересного. Такая же шлюха, как и Мата Хари, только умнее.

Прощаясь с Вив, я повернулся к Джерри и поднял согнутую в локте руку: «Свободу Северной Ирландии». Он не удостоил меня даже взглядом. Посмотрев на Вив, я добавил: «Свободу Уэльсу!» Она махнула мне рукой, и они растворились в толпе пассажиров.

Я еще некоторое время смотрел им вслед, потом выругался и, сев в машину, лихо развернулся в сторону Адена.

Аден. 23 ноября 1993 года

Из дневника Эдда Лоренца

Город стоял на вулканическом пепелище в окружении фиолетово-черных скал из застывшей лавы, высотой в несколько сотен метров, с рваными, неровными краями.

Я долго ехал по зигзагам извилистого ущелья Мейн Пасс, воображая, что посещаю космическую колонию землян, так, как ее описывают фантасты.

Судя по схеме, нарисованной Капитаном, пансионат находился в историческом центре Адена – Кратере.

Кратер представлял собой скопище грязных, узких улиц с множеством магазинов, заваленных китайским ширпотребом. Мужчины ходили в белых рубахах, повязав голову платком, скрученным в виде тюрбана. Никаких пиджаков и джамбий. Женщины – всех цветов радуги. Высокие красавицы из Сомали торговали браслетами из расплющенных серебряных монет, пышногрудые индуски трясли спрессованными листьями папайи с изображениями Тадж-Махала. Было много девушек в джинсах и даже в мини-юбках – все, что осталось от бедуинского социализма.

Нужная мне улица сбегала вниз к гавани, огибая несколько кварталов старого города.

Бибиканье клаксонов и мелькание вытянутых из машин рук довели меня до полного отупения. Я инстинктивно свернул к домам в старом колониальном стиле. Здесь было поспокойней. Выбеленные фасады старинных кофеен, уличные музыканты, разноцветные рыночные палатки. Вокруг уличной колонки толпились мужчины. Они подставляли под струю воды сначала раскрытые рты, а потом головы.

Я оказался перед пансионатом почти случайно.

Это был трехэтажный дом, выстроенный вокруг двора-колодца, все комнаты соединялись между собой открытыми галереями.

Дверь под тусклой лампочкой была закрыта. Я постучал и стал ждать. Никто не открывал.

Наконец в окне первого этажа мелькнуло чье-то лицо, дверь отворилась, и на крыльце появился коренастый араб в джинсовом жилете. Он провел меня вовнутрь и прилежно записал в журнал мои данные, хотя за его спиной светился экран компьютера.

– Я могу поместить вас в номер семь. Отличные комнаты с видом на океан. Ванная с душем. Водопроводная вода в санитарном отношении безупречна. Танара! – он обратился к стоящей поодаль молодой девушке, – отнеси сумку господина… м-м… – он стал дальнозорко вглядываться в только что сделанную запись, – отнеси сумки господина Лоуренса в седьмой номер.

К стойке подошел человек, лет семидесяти, и представился на чистом русском языке.

– Николай Константинович Арцышевский, хозяин этого пансионата. Мне звонил Капитан. Пойдемте, я провожу вас.

Он жестом показал мне дорогу. Мы пересекли двор с ухоженным газоном, пальмами и цветущими кустами и стали подниматься вверх по лестнице.

По дороге хозяин ознакомил меня с распорядком дня:

– Завтрак с семи до девяти. Перед этим можно поплавать в бассейне. Обед в четыре часа. Но перекусить можно в любое время. И выпить. Но выпивку заказывайте лично у меня. В восемь вечера – ужин. Потом по выбору – бильярд, карты, рюмка бренди.  Когда постояльцев много, мы по субботам устраиваем танцы.

– Какие тут еще развлечения?

– Купание, дайвинг. Все городские пляжи принадлежат отелям, но вход свободный. Народу мало. Не сезон. Да и нет тут никакого сезона. Рыбалка. Тунцов вытаскивают прямо из моря и готовят у вас на глазах. Вы видели причал на берегу? Нет? Оттуда начинаются прогулки на баркасе вдоль берега. Команда рядится в одежды пиратов. Дешевка, конечно. Поэтому лучше всего просто полежать с задранными кверху ногами в плетеном кресле-качалке. Это такое длинное, горизонтально вытянутое кресло, в нем легче лежать, чем сидеть. После англичан их осталось много, можно купить. Вы к нам надолго?

– Пока не знаю.

В коридоре второго этажа мы повернули налево. У первой же двери хозяин остановился.

– Здесь, прошу, – хозяин распахнул передо мной дверь.

Номер мне сразу понравился. Гостиная вполне приемлемых размеров, окно, балконная дверь. Работал кондиционер. Стены были покрыты голубоватой побелкой, усиливающей ощущение прохлады. По периметру потолка вился роскошный лепной фриз из белых вьющихся цветов и листьев.

 Моя сумка уже стояла в ногах огромной двуспальной кровати. Горничная, которую, как я понял, звали Танара, с ударением на третьем слоге, взбивала подушки. Ее зад на фоне постели выглядел весьма заманчиво.

Хозяин заглянул в туалетную комнату, открыл и снова закрыл дверцу стенного шкафа, колыхнул занавески на окнах.

– Ужин через два часа, – сказал он и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Я подошел к окну и отдернул занавески. Впереди плескался темно-сиреневый океан. Справа в серовато-красном мареве заходящего солнца темнели гигантские зазубрины скал. Слева на соседние дома падала тень от минаретов, стоящих позади гостиницы.

– Танара, ты из Индии?

– Нет, сэр, из Пакистана. Какие будут распоряжения?

Я отрицательно мотнул головой.

В небе угасал закат. Рваные облака вместе с солнцем медленно погружались в воду. Тень от минаретов вытянулась и стала похожа на призрачный парусник с высокими мачтами. Легкий ветерок надул занавески. Поплыли!

– Вот что, – остановил я Танару, которая уже была в дверях, – раздобудьте-ка мне все местные газеты за последние два дня.

– Yes, Sir. Если вам потребуется меню, оно в ящике письменного стола.

– Спасибо, я не буду сегодня есть, но приду.

– Как угодно, сэр.

Дверь за ней бесшумно закрылась. Сэ-эр, не фига себе!

Первым делом я позвонил в офис Бориной фирмы. Но никто не брал трубку.

Я снова выглянул в окно. Солнце исчезло как-то уж очень быстро, но где-то оно все же было. Тень от минаретов забралась еще выше, словно огромный паук.

Для начала я осмотрел номер, открыл и закрыл дверцы шкафа, изучил ассортимент мини-бара, совершил контрольное падение на кровать из позиции стоя и под конец наведался в ванную комнату. Она была выложена ядовито-зеленым кафелем. Кабинка с душем из белого пластика стояла в углу, как некое инородное тело. Что ж, могло быть и хуже.

В довершение ревизии я включил телевизор и бегло прошелся по всем каналам. На большинстве из них телевизионная картинка распадалась на дрожащие полосы.

Я расстегнул молнию на своей спортивной сумке и стал укладывать вещи в шкаф. Вешалки на металлической перекладине весело звенели.

По улице проехала машина с включенными фарами, и на стене возник причудливый мир теней, похожих на египетские иероглифы.

Разложив вещи, я зашел в ванную и залез под душ. Пот, высохший на мне за день, образовал соляную корку. После чего снова позвонил в офис, где сегодня вечером должна была дежурить секретарша. Но ее не было. И я кулем повалился на кровать.

Минут через пятнадцать в дверь деликатно постучали. «Войдите». Вошла Танара. «Газеты, сэр». Я полез в задний карман за чаевыми, но Танара повернулась и вышла из номера.

Я бегло пролистал подшивку Aden Times, каждый раз добираясь до раздела спорта, но ничего относящегося к интересующим меня событиям не нашел. Потом развернул несколько номеров Aden Telegraph, но там тоже ничего не было. Только в «Аден таймс мэгэзин» на второй странице была заметка, посвящена исчезновению Жоржа. И в «Арабиан мансли» я наткнулся на очерк под заголовком «Большому Жоржу – большой пирог». Там было про оружие. Фирму Бори, а теперь и мою, ждали большие неприятности.

Я тряхнул еще влажными волосами и посмотрел на часы. Было полвосьмого. Пора звонить Марсо.

В трубке раздался громкий гудок международной связи. Еще гудок. Снова гудок. Странно. Последний гудок коротко оборвался.

– Алло! – это была дочь. – Привет.

– О! Здравствуй, папка.

Продолжительный зевок прямо в телефонную трубку.

– Я разбудил тебя?

– Откуда ты говоришь?

– Из Адена. Как у вас дела?

– Хорошо.

– Как мама?

– Скучает.

– Попроси маму к телефону.

– А ее здесь нет. Она у соседки.

Вдруг она закричала так пронзительно, что у меня зазвенело в ушах: «Мам! Мам! Папа звонит».

– Не кричи в трубку!

– Ма-ам!

Брошенная трубка громыхнула о стол.

Я посмотрел на фотографию своего подмосковного дома, выпавшую из записной книжки. Бестолковое и недостроенное двухэтажное сооружение из кирпича, покрытое гофрированным железом. Перед фасадом торчит большая сосна, которую Марсо не захотела рубить. При сильном ветре она будет стучаться о дом.

Я слышал, как приближается голос Марсо, и сделал глубокий вдох в ожидании предстоящей экзекуции.

– Спасибо, что позвонил. Ты где?

– В Адене. Здесь жарко и тоскливо.

– Где, где?

– Помнишь, десять лет назад мне предлагали работу в Йемене.

– Ты не мог забраться от меня еще куда-нибудь подальше? Кто тебя надоумил?

– Боря.

– Йемен-твою-мать! Все что я могу сказать.

– Ты даже не представляешь, что это за место. Ни деревьев, ни земли. Это кратер потухшего вулкана, заполненный морским песком. Лава и песок. Стены кальдеры не пропускают ветер, и люди чувствуют себя, как на жаровне.

– Повторить про йеменскую маму?

– Послушай, дорогая, мне надо заработать немного денег, чтобы мы могли вылезти из долгов.

– Здесь в Москве люди делают деньги, какие тебе и не снились.

Я крепче прижал к уху телефонную трубку и стиснул зубы.

– Чтобы делать деньги, одного лишь ума мало.

– Я тут встретила Колю. Он занялся продажей страховых полисов одной австрийской фирмы…

– Кончай мне тыкать «что-то, где-то»! – я вспомнил высказывание Бальмонта и почти прокричал в трубку: – Деньги зарабатывать нетрудно. Трудно их зарабатывать, делая то, что тебе нравится и чему стоит посвятить жизнь.

– Выбор за тобой.

Я вылез из ботинок и сунул ноги в кроссовки. Трубка, прижатая плечом к уху, соскользнула и грохнулась на пол.

– Что случилось? – голос Марсо затерялся под моими ногами.

– Ничего не случилось, – я поднял трубку и снова прижал ее плечом к уху. – Неужели ты думаешь, что я прямо сейчас поползу в Москву по телефонной линии. Телепортироваться и то легче.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Что все! Опять ты за свое. О боже! Я не яппи и никогда им не стану. Ты это прекрасно знаешь. Я не буду сличать активы и пассивы, которые принадлежат не мне, а какому-нибудь сукиному сыну? Не буду, и все! Преподавать экономику за копейки? Тоже не буду! Здесь в Йемене я сам себе хозяин. Да, да, спасибо Боре. Он тоже сукин сын. Согласен! Но свой сукин сын. Нет, он меня не купил. У нас договорные отношения. Я свободный художник. Над всеми есть кто-нибудь более сильный. Вопрос в том, на какую степень зависимости согласиться. Да, да, да! Я очень благодарен тебе за переезд в Москву. Сам я бы никогда на это не решился. Я понимаю, как ты устала. Никто твоих заслуг не умаляет. Сколько можно говорить об одном и том же. Согласен, не каждая женщина смогла бы так успешно справиться со всем этим, а ты смогла.

На мой двухминутный спич Марсо ответила пятиминутной истерикой. У меня заболела голова.

– Хорошо, – я еле сдержал раздражение. – Ты, как всегда, во всем права… Но сейчас тебе придется подождать. Все, все, дорогая, запиши мой телефон. – На той стороне опять раздались всхлипы. – Спокойной ночи!

Я встал с кресла, выключил свет и снова подошел к окну. Вдоль портовых сооружений протянулась ярко-желтая линия огней, обозначающих край моей Ойкумены.

Все бабы дуры, но не потому что дуры, а потому что бабы. Марсо права в одном – я пускаю дело на самотек и откупаюсь от нее деньгами. А что мне еще остается?

Я позвонил Косте.

– И что ты забыл в Йемене? – обиделся он. – Можно поменять реальность, но поскольку она многовариантна, есть опасность опять промахнуться. Вспомни Рембо.

Сделав шаг назад, я упал на кровать и вытянулся на ней во весь рост. В окно влетел шум океана.

– Я – не Рембо. Постараюсь тут не задерживаться.

В этот момент в коридоре послышалось бряканье цепей и скрип колес. Ничего себе.

Я спустил ноги с кровати, нашарил кроссовки и вышел в коридор. Там было темно и пусто. Откуда-то доносилось постукивание бильярдных шаров. Я рассеянно уставился на дверь в конце коридора, ведущую, видимо, на черную лестницу.

Да, привозить сюда Марсо и дочь – полное безумие.

Я вернулся в номер, снял трубку телефона, все еще влажную от недавнего разговора, и еще раз позвонил в офис. Но никто не ответил.

В дверь постучали, и старческий голос промямлил: «Ужин, сэр».

«Да-да, сейчас иду».

Я перекатился по кровати к шкафу и переоделся. Серые брюки, белая рубашка. Сойдет. Коридор был покрыт ковром с густым ворсом, и я несколько раз о него споткнулся.

Столовая располагалась этажом ниже. Высокие потолки, вереница столов. Внешнюю стену опоясывала терраса, там тоже были расставлены столики. Окна выходили на тихую улицу, за которой виднелось море.

В дальнем углу симпатичная пианистка тарабанила на рояле мазурку. За ней на стене висел большой портрет Артюра Рембо.

Все постояльцы сидели за большим круглым столом.

Ко мне подошла Танара, держа в руках поднос. В большой рюмке зеленела какая-то жидкость.

Аден. Следующий день. 24 ноября

Из дневника Эдда Лоренца

Я спал допоздна, а потом еще долго валялся в кровати.

Потрескивала старая гостиничная древесина, шаги наверху, тихие печальные звуки. Мокрая простыня прилипла к телу. Я попытался вспомнить, что же мне приснилось, в чем там было дело. Но не вспомнил.

Наконец, собравшись, я бодро вскочил, отодвинул занавески и открыл окно. Небо в голубой дымке. Со стороны порта, похожего на гигантскую фантастическую декорацию, доносились гудки машин.

Воды не было. Я нашел Танару и выяснил, что душ сегодня работает только на первом этаже. Но это больше не повторится.

Вернувшись в номер, я взял свежее белье и полотенце. Общий душ на первом этаже уже был занят. Передо мной в очереди стоял господин Дю. Он поведал мне, что в его особняке на Рю де Шанель две ванны – одна золотая, а другая платиновая. Когда я не нашелся, что на это ответить, он описал мне сцену своего утреннего туалета со всеми подробностями.

Было уже что-то около девяти.

За завтраком я оказался в гордом одиночестве. Все уже расположились у бассейна. Официантка принесла меню, но я отрицательно махнул рукой.

– Утром я всегда ем одно и то же: две чашки крепкого чая, поджаренный хлеб – два ломтика, масло, ягодный джем, яйцо всмятку и творог с зеленью.

– Творог с зеленью?

– Да, творог со сметаной, перемешанный с мелко порезанной зеленью.

– Придется немного подождать.

– Ничего страшного.

Официантка исчезла за дверью кухни. Было слышно, как стучат, ее каблуки. Так она и есть копт. Как ее звали? Ах да, Джанта.

Она быстро вернулась.

– Скажите, сколько творога и какая зелень.

Я с досадой почувствовал в ее словах иронию.

– Сто граммов творога и двадцать пять граммов зелени, самой разнообразной, всю массу хорошенько перемешайте. Я буду так завтракать каждый день. Есть проблемы?

– Никаких проблем, – в ее голосе чувствовалось раздражение. – Какие тут могут быть проблемы? Обычно на завтрак мы подаем самбусу. Это такие небольшие треугольные пирожки с мясом, овощами и специями.

– Нет, спасибо.

– А кофе? У нас он почти настоящий.

– Я редко пью кофе.

Официантка ушла. А я начал себя мысленно упрекать. Какого черта я превращаю самый обычный завтрак в представление по мотивам романов Генриха Беля. В результате получился какой-то совершенно не свойственный мне снобизм. Но я сразу же себя оправдал. В этой поездке я могу воплотить мечты юности об удивительном путешествии.

Мистер Гилберт с чашкой кофе в руках направился в мою сторону. Я мысленно чертыхнулся.

– Что вы тут делаете? – спросил он в достаточно агрессивном тоне, – я имею в виду тут, в Йемене.

В отличие от него я был спокоен, как танк.

– Буду делать серию телевизионных передач и, если ничего не помешает, сниму фильм, – ответил я, стараясь выглядеть как можно более мирно.

– Судя по вашему виду, вы снимаете далеко не романтические любовные истории.

– А что такого в моем виде?

– Вы чего-то вынюхиваете.

– Никогда не имел такой привычки.

– Вы будете снимать войну.

– Наоборот. Хочу повторить успех тысячи и одной ночи.

– И кого вы возьмете на роль Шехерезады?

– Да хотя бы вашу жену.

Он стал заразительно смеяться.

– Что-что, а раздвигать ноги она умеет.

– Вот и отлично. А вас я поставлю у дверей, с другой стороны.

Мне показалось, что он сейчас выплеснет кофе мне в лицо.

Я вошел в уже теперь свой офис в половине одиннадцатого. Меня не ждали. Секретарша говорила по телефону и едва удостоила меня взглядом.

– Вы к кому? – спросила она, положив трубку.

– Ни к кому. Я просто так. Проходил мимо.

– Ну и идите дальше. Здесь частная собственность.

Я сел в кресло и перекинул ногу на ногу.

– Зовите всех сюда.

– Да вы что…

Наконец она поняла и вскочила на ноги. Через пять минут весь мой офис расселся в креслах вокруг приземистого стола.

Подчиненных мне сотрудников было пятеро. Уже знакомая мне секретарша, которая теперь прятала от меня глаза, двое мужчин, молодой и постарше. И две дамы неопределенного возраста.

Молодой мужчина, несмотря на кондовую фамилию – Соломатин, внешне принадлежал к небрежному южному типу, неизвестно как занесенному на просторы России. Лицо красного цвета, загоревшее под местным солнцем. Воротник легкой белой парусиновой куртки, подчеркивающей ширину плеч, подпирал косичку, в которую были собраны смазанные жирным волосы. В порах кожи густо чернели точки пробивающейся щетины. На нем были чуть мешковатые штаны, приспущенные на животе. Другими словами, уверенный в себе жеребец с рекламы мужской туалетной воды.

Я прозвал его гаучо.

Другой мужчина – пожилой и почти лысый, был похож на мелкого бюрократа из черно-белого советского фильма. Его волосы, жидкие на макушке, были спутаны, под глазами мешки, над губами пробивались усики, похожие на маленьких черных скарабеев. Он сильно нервничал. Это было заметно по колебанию ноздрей и подергиванию в уголках рта. Его руки не знали покоя: он то ощупывал карманы, то незаметно проводил пальцами по ширинке, проверяя все ли на месте. Когда извинившись он снял пиджак, на рубашке проступили темные полукруги пота, хотя рабочий день только начался. Его лицо выражало лишь одно желание – слить на меня все проблемы.

Первая дама – этакая бабища со взбитой прической и на высоких каблуках. Глаза закрывали большие солнечные очки в тонкой оправе. Она была похожа на видавшую виды куртизанку после бурно проведенной ночи. Я прозвал ее мадам.

Вторая была помоложе. Все, что положено быть выпуклым, у нее выпирало. Я прозвал ее пышкой.

Мое благостное настроение утра улетучилось, а вдоль позвонков пробежало раздражение. Зачем Боря вообще держит у себя в офисе всех этих мудаков, считающих, что жить за границей – привилегия. Это уже давно не так.

Я решил изобразить из себя чистильщика, с безупречными манерами, холодными глазами и серной кислотой в кейсе.

Лысый предложил подняться на второй этаж. Я согласился. Секретарша шествовала впереди в поскрипывающей кожаной юбке, облегающем тонком свитере и в изящных туфлях на высоком каблуке. Весьма фривольный наряд для Востока. Гаучо шел, воткнув большие пальцы за ремень и поглядывая по сторонам с беззаботностью успешного голливудского актера. Лысый поднимался по лестнице отдуваясь. Мадам демонстрировала некогда весьма недурные ноги. А пампушка оказалась на удивление резвой. Замыкая шествие, я наблюдал за тем, как у нее растягиваются швы на льняной юбке. Везде крутились вентиляторы. Мой расстегнутый пиджак развевался позади, как судебная мантия.

Мы прошествовали пустым коридором до переговорной комнаты. Там лысый сообразил спросить у меня документы. Он нервно поглядывал то на мою фотографию, то на мою равнодушную физиономию, то на женщин, призывая их разделить с ним ответственность по выяснению моей личности. Я предложил всем кофе, и секретарша быстро ретировалась.

Лысый взял инициативу на себя и затараторил, то и дело прерывая себя взволнованным смешком.

– Хочу представиться, – начал он. – Меня зовут Михаил Борисович, старший менеджер компании. Это моя жена Елена Дмитриевна, – он показал подрагивающей ладонью на мадам. Она юрист. А это Сонечка, наш переводчик. А этот, – он показал на гаучо, – наша охрана. Бухгалтер еще не вернулась из Саны, и боюсь, не вернется.

Я сидел, уставившись в пространство.

– Бухгалтера у нас нет! – повторил Михаил Борисович с преувеличенным драматизмом в голосе.

– Не страшно. Меня учили не только читать, но и составлять баланс, – я сказал это так, словно занимался этим каждый день.

Личные дела сотрудников офиса я прочитал еще в Риге. Михаил Борисович начинал карьеру с мелкого служащего советского торгпредства. Характер слабый, трусливый, ворует по мелочам. Дело знает, но бестолков, разбросан и суетлив.

Елена Дмитриевна, юрист, типичная язва, считающая, что весь мир ей чего-то должен.

Гаучо – спортсмен-разрядник, тренирует местную баскетбольную команду и подрабатывает в офисе охранником. В России его, как мусор, носило по стране, пока Боря его не пригрел.

 Сонечка, делопроизводитель, замужем за местным арабом, отъела задницу и изучила арабский язык. Больше всего боится остаться на улице.

– Мы очень просим вас, – замямлил Михаил Борисович, – отнестись внимательно к тому, о чем мы сейчас вам расскажем. Произошло нечто ужасное. Ситуация очень опасна.

Наступила пауза. Я выдержал ее, а потом вдребезги разбил все их надежды:

– Для кого?

– Что для кого? – недоуменно переспросил Михаил Борисович.

– Для кого конкретно опасна создавшаяся ситуация? – я глядел на свою команду в упор.

Все стали испуганно переглядываться. Впервые в жизни я занимался тем, что нагонял страху.

– Думайте быстрее! Быстренько, быстренько, – я произнес это отрывисто, словно кричать на людей было для меня обычным делом.

Михаил Борисович скукожился в кресле и выдохнул: «Все пропало!» Елена Дмитриевна поспешно перекрестилась. Сонечка колыхнула всеми своими формами. Да, тут было на что посмотреть, силиконовая грудь так колыхаться не может. Гаучо безучастно обрабатывал жвачку.

Я принялся разглядывать Елену Дмитриевну. Судя по всему, ее характеристика в личном деле довольно точна. Стерва, каких поискать. В ней было что-то такое, что меня жутко бесило в женщинах, хотя я не мог понять, что именно. Крашеные волосы и накладные ногти? Мелочная зависть?

Отношения Елены Дмитриевны с Михаилом Борисовичем я мог досочинить сам. Она не дает ему расслабиться ни на минуту, постоянно думая об упущенных возможностях и требуя денег. А он не оправдывает ее надежд. На его лице уже заметны следы разрушений, причинять которые умеют только женщины. Бедный парень.

Мне стало всех жаль, и я изменил тон.

– Итак, – произнес я бодрым голосом, словно настало время подвести итоги и отправить всех по домам. – Как вы сами видите, господа, у нас забот выше головы. С грузом, который занесло в Ходейду, я разобрался. Можете расслабиться. Как-нибудь расскажу подробности. Наша главная задача сохранить рынок. Если Юг останется независимым от Севера, спрос на наши «лады» сократится на четверть. Если нет, то вряд ли мы вообще сможем конкурировать с японскими джипами. Надо быть готовыми к любой ситуации. Борис Исаевич уже ведет переговоры в Токио.

Я коротко обрисовал перспективу. Все успокоились. Михаил Борисович отчитался.

– Молодцы, – похвалил я всех. – Думал, приеду, а вы тут дурью маетесь. Теперь о Жорже.

Михаил Борисович снова побледнел.

– Под прикрытием нашей фирмы Жорж Доде занимался своими делами, оружием и… – я не стал уточнять чем, но сделал вид, что в курсе. – Не знаю, какое отношение к его делам имел каждый из вас. Если имел, то жду чистосердечного признания.

– Я не знаю, клянусь, я ничего не знаю, – вскричал Михаил Борисович, его лицо превратилось в высохшую коровью лепешку. – Жорж как-то проговорился, что ищет какое-то древнее захоронение, и его преследует тоталитарная секта. Недавно у него появились друзья, которые дали ему денег. Он хотел полностью посвятить себя поискам.

Это была новость.

– Какое захоронение? – я подозрительно посмотрел на Елену Дмитриевну.

– Откуда мне знать? – она раздраженно отвернулась, но затем, словно под гипнозом, вновь глянула на меня. – Ему постоянно приходило в голову невесть что и непонятно как! У него шило в заднице.

Я перевел взгляд на гаучо.

– Вы знали Жоржа?

Он ответил соломоновой фразой:

– Часто не знаешь и самого себя.

Я посмотрел на пампушку и спросил наугад:

– Сударыня, что с вашим мужем?

Гаучо вдруг ни с того ни с сего начал смеяться.

– Безумно смешно, – огрызнулась пампушка, – посмотрим, как ты засмеешься, когда он вернется. – Она повернулась ко мне. – Мой муж в командировке.

– Где?

– Спросите у Жоржа.

– Вы что, издеваетесь надо мной?

Секунды на три установилась полная тишина. Затем я услышал голос Михаила Борисовича:

– Мы не верим, что Жорж мертв, он вовремя унес ноги. Сволочь.

– Эту версию я прочел во вчерашней газете.

– Вы считаете виновным меня, – Михаил Борисович был близок к истерике. – Не доглядел, не проверил. На вашем месте я бы тоже так думал. Но я тут совершенно ни при чем.

Интересно, куда удрал муж пампушки. Что-то тут не так. О чем-то они молчат как партизаны. Надо колоть гаучо.

– Все, расходимся по своим делам. Бумаги за последний год ко мне на стол.

Я попросил гаучо остаться. Сначала он рассказал мне сказку о местных шайтанах, крышующих рынок легковых автомобилей. Потом о Жорже. Оказалось, что он не только занимался контрабандой оружия но и содержал бордель. Вместе с какой-то шайкой полных идиотов. Почти все из них русские и прибалты, ходят в футболках и спортивных штанах, пьют и пугают местное население. Об археологических изысканиях Жоржа гаучо ничего не знал.

Что ж! Чтобы разгрести завалы, мне придется стать сутенером и участником оружейного трафика. Не хило!

Я закрылся в кабинете и принялся изучать документы. Многое меня удивило, а кое-что не понравилось. Оказалось, что треть поставленных в Йемен автомобилей отправляется обратно в Россию. Поскольку на внутреннем рынке России цена на отечественные автомобили в полтора раза выше, чем субсидируемая государством экспортная цена, такая операция давала хорошую прибыль. Понятно, что автомобили туда-сюда не возили. Перевозили только документы. Ай да таможня! Ай да Боря! Это то, что меня удивило. Но то, что не понравилось, было куда серьезней.

Время от времени я выходил из кабинета и с улыбкой наблюдал, как моя горе-команда изображает бурную деятельность.

«Начальство как всегда дурью мается», – услышал я шопот, закрывая дверь, не сообразив сразу, что начальство – это я.

В конце рабочего дня позвонил Боря.

– Ну как? – спросил он.

– Я ожидал увидеть более рабочую обстановку. И вообще, когда эта советская глупость с разницей экспортных и внутренних цен закончится.

Боря все понял.

– Надеюсь, не скоро, чистоплюй несчастный. Помощь нужна?

– Ради бога! Только не присылай сюда очередную бестолочь. Лучше подними мне зарплату.

Вечером мы со штабс-капитаном вышли в город. Нас подхватил поток разноликих людей в самой разнообразной одежде. Воздух был напоен запахами алоэ, специй и соли.

Ветер с моря почти не приносил прохлады, и я покрылся липким потом.

– Вы хорошо говорите по-английски. Почти без акцента, – похвалил меня штабс-капитан, хотя мы говорили по-русски.

– Я был на курсах делового английского. Группа разговорного языка уже была укомплектована. Преподавательница уделяла большое внимание хорошему произношению, особенно звуку th. Я немного помучился и заговорил.

На площади толпился народ. Из ближайшей харчевни пахло чем-то вкусным. Продавец сладостей мелодичным голосом созывал покупателей. Издалека доносились крики таксистов. Муэдзин читал с ближайшего минарета Эбед: «Я славлю совершенство Бога, вечно Сущего». Фраза прозвучала трижды и каждый раз все медленней.

Штабс-капитан рассказывал о Южном Йемене 70-х годов:

«Аден даже при социализме оставался свободным портом. Сюда привозили товары со всех стран и продавали очень дешево. Ваши специалисты, все поголовно, превратились в спекулянтов. А когда в гавань заходили советские пароходы, то команды моряков под присмотром капитанов толпой вываливались в город и скупали все подряд. Разница в цене здесь и в Союзе была невероятная. Раз в двадцать. Я этим тоже пользовался. Сначала продавал вашим газовые косынки. Потом в моду вошли итальянские плащи. У вас их называли болоньями. Матросы скупали их тюками. Вначале 80-х началась кримпленовая лихорадка. Потом пошли японские транзисторы, магнитофоны, фотоаппараты, часы, китайская посуда. Короче говоря, я сделал неплохие деньги».

В небольшом переулке торговали катом. Торговцы, обнаженные до пояса, сидели на своих прилавках, а их керосиновые лампы отбрасывали яркий свет на лежащие рядом зеленые пучки.

– На кат нет твердых цен, – рассказывал штабс-капитан. – Торговцы всегда приспосабливаются к спросу. В праздники и в дни получки цена на кат очень высока. Но у торговцев «добрые сердца» – они отпускают кат даже в кредит.

– У меня печальный опыт жевания ката.

– Понимаю. Вначале производимое катом действие неприятно: наступает головокружение, сердцебиение, бессонница. Но затем ум приобретает ясность, появляются энергия и бодрость, настроение становится доброжелательным и совершенно спокойным. Каждый испытывает желание рассказать свою историю. Имеется кат «бродячий», который побуждает к ночным прогулкам без определенной цели. Раньше имелся кат «кровожадный», порождавший насилие.

– Чем таким зеленым вы меня напоили вчера за ужином?

– Это tonique Abyssin, Абиссинский тонизирующий напиток. В 1910 году фармацевты города Лиона изготовили его из листьев ката, добавив алкоголь. Лучшее тонизирующее средство когда-либо изобретенное человеком. Но потом оно было запрещено. Я сократил количество ката, увеличил градусы и добавил разных настоек. Никаких галлюцинаций, никакого привыкания. Проверено.

– Это лучше абсента?

– Намного лучше. Но если хотите улететь, рекомендую так называемый эфиопский чай. Высушенные листья ката смешиваются с медом и заливаются кипятком. Если добавить немного кардамона и сахара, получится очень здорово. Только не надо злоупотреблять. В больших количествах кат вызывает анафродизию. Мрачное настроение, хочется спать, ничто в мире не радует.

– Нет, спасибо.

– Напрасно. В небольших количествах можно. Тем более что сегодня Аль-хамис – четверг, день ката. В отличие от Севера на Юге «катуют» не каждый день, а только по четвергам и пятницам. А здесь, в самом Кратере, жуют не кат, а тумбль – табак, смешанный с известью на зеленом листе колы. Эта смесь придает рту верблюжью плевучесть.

Мы поднялись на гребень небольшого искусственно насыпанного холма. Порыв ветра разогнал вечерний туман, и я замер, пораженный открывшейся взгляду картиной. Солнце уходило за морской горизонт, оставляя за собой кроваво-красные полосы.

– В этих местах так и говорят: солнце погружается в море, чтобы омыть свои раны.

– Что это за холм? – я обвел рукой вокруг себя неполный круг.

– По преданию, легендарная царица Савская, которую арабы зовут Балкис, наблюдала отсюда за работой моряков, строивших суда для ее флота. А вон там когда-то стояли древние бронзовые пушки. Англичане увезли их в подарок королеве Виктории, и теперь они стоят возле Тауэра.

– Вы воевали?

– Да. Когда я окончил кадетскую школу в Белграде, началась война. Югославия, Греция, но там все быстро закончилось. Я отправился в Северную Африку, где воевал в составе польского батальона. Поляки принимали меня за своего. Я хорошо владею польским языком, да и фамилия у меня, как у шляхтича. Моя мать урожденная Закржевская. Под Эль-Аламейном я познакомился с капитаном Даррелом, его батальон шел в атаку слева от нас. Там мы все и полегли. Мне было двадцать лет, капитану двадцать один год. Поэтому выжили. Но раны мучают до сих пор.

– Мое поколение получило Афганистан.

– Понимаю. После войны мы с капитаном поставляли в Йемен рог носорога в обмен на старое английское оружие. Этого добра здесь было полным-полно, а в Африке начались кровавые межплеменные ссоры. Потом рынок обмелел. В начале шестидесятых уже свободная Африка стала покупать автоматы Калашникова. Но денег мне хватало. Капитан занялся спекуляциями на фондовом рынке, а я своим пансионатом.

Что-то меня беспокоило, но я не мог понять – что. Рог носорога. При чем тут носорог. Но я все же спросил:

– Зачем йеменцам так много рогов носорога? У них что, проблема с потенцией?

– Вы видели когда-нибудь историческую джамбию? Нет? Извините, глупый вопрос. Все они наперечет. У них рукоятка из рога носорога. И современные джамбии могут иметь такие рукоятки. Но старая кость по цвету напоминает перламутр.

Так вот в чем дело, подумал я. Осколок кости на месте гибели Юры – это осколок кости носорога, отколовшийся от рукоятки исторической джамбии. Тогда все становится понятным. Надо искать не человека, а джамбию. Исторических джамбий не так много. Как сказал штабс-капитан, они все наперечет. Найдя джамбию, можно найти человека.

Я пытался осмыслить ситуацию, продолжая поддерживать разговор.

– Здесь, на юге, был самый настоящий марксистский социализм, – продолжал штабс-капитан. – Мой сосед болел простатитом и мог поссать только под звуки «Интернационала». А Салех, на севере, проповедовал прямое народовластие по «Зеленой книге» Каддафи. Это такая маленькая зеленая книжечка.

– Да, знаю.

– Советский Союз подал Йемену плохой пример.

– Согласен. Союз был бестолковым режимом. Пустоту заполняла беспечность мечты. Но были и смыслы. Возможно, ложные, но были. А что теперь. Вся страна сидит в лопухах и матерится.

Штабс-капитан снисходительно улыбнулся:

– Прошлое всегда романтизируют. Когда оно было настоящим, то обладало той же пустотой.

Когда-то я уже слышал эту фразу и сменил тему разговора:

– В вашей гостинице действительно когда-то жил Артюр Рембо?

– Да, это так. Все, что от того времени осталось, – у меня на чердаке. Вам нравятся его стихи?

– Я плохо их знаю. «Пьяный корабль», вот, пожалуй, и все.

Штабс-капитан что-то для себя решал.

– Некоторое время в моей гостинице жил некий Жорж Доде. Вы его ищете, я знаю. Не спрашивайте, откуда я знаю. Я знаю все, что здесь происходит. Так вот. Он очень интересовался историей Артюра Рембо, даже стал неумело и глупо подражать ему.

– Вы знали Жоржа?

– Да. Он облазил весь мой подвал и чердак в поисках артефактов. Не знаю, что он там нашел, но все было перевернуто вверх дном.

– Тогда все понятно.

– Что понятно?

– В рыбацкой деревне, здесь поблизости, я нашел сборник стихов Верлена с дарственной надписью, адресованной Рембо. Представляете. Это тянет на десятки тысяч. Мне удалось выяснить, что год назад в эту деревню приезжал какой-то европеец. Возможно, это был Жорж.

– Оставьте эту книгу себе. Я никогда не смогу доказать, что эта книга с моего чердака.

– Эта книга отлично впишется в интерьер вашей гостиницы.

– Что ж, возьму. И сбавлю вам плату за постой. Оставайтесь. Здесь тихо. Белый песок, теплая прозрачная вода, красивые женщины, крепкие напитки, мясо, приготовленное под открытым небом.

– Что еще нужно человеку, чтобы пережить кризис среднего возраста, – добавил я.

Штабс-капитан думал о своем.

– Для меня главное значение имеет свобода, – сказал он. – Но только та свобода, которая рождается внутри. Бедуины самые свободные и поэтому самые счастливые люди на земле. Счастью, как и страданию, нужно время. А времени в пустыне нет. Свобода от времени и есть подлинная свобода. Похожее чувство освобождения возникает в горах Северной Индии. Там, в горах, как и здесь, в пустыне, окружающий мир существует в первозданном, сыром виде. Именно в пустынях Аравии и на голых скалах Тибета люди обрели Бога.

Второй раз за два дня я услышал об отсутствии времени. Наверно, его тут действительно нет.

– Где боги, там и демоны, – сказал я. – Пустыня всегда была прибежищем демонов. В пустыне они искушали Иисуса. Иуда повесился в пустыне. Здесь же резвилась Лилит. Тут недалеко могила Каина. Согласен, пустыня создает ощущение вечности. Но этим она чем-то похожа на женщину.

– На Лилит? – улыбнулся штабс-капитан. – Возможно. В пустыне нет ярких цветов, но она склонна к самолюбованию. Вы сами с севера?

– Да, из Латвии. Но туда я больше не вернусь. И в ельцинскую Россию тоже. К Европе я испытываю экзистенциальную тошноту. Остается пустыня. Дикие нравы, дикие люди. Но что поделаешь?

– Я бы не сказал, что дикие. В отличие от России, в Йемене не убивают. Могут похитить, но потом отпустят. Но это не главное. Йеменцы любят, когда гости принимают участие в их повседневной жизни. Поэтому от Йемена остаются самые сильные впечатления. Я подарю вам свою книгу. Это руководство по Йемену, чтобы вновь прибывший не попал впросак. Йеменцы своеобразный народ. Соотечественников они называют ах – брат, друг, иностранца – садык, товарищ, но это слово содержит и негатив. Часто к европейцам обращаются словом «назрани». Это производное от «назарян» – Иисус из Назарета. Лучше, когда к тебе обращаются просто мистер.

Я услышал протяжные звуки. Это был призыв муэдзина на вечернюю молитву. Призыв звучал с минарета пять раз в день, и я уже привык к этому экзотическому песнопению. Обычно транслировалась магнитофонная запись, но сегодня это был, без сомнения, живой и проникновенный человеческий голос:

«Аллау ак›бар… Ла илаа иль›Аллау…»

– Это первые слова, которые шепотом произносят на ухо мусульманским младенцам, – сказал штабс-капитан, – и последние слова, которыми провожали умирающего в мир иной. С них начинался каждый день, и ими он заканчивался. «Бог велик… Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его».

В кофейне было полным-полно народу: арабы, индусы, китайцы, мужчины и женщины с открытыми лицами. Большинство сидели за мраморными столиками на литой ножке, похожими на те, что украшали залы французских кафе тридцатых-сороковых годов. Вдоль стен стояли скамейки и тростниковые диванчики, на которых можно было сидеть, поджав под себя ноги. Кто-то играл в кости, кто-то танцевал под звуки музыкального автомата. Все пили кофе и курили. Гортанный говор сливался в неопределенный гул. Пахло табаком и живым телом.

Наше появление произвело впечатление. Публика загудела. Мы прошли в небольшую нишу, где дымились высокие кальяны.

Официант разлил из большого медного кумгана кофе и поставил перед нами высокие стаканы с водой и льдом.

– Предпочитаю кофе по-турецки. Настоящий кофе сушит не хуже нашей водки. Что будете есть? Могу предложить лангустов, вымоченных в кокосовом молоке. Разноцветные коктейли. Не беспокойтесь, мы их немного разбавим, – штабс-капитан вынул из заднего кармана плоскую флягу. – Незабвенный Neo tonique Abyssin.

– Как быть с сухим законом?

– Со мной можете пить без малейшего риска.

– Здесь совсем не пьют?

– Почему, пьют, но только подпольно. В Хадрамауте втихую пьют крепкое финиковое вино.

– А кофе?

– Хорошего кофе в Адене нет. Варят шелуху от кофейных зерен, на углях в медных кофейниках. Получается темный напиток с довольно насыщенным вкусом. Но это не кофе, это – гышр.

– Меня предупредили, что за отказ выпить гышр могут камнями закидать.

– Могут, – штабс-капитан с улыбкой разлил по стаканам «абиссинию». – Но мне здесь нравится. В Йемене еще сохранились настоящие «неиспорченные» арабы. Они спокойны. Они не хотят казаться лучше, чем есть на самом деле. Их спокойствие передается другим. Здесь легко выращивать фрукты и овощи, легко строить дома, легко уговорить женщин.

Мы выпили.

– Из этого заведения Рембо каждую субботу отправлялся домой, иногда ползком, – сказал штабс-капитан, любовно обведя взглядом свое заведение. – Говорят, он читал здесь свои стихи, изысканные и упадочные, радуясь аудитории в два-три человека. Никто больше не знал французского.

Я обратил внимание на группку симпатичных женщин всевозможных темных оттенков. Они посматривали в мою сторону, как тогда в Сане.

Штабс-капитан перехватил мой взгляд.

– На этом тарабарском побережье перемешана арабская, индийская, китайская, английская и негритянская кровь. Здесь можно встретить изумительных женщин. Правда, у большинства зад немного низковат, но это на европейский вкус. Зато какие великолепные переходы, ни одного острого угла. И довольно дешево. Всего 20 долларов за раз.

– Я думал, что в исламских странах местные женщины недоступны.

– Да, в традиционной культуре женщина не имеет почти никаких прав, кроме права поедать сладости в любых количествах. Поэтому в восточных сладостях сквозит гаремное одиночество. Но здесь, в Адене, нравы довольно свободны. Проститутки появились сразу, как только Юг объявил об отделении от Севера. Они были и раньше, но не так заметно. А в Хадрамауте нравы еще свободнее. Вам надо съездить в Хадрамаут. Это незабываемо.

– Никогда бы не подумал, что Аден такое веселое место.

– У местной проституции очень богатая история. Прабабушки аденских шлюх были привезены сюда из Египта, Судана и Сомали на потребу наемников, навербованных англичанами в различных частях империи. Теперь здесь есть и русскоговорящие проститутки из всех этих нелепых стран, возникших после развала Союза.

Я решил включиться в игру.

– Своих не хочу. А к черным женщинам еще надо привыкнуть.

– Начните с бедуинок. Их предлагают на сексуальном рынке наравне со всеми прочими. Они посветлее, не закрывают лица, но если клиент хочет, то одевают никаб. Европейцы заводятся от закрытого лица и открытой задницы. У меня есть тут одна. С гарантией. Великолепная фигура, сумасшедшие глаза.

– Нет, в другой раз. Вообще-то, мне никогда не приходилось женщине за это платить.

– Можно, конечно, и так. Но с бедуинками так не получится. А вот сомалийки и эфиопки отдадутся и за просто так. Достаточно угостить их восточными сладостями.

– Мы пойдем с тобой в «Лидо», только «после», а не «до», – продекламировал я.

– Откуда такая поговорка.

– Из Латвии. В Риге был популярный ресторан «Лидо». Мы с друзьями водили туда девушек.

– Для начала можете приударить за одной из моих пианисток. По четвергам и субботам они играют в фойе гостиницы. Понятно, играют все, кроме «Хава нагилы», – штабс-капитан рассмеялся своей шутке. – Им здесь скучно. Регина бросила своего мужа-катаеда. Весь доход семьи уходил в плевательницу. Дина сбежала из борделя без денег, без документов и спряталась у меня. Сидела в углу, вспоминала свою родную ткацкую фабрику и плакала. Дуры! Но обе умеют петь, играют на фортепьяно и гитаре. Чтобы перепихнуться – самое то. Я обратился в российское консульство, чтобы им оформили временные паспорта. Не тут-то было. В новой России, оказывается, свобода выбора! Каждый за себя. Консульские чиновники мне так и сказали.

– Да. России сегодня не до заблудших своих дочерей, – подхватил я. – Если российский министр иностранных дел говорит, что у страны нет своих национальных интересов, то почему бы не продавать девок вместе с черноземом.

– Если это демократия, то я коммунист. Белый коммунист.

 Мы засмеялись.

– Вот мы и породнились, – сказал я, облизывая подсохшие губы, – сын белого офицера и внук красного комиссара. Этим революцию 17-го можно считать законченной. За что и выпьем!

Мы выпили. Я замолчал, погруженный в невеселые мысли.

– Здесь, в Адене, много русских?

– Судя по количеству валяющихся на пляже бутылок, окурков и остатков пищи, около сотни. Аден – город авантюристов. Ваши здесь чувствуют себя как дома. Когда Северный и Южный Йемен объединились, почти все русские специалисты уехали, как говорится – от греха подальше. Потом некоторые вернулись. А год назад сюда из России, как саранча, налетели какие-то бандиты.

– Бандитский Петербург на йеменских выселках? – пошутил я.

– Мне трудно сравнивать.

– Чем они тут занимаются?

– Всем. Торгуют оружием, выбивают из африканских стран советские долги. Одна группировка ухитрились взять в аренду портовые склады в счет йеменского долга. Что они там хранят – не знаю. Торгуют девушками. Год назад я пытался организовать в одном из своих кафе подпольный кафешантан. Ведь Аден – проходной двор. Набрал русских девиц. Они мне руки целовали. Так вот, ваши «крутые» после представления вломились за кулисы и чуть было их всех не перетрахали. Никто из этих отморозков не хотел верить, что девочки просто танцуют.

В кафе вошла стройная девушка в длинном цветастом платье, в платке, ее лицо ниже глаз закрывало нечто похожее на медицинскую марлевую повязку из цветного шелка. Я подумал, что эта та самая девушка, которая следила за мной в Ходейде. Но тогда она была в хиджабе. Я краем глаза наблюдал за ней, стараясь не потерять нить разговора со штабс-капитаном. Девушка осмотрелась, а потом напрямик отправилась к нам:

– Salut cheri, – штабс-капитан расплылся в широкой улыбке. – Знакомься! Это мистер Лоренц из России, – представил он меня на английском.

– Salut! Пьете? Насколько я знаю, русские не пьют без повода.

Девушка посмотрела на меня своими чуть подведенными восточными глазами. А я на нее. Глаза были не совсем восточные, но это их не портило.

– В русской жизни всегда есть место поводу, – услышал я голос штабс-капитана.

Они о чем-то поговорили на арабском. Потом девушка ушла в противоположный конец зала и оказалась в обществе молодого парня. Он почти кричал, размахивая руками, и, казалось, в чем-то ее убеждал. Но она проскочила у него под мышкой и прыгнула на сцену.

– Вот такие мне нравятся, – сказал я штабс-капитану. – Кто она?

– Не знаю. Она, как царица Савская, приходит ниоткуда и уходит в никуда. Мне так и не удалось ее выследить. Да и зачем? Я плачу ей десять долларов за выступление.

Девушка вскинула руки над головой и закружилась в медленном танце.

– Как вы думаете, она согласится? – спросил я.

– Возможно. Но не с каждым.

Я решил сменить тему разговора.

– А кто такие миссис и мистер Гилберт.

– Хм, – штабс-капитан добродушно посмотрел на меня. – Она интересная штучка. Но будьте осторожны. Ее муж каждое утро пьет кофе в пиджаке и при галстуке, после чего, взяв портфель, садится в ожидающее у двери такси. Возвращается под вечер, когда его жена купается в бассейне. Потом они усаживаются на террасе и пьют дорогие коктейли. Он сам их делает. За стеной их номера постоянно слышится занудная перебранка. По-моему, она его бьет. Плеткой. У нее есть плетка. Я сам видел. – Штабс-капитан немного засмущался. – Судя по всему, он уже десять лет полный импотент во всех смыслах этого слова. Вы будете обедать у нас?

– Не знаю. Я люблю есть один. Когда кругом люди, у меня расстраивается пищеварение. И вообще…

– Понимаю.

Вернувшись в гостиницу, я порылся в библиотеке штабс-капитана и нашел сборник стихов Верлена на английском. Мне хотелось прочитать хоть одно стихотворение из старого французского сборника, пока он еще у меня. И я нашел такое стихотворение в английском сборнике. Оно было про мое недавнее прошлое:

Я – уцелевший воин среди разгрома,

Иду как проклятый, не ведая пути;

Отчаявшись, без родины, без дома,

В слюнях измазавшись, в исподнем и в грязи.

Иду во тьме, по прихоти дороги,

Понуря голову, потупя тусклый взор,

Осталось мне лишь обивать пороги,

Глотая стон бесчестья и позор.

Нет, что не говори, Йемен прекрасное место на земле.

Я с наслаждением погрузился в постель. Вот и все. Я достиг пределов познаваемого мира, где все загадочно и непостижимо.

Аден. 2 декабря 1993 года

Из дневника Эдда Лоренца

Мне приснились сосны, дюны и серое море. Потом Подмосковье, участки, разгороженные высокими заборами, мой дом, Марсо, суетящаяся на кухне, дочь, ухаживающая за розами. Дюн больше не было, их срыли бульдозерами. Развороченная колея сворачивала в никуда.

Ближе к утру я прорвался через отмель и начал бесконечное плавание от одного острова к другому. Паруса мягко хлопали от слабого ветра. Курс на Борнео.

Встав с постели, я принял душ и спустился вниз. К моему приходу как раз доставили булочки. Однако завтрак начинался только в семь, поэтому я решил немного поплавать. Потом сел за столик на веранде, наслаждаясь утренним солнцем и пробегая рассеянным взглядом заголовки газет.

– Как обычно? – спросила Джанта.

 Я согласно мотнул головой. А когда мне принесли творог с зеленью, то понял, что хочу теплых булочек.

– Что-то не так? – Джанта произнесла это тоном английской колонистки, привыкшей с юмором относиться к любым проявлениям экзотики.

Я попросил булочек.

Недалеко от меня сидела миссис Гилберт. На ней было довольно красивое платье, гладко причесанные волосы собраны в пучок, глаза оттеняла полоска туши у самых ресниц, а щеки розовели тонко наложенными румянами. Вероятно, на макияж у нее ушло все утро.

Я понял, что атака на меня началась.

Когда официантка принесла булочки, я попросил ее присесть за мой столик.

– Тебя зовут Джанта?

Официантка утвердительно качнула головой и спросила:

– Вам нужна женщина?

Я немного опешил, но решил, как обычно, включиться в игру.

– Женщина всегда нужна. Ты согласна?

Джанта была само спокойствие.

– Я не упускаю шанса заработать, переспав с красивым парнем. Если же вам жалко денег, то обратитесь к Танаре. Она не откажет.

Кто бы мог подумать, что здесь такой широкий выбор. Джанта, Танара, две пианистки, миссис Гилберт, а возможно, еще и волонтерка. Пора вывешивать над дверью пансионата красный фонарь.

– Об этом – потом. Мне надо, чтобы ты перевела несколько слов с древнеегипетского. Говорят, что язык коптов унаследовал древнеегипетскую лексику.

Джанта пожала плечами. Я протянул ей бумажку, на которой рукой археолога были нацарапаны вылетевшие из его аппарата слова. Она некоторое время их разглядывала.

– Это какая-то бессмыслица.

– Не спешите. Может, это больше или меньше слов. Подключите ассоциативное мышление.

Я осекся. Какие у официантки могут быть ассоциации. Но Джанта спокойно сказала:

– У меня одна ассоциация. Убийство. Если эту белиберду разделить на три слова, то, возможно…

– Что возможно? – нетерпеливо переспросил я.

– Это может означать: «ты и убил».

Так! Это было уже слишком. Я ожидал всего, но только не достоевщины. Хотя, почему не ожидал. Ведь у меня было подозрение насчет скриба. Если он ищет наказание после смерти, то вот она – улика. Но почему я так уверен, что эти слова обращены к нему? А как быть с отпечатками пальцев. Что они означают. Можно предположить, что если косметичка принадлежала Таисмет, то гончар, забравший у нее эту ценную вещь, и есть убийца. Гончар? Вряд ли. Его бы не подпустили к ней близко. Это был кто-то из ближнего окружения. Тот, кто любил поделывать кувшины. Имел такое хобби. И еще. Откуда известно, что косметичка принадлежала Таисмет? Надо попросить профессора, чтобы он еще раз прошелся по тексту. Мне нужна не только фабула событий, нужны детали. Сможет ли профессор найти эти детали? Как будет косметичка по-древнеегипетски? Никак! Коробочка сделана из зеленого полудрагоценного камня. Это уже лучше. В тексте дневника скриба должно быть упоминание коробочки из зеленого камня. Иначе зачем мне подсунули этот артефакт? Кто подсунул? Сам скриб? А если не он? Нет, скорее всего, он. Ведь у меня нет другого собеседника. В тексте дневника должно быть и упоминание о гончарных способностях кого-то из действующих лиц. Почему все это не пришло мне в голову раньше. Надо было оказаться в Йемене, чтобы до всего этого допереть. Больше нельзя пускать это дело на самотек. Все подсказки сделаны. Теперь мой ход.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове, пока Джанта убирала со стола.

После завтрака ко мне подошел штабс-капитан.

– Пойдемте, я познакомлю вас с одной их моих пианисток, с Региной. У нее небольшая депрессия, а так, ничего. Очень милая девушка. Вам она понравится. К тому же натуральная блондинка.

– Везде.

– Ха!

– Извините! Одна из двусмысленных латышских шуток.

– Что тут извиняться. Я тоже выступаю в непривычной мне роли сводни. Вторая девушка немного попроще. Но тоже ничего.

– Может, мне ту, которая попроще?

– Сами выберите.

Регина лежала на диване и разговаривала по телефону на арабском. На ней были красного цвета блузка с открытым воротником и волнующе короткая юбка. На журнальном столике стоял стакан с темной жидкостью – судя по всему, борьба с депрессией шла полным ходом.

Увидев меня, ее глаза расширились, а на губах заиграла неуверенная улыбка.

– Приготовь нам кофе, настоящий, – попросил штабс-капитан.

Регина пошла на кухню чуть виляющей походкой. Через некоторое время она поставила поднос на стол и стала разливать кофе по чашкам. Комната наполнилась крепким ароматом.

– Молодого человека зовут Эдд Лоренц, и в Адене у него никого нет, – беспечно сказал штабс-капитан, будто сватать постояльцам своих пианисток было для него в порядке вещей. – Он пробудет в городе, возможно, несколько месяцев.

– Я понимаю вас, – улыбнулась Регина. Кто-то должен позаботиться о том, чтобы он не скучал.

С момента достижения зрелости я всегда мечтал встретить женщину, которая возьмет на себя инициативу, и теперь смотрел на такую, хлопая глазами. Она была по-русски симпатичной. Но мне хотелось только одного – свободы, еще раз свободы и никаких пустых разговоров.

– Хорошая девка, – сказал штабс-капитан, когда дверь за ней закрылась. – Сходите, погуляйте по Кратеру. А там уж как получится.

– Ближе к вечеру, – как бы согласился я. – Мне надо в офис, потом в полицейский комиссариат. – Да, еще один вопрос: Регина бывшая проститутка?

– Нет, не успела ею стать, – штабс-капитан шмыгнул носом. – А вот вторая хлебнула горя. Посылала все заработанные деньги домой. Проституция оказалась единственным способом отблагодарить родителей за счастливое детство.

Мои сотрудники, как всегда, бездельничали, плевали в потолок и ругались. Перебранка между ними возникала по каждому поводу. Особенно отличалась мадам. У нее было неважно со здоровьем и совсем плохо с характером. Она ругала попеременно то мужа, то пышку, то секретаршу, доставалось и гаучо.

Михаил Борисович мелко воровал. Так как у меня не было возможности предать его шариатскому суду, то я просто отобрал у него ключи от сейфа и дал пинком под зад. Через несколько дней мы случайно столкнулись в морском клубе. Он сидел за столиком, двумя руками вцепившись в помятый сэндвич. Я заставил его дать обещание не воровать. Он пообещал и вернулся в офис.

Пышка мечтала только о прямых волосах и ежедневно вела войну со своими черными кудрями. Она не хотела быть похожей на местных даже в этом и постоянно вспоминала покой своего детства в глухом городишке недалеко от Саратова.

Секретаршу я прозвал елкой, поскольку о своем прошлом она молчала как пойманный в еловом лесу партизан. Я запросил информацию у Бори, но он ничего не знал и посоветовал мне установить за ней слежку. Только этого мне не хватало.

Бухгалтерша в офис так и не вернулась. Как сказал гаучо, она хотела выйти замуж за хорошего араба, и чтобы дети были не слишком черные. Cудя по всему, кого-то нашла.

Я просмотрел записную книжку, где был записан распорядок дня на сегодня. В час – встреча с арабским коммерсантом, который мог забрать все не распроданные «нивы». В три часа – звонок Марсо. В четыре – встреча в полицейском комиссариате с неким Мунассаром Аль-Рахманом.

Ровно в полдень елка поставила передо мной тарелку с овсянкой на молоке.

– Я должен это есть?

– Для вашей же пользы. Я ведь вижу, что у вас болит желудок.

– Здесь, в Йемене, болит намного меньше, чем в Риге.

Секретарша мне нравилась все больше. Она знала арабский и прекрасно разруливала ситуации с клиентами.

Съев кашу, я взял с подноса чашку чая. Елка одновременно говорила по двум телефонам. Фирма была скорее жива, чем мертва.

На организованной мною вечеринке неделю назад все мои сотрудники показали, что умели. Михаил Борисович проникновенно читал стихи, мадам неплохо играла на фортепьяно, а гаучо – на трубе. Пышка приготовила абу макасов. Я сыграл на гитаре и спел застольную латышскую песню о водяных розах. А елка надела шелковые шаровары с завязками внизу и станцевала танец живота. После танца она потянула шаровары вверх и почти скрылась в них с головой. Я сказал, что с ее параметрами ей надо поискать жениха среди новых русских. Она как-то странно на это отреагировала. Наверно, у нее уже был такой, но он бросил ее здесь на произвол судьбы.

Ровно в час пришел арабский коммерсант, оказавшийся армянином.

Мы быстро обо всем договорились и перешли на «ты». Елка принесла кофе с коньяком. На ней были туфли без каблуков. Но от этого ее ноги только выигрывали. Армянин посмотрел ей вслед.

– Красивых девок нанимаешь. А я предпочитаю их держать подальше от своей работы и поближе к спальне.

В четыре часа я почувствовал себя усталым и с раздражением посмотрел на гору бумаг. Елка принесла мне еще несколько папок, но я поднял руки и перенес эту тягомотину на следующее утро.

– Все, меня нет и не будет!

Было жарко. Потягивая холодный сок, я вспомнил жаркое лето 1983 года в Праге. В городе кончилось пиво, впервые за более чем сто лет. В общественном транспорте женщины проветривали себя, тряся подолом коротеньких платьев. А здесь от жары женщины кутаются в черную абаю. Да, мир разнообразен.

Аден. 3 декабря 1993 года

Из дневника Эдда Лоренца

Поздно вечером я получил от профессора очередной кусок расшифрованных древнеегипетских текстов и нетерпеливо распечатал бандероль. Чтение растянулось на всю ночь.

Наступил месяц хойяк²¹, воды Нила достигли самого высокого уровня и начали чуть заметно убывать. Деревья зацвели во второй раз.

Корпус Сета, сформированный в Танисе, подходил к Фивам. По дороге к нему присоединялись все новые и новые отряды войск, отмобилизованные номовой знатью, а также огромное количество проходимцев. Особенно много людей дал Мемфис и Абидос.

Лагерь нубийского корпуса, которым командовал Ной, не спал. В белом свете луны крыши палаток напоминали холмы, покрытые снегом. Воины сидели у костров. Ходили по кругу кувшины с вином, на вертелах жарилось мясо. Кто-то играл в кости. Было весело и шумно.

Вместе с Ноем ужинали его высшие офицеры. Всего пять человек. Будучи опытным полководцем, Ной четко обрисовал положение дел: «Мы можем сокрушить корпус Сета, но подойдут новые силы и нам придется оставить Верхний Египет. Никакой паники! Задача нубийского корпуса – нанести удар и отступить к казармам. Пловцы должны сжечь все лодки на левом берегу, чтобы фиванский корпус не ударил по тылам. Как только к Фивам подойдут корабли из Таниса, захватить их. На этих кораблях наши семьи и часть гарнизона Фив отплывет на Юг, вверх по Нилу. А наш корпус пойдет на Юг пешком, по пустыне, пересечет излучину Донгола и встретится с кораблями за Напатой».

Обливаясь потом и покрытый пылью с ног до головы, в комнату вошел Гор и коротко доложил:

– Головные отряды корпуса Сета в ночном переходе от Фив. Они идут налегке, оружие едет следом на повозках, а повозки вечно отстают. В отрядах много всякого сброда, который оставляет за собой запах пота и говна. А ливийские лучники пердят, как козлы, непонятно чем их накормили. Завтра утром они будут здесь.

К средине ночи лагерь успокоился и заснул.

Перед битвой в каждом отряде нубийского корпуса пропели молитвенные гимны и зарезали жертвенных животных. Перед боевыми порядками пронесли изображения богов, фиванскую троицу, бога войны Монту и богиню победы Нехебт.

Слуга приготовил Ною нагрудные латы, покрытые металлическими пластинками. Он надел их прямо на свою льняную рубаху с широкими рукавами. Второй слуга набил стрелами колчан.

Ной вышел к войскам, от волнения прокручивая на пальце кольцо со священным скарабеем. Он знал почти каждого солдата. И верил в успех.

Передовой отряд обогнул холм и вышел из его тени на освещенную солнцем равнину. Перед ним до самого горизонта простиралось бескрайнее желто-красное пространство. Вибрирующий воздух искажал линию горизонта, но постепенно он выровнялся и стал приближаться.

Сначала появились всадники. Они то собирались в боевой порядок, то снова рассыпались по пустыне. За ними катилась невероятная по размерам толпа орущих людей. Ближе, ближе, еще ближе.

Ной взмахнул рукой, и на толпу обрушилась туча стрел. Когда колчаны опустели, корпус пошел вперед, обращая всадников и толпу в бегство.

Ной прошелся по полю боя, срывая с лежащих тел медальоны с названиями номов, откуда они были родом, а также мешочки с зашитыми в них спасительными изречениями.

Кроме египтян, на земле лежали светлокожие сардинцы в металлических шлемах, вооруженные огромными мечами, ливийцы, с покрытыми татуировкой руками и пучками страусовых перьев на макушках, смуглые арабы с остроконечными бородками.

К Ною подошел Гор.

– Против нас ополчился не только весь Египет, но и весь мир. Может, мы в чем-то неправы.

Ной повертел в руках только что сорванный с убитого офицера амулет красного цвета в форме петли, на котором были высечены слова из «Книги Мертвых»²².

– Я постоянно убеждаюсь лишь в том, – ответил он, – что миром правит не Маат, не Исет, а Исефет²³. Только она реальна. Для этого офицера, который искал защиты у Исет, мы – зло. Но он и сам есть зло. Еще большее зло, чем мы. Все есть зло.

Гор окинул взглядом горы трупов.

– Меня учили, что борьба между тьмой и светом не прекращается никогда.

– Да, но это не великая битва богов, а грязная драка людей.

– Но тогда… я не понимаю, что есть свет и что есть тьма. Возможно, зло есть тень добра.

– А может – наоборот? – Ной сжал в кулаке собранные амулеты и кинул их на труп лошади. – Все решают боги. Но они не всегда знают, чего хотят. Поэтому правда и ложь постоянно меняются местами. В этот раз им взбрело в голову объявить злом не этих мародеров, которые хотели разграбить Фивы, а нас с тобой.

– Зачем?

– Может, так надо. Может, наше предназначение в чем-то другом.

Вечером посланец от Береники доставил Ною кубок, украшенный драгоценными камнями. В знак победы. Еще посланец сообщил, что, по сведениям шпионов Береники, завтра корпус Сета пополнится еще двумя тысячами воинов. Они обойдут Фивы с востока.

Таисмет чувствовала себя совершенно потерянной. Ей было тоскливо и страшно. Мир уходил из-под ног. Ей обещали все, а отняли даже ее маленький уютный мирок, где можно было предаваться мечтам.

Она сидела на берегу Нила, недалеко от причала под тростниковым навесом. Кругом были расставлены кувшины с водой и вином, корзины с сухарями, пирогами и кусками вяленого мяса. Писец отмечал в списках людей, получающих провизию.

Теистере сидела рядом, обнимая Таисмет за плечи, словно защищая от враждебного ей мира. Подошел Нефер и сел рядом с ними.

– Ты не должна опускать голову, – тихо и настойчиво повторяла Теистере, еще крепче обнимая подругу. – Я всегда буду рядом. Куда ты, туда и я!

Таисмет кивнула головой, но выражение ее лица не изменилось. Она тупо смотрела перед собой и тихо сказала:

– Кормилица всегда говорила, что придет день, когда мне надо будет взять то, что мне принадлежит по рождению, и спасти Египет. Почему боги отвернулись от нас?

Теистере повернулась к Неферу, словно заметила его только сейчас. В ее глазах промелькнула странная решимость. Неферу даже немного отстранился. Ему показалось, что он прочитал ее мысли: «Если это не удалось ей, то это сделаю я».

Пришел Нем и пригласил Таисмет идти за собой: «Тебя ждут».

Она не хотелось никуда идти. Хоть бы быстрее наступила ночь, в которую можно закутаться как в одеяло, прямо с головой, и думать только о том, что никто тебя не видит. Ее губы чуть шевелились, произнося молитву: «Я шла по пути света, ведущего вверх. Да, я проиграла, но зато один день моей жизни был совершенным. О, Исет! Твои деяния сокровенны. И я не ропщу. Есть Судьба и Высшая Справедливость. Дай теперь мне силу, чтобы я могла покинуть Египет, а если нет, то подняться к небу и стать сияющей звездой на Востоке».

«Идем», – повторил Нем.

Вход в огромную низкую хижину, похожую на конюшню, был занавешен грубым холстом, сквозь который пробивался пар только что приготовленной еды.

Таисмет на минуту задержалась перед входом, чтобы стереть с лица следы сомнений и принять гордую осанку. Теист расправила складки ее плаща и пригладила локоны парика. Последнее слово всегда оставалось за ней. Так повелось с самого их детства. Хатхорити никогда не жалела, что приняла хромоножку к себе в дом. Теист пробуждала в Таисмет неудержимое честолюбие.

Самой Теист вознесение подруги на египетский трон могло принести безбедную жизнь и престижное замужество.

Теист еще раз придирчиво оглядела Таисмет и удовлетворенно склонила голову, пропуская ее в двери хижины.

На пыльном полу казармы, покрытом кусками ковра, рядами сидели на корточках вооруженные мужчины и ели из мисок дымящуюся похлебку. Хатхорити в походной накидке хлопотала вокруг них, раздавая лепешки и лук. Те, кто уже поел, склонялись над кружками пива, как плакальщицы над саркофагом.

При появлении Таисмет все поднялись на ноги. Хатхорити приветствовала ее поклоном и тихо спросила:

– Устала?

– Я не устала и не боюсь. Боги не устают и не боятся.

Таисмет села в поданное для нее кресло, наподобие трона, отделанного бирюзой. От печали и смятения не осталось и следа.

Нем громко хлопнул в ладоши, и все, как по команде, повернули головы в его сторону.

– Переговоры с командирами фиванского корпуса и корпуса Сета закончились ничем. Мы уходим. Там, у причала, нас ждут десять кораблей и четыре баржи с оружием, запасами воды и пищи. Корабли пришли с Севера и нам удалось их захватить. Мы поднимемся вверх по реке, пока еще достаточно воды. Не теряя времени.

– А Ной и нубийский корпус? – спросил кто-то.

– Они уничтожат остатки танисского флота и пойдут караваном прямо через Нубийскую пустыню.

В казарме повисла тишина. Все присутствующие понимали, что покидают Египет навсегда.

Нем разложил на столе рисунок. Несколько мужчин склонились над ним.

– Сначала мы поплывем по Нилу на юг, а потом на восток, туда, где восходит солнце. Мы дойдем до пределов мира и создадим новое государство у подножия обиталища богов, – Нем накрыл ладонью правую часть рисунка. – Это будет государство божественной Таисмет.

Он повернулся к Таисмет, поднял руку в знак почтения и прижал ее к сердцу. Таисмет высоко вскинула голову.

Вошел Ной:

– Боги зовут нас! Мы не оглядываемся, мы идем вперед, на новую землю, повинуясь их воле, и поставим там новые храмы! Вы лучшие воины Та-Кемта, вам нет равных, вам хватит сил и смелости дойти до края земли, чтобы прославить наших богов и свою царицу!

Его речь прозвучала так сильно и уверенно, что по рядам солдат прошел одобрительный гул.

Таисмет вышла из казармы вслед за Ноем.

Теистере подошла к рисунку, разложенному на столе.

«О боги! Это же за Кушем! Эфиопиа! – прошептала она. Ее начал бить озноб. – Я даже не знаю, где это». Она села у входа и, наклонившись вперед, опустила голову между коленями.

У причала стояли корабли и баржи, сделанные из твердого дерева, с высоко задранной кормой. Крепкие мачты, похожие на перевернутую рогатку, несли широкие четырехугольные паруса, укрепленные на двух реях. В отсеках, сколоченных из досок, томились ослы, привязанные к закрепленным на палубе кольцам. Одна из барж была доверху нагружена изделиями египетских ремесленников – оружием, украшениями, зеркалами, тюками льняной ткани, все это можно было использовать для обмена.

На набережной под тростниковыми навесами шла бойкая торговля. Отъезжающие покупали всякую всячину. Толпа, собравшаяся на берегу, выкрикивала имя Таисмет, желая ей счастливого плавания.

 С берега на корабли и обратно сновали носильщики с корзинами, тюками и кувшинами.

Нем следил за тем, как матросы загружают на баржи продовольствие, а плотники приколачивают доски и наращивают борта.

– Откуда это зерно? – спросил Нем командующего погрузкой офицера. – Я не хочу уходить отсюда с долгами.

– Мы забрали его из зернохранилищ Буль Бура. На Юге зерно дороже золота. Мы заплатили за все одно золотое кольцо, – офицер с улыбкой протянул Нему документ с неразборчивой печатью. – Предъявим это на суде Осириса.

Таисмет грустно смотрела на огромный изогнутый форштевень корабля, который должен был надолго стать ее домом. Почти все свободные места занимали складские отсеки.

Нем дал рабам команду нести ее носилки на палубу под навес, расположенный недалеко от огороженного перилами помоста.

На палубе Таисмет встала с носилок. Под ее ногами пылилась свернувшаяся кровь.

– Что это? – она запрыгала в поисках чистого места.

– Иди на корму, – приказал Нем. – Здесь тебе нечего делать.

Стоя на корме, Таисмет увидела, как с берега на один из кораблей со своей свитой перебралась Береника. За ней гуськом тянулись заговорщики. На носилках занесли Кагемни, который решил променять пышное погребение на несколько глотков свободы.

Таисмет подозвала Теист и указала ей пальцем на Беренику:

– Эта высокомерная дрянь едет вместе с нами? Я хочу знать, почему?

Нем долго всматривался вниз по течению реки, пока не убедился в том, что там никого нет. Можно было отплывать.

Гребцы расселись по своим местам, рулевые – на кормовые весла. Смотрящие устроились на реях. Кормчий занял свое место на носу головного корабля, приготовившись измерять дно длинным шестом.

На палубе под навесами расселась вооруженная охрана.

Гребцы налегли на весла с такой силой, что привстали на ноги. Из одежды они имели на себе только короткие штаны, сделанные из циновки, с квадратным куском кожи на задней части, защищающим ягодицы от трения. При выходе весел из воды их с огромной силой бросало обратно на скамью. Кто-то что-то напевал.

В середине реки северный ветер надул паруса и, преодолевая силу воды, погнал корабли вверх по течению.

Ваал и шесть боевых пловцов тихо соскользнули с лодок в воду.

В окнах караулок не было видно ни огонька. Значит, доблестных воинов фиванского корпуса удалось подпоить пивом, и они спят мертвецким сном. Можно будет обойтись без кровопролития.

В казармах нубийского корпуса все было готово к походу. Ной осмотрел свою армию. Две с половиной тысячи человек, все, что осталось от корпуса численностью в пять тысяч. Кто погиб, кто решил остаться в Фивах. Ной никого не держал. Каждый должен был принять решение самостоятельно. Остались самые сильные и опытные воины. Почти все были в панцирях из мягких материалов – несколько слоев льняной ткани, проложенных очесами. В руках топоры, ножи, копья и дротики. Луки были склеены из пластин дерева разных пород, обеспечивающих дальность и меткость стрельбы. Ной лично проверил заточку клинков, надежность крепления рукояток, прочность веревок.

Они ждали. Но ничего не происходило. Корпус Сета расположился лагерем недалеко от Фив. Фиванский корпус оставался на другом берегу реки.

Ной повернулся к своим солдатам.

– Мы больше никогда не вернемся в свои дома. У нас два пути – в страну смерти и вечности или в страну жизни и света. Я выбираю для нас второй путь. Мы пройдем через пустыню и вступим на неизведанные земли. Боги послали нам испытание, и мы его выдержим. Уходим! Во славу Амона!

Вся поклажа отряда разместилась на ста ослах. В длинных узких сосудах хранилась ячменная мука, в корзинах лежал запас ячменных лепешек, в бурдюках свежая вода из расчета два кувшина воды и двадцать лепешек каждому человеку на каждый день. По горшкам были разложены лук, чеснок и яйца, в остродонные сосуды налито масло.

Отряд вытянулся в длинную цепочку, каждый солдат со своим мешком. Процессию замыкали ослы и погонщики.

Пройдя вдоль насыпи, ограждающей западный берег канала, отряд вышел на дорогу, ведущую на юг.

На темном небе Ной увидел зарево. Это догорали лодки и баржи фиванского корпуса. Ваал выполнил свою задачу.

Четыре часа отряд шел берегом реки, зеленоватая вода которой приветливо сверкала в свете луны, затем миновал скалистый выступ и свернул в пустыню.

Ной чувствовал пустыню не только вокруг себя, но и в душе. Это все, что осталось от его грандиозных планов.

Однако здесь были его воины. Почти каждого второго он знал по имени.

Ной остановил слуг, спустился с носилок и встал в общий строй. Каждый его шаг должен был внушать бодрость и веру в успех.

Палуба под навесом была устлана толстыми тростниковыми циновками.

Таисмет пребывала в унынии. Слишком долго честолюбивые планы без удержу резвилась в ее душе, теперь ей надо было заполнить пустоту.

Она велела принести шкатулку чеканного серебра и извлекла оттуда ожерелье из ядовитых зубов кобры и диадему в виде двух змей с сапфировыми глазами, сплетенных из золотой проволоки.

– «Почему это?» – спросила Теист.

– Тебе ли не знать?! – Таисмет надела ожерелье и диадему себе на шею. – Этот знак нового состояния моего души.

По обоим берегам реки широко раскинулись поля, отливающие изумрудной зеленью молодых посевов. Цвели апельсинные и гранатовые деревья. Пели птицы. Вдоль берега шли крестьяне с тяжелыми вязанками стеблей папируса на спине. Кто-то сидел в тени деревьев, прижав к себе корзины с хлебом и кувшины с водой.

На восточном берегу показалась Сиена²⁴. Мимо проплывали знаменитые каменоломни. На берегу валялся недоконченный обелиск огромного размера.

За Сиеной Нил сжали нагромождения гранитных скал, среди которых были установлены большие стелы с текстами торжественных гимнов в честь Нила.

В полдень посреди реки всплыл остров Элефантина²⁵ – гранитная скала, покрытая вековыми наносами ила. За ним, словно призрак, появился опьяняюще красивый остров Филе, на котором Исида в глубочайшей тайне предала земле останки Осириса.

Корабли обошли остров с востока, проплыв в нескольких метрах от пилонов и колоннад древних храмов, заросших пальмами, акациями и пышными белыми и алыми гроздьями цветов олеандра. Все это отражалось в водах реки, как прекрасный мираж из прошлого.

 За Филе простирался остров Битче, с еще более древними храмами, покрытый яркой зеленью лугов. Это был древний предел Египта.

Перед первым порогом они проплыли мимо города, лежавшего среди подступающих к левому берегу реки холмов. Это была Хенна, где находилась знаменитая школа жрецов.

Появились отмели, на мелководье проступали камни с острыми краями. Волны кипели. Вокруг подводных камней возникали водовороты.

Первый порог они миновали незадолго до сумерек по обводному каналу. Он был заброшен и забит камнем, но благодаря высокой воде кораблям все же удалось пройти.