Read the book: «Случайная любовь»
ГЛАВА 1
Два месяца назад Светке стукнуло тридцать. Не юбилей, а какая-то веха безысходности, точка на прямой, уходящей в серую, предсказуемую даль. Просто цифра, которая больно жмёт в висках по утрам. Разведёнка. Мать пятилетнего Серёжи. Продавщица в магазине с духами и помадами, где пахнет чужими мечтами и надеждами, а твоя смена меркнет под люминесцентным светом. А в собственной жизни – выжженное поле, где даже сорняки не растут. Затишье. Такое густое и липкое, что им, кажется, можно подавиться.
Очередная надежда на женское счастье рассыпалась в прах на последнем свидании в уютной кафешке. Она, дура, размякшая от хорошего вина и внимания, поделилась с ним самым сокровенным – сказала, что главное солнце в её вселенной – сынок Серёженька. И увидела в его глазах не умиление, а молниеносную панику чистопородного холостяка, бегущего от ответственности быстрее гепарда.
–У тебя есть ребёнок?!
Фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор, холодный и окончательный. Он, к чести своей, был не полным подлецом – оплатил счёт, усадил в такси, бросил на прощание короткое, сжатое «всего» и захлопнул дверцу. Навеки. Всю дорогу домой она молча плакала. Не всхлипывала, а просто тихо распадалась на части, чувствуя, как слёзы, солёные и бесконечные, разъедают тушь и самоуважение. Они текли беззвучным горячим потоком, оставляя на коленях шерстяной юбки тёмное, безобразное, мокрое пятно, похожее на кляксу позора. Таксист в зеркало смотрел с таким усталым пониманием, что хотелось провалиться сквозь сиденье. Он видел таких, наверное, каждый день – разбитых, одиноких, неудачливых. Теперь и она пополнила эту бесконечную очередь.
О чём она мечтала по вечерам, укачивая сына, зарывшись носом в его пахнущий детством затылок? О чём может грезить женщина, в чьей прихожей из мужского – только крошечная курточка на вешалке и детские ботиночки одиноко стоящие у порога? О простом, банальном, недосягаемом женском счастье. Оно рисовалось в изматывающе – чётких деталях: скрип двери в семь вечера, тёплые, крепкие объятия с утра, смешные, щекотные поцелуи в щёку. Но в последнее время, в эту невинную, почти девичью картинку, настырно лезла и другая, более жаркая, плотская и потому запретная часть. Та, о которой вслух не говорят, даже с самой собой. Часть, где есть немыслимая страсть, огонь в жилах, безумное упоение близостью, от которой немеют пальцы и кружится голова. Того самого огня не было уже три месяца. Целую вечность. Тело, забывшее ласки, тосковало глухой, ноющей болью, напоминая о себе в самые неподходящие моменты – в душевой кабине, в очереди в магазине, вот сейчас, на кухне.
И вот сейчас, сидя на кухне с бокалом терпкого вина, она позволила мыслям сорваться в тартарары. Скатиться в туманную, опасную область недавно подслушанного разговора подружек у касс – они, смеясь и краснея, обсуждали секс с незнакомцем, случайную, яростную связь в полутьме чужой квартиры. Фантазии, подстёгнутые алкоголем и этим шепотом, разгорались, как сухой хворост, щекоча нутро приятной, но мучительной, унизительной истомой. Она чувствовала, как по телу растекается тёплая волна, как учащённо бьётся сердце, застрявшее комком где-то в горле. А что дальше? Где выход этой накопившейся, сжигающей изнутри, невостребованной энергии? Способ-то она знала. Старый как мир, механический, одинокий, после которого пустота в квартире и в душе становилась только звонче, острее и невыносимее, а на щёки от стыда накатывал жар.
Светка допила вино до горького дна, до последней капли. Алкогольный пунш стыда, тоски и горечи разлился по телу густым, некрасивым жаром. Пустая бутылка, звеня пустотой, с глухим стуком полетела в почти полный мусорный пакет. «Проветриться», – отчаянно, почти истерично подумала она. Вынести наконец этот мусор, эту внутреннюю тяжесть, эту гнетущую тишину. Выйти в тёплый, живой, дышащий ночными ароматами сирени и асфальта вечер. Может, ветер, ласковый и безучастный, унесёт хоть часть этой липкой грусти, прилипшей к коже, как второй слой. Или просто отвлечёт. Зашумит листьями, покажет чужую жизнь в освещённых окнах. Хотя бы на пять минут. Хотя бы на время, пока она дойдёт до контейнеров и обратно, стараясь не думать, что дома её ждёт только спящий сын и всё та же, нерешённая вином, щемящая пустота.
Прогулка на свежем воздухе тёплым вечером – самое то, что ей сейчас надо. Думала, неспешным шагом дойдёт до мусорных баков, остудит начинающие бушевать и смущать её самое гормоны лёгким, беззаботным летним ветерком. Сбросит с кожи это странное внутреннее электричество, от которого слегка дрожат кончики пальцев.
Не стала даже переодеваться – да кому она, в конце концов, здесь сдалась в своем выцветшем халате? Засунула босые, холодные от волнения ноги в растоптанные старые тапки и пошла, как на эшафот, с мусорным пакетом в одной руке и своей тоской – в другой.
В одиннадцать часов ночи во дворе бурлила чужая жизнь. Молодёжь. Шумная, пьяная от свободы и пива, уверенная в своём праве на счастье. И парочки. Эти ненавистные, прекрасные парочки, что цеплялись друг за друга в тени подъездов, сливаясь в единое тёплое, шепчущее существо. Светка проходила мимо, чувствуя себя невидимкой, призраком, залетевшим из мира, где любовь закончилась. Каждый смех, каждый сдавленный вздох из темноты был уколом.
Она ускорила шаг, свернула в проход между домами, подальше от этого праздника любви. До мусорки оставалось метров сто. Сто метров узкой, кривой тропинки, со всех сторон зажатой спящими громадами гаражей и глухой стеной густого, нескошенного бурьяна. Здесь было темно и тихо. Тишина была густой, звенящей, давящей на уши. Нет, Светка не боялась, что из кустов на неё выскочит маньяк. В её нынешнем состоянии это звучало почти как предложение. А вот крыс она боялась. Мелких, шуршащих, земных и отвратительных.
Но странно – прогулка нужного, успокаивающего результата не принесла. Совсем наоборот. Увиденные во дворе картины лишь разбередили рану, влили в воображение свежего, яркого горючего. Желание, которое она пыталась затопить вином и выветрить, не утихло. Оно стало острее, физиологичнее, наглее. Чувство одиночества из грустной мысли превратилось в плотный комок под рёбрами, в сухость во рту.
«Хоть бы маньяк сексуальный из кустов выскочил», – пронеслось в голове дерзко и отчаянно. Тело её, забытое, не тронутое всерьёз уже целую вечность, не просто хотело – оно кричало о капитальном, вопиющем недотрахе. Молодая плоть, вопреки воле и рассудку, истекала немыми соками тоски. Грудь, давно не мятая сильными, уверенными мужскими руками, возбуждалась и наливалась тяжестью просто от трения о грубую ткань халата при ходьбе. Каждый шаг отдавался глухим, стыдным эхом между ног.
«Только, – тут же поправила себя фантазия, разворачивая целый роман в секунду, – пусть маньяк будет ухоженным». Да, вот так парадокс. Высокий. В белой, дорогой на вид рубашке, расстёгнутой на трепещущей от дыхания груди. Пусть даже с щетиной – трёхдневной, колючей, это даже лучше. И чтобы пах не потом и перегаром, а вкусно. Хорошим, дорогим, древесным одеколоном, с нотками чего-то запретного. И чтобы после этой немыслимой, грешной, пожирающей тьмы он подарил ей розу. Один алый, бархатный бутон. Без слов.
Светка вдруг засмеялась. Резко, сдавленно, вырвавшимся наружу хрипком. В тишине летней ночи её смех прозвучал одиноким, треснувшим колокольчиком. «Ну и мысли – с горькой усмешкой прошептала она самой себе, швыряя пакет в зияющую пасть контейнера. – Дуреха. Себе не маньяка выдумала, а какого-то принца-извращенца. С розой». Это осознание было одновременно смешным и бесконечно печальным. Даже в своих самых постыдных фантазиях она не могла позволить себе простого животного соития. Ей обязательно нужна была эта ложная романтика, этот финальный штрих – цветок, как знак, что даже в падении она чего-то стоит. И от этой мысли стало ещё больнее.
Когда до мусорных баков оставалось метров пять, и они уже должны были появиться из за кустов, впереди, что то зашуршало.
"Крыса!" – испугалась она. По коже рук прокатилась волна мурашек.
Светка наклонилась, стала шарить по дорожке в поисках оружия. Наткнулась на обломок кирпича, облегчённо вздохнула, с увесистым куском стройматериала в руках не так страшно.
В кустах сново зашуршало. Сердце женщины вздрогнуло.
"Крыса!" – испуганно выкрикнула она.
Рука с обломком кирпича, совершенно без её участия делает бросок в сторону шороха.
Ну как бросают женщины? Будем честны с ними и самими собой – да никак. Их броски проходят по одному сценарию – на кого бог пошлёт.
Вот и сейчас, снаряд полетел совершенно в другую сторону.
"Бзынь!" – раздался звук битого стекла.
"Блин!" – услышала она мужской голос, – прямо в стопак! – расстроено добавил он.
Светка сделав ещё пару шагов вышла на площадку с мусорными баками.
ГЛАВА 2
Андрюхе было тридцать два года, и сегодня его пригласили на день рождения к двоюродной сестре. Обещали много вкусного, и незамужних подружек. Старания сестры найти ему спутницу жизни уже не вызывали раздражения. Раньше, это его бесило, сейчас – нет. Отношения у них были хорошими ещё с детства, он просто не мог долго на неё обижаться.
После неудавшегося брака, мужчине не очень то и хотел жениться, жаль родственники были с ним не очень согласны.
Как одинокий мужчина собирается на любой праздник?
Десять минут в душе энергично размазывает по телу что то напоминающее мыло или гель для душа. Главное, чтобы пенилось и пахло. После этого, полчаса на поиски рубашки которую одевали не больше двух раз, в этом случае она считается условно чистой. Пять минут на одевание, десять секунд брызнуть на себя хорошим одеколоном. Все, мачо готов к смотринам. Если забыл побрится, ничего страшного, это – брутальная щетина.
Андрей приехал за пятнадцать минут до назначенного времени. Он знал, что с первого раза может и не припарковаться, всё будет занято. Так и произошло, покрутившись по району, нашёл всего одно место, рядом с мусорными контейнерами. Ну, хоть так, и то хорошо. Вышел из машины, расстегнул пару верхних пуговиц на белой рубашке, и уже хотел взять цветы с переднего сиденья, но не успел. Резкий, с каплями страха женский писк: "Крыса", и летящий в его сторону камень. Всё было словно в замедленной съёмке. Каменюка неумолимо приближалась к его машине. Кровь застыла от ужаса, сердце перестало биться. В его машину летел кусок кирпича
"Бзынь!" – жалобно хрустнул левый фонарь стоп сигнала.
"Блин!" – громко сказал он.
"Убью" – подумал Андрей и сделал шаг в направлении тропинки.
Они встретились под единственным на всю тропинку фонарём, который светил тускло и прерывисто, будто и сам сомневался, стоит ли вмешиваться. Он предстал перед ней внезапно – не из кустов, а просто возник из темноты, заслонив собой путь к мусорным контейнерам. Высокий, широкоплечий силуэт, выхваченный из мрака желтоватым светом. На лице его застыла злоба – та простая, понятная, бытовая ярость человека, чьё имущество только что подверглось атаке.
А она замерла, прижав ладони к груди. В её широко распахнутых глазах плескался целый океан вины, страха и какого-то детского, животного ужаса. Светка прекрасно видела, что натворила своим слепым броском – она разбила задний стоп сигнал на дорогой, чёрной машине. Она понимала каждую молекулу его гнева. Но мозг, уже отравленный вином и фантазиями, тут же начал выдавать дикий, невозможный параллельный сюжет.
Мужчина. Боже, он же был точь-в-точь, словно вылепленный из её недавних, постыдных грёз. Не просто белая рубашка, а та самая, с коротким рукавом, обтягивающим рельеф бицепсов. Верхние пуговицы расстёгнуты, и в треугольнике выреза видна смуглая, упругая кожа груди и цепочка, холодно блеснувшая при движении. Щетина – не трёхдневная, а скорее вечерняя, тёмная, идеально оттеняющая резкую линию скул и упрямый подбородок. И даже цветы – не роза, нет, пучок белых пионов в синей обёртке, лежащий на сиденье, было видно через открытую дверцу.
Её сердце не просто вздрогнуло – оно сорвалось в бешеный галоп, вышибая воздух из лёгких. В кровь ударила такая доза адреналина, что в глазах потемнело, а ноги стали ватными. Мечта, воплощённая в реальность самым чудовищным и нелепым образом. Он был так ярок, так физически ощутим, что его гневные слова долетели до неё лишь обрывками, приглушённые гулом в ушах. Она видела, как двигаются его губы, как хмурятся тёмные, почти чёрные брови, но смысл ускользал.
– Ты что, натурой будешь отдавать? – вдруг прорезалось в этом гуле, и загорелая, мускулистая рука с чёткими венами резко указала на осколки пластика.
И в этот момент – будто сама судьба решила пошалить – тёплый летний ветерок, пахнущий пыльцой и ночной свободой, рванул чуть сильнее. Небрежно завязанный пояс халата не выдержал, и полы мягко распахнулись, словно театральный занавес перед главным действием.
Андрей замолчал на полуслове. Воздух вырвался из его груди неслышным свистом.
Её ножки, волею случая открытые теперь по самые кружевные трусики, были не просто хороши. Они были восхитительны. Длинные, стройные, с тонкими щиколотками и бледной, почти фарфоровой в этом убогом свете кожей, по которой он мысленно провёл ладонью, чувствуя мурашки. Вся его злоба, весь праведный гнев, который он готов был обрушить на эту пьяную дуру, испарились в одно мгновение, словно их и не было. Вместо них хлынула волна острого, почти болезненного стыда. Он, здоровый мужик, только что орал на эту испуганную женщину, которая стояла перед ним, съёжившись, вся в слезах, несчастная и беззащитная. Он увидел теперь не вандала, а жертву – его собственного хамства. Камень предназначался крысе. Она не хотела ему зла.
Но следом за стыдом, сметая всё на своём пути, пришло другое. Гораздо более древнее и мощное. Он впился в неё взглядом, уже не оценивающим ущерб, а жаждущим. Ровный, задорный носик. Милое, заплаканное лицо с веснушками. Вздёрнутая верхняя губа, придающая лицу выражение лёгкого, невинного упрямства. И грудь. Высокая, аппетитная, едва прикрытая тонкой тканью халата, которая оставляла безумно мало для воображения. Андрей захотел её. Сильно. Неистово. До дрожи в руках и скрежета зубовного. Желание накатило дикой, неконтролируемой волной, какой с ним не случалось никогда – ни в юности, ни после. Оно было плотским, примитивным и всепоглощающим.
Но он не был насильником. А она, с её виноватыми глазами, вряд ли согласится на секс с незнакомцем на заднем сиденье машины посреди ночи. Хотя. Этот взгляд, полный не страха уже, а какого-то гипнотического оцепенения. Эти губы, приоткрытые от волнения. Молчание между ними натянулось, как струна, готовая лопнуть от одного неверного движения. И в этой струне звенела не просто тишина, а гулкая, звенящая тайна чего-то невозможного, что вот-вот должно было случиться.
Светка была очарована, парализована, околдована. Да, он на неё кричал, но в его гневе была какая-то странная, почти аристократическая сдержанность – ни одного матерного слова, ни одной унизительной оскорбительной интонации. Он злился, но это была ярость джентльмена, чью лакированную карету облили грязью. В его голосе не было открытой, животной агрессии; сквозь злость пробивалась горечь, досада человека, чей безупречный вечер пошёл наперекосяк. И этот контраст – дикая, первобытная сила, и эта, почти интеллигентная манера ругаться – сводил её с ума окончательно.
Он был прекрасен. Красив не гламурной красотой, а силой, здоровьем, уверенностью, исходящей от каждого мускула. Он жестикулировал, объясняя что-то о стоимости ремонта. Она, словно загипнотизированная дура, смотрела не на его лицо, а на игру мощных предплечий, на то, как под кожей, загорелой и гладкой, перекатывались твёрдые, живые мышцы. Каждое его движение было чётким, экономичным, полным скрытой мощи. Именно с таким незнакомцем, от которого пахнет опасностью, дорогим парфюмом и кожей салона, она в своих самых безумных мечтах и хотела бы секса. Не любви, нет. А именно дикого, испепеляющего, горячего секса, который одним своим огнём смоет все её комплексы, стыд, ощущение собственной ненужности и превратит её из несчастной Светки в Женщину, хотя бы на один час.
Но разум, тот самый, что не давал ей покоя, тут же вставил своё горькое замечание. Такой мужчина – ухоженный, явно не бедный, пахнущий не городской пылью, а свободой и деньгами – никогда в жизни не станет заниматься сексом с незнакомкой в застиранном халате, с размытой водостойкой тушью под глазами и в драных, бесформенных тапках. Тем более здесь, в этом тёмном проходе, пахнущем мусором, бензином и прошлогодней листвой. Её место – на продавленном диване с ноутбуком и сериалом, а не на сиденье его машины.
– Натурой будешь отдавать? – прозвучал его вопрос, наконец-то долетев до её сознания. Не угроза, а скорее риторический, полный сарказма и безысходности вопрос. Его палец указывал на осколки пластика, как на обвинительный акт.
И тогда в ней что-то щёлкнуло. Оборвалось. Не было ни расчёта, ни смелости. Была лишь полная, абсолютная капитуляция перед судьбой, которая подсунула ей воплощение фантазии, а потом тут же показала, насколько она, Светка, ничтожна перед ним. Глубокий, почти болезненный вздох вырвался из её груди. Она молча, с видом обречённой, швырнула злополучный пакет в контейнер, подошла к чёрной, блестящей машине, открыла тяжёлую дверь и упала на заднее сиденье. Кожа салона была холодной и пахла им – тем самым древесно-пряным ароматом, что кружил ей голову.
«Натурой, так натурой», – пронеслось в голове с горькой иронией. «Вряд ли он, конечно, соблазнится. Вон какой красавчик, и этот шикарный букет. Идёт к своей идеальной, любимой девушке, на свидание, а тут я, мокрое пятно на асфальте. Пусть выгонит. Накричит ещё раз. И я пойду домой, достану свою заначку на "чёрный день" и заплачу за ущерб. А потом буду снова плакать.
Андрей смотрел на девушку, бесцеремонно устроившуюся в его машине, и чувствовал, как реальность отказывается подчиняться законам логики. Он буквально не мог поверить своим глазам. Когда она сделала первые шаги к автомобилю, у него подкосились колени – не от страха, а от нахлынувшей, душащей волны невероятного, почти мистического предвкушения. В ушах зазвенела тишина, заглушив шум далёкого города.
«Не может быть. Это она шутит? Издевается?» – метались в голове обрывки мыслей. «Сейчас я сяду рядом с ней, и она рассмеётся этому абсурду – она, в её халате, и я со своим предложением. Скажет: "Да вы чего, мужчина, с ума сошёл? Я что, по твоему, давалка дворовая, или должна по первому твоему желанию ноги раздвинуть?"
Назовёт дурачком и уйдёт, хлопнув дверцей, оставив одного пошлыми фантазиями и чувством полнейшего идиотизма».
Но она не смеялась. Она сидела, замершая, глядя прямо перед собой, и её профиль в полумраке салона казался невероятно хрупким и бесконечно одиноким. И этот вздох, который он уловил, когда она садилась. В нём не было вызова. В нём была та же самая обречённость и тоска, что клубилась и в его собственной груди уже много месяцев. Это понимание ударило его, как ток. Они оба здесь, в этой абсурдной ситуации, были не нападением и защитой. Они были двумя одинокими кораблями, столкнувшимися в кромешной тьме. И тишина в машине теперь была не пустой. Она была густой, тяжёлой, напитанной несказанным. Оставалось только сделать шаг. Первый. Самый страшный.
Он садился на заднее сиденье так, словно она было покрыто шкурками ежей.
Халат на ножках девушки снова распахнулся, открывая его глазам пленительные коленки.
Он никак не мог поверить, что это происходит с ним и наяву. Ему казалось, что он в эротическом сне, в котором все девушки его любят, и готовы отдаться по первому слову.
Он преодолел робость, развалился на заднем сиденье, это всё же его машина, и он здесь хозяин. Посмотрел на девушку, снова любуясь её лицом. Бросил взгляд в вырез халата, от чего кровь по венам побежала быстрее.
"Ну" – вопросительно сказал он. И это было самым лучшим, что смог придумать. Мозг с трудом соображал от огромного количества тестостерона в каждой клетке его тела.
Его рука, казалось, двигалась сама по себе, повинуясь не мысли, а какому-то глубинному, первобытному импульсу. Он положил ладонь на её коленку, на эту удивительно гладкую, кожу, и осторожно провёл на пару сантиметров выше. Даже такое, почти невинное прикосновение, этот контакт с живым теплом её тела под халатом, вызвало в нём прилив такого острого, почти болезненного удовольствия, что он затаил дыхание. Мир сузился до этой точки соприкосновения.
Её рука – лёгкая, хрупкая, с прохладными пальцами – накрыла сверху его ладонь. Нежно. Без давления. Сердце Андрея упало, превратившись в комок ледяного страха.
«Всё. Сейчас. Сейчас она стряхнёт мою руку, словно назойливого паука. Бросит на меня полный отвращения взгляд, даст пощёчину (заслуженно!) и уйдёт, оставив меня здесь с моим позором и этой дурацкой, нелепой эрекцией. И я буду сидеть и ненавидеть себя до конца дней».
Но то, что произошло дальше, перевернуло все его представления о вероятности, стыде и здравом смысле.
Она не убрала его руку.
Она, взглянув на него долгим, бездонным взглядом, в котором читалась решимость, граничащая с безумием, медленно, почти торжественно, развела полы своего халата. И затем её собственная рука легла поверх его, не отталкивая, а ведя – властно и неуклонно – выше. К самому краю тонкого кружева трусиков. К самой границе, за которой начиналась тайна. Этот жест был таким откровенным, таким шокирующе смелым, что у него во рту пересохло.
И прежде чем он успел что-либо осмыслить, она повернулась к нему всем телом, её пальцы впились в волосы на его затылке, и её губы нашли его губы. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было падение. Головокружительное, долгое, влажное погружение в пучину, где не было ни прошлого, ни будущего, ни одиноких ночей. Они растворились друг в друге – её отчаянная, жадная нежность и его ответная, яростная благодарность. Её пальцы, дрожа от дикого возбуждения, рвали пуговицы на его рубашке, и слабый звук оторванной нитки был самым эротичным звуком в мире.
Он, помогая ей в этой лихорадочной спешке, стащил с себя всё, что мешало, и посадил её сверху, обхватив руками за узкую, изящную поясницу, чувствуя, как каждый мускул на её спине играет под его ладонями. Он притянул её к себе, губы нашли упругую грудь, и он вобрал её в себя целиком, лаская языком набухший, твёрдый сосок, слыша её прерывистый, хриплый стон прямо над ухом.
Она не просто принимала его. Она жила им. Двигалась на нём с такой отчаянной, неистовой силой, будто это был не просто секс, а последний шанс на спасение, последний глоток воздуха перед тем, как утонуть. Она кричала – негромко, сдавленно, в его шею – и извивалась, и её ногти впивались ему в плечи, оставляя горячие царапины. Она ничего не просила – она требовала, молила, задыхаясь: «Не останавливайся, прошу». И в этой мольбе был не только экстаз, но и какая-то древняя, животная мольба.
Мир за пределами машины перестал существовать. Мимо пару раз, шаркая ногами, прошли запоздалые прохожие, чьи тени скользнули по тонированным стеклам. Но для них не было никого. Звуки утонули в смешении дыхания и поцелуев. Они были вселенной, взрывающейся в тишине.
И взрыв настиг их одновременно. Не волна, а судорога, сотрясающая до самых кончиков пальцев. Глухой, сдавленный крик сорвался с её губ, и он, прижимая её к себе так сильно, будто хотел вдавить в собственное тело, издал хриплый стон, в котором было всё – и триумф, и облегчение, и какая-то щемящая, необъяснимая грусть.
Потом была тишина. Влажная, наполненная лишь свистом в ушах и бешеным стуком двух сердец, постепенно замедляющих свой бег. Они сидели, не в силах разъединиться, не в силах вымолвить слово. Любое слово стало бы кощунством, вторжением в этот хрупкий, священный хаос, который они только что сотворили.
Он почувствовал, как её тело постепенно обмякло, напряжение спало. Она медленно, почти нежно, поцеловала его ещё раз – не в губы, а куда-то в угол губ, в щёку. Это был поцелуй-печать. Поцелуй прощания. Не говоря ни слова, она выбралась из его объятий, поправила скомканный халат. Он молча смотрел, как она открывает дверь и выходит в прохладную ночь.
Она не оглянулась. Поправила волосы, глубоко вдохнула ночной воздух и неспешной, странно спокойной походкой пошла в сторону далёких, горящих жёлтыми огнями окон. Туда, где была её реальная жизнь. Унося с собой частичку его безумия и оставляя его в машине, в полной тишине, с запахом её кожи, секса и осознанием того, что только что закончилось что-то очень важное, чего никогда больше не повторится.
Несколько секунд он просидел не понимая, что происходит.
Уходит! А он даже не спросил её имени.
Андрей схватил так и лежащий у машины обломок кирпича и побежал за женщиной. Догнал, легонько коснулся плеча. Она остановилась, с недоумением посмотрела на камень в его руке.
"Вот, держи, там ещё один фонарь остался"
Женщина улыбнулась, забрала из его руки обломок кирпича и выкинула в кусты. Взяла его под руку.
"Пойдём, у меня дома дверь в спальню скрипит, надо бы смазать"
Парочка растворилась в тёплом летнем воздухе, оставив грустить в одиночестве автомобиль с разбитым фонарём.
