Read the book: «Моя Маленькая конфетка»

– Моя Маленькая Конфетка.

Этот голос заставляет кровь в жилах застыть, после чего сердце пускается в пляс, грозя сломать рёбра изнутри. Внизу живота потянуло, руки судорожно тряслись, сжимая телефон, адреналин прилил везде, куда только мог прилить, вот только она так и не поняла, чем это вызвано: лютым ужасом или…

Карие глаза ошалело метнулись к часам на тумбочке – 3:26; суббота, глубокая ночь, но этот звонок и этот голос выбили все шансы мелатонина на то, чтобы дотянуть сладкую дрёму до утра. Трясущимися руками она зачесала растрёпанные каштановые пряди с взмокшего от волнения лба, после чего нервно сглотнула и спустя пару секунд, грозя порвать ворот пижамы, выдохнула:

– Я не ждала твоего звонка, – голос девушки дрожал от волнения. – А ты сейчас где?

– А где я могу, по-твоему, быть, Малыш? – тихий низкий бархатный мужской голос почти выдохнул в трубку, и чёрт подери, ей показалось, что это дыхание обожгло её шею, отчего мурашки побежали по всему телу. – Я дома… А тебя тут нет. До меня вообще слух дошёл, что ты в последнее время дома почти не ночуешь.

– Да, есть такое, – даже как-то виновато выдала девушка, усиленно складывая одеяло, сама не зная зачем. – В последнее время я довольно нервная, сам понимаешь: дом, работа, Ванюша, да и здоровье так себе. Решила немного развеяться.

– Как Ваня?

– Ваня хорошо! – почти в панике выдала девица, украдкой глядя в сторону стены, за которой спал пятилетний мальчик. – Вот, на секцию по футболу отправился! Он у нас активный, целеустремлённый… На тебя похож до одури.

– Моя Маленькая Конфетка.

Чёрт подери, эти слова убивают её рассудок к чертям. С одной стороны, она хочет бросить в ужасе телефон в стену и позвонить ментам, но с другой, кажись, бельё с пижамой таки придётся стирать.

– Надя.

– Да? – наивно поинтересовалась девица.

– Почему ты не дома?

– Я в последнее время стала довольно нервной! Как я уже сказала, я хожу к психологу, и он мне посоветовал сменить обстановку. Мы уже несколько недель живём у Марины, и я… Это…

– Зачем ты ходишь к психологу?

– У меня были некоторые вопросы касательно кое-каких моментов, которые я хотела проработать.

– Каких?

– Ну там… Работа… Дети… И… Ещё…

– Мы? – Даже через трубку она увидела этот гаденький и даже немного грустный оскал. – Наши отношения?

Вот честное слово, если до этой фразы у неё ещё был шанс заснуть, то теперь его просто не осталось. Всё её лицо перекосило так, словно она не знала, что ей надо делать. Она хотела улыбаться, плакать, ей было страшно, её сердце колотилось, но она потратила в общей сложности порядка полутора лет на психолога, и это дало свои плоды.

– Да, – рвано выдохнула девица, силясь не рухнуть в обморок. – Меня очень волновали наши отношения, у меня был ряд нерешённых вопросов, которые я хотела обсудить с психологом.

– Надя.

– Да?

Долго он не решался что-то сказать, как вдруг тяжело вздохнул и, казалось, она услышала в этом голосе сдавленную боль:

– Ты не хочешь меня больше видеть?

– Нет! – девица буквально подорвалась на кровати, после чего ошалело начала метаться взглядом по комнате. – В смысле, да! В смысле, я правда очень хочу тебя увидеть, просто… Я правда не ожидала, что ты мне позвонишь вот так. Это всё так неожиданно, я думала встретить тебя через месяц, даже отпуск подбила под это. Честно, это просто совпадение! – Тут Надя слегка припустила голову, и словно рассудок начал проясняться. – А почему ты… Тебя по УДО выпустили?

– Можно и так сказать.

– Я не знала.

– Теперь знаешь.

– Что? – Она не столько опешила со слов, сколько с этой интонации. – Я…

– Моя Маленькая Конфетка, – тихо перебил голос. – Я скучал по тебе… Очень.

– Я тоже. – Казалось, она ненавидела себя за эти слова, пока на карих глазах наворачивались слёзы. – Я правда очень скучала.

– Приезжай.

– Домой?

– Сейчас.

Одинокая слеза покатилась по щеке, после чего губы растянулись в немного болезненной, но по-детски счастливой улыбке:

– Хорошо… Я сейчас приеду… Я не буду будить Ваню, я заеду за ним завтра.

– Я жду тебя, моя Маленькая Конфетка.

Когда он повесил трубку, ей показалось, что из неё вырвали чеку и сейчас её просто разорвёт на части. Этого нельзя делать, вот вообще, сейчас надо лечь спать, разбудить Марину, посоветоваться, выпить чайку, но пришла в себя Надя, когда уже нашарила ключи и накинула куртку поверх пижамы. Она бы даже не вспомнила, как оказалась в коридоре, если бы резко не зажгли свет.

– Надюха? – в прихожую вышла заспанная блондинка и ошалело посмотрела на подругу. – Ты куда собралась?

– Мне надо отъехать, – нервно выдала девушка, дрожащими пальцами открывая входную дверь. – Я ненадолго.

– Надь, половина четвёртого утра! Куда ты поедешь?!

– Я приеду утром! Мне правда надо…

– Дай сюда ключи от машины, – приказным тоном перебила девушка, протягивая руку ладонью вверх. – Снимай куртку, ты никуда не поедешь.

– Марин, ты не понимаешь!

– Всё я понимаю! Я этот взгляд знаю очень хорошо, а потому отдай мне ключи от машины!

– Марина, послушай!

– Нет, это ты послушай! Это не любовь, а созависимые отношения! Вы два психа, вам обоим надо лечиться, и вы оба принципиально этого не делаете! Ты нашла своего «Маньяка», а он – свою «Жертву», вы никогда не разорвёте этот круг! Тебе на себя плевать, так подумай хотя бы о сыне! А теперь отдай мне ключи и снимай куртку!

Надя долго смотрела на подругу стеклянными глазами, после чего отпустила ручку двери и начала медленно снимать верхнюю одежду. Надо признать, хозяйке дома стало легче, но ровно до того момента, пока подруга резко не вскинула голову и с мольбой в глазах не произнесла:

– Прости меня.

Надо признать, Марина только почуяла подвох, как вдруг непутёвая беглянка кинула куртку ей в лицо, отчего та замешкалась, и этого хватило, чтобы девушка буквально выскочила на улицу. Не разбирая дороги, в одной пижаме и ботинках шатенка кинулась к машине и точно думала, что разобьёт это стекло, если дверь не откроется вот прям сейчас! Руки дрожали, адреналин зашкаливал, русая голова не соображала, но это было уже неважно. К тому моменту, когда Марина выскочила вслед за подругой, та уже со свистом шин сорвалась с места и ехала в известном только ей направлении.

Сказать, что Марина опешила, это промолчать, но стоило ей открыть рот…

– Пусть едет, – усталый и заспанный мужской голос раздался со стороны входа, отчего девушка обернулась и увидела лишь тоскливо наблюдающего за удаляющейся машиной молодого парня.

– В смысле «пусть едет»?!

– В прямом, – уже более сурово выдал парень и посмотрел на жену с заметным раздражением. – Со своей стороны мы сделали всё что могли. На цепь её не посадишь, ты пыталась, психолог не помог, тюрьма тоже, да и знаешь, что… Надоели они мне. Завтра отвезу им Ваньку, и пусть делают что хотят.

– Но как же…

– Нельзя помочь тем, кто не хочет помощи! Я так задрался с этих ваших бабских драм, что в один момент понял, что хочу всё оставить как есть. Начнёт бить и творить беспредел, тогда будем думать, а сейчас оставь их. Пошли спать, ночь на дворе.

Так легко сказать и так сложно сделать, но Марине ничего не оставалось, кроме как согласиться с мужем и в отчаянии махнуть рукой. В конце концов, супруг прав, на цепь её не посадишь… Она пыталась.

А пока Марина пила снотворное, чтобы не думать о своей не самой умной подруге, Надя силилась не вырвать руль на поворотах. Заспанную черепушку разрывало изнутри, в ней боролись с десяток противоречивых чувств, но за рулём было самое неадекватное. «Ничего плохого не случится», – повторяла про себя девица, пока всё тело дрожало от избытка эмоций. Она же прорабатывала этот разговор с психологом, общалась с людьми, которые попали в подобную ситуацию и в целом ей казалось, она готова… Как же она ошибалась.

Психолог. В своё время этот непрошенный гад лез к ней в каждую свободную щель, и если бы кто-то ей тогда сказал, что она сама к нему придёт, она бы лишь покрутила у виска. Зачем ей психолог? У неё же всё в порядке! Ни бьёт, ни пьёт, ни гуляет, прекрасные отношения, полная гармония, а разница в возрасте – так это двадцать первый век! Ну и что, что «десять лет»… А ему «двадцать», всё по согласию! До неё вообще стала доходить суть происходящего годам к четырнадцати, но это неважно.

Почему-то сейчас в голову начали лезть сеансы психотерапии. Надо признать, первые визиты давались ей очень тяжело не потому, что ей задавали наводящие и прямые вопросы, а потому, что чем дольше она ходила к врачу, тем чётче вырисовывалась картинка и страшнее становилось от осознания. Такой просто и тупой вопрос, который выбил из Нади все мысли минуты на полторы. Она даже не знала, что может так встать в ступор, когда психолог спросила: «Кто такой Максим?»

Этот вопрос вбили в голову настоящим колом, потому что, прожив с этим человеком столько времени, она не могла вспомнить, когда она его увидела в первый раз. Именно тогда они с психологом и проработали этапы.

Надежда была молодой женщиной двадцати шести лет, с высшим образованием, начинающей карьерой юриста и имела пусть и не баснословный, но вполне себе заработок, которым могла тянуть себя и любимого пятилетнего сынишку Ванюшку. Но так было не всегда, да и чего греха таить, стало относительно недавно.

Вообще родилась она не в том месте, не в то время и не в той семье. Родители пьющие, на аборт денег не было, а потому пришлось рожать. Наверное, ей не стоило появляться на свет в принципе, но так сложилось, что самый милый ангелочек родился в аду, и дабы это как-то компенсировать, вскоре жизнь свела её с самим «дьяволом».

Четыре года

Это самое первое её осознанное воспоминание, полное ужаса, но уверенности, что всё будет хорошо. Она стояла босиком, заплаканная, в грязной одежде прямо на кафеле кухни. В воздухе витает запах гари, какой-то вони и спирта. Она точно не помнила времени суток, но хорошо помнила блеск ножа и серых глаз, что свирепо смотрели на её отца. Папа забился в угол, его язык заплетался, он просил его успокоиться, но тот лишь размахивал ножом и кричал, что прирежет папу к чертям собачьим. Страшно. Не от происходящего, а от осознания, что она на стороне вовсе не папы.

Макс. Она знает, что его зовут Макс, ему четырнадцать лет, и он на десять лет её старше. У него короткие чёрные волосы и серые глаза, его одежда такая же пошарпанная и грязная, а ещё папа до смерти его боится, а потому, когда он приходит, папа особо не буянит. Папа не любит Макса, а Макс не любит папу, поэтому Макс приходит домой, чтобы проверить Надю.

Детская психика гибкая, она имеет свойство воспринимать мир таким, какой он есть, поэтому она не помнила момента, когда она впервые увидела Максима. Ей казалось, что он всегда здесь был, да и до довольно внушительного возраста, она была уверена, что это брат. Он приходил к ним в дом, когда хотел, а если папа запирал двери, то либо влезал через окно либо выносил с ноги. Этот раз не стал исключением, правда, вошёл он спокойно, под недовольные взгляды собутыльников. Что-то они не поделили, и один из алкашей то ли ударил Надю, то ли что-то закричал, сложно сказать.

Маленькая Конфетка. Любая. Обычно это были дешёвые краденые леденцы, но иногда Макс приносил «рафаэлки» и «коровку». Где он их доставал и какими методами, детский мозг не вникал, радуясь очередной лакомке. Она бежала к нему со счастливыми воплями и просила конфетку, а он давал угощение и немного гаденько говорил, что она скоро сама как конфетка станет… Его Маленькая Конфетка. Так он её называл.

Семь лет

На тот момент Максиму было семнадцать, а Надежда пошла в первый класс. Мама умерла, от чего, она уже не помнила, но оказавшись в другой социальной среде, дети начали задавать вопросы, и это был первый раз, когда Надя осознала, что понятия не имеет, с кем общалась всё это время.

Он вёл её за руку в сторону дома, под немного неоднозначные взгляды прохожих, уж очень колоритно они смотрелись. Она была в белом сарафанчике и чёрных туфельках с розовым рюкзаком, а он был в рваных джинсах, тяжёлых ботинках, косухе, волосы отросли до плеч, а взгляд серых глаз смотрел на всех свысока.

В тот день она шла и пристально глядела в лицо брюнета, что-то анализируя у себя в голове.

– Макс, – тихо позвала девочка.

– Да, Конфетка, – безразлично ответил подросток.

– А почему ты не живёшь с нами?

– Ну, мы с твоим папой точно друг друга поубиваем, – усмехнулся парень и посмотрел на первоклашку. – Я напротив тебя живу, в соседней квартире.

– А почему ты к нам приходишь?

– Как «почему»?! – почти с возмущением выдал подросток, сел на корточки перед Наденькой, осторожно взял её за затылок и почти с умилением прошептал прямо в эти огромные карие глазки: – Ты же моя Маленькая Конфетка.

На тот момент для неё это было совершенно нормальным объяснением, которое не вызывало никаких вопросов. Сложно даже подумать о том, сколько бы ещё времени это ни вызывало никаких вопросов, если бы…

Десять лет

Это не её квартира, тут не сильно чище, но в разы тише, потому что, кроме неё и Макса, в доме больше никого нет. Что это было, подростковый бунт или что-то, но Надя смотрела в дверной проём довольно уверено. Максиму на тот момент было уже двадцать, волосы отросли до лопаток, на столе были выложены ватки, бинты, запах спирта витал в кухне, но не тот, к которому она привыкла, а какой-то другой.

Она не спрашивает, откуда у него столько ран, а в барсетке куча денег. Она вообще заметила, что чем старше становится, тем больше вопросов у неё появляется, но она всё меньше и меньше их задаёт. Однако этот вопрос она не могла не задать.

– Макс.

– Мелкая, я немного занят, – перетягивая руку бинтом, устало выдохнул брюнет. – Ты что-то хотела?

– Я сегодня шла в школу… Дядю Гришу убили.

– О как! – наигранно удивился парень. – Район неспокойный, кого хочешь встретить можно. Я вон тоже пару тройку придурков по дороге встретил. «Поцарапали», сволочи.

– Макс.

– Надя, я очень устал. Если ты…

– Зачем ты его убил? – со свойственной только ребёнку виноватой интонацией выдала девочка, украдкой отведя глаза в сторону.

Повисла тишина, парень медленно развернулся, с пару секунд таращился, наскоро перебинтовал руку, подошёл вплотную, присел на корточки и даже с каким-то укором посмотрел в это «провинившееся личико».

– С чего ты взяла, что его убил я?

– Я тебе ябедничала.

– И что?

– Там лежал нож, Макс… Твой нож.

Мужчина ничего не ответил, а лишь с пару секунд не мигая глядел в огромные карие глаза, после чего по лицу медленно расползлась слабенькая, но от этого не менее гадкая ухмылка. Осторожно приподняв перебинтованные руки, парень взял ребёнка за голову, притянул к себе вплотную и выдохнул буквально в лицо:

– Ты кому-нибудь об этом говорила?

– Нет! – в панике затараторила школьница. – Я никому не скажу! Обещаю!

– Молодец, – шепнул мужчина и поцеловал девочку в щёчку. – Моя Маленькая Конфетка.

– Макс.

– Что?

– Зачем ты его убил?

– Потому что он был плохим… Он обижал мою Маленькую Конфетку.

– Это потому, что я тебе наябедничала?

– Поверь, я бы узнал. – И столько любви было в этих серых глазах, пока большой палец осторожно прогладил кругленькую скулу. – Этот кретин отважился тронуть мою девочку, а потому мне не интересно, какие выводы он сделает… Их сделал я.

– Макс, но ты же…

– Ты – моя Маленькая Конфетка, – перебил парень, разжёвывая эти слова едва ли не по слогам. – Моя и больше ничья… Никому тебя не отдам.

– Я просто хо…

Но не успела девочка договорить, как брюнет резко подался вперёд и намертво впился в губы. Сказать по правде, она опешила, вообще не понимая, что происходит. Это был не простой лёгкий поцелуй, как отца, что целует дочку на ночь, но описать она его тогда не могла. Единственное, что мелькнуло в её голове, так это тревога, потому что ей реально показалось, что Максим хочет её укусить.

Всё закончилось так же быстро и непонятно, как и началось. Резко отстранившись от девочки, парень сгрёб её в охапку и крепко прижал к груди. Надя слышала, как бешено бьётся его сердце, хотя визуально он был спокоен. Он упорно таращился куда-то в пустоту с пару секунд, после чего уткнулся носом в эту любимую русую макушку, шумно затянул воздух через нос, тяжело вздохнул и даже с какой-то болью в голосе выдал:

– Эх, скорее бы ты выросла.

– Макс, – тихо шепнула девочка.

– Что?

– Мне страшно.

Надо признать, она услышала, как сердечко пропустило удар, но после биться стало ровно и размеренно. Осторожно отстранившись от девочки, парень глянул в эти немного виноватые и слегка напуганные глазки, после чего сам как-то виновато улыбнулся.

– И чего же ты боишься? Меня?

– Немножко.

– Тебе нечего бояться. – Мозолистая ладонь зачесала выбившиеся пряди назад, после чего брюнет поцеловал этот немного взмокший лобик. – Я ничего тебе не сделаю, моя Маленькая Конфетка… Ничего такого, чего ты не захочешь.

Ей было десять, но почему-то эти слова её не успокоили. Даже не столько сам контекст, сколько тембр его голоса показался её очень странным. Не сказать, что это прозвучало как угроза, но что-то внутри подсказывало, что эти слова имеют другой смысл.

Этот странный инцидент забылся довольно быстро, особенно на фоне смерти соседа, но больше девочка предпочитала не жаловаться своему защитнику. Да, Гриша был запойным пьяницей, который частенько приходил в гости к отцу, а учитывая, что баба у этого отморозка последний раз была лет пять назад, ухватить дочь своего собутыльника за задницу показалось забавной идеей, несмотря на четвёртый класс. Случись такое один раз, она бы и слова не сказала, но гость зачастил, отцу было плевать, а страшно стало до жути.

Семнадцать проникающих, печень в труху, живот вспорот, кишки по всей улице, кровища, а маленькая Наденька упорно делала вид, что не узнала самодельный нож. Таких в этом районе много, у каждого второго отморозка «ножи дендрофекального происхождения», но эту обмотку она узнала. Убийцу не нашли, да и не особо искали. Не редкость подобное в этих краях, однако кутить народ стал потише. Нервные нынче собутыльники, тут лучше лишний раз не шуметь.

Жизнь в целом пошла своим чередом. Наденька ходила в школу, Максим приходил в гости и выбивал дурь из отца, отец мирился со своей участью, а вот в одиннадцать лет его не стало. Папа умер от цирроза печени, когда она пошла в среднюю школу, а поскольку других родственников у неё не было, она отправилась в детдом. На вопрос «почему Максим не может её забрать?» несчастные психолог и директор нервно переглянулись и на всякий случай позвонили в полицию. Именно тогда она и задумалась о своей будущей профессии юриста, пытаясь найти ответ, почему сомнительным маргиналам с десятком задержаний и проживающих в нереально страшных районах города не дают опекунство над маленькими девочками. Она найдёт ответ на свой вопрос, но это будет чуть позже.

Вообще, в детдоме было неплохо, намного лучше, чем в её прошлой квартире, а учитывая, какие у неё были «связи», местная шпана стремилась завязать знакомства с весьма перспективной «подружкой». Максим приходил в детдом постоянно, приносил конфеты, забирал Надюшу и увозил на выходные. Если администрация запрещала, он делал это несогласованно, а полиция только разводила руками. Нет состава преступления. Ушла сама, знает парня давно, следов побоев и насилия нет, да и чего греха таить, одета она была получше многих в этом заведении.

Пошипели, порычали, да и бросили… Аж на три года.

Четырнадцать лет.

Она сидела в кабинете психолога, одетая в оранжевый сарафан, на ногах были белые колготки и чёрные туфельки. Короткие русые пряди были завязаны в два хвостика, а сама девица заметно нервничала. В последнее время её часто вызывают к психологу, а самое страшное – она знала почему.

Психолог Людмила Анатольевна уже извелась, чётко чуя «запах керосина» и осознавая всю ситуацию. Наверное, она была единственным человеком, который не закрыл глаза на происходящее, но если бы эта дама тактично не лезла в эти дела, Наде было бы заметно проще.

– Наденька, – тяжело вздохнула врач. – Ты знаешь, зачем я тебя вызвала?

– Людмила Анатольевна, вы вызываете меня только по одной причине. – Надо признать, в этом голосе звучала обида. – Я вам ничего нового не скажу. Ну вот нечего мне сказать! Да, я дружу с Максимом, езжу к нему на выходные, мы общались ещё при моих родителях, ну сложилось так. Да, он меня на десять лет старше, ему двадцать четыре, а мне – четырнадцать. И что?! Вы отвели меня к гинекологу, я туда пошла, проверилась и искренне надеюсь, что вам полегчало, когда вы получили долгожданный документ! Что вы от меня хотите?!

Врач смерила подростка немного болезненным взглядом и едва заметно сжала челюсть. За годы работы детским психологом в детдоме уважаемая Людочка повидала столько всего, что, казалось, её не удивишь, но потом на её пороге оказалась Наденька. Когда дело касается растления несовершеннолетних, тут, как говорится, «не пойман – не вор». Наговорить можно чего угодно, тут нужны конкретные факты: видео или звукозапись, следы физического насилия, анализ ДНК, ещё что-то, и если «жертва» сама при этом не сможет дать показания, то дело имеет все шансы на провал. Именно с такими работала Людмила Анатольевна всю жизнь: с жертвами насилия… А вот Наденька была с точностью до наоборот.

Психика имеет очень надёжный, но страшный механизм защиты: абстрагирование. Она возводит блок против того, что приносит ей боль, а потому жертвы абьюза пытаются забыть всё плохое, что у них было, и не идут на контакт с психологом. Обычно пробить этот панцирь занимает до нескольких месяцев, но куда страшнее, если подобная связь построена не на «страхе и насилии».

На девочке не было ни одной царапины или синяка. Она была одета с иголочки, бежала со всех ног к брюнету маргинальной наружности, вешалась на шею, садилась в машину и уезжала в пятницу вечером, чтобы вечером воскресения вернуться счастливой и совершенно невредимой. Даже полиция уже махнула рукой, не видя в упор состав преступления, и только Людочка видела, как с этой головушки уже летят искры горящего рассудка.

Надя по природе была миниатюрной девочкой, но было неясно, спасает её этот факт или только усугубляет положение. Она одевалась в одежду, которую обычно носят первоклашки или начальная школа. Сарафанчики, балетки, чулочки, милые рюшечки – всё это часто можно встретить в подростковой дури, но это всегда идёт в контексте чего-то дерзкого. Надя же действительно выглядела на одиннадцать, но апогеем стало то, что воспитательницы застукали её за тем, что она утягивала себе грудь и провоцировала рвоту. Только угрозы о том, что ей запретят покидать детдом и видеться с гостями заставили девчонку оставить это дело, и именно тогда Людмила Анатольевна и поняла, насколько ситуация критическая.

Страх. Подобный страх она видела в глазах «жертв домашнего насилия», но этот был другой, он пришёл не «снаружи», а «изнутри». Из разговоров с Наденькой за три года доктор составила почти полный психологический портрет Максима, и в том, что у него специфические предпочтения в женщинах категории 6+, почти сразу стало понятным, но надо отдать должное, методы его воспитания идут через пряник без кнута.

Надя всегда боялась Максима, потому что знала, на что он способен. Она знала, что он опасен, она знала, что он может убить человека просто так, потому что руками трогает то, что не надо, и именно такой человек был ей жизненно необходим в среде, в которой она обитала до того, как попала в детдом. Попойки, драки, сомнительные личности, никакой защиты, а потому «конец света» наступал почти сразу и со стопроцентной вероятностью, стоило Максиму ступить за порог квартиры. Это не любовь, это созависимые отношения. Я всё сделаю, я исправлюсь, я приспособлюсь, я буду жить с педофилом-абьюзером, мне плевать, только не уходи дальше пяти метров.

С Максимом ситуация отнюдь не лучше, если не в сто раз хуже. Помимо кучи проблем с законом, криминалом и головой, у него есть ещё и потребности – как физические, так и психологические, и пока что это единственное, что не давало Людмиле сойти с ума окончательно. Если бы он хотел себе просто «Лолиту на правах секс-игрушки», тело Нади не нашли бы, а это наталкивает на мысль, что, может, где-то эта любовь и мелькает, правда, в очень извращённом виде. Он действительно её любит, а вот за что – сказать сложно, а потому Наденька пытается всё оставить как есть. «Всё работает – не трогай, даже не смотри!» – именно этим принципом оперирует девочка, вот только против природы не попрёшь.

Есть потребности: физические и психологические. Сейчас ей четырнадцать, что она может ему дать, кроме срока по статье «Растление несовершеннолетних»? С подачи Максима или нет, но законно удовлетворить физические потребности она не может хотя бы до наступления её шестнадцати лет, а потому приходится ставить ставку на психологические.

Он любит «маленьких девочек»: слабеньких, щупленьких, беззащитных. Такой она была в детстве – «жертвой» – и полностью перекрывала пласт с лихвой, но время идёт, месячные уже два года, в холке аж метр пятьдесят пять, бёдра круглые, грудь растёт, а психика вспоминает, что как по-другому «Цербера» удержать, она не знает. Срабатывает самый что ни на есть «бабский страх»: увидит морщины и седину – уйдёт к молодухе, а я тут останусь. Вот только если обычно об этом девушки начинают волноваться ближе к тридцати пяти, то Надя на полном серьёзе боится вырасти.

Она носит одежду под стиль третьего класса, а порой, если не влезает в майку размера ХХS, начинает мучить себя диетами и утягивать грудь. Усугубляется всё и тем, что она по комплекции очень миниатюрная, а это лишь в дополнение даёт ей надежду, что осталось совсем чуть-чуть. Но даже не это воистину напрягает, только уже Людмилу.

Доктор была вынуждена признать, что Максим Наденьку ни к чему не принуждает, а весь этот психоз идёт изнутри самой девочки. Самый лучший хомут – это его отсутствие. Он не делает ничего, чего она не хочет, но может не сделать то, чего она хочет. Терпение – самое страшное качество хищника. У него были годы, чтобы выстроить все рычаги давления, и достаточно чистый материал, чтобы слепить из него то, что ему было нужно. Единственное, что реально спасает девочку, – это то, что он заинтересован в её благополучии. Вопрос только… Для чего?

– Ты собираешься на выходные к Максиму, верно? – Людмила попыталась завязать максимально непринуждённый диалог. – А какие у вас планы?

– Каждый раз по-разному. – довольно сдержанно выдала девица. – Редко планируем что-то заранее. А что?

– Я надеюсь, он тебя покормит… Мне говорят, ты опять «худеешь».

– Да, я хочу влезть в новую юбку.

– Можно купить размер побольше.

– Там фасон…

– Наденька, – довольно грубо перебила психолог и очень уверенно посмотрела на девочку. – Я так понимаю, что мы с тобой не договоримся… Хорошо.

– Что «хорошо»?

– Я прибегну к совсем крайним мерам.

– Это к каким? – почти с издёвкой выдала подросток.

– Я позвоню в полицию.

– И что вы им скажите?

– Ничего, – доктор не разделяла настроение девицы. – Я ничего им не скажу… Я достану контакты.

– Какие контакты? – а вот тут голосок дрогнул. – Вы сейчас вообще…

– Ты хочешь, чтобы я засунула голову в пасть льва… Хорошо. Но твоя там же окажется. – Людмила подалась вперёд и исподлобья глянула на вмиг растерявшую всю прыть бунтарку. – Если ты не перестанешь маяться этой дурью, утягивать грудь и голодать… Наденька, я не шучу, я пойду на крайность. Я найду способ связаться с Максимом и спросить, что ты делаешь и почему он тебе это позволяет. И если, не дай боже, вскроется, что он в курсе твоего «селфхарма», я свяжусь с соответствующими органами и добьюсь запрета на приближение.

– Вы не имеете права, – тихо, но почти в панике выдала девочка. – Это не в вашей компетенции.

– Я врач психолог, который курирует твоё состояние. Ты несовершеннолетняя сирота, находящаяся под опекой этого учреждения. А про репутацию Макса давай вообще не будем заикаться.

– Нет состава преступления, – механически ответила подросток.

– Нет никакого преступления, есть негативная динамика твоего психического и физического состояния, а ещё есть основания полагать, что к этому причастен «твой друг». Этого более чем достаточно, чтобы изолировать тебя от его влияния, и твоего мнения здесь спрашивать не будут.

– Вы не поступите так.

– ТЫ так не поступишь с Максимом, а не Я. – Тут врач как-то отрешённо посмотрела по сторонам, а после вновь на школьницу и заговорила вполголоса: – Ты можешь врать себе сколько угодно и своей же лжи поверить. Ваши отношения основаны не на любви, а на обоюдной зависимости, серьёзных психических проблемах и отклонениях с обеих сторон и, в принципе, граничат с уголовной ответственностью. Здесь даже термин «абьюз» подойти не может, потому что «жертвы» две, а насильник – целый мир. Ещё ни одна утяжка не спасла хоть одни отношения, а угробила столько здоровых девиц, что волосы шевелиться начинают, а потому, если ты не перестанешь это делать, я приму меры. Ты меня поняла?

Тишина надолго воцарилась в комнате, но после продолжительной паузы девочка таки опустила голову и сдавленно выдохнула:

– Да.

– Вот и славно. В понедельник жду.

Она лишь кивнула, молча встала и вышла из кабинета. В этой одежде она выглядела глупо, но все боялись смеяться. В её сторону вообще боялись что-то лишнее ляпнуть, а потому нахваливали дебильный наряд. Она и сама была в курсе, что это так себе роба, но перебороть себя не могла.

Надо признать, настроение было ужасным, но стоило увидеть знакомый байк, как карие глаза засияли, улыбка растянулась по счастливому лицу, а сама девица, забыв про всё на свете, кинулась в объятья любимого маргинала. Подумаешь, десять лет разница! По статье дают восемь.

Честно, она не помнила, как провели день, но вот вечер надолго остался в памяти. Она готовила блинчики, пока он курил рядом, выдувая дым в вытяжку. День выдался насыщенный, они оба устали, но всё же Надя не могла выкинуть сегодняшний разговор с психологом.

Дома она ходила в безразмерной одежде, зачастую той, в которой ходил Макс. В ней было удобно, но сегодня она за всё цеплялась, бесконечно мешала, и в один момент в русой голове мелькнула странная мысль. Отложив сковородку, она подвязала майку под грудь, как вдруг услышала немного сдавленный вздох, а брюнет как-то неоднозначно отвёл глаза. Сказать по правде, она растерялась, после чего виновато посмотрела на парня:

– Тебе не нравится?

– Нет.

Эти слова реально задели Наденьку, но стоило ей взяться за узел, дабы опустить майку, как руку резко перехватили. Она опешила с такой реакции, а после мозолистые пальцы скользнули по рёбрам, и буквально в тот же миг из глотки мужчины раздался сдавленный рык:

– Ты зачем это делаешь?

– Что именно?

– Голодовки свои.

Сказать, что у подростка душа в пятки упала – это промолчать. Она медленно отвела лицо в сторону и тихо выдала:

– Тебе Людмила Анатольевна звонила?

– Я задал вопрос и жду на него конкретный ответ.

– Я просто… – Девица начала в панике пытаться опустить майку, но Макс держал руку крепко. – Мне казалось… Это сложно объяснить… Я…

– Прекрати маяться этой дурью.

– Хорошо, – как в армии отрапортовала школьница. – Больше не буду.

– Вот и славно. – Максим отпустил руку и глубоко затянул сигарету. – Ешь блины, пока не остыли.

Повисла тишина, Надя таки опустила майку и уставилась на своего «друга». Смотрела она на него минуты две, после чего тот таки смирился со своей участью и посмотрел в карие глаза:

– Что?

– Макс… А ты меня любишь?

Он молчал с пару секунд, затушил почти целую сигарету, подошёл к ней вплотную, довольно грубо взял ту за затылок и притянул к себе, буквально выдыхая в лицо:

– Ты зачем спрашиваешь?

– Ну… – Честно, ей было очень страшно, но вовсе не от действий. Она боялась услышать не тот ответ. – Просто… Как бы… Мне четырнадцать.

– И что?

– Ну, это типа статья… Там… Растление несовершеннолетних.

Он молчал секунд двадцать, слегка задумчиво глядя в это немного напуганное виноватое личико, как вдруг гаденько оскалился, отпустил затылок, погладил слегка покрасневшую щёчку, после чего рьяно впился в губы, сгребая девицу в охапку. Целовал он её, грозя откусить половину головы, а ей было плевать. Она вцепилась в чёрные патлы, силясь игнорировать металлический привкус во рту.

– Ох, Мелкая, – рвано выдохнул парень. – Моя Маленькая Конфетка. Четырнадцать исполнилось полтора месяца назад, а уже таких слов нахваталась чёрт знает где. Пошли спать, ты устала, дичь всякую нести начинаешь.

– Я просто… – тихо шепнула девочка, силясь поймать каждый вдох. – Говорила сегодня… С психологом.

– Я тоже с ней сегодня говорил.

– И что она сказала?

– Что ты дура, четырнадцать лет – ума нет. Ещё раз устроишь свои голодные игры, постелю раскладушку. Поняла меня?

– Поняла.

– Зашибись. А теперь спать.

Раскладушка – это серьёзный аргумент и угроза, с этим шутить уже нельзя, а потому, лёжа на тёплой груди, она ещё долго таращилась в стену и думала. Максим заснул быстро, а вот ей не спалось, хотя обычно рядом с ним она проваливается в сон почти на раз. Почему-то в голову начали лезть странные мысли.

Она пыталась вспомнить, когда они начали спать вместе, но ничего, кроме того раза, когда он впервые поцеловал её в десять лет, в голову не шло. Да, за всю её сознательную жизнь это была единственная его осечка и опрометчивое решение, которое он сделал, не подумав и на эмоциях.

Сокращая дистанцию едва ли не по микронам, без резких движений и сомнительных действий, он завязывал на её шее «хомут, которого нет». Медленно, выдавая всё за естественный ход событий, психика послушно выстраивала прочные эмоциональные связи, основанные на страхе ко всему вокруг. Без него всё плохо, а с ним всегда хорошо, она никому не верит, у неё есть только он и больше никого.

Сначала она бежала к нему на ручки и клянчила конфеты, потом плавно перешла на колени, потом конфеты брала уже без фантика прямо с пальцев, а когда рефлекс был выработан, он научил её «делиться». Раскусывая конфетку пополам, она охотно дожидалась, пока он отдаст ей её половинку. Потом конфетку надо было раскусить самой и поделиться, и так по очереди, пока не появились новые правила. Конфетку надо было раскусить, пока она была в его зубах… А потом уже и конфетка не нужна была.

С раскладушкой было так же. Сначала она боялась темноты и мёрзли ноги, потом просто мёрзла, потом «просто», потом привыкла, а потом раскладушка стала формой наказания. Большой, тёплый, все монстры под кроватью стали какими-то незначительными, а ещё он её очень и очень любит, а потому не обидит.

Он её действительно не обижал, не запугивал, не совращал и не домогался… Он умело и терпеливо перегнул её извилины так, что она делала это сама. А что поделать? Для него это статья, а так – типа не при делах.

Шестнадцать лет.

Людмила Анатольевна просто швырнула папку и отпросилась с работы, написав заявление на отпуск. Она умывает руки и больше не лезет в это дело, да и вообще оставляет любые попытки хоть как-то повлиять на ситуацию. От неё и так мало чего зависело, а теперь и вовсе «не статья». Так или иначе, она добилась, что Наденька набрала в весе, перестала изводить себя голодовкой, да и одеваться стала по возрасту, однако явный стиль Лолиты в ней остался. Скорее всего, это уже не изменится, но, во всяком случае, это не так фатально для психики и здоровья.

Было бы странно, если бы Надя не удрала в свой шестнадцатый день рождения в неизвестном направлении, с воплем «вернусь через неделю!». И пусть все знали, куда она побежала, но сказать уже ничего не могли. Уже не статья, уже не посадят.

Если достаточно долго изводить кого-то и дразнить, психика начинает ломаться, но гораздо интереснее, если постепенно увеличивать дозировку. Вот тогда рождаются наркоманы. Чуть-чуть подвести, чуть ближе, ещё чуть-чуть и сорваться в последний момент. С каждым разом она подходила к нему всё ближе, и вот, когда она уже была согласна на всё, он ей ласково шептал на ушко: «Нельзя». Если провернуть этот фокус пару раз, можно испортить любые отношения, но Макс обладал самым страшным качеством хищника – терпением. Абьюза в их отношениях не было, он хвалил её за послушание, за то, что она хорошая девочка, его Маленькая Конфетка, а потому к своему шестнадцатилетию она была согласна на всё… Совсем на всё.

Установка в голове дала слабину лишь раз, когда боль стала настолько нестерпимой, что ей показалось, она сейчас потеряет сознание, да и чего греха таить, в ту ночь она узнала Максима с другой стороны. Её запястья были сжаты до хруста и синяков, по щекам текли слёзы, а голос уже слегка осип. Наверное, ей стоило сказать, чтобы он остановился, но голос пропал, и дело было не в сорванной в крике глотке.

Вцепившись зубами в эту хрупкую шею, он силился не вырвать сонную артерию, и это единственная «поблажка на девственность», которую она дождалась. Ловко поставив уже в край замученную девицу на колени, прижав взмокшую от напряжения русую голову к подушке, он брал её, как сорвавшийся с цепи кобель. Кровь стекала по ногам, но вместо того чтобы что-то сказать, Надя вцепилась зубами в подушку, уповая на то, всё это очень скоро закончится… Наивная.

Надо признать, это одно из самых страшных воспоминаний, однако именно это способствовало положительной динамике её психике. Она испугалась. Испугалась так сильно, что кокон иллюзий начал сыпаться. В «любимом защитнике» она увидела прямую угрозу, опасность и боль, и, скорее всего, она бы разорвала эти отношения с помощью психолога, если бы…

– Прости меня, – тихий шёпот раздался у самого уха, обжигая искусанную шею. – Я не хотел делать тебе больно… Не хотел тебя пугать. Прости меня.

Он говорил это искренне, крепко прижимая к себе замученное тельце со спины, а Надя лишь заплаканными глазами таращилась в комнату. Она прожила в этой комнате дольше, чем в собственной квартире, но сейчас ей всё здесь казалось чужим и почему-то хотелось вернуться в детдом, чего она в упор не делала. Что-то держало её тут, и это были не массивные лапы, что сомкнулись на хрупком тельце. Это было что-то в голове.

– Хочешь, я уйду? – одними губами шепнул брюнет.

– Нет! – почти в панике вскрикнула осипшим голосом девчонка и резко повернулась к мужчине. – Я не хочу.

– Ты боишься меня.

– Не боюсь. – Превозмогая боль и синие запястья, хрупкие ручки обвили шею и прижали к себе. Ей было очень больно двигаться, но держала она крепко. – Я испугалась. Мне надо просто… Привыкнуть.

Самый крепкий хомут – которого нет. Не сказать, что Максим играл на страхе Наденьки остаться наедине с целым миром, но он существенно помогал её удержать. Она стерпит всё что угодно. Даже когда рассудок уже кричал, что пора бежать, она не может его отпустить… Просто не может.

Следующий раз не заставил себя ждать, а за ним третий, четвёртый. С каждым разом становилось легче, вот только девушка не могла понять, так должно быть, или она просто привыкла к боли? Так или иначе «уже не статья», именно так она и сказала Людмиле.

Восемнадцать лет.

Почему-то она так и не смогла вспомнить, что было прошлым вечером. Это воспоминание одно из самых ярких, с невероятно размытыми границами. Она не может вспомнить, что было до и после, но очень хорошо помнит, что было в тот самый момент.

Она стояла перед зеркалом, в руках была ярко-красная помада, она смотрела в своё отражение с каким-то неподдельным ужасом, пока всё тело колотило. Макияж размазан по всему лицу, яркий шёлковый халат с причудливыми бабочками соскользнул с обнажённых плеч, на голове настоящее воронье гнездо, а «крыша» собрала чемоданы с криком: «Ты меня не слушаешь! Я от тебя уезжаю!»

Да. Почему-то именно в этот момент она поняла, насколько же выжата её психика и насколько же фатально её положение. Она так долго игнорировала проблемы, что они стали неотъемлемой частью её жизни, без которых она уже не знала своего существования. Наверное, это был первый раз, когда она реально осознанно поняла, что ненавистная Людочка была права на все сто и ей действительно нужна помощь психолога, а может, и психиатра.

Месяц назад ей исполнилось восемнадцать, и Надюша, собрав кружку и носки, с воплем «Свобода!» в течение двух часов рьяно тянула ручки к ремню брюк своего любимого, дабы «отпраздновать» сие событие. Больше не надо было перед кем-то отчитываться, посещать психолога, и только спустя месяц она поняла, что без Людочки её кукушке стало совсем плохо.

Когда ты живёшь на два дома, очень легко выкинуть из головы какие-то плохие моменты, полностью перекрыв их хорошими событиями и приятными впечатлениями. Когда же ты живёшь только в одном месте, скрыть изъяны становится сложно, остаётся только принять, и от этого рассудок Наденьки решил съехать с этой квартиры.

Пару дней назад Макс ввалился в дом с парой огнестрелов, а Надя заботливо перевязывала раны. По понятным причинам «скорую» она не вызвала, хотя позвонить врачу ей захотелось, только уже своему. Не сказать, что это происходило часто, но периодически, раз-два в неделю, в дом приходили люди, от которых Надя пряталась ванной или комнате, потому что выходить на улицу ей было нельзя. Её психика продержалась месяц, а после с треском раскололась, и до неё дошёл весь ужас бытия.

«Она вернулась на родительскую квартиру»: эта мысль сверлила её днём и ночью. Весь ужас, детский страх, всё это всплыло в сознании, но хуже всего было осознавать, что Максим не был её «защитником»… Он был эпицентром происходящего. Работы у него не было, но денег было больше чем нужно. В детстве игнорировать этот факт было легко, а сейчас она осознавала всю суть происходящего. Настолько хорошо осознавала, что ей захотелось выйти в окно, потому что это было проще, чем жить с этим «осознанием».

Она состоит в отношениях… С четырёх лет. Это никогда не были отношения брата и сестры, отца и дочери, это с самого начала были отношения между мужчиной и женщиной, ровно столько, сколько можно было допустить, очень медленно и осторожно сокращая дистанцию. В них никогда не было храброго рыцаря и принцессы, только маньяк-педофил и его жертва. Произойди такое в нормальном районе, его бы уже прирезали на зоне, но это произошло в очень неблагополучном гадюшнике, где всем было всё равно. Повезло ей только один раз, когда Макс решил дождаться, пока ей исполнится шестнадцать, и спасал он только свою шкуру… Во всяком случае, на первых порах.

Его любовь к ней – такая же больная, как и её к нему. Он маньяк, который нашёл беспризорную игрушку и решил оставить себе, а после просто привязался и привык, но никаких «отцовских чувств» это не вызвало, и прирезанный дядя Гриша тому доказательство. Он убил его не из страха за Наденьку, а из принципа «Она моя, убрал руки!». У него с самого начала не было никаких моральных планов на неё, они появились по мере взросления обоих и только усугубили ситуацию. Если до этого девушка представляла собой только модель для «приватного домашнего детского порно», то с возрастом статус «вещь» достиг невообразимых масштабов. Он в принципе не воспринимал её как что-то, что не принадлежит ему, и только два раза он почувствовал, что перегнул палку: когда поцеловал её в десять и когда они впервые занялись сексом.

Он мог просто взять её быстро и силой, и вовсе не девичьи слёзы его останавливали. Ему бы в жизни не выдали право опекунства, а если бы она явилась в детдом в синяках, менты приехали бы через пять минут и скрутили его по полной. Они дышали ему в затылок, а потому он выбрал другую стратегию – «добровольного плена». Да так увлёкся, что выстроил очень прочную связь ещё и для себя, тем самым угодив в собственный капкан. Это не любовь, это созависимые отношения, и всё бы ничего, если бы в кипе с ними не шли бесконечные разборки бандитов, огнестрел, криминал и «перспектива на спокойную семейную жизнь».

О какой семье может идти речь, когда ты – жертва маньяка, с которым живёшь с четырёх лет и который приносит в дом деньги, заляпанные кровью? Там перспектива только на бюджетное место в психиатрической лечебнице за счёт государства, причём «тур для всех семьи».

Почему? Почему именно сейчас, стоя с помадой в руках и глядя в своё размалёванное отражение, она об этом задумалась? Почему? Почему она всё пыталась решить «помадой»? В четырнадцать лет она пыталась запихать себя в одежду первоклашки, в шестнадцать косила под Лолиту, и даже сейчас, когда Максим пришёл с очередным ножевым ранением, она заботливо перетянула рану, налила супчик, надела красивый халатик и бросилась успокаивать любимого после «тяжёлого трудового дня».

Он никогда не заставлял её так одеваться, не требовал от неё какого-то подчинения или соответствия стандартам… Но ему нравилось. Ему нравилось, когда она так делала, и Надя за это цеплялась. Ей казалось, что пока зверь сыт и доволен, всё хорошо, а потому она пыталась сделать что-то со своей стороны. Она всё время пыталась себя изменить, в надежде, что всё вокруг тоже изменится. Она не могла решить непосильную проблему, а потому пыталась «закрасить её помадой и запихнуть в милую юбочку». Но сейчас…

Помада выпала из рук, слёзы потекли из глаз, а губы задрожали. У неё больше нет сил себя обманывать. Она не хочет тут находиться, не хочет прятаться в ванной два раза в неделю от отпетых отморозков, не хочет перевязывать раны и зашивать огнестрелы… Но для этого надо уйти от своего маньяка. Он её отпустит, она не сомневалась. Ему никогда не надо было её держать. Она привязана к нему «хомутом, которого нет». Она не выберется из этого болота, во всяком случае, пока.

– Надюша?

Голос со спины заставил девушку вздрогнуть и в ужасе посмотреть на немного растерянного мужчину в дверях. Он смотрел на неё не без опаски, украдкой, придерживая бинт на пояснице, и только сейчас она поняла, как вообще выглядит. Размалёванная, заплаканная, с глазами, полными ужаса, она ошалело металась по комнате и жалась к раковине.

– Что случилось? – тихо поинтересовался парень, осторожно сделав шаг в её сторону. – Почему ты плачешь?

И в этот момент голову перекрыло, все сделанные выводы куда-то улетучились, а сама девица резко развернулась и кинулась в объятья брюнета. Ему было неприятно, рана саднила, когда любимая обхватила его торс, и всё же упираться он не стал.

– Конфетка, ну что случилось? – парень осторожно поцеловал девицу в макушку. – Ты чего?

– Давай уедем, – шепнула Надя.

– Чего? – опешил парень и слегка отстранился. – Куда?

– Отсюда. – Она уже рыдала не скрываясь. – Я не хочу тут находиться. Я хочу уехать, в другой город, куда угодно. Нас тут никто не любит.

– Нас и там не будут любить.

– Максим, – и казалось, впервые за восемнадцать лет в этих карих глазах мелькнул рассудок. – Всё это… Ненормально.

Как ни странно, но он понял, что она имеет в виду, однако он лишь стёр слёзы с лица любимой, размазывая туш едва ли не до уха. Они оба устали, а значит, пора спать.

Двадцать лет.

Она смотрит на тест и ей кажется, что мир уже не может разлететься вдребезги больше. Две полоски – это не счастье, а рельсы, на которые она готова лечь прямо сейчас, и вроде бы решение очевидно, но она почему-то решает сначала посоветоваться с Максимом. Он удивлён, но впадать в панику особо не торопится, словно выжидая ответа от Нади. Он смотрит ей в глаза и спустя какое-то время, словно через силу, задаёт ей только один вопрос: «Хочешь?» Она молчит долго, по щекам текут слёзы отчаяния, она знает, что должна сказать и сделать, но вместо этого говорит: «Хочу».

Говорят, дети – это чудо. Наденька не верила в эту чушь, но чудеса действительно стали происходить. Они уехали в другой город, в квартирку попроще и попытались жить, как нормальные люди. С работой складывалось сложно, но денег хватило бы надолго, а учитывая, что она была на втором курсе университета, она уж точно сможет что-то придумать.

У них был целый год относительно спокойной жизни, и вскоре родился Ванечка. В этот момент ей действительно показалось, что она просто не может быть счастливее… Это был самый счастливый год в её жизни.

Двадцать один год.

Она с пеной у рта доказывает адвокату, что Максим не имеет никакого отношения к делам, которые происходят сейчас в городе, из которого они уехали. Она врёт, врёт уверенно и чётко, потому что делала это всю жизнь. Ей удаётся убедить вплоть до судьи, но этот инцидент подымает дела прошлого, от которых Максу уже не отмыться. Ему назначают десять лет колонии общего режима, однако спустя бессчётное количество попыток обжалований, срок спускают до пяти. Это предел: если она не остановится, будут проблемы.

Она таскает передачки, говорит, что любит, ждёт, заканчивает бакалавр, постоянно приводит сына. У других заключённых это вызывает жгучую зависть, но Максиму всё равно. Он знает, что она будет и дальше бегать, дальше водить их малыша, ждать и надеяться, потому что она его Маленькая Конфетка.

Она изводится целый год, бегая по всем возможным инстанциям, параллельно воспитывая их сына и заканчивая бакалавр. Денег у неё ещё много, времени тоже, но ещё через год… Ей становится лучше, и она таки решается это сделать.

Двадцать три года.

Психолог слушает внимательно, украдкой глядя в сторону мобильника, не зная, куда точно звонить: в полицию или в психушку. Она не торопится с решением, а Наденька задумчиво глядит в потолок и немного нервно смеётся, продолжая свой рассказ:

– У нас никогда не было нормальных отношений, но весь парадокс в том, что они были счастливыми. Не было насилия, мы почти никогда не ссорились, но… Я не знаю, почему меня это так сильно угнетает. Мне никогда не было особо дело до того, что говорят вокруг, но почему-то меня просто убивает то, что я люблю его больше всего на свете.

– Надежда. – Как и положено, врач размеренно подводит девушку к наводящим вопросам. – Это наш третий сеанс. Вы так много рассказываете о вашей совместной жизни, но почему-то избегаете вопросов, как Максим появился в вашем доме.

– Я не помню, как он появился. Он приходил к нам, сколько я себя помню.

– А зачем он приходил?

– Он за мной приглядывал.

– Зачем?

– В смысле?

– Надежда, в вашей истории очень много нестыковок. – Психолог поправила очки. – Скорее всего, вы их игнорировали в силу возраста, а после – за ненадобностью.

– Каких нестыковок? – Надя аж опешила.

– Вы говорите, что ваш отец разрешал Максиму с вами общаться, но в тот же момент, вы сказали, что отец его боялся. Напрашивается ряд очень логичных вопросов: к вам ли конкретно приходил Максим и почему ваш отец разрешал вам общаться… Разрешал ли в принципе или это было не его решение?

И ко всей мешанине в голове гвоздём бился ещё и этот вопрос. Она точно помнила фразу «Я пойду с ней поиграю?» и отца, который немного зашуганно кивал. В этот момент образ защитника, на котором держалась вся её психика, рассыпался в пыль, а внизу живота неприятно потянуло. Она не помнит, что было дальше, ни одной из игр, в которые они играли. Иногда в этих воспоминаниях проскальзывали мороженое и конфеты, качели и игрушки. Психика отчаянно лепила образ «дракона-защитника», который уводил её подальше от эпицентра всех невзгод, даря крохотные крупицы счастливого детства, но было на дне этого Ящика Пандоры абсолютное зло, до которого она докопалась только сейчас… Она не помнит.

Она часто оставалась у него допоздна, помнит, как просыпалась на диване его комнаты, но не помнит, как ложилась. В её воспоминаниях не просто какие-то смутные обрывки, а «чёрные провалы». Она всегда помнила, как засыпала в своей квартире, но в квартире Максима она только просыпалась.

Этот вопрос надолго оставит в ней леденящий душу осадок, аж до двадцати шести лет… Потому что, стоило ей услышать его голос в трубке, как она сорвалась в половину четвёртого утра и кинулась домой, оставив сына и разгневанную подругу. Есть связи, которые тупо нельзя просто взять и вылечить.

Сказать по правде, она не помнила, как доехала до дома, поднялась на нужный этаж и остановилась у дверей. Сердце колотилось, ноги подкашивались, к горлу подкатил ком, но в пижаме и ботинках на лестничной клетке она выглядела весьма экстравагантно, а потому надо было заходить.

Дверь была открыта, свет в квартире был только на кухне, а мерный шум вытяжки звучал, как бензопила, которая вот-вот распилит голову Нади пополам. Сбросив обувь, как ночной мотылёк, она шла на слабый свет кухни и, осторожно выглянув из-за угла, ей показалось, что ноги сейчас просто сложатся от отчаяния.

Зона не щадит никого, особенно то, что может отрасти, а потому чёрные волосы были срезаны под армейский ёж. Серые глаза устало глядели в лампочку на вытяжке и то, как клубы дыма затягиваются в трубу. Он был всё таким же – под два метра ростом и метр вширь, но заметно похудел, сказалось влияние мест не столь отдалённых. Никого не щадил и возраст, где–то на висках уже проглядывалась седина, да и мимических морщин стало больше. Ему уже было тридцать шесть, но для своего неполного сороковника, пять лет из которых он провёл на зоне, он сохранился очень даже хорошо.

Взгляд серых глаз метнулся в сторону дверного проёма, а Наде показалось, что она схватилась за оголённый провод. Эти глаза, чёрт тебя подери, ей казалось, время замерло, звуки померкли, а потому вопрос она услышала раза с третьего.

– Ты меня вообще слышишь? – немного болезненно усмехнулся брюнет.

– Что? – девушка словно проснулась.

– Я спрашиваю: почему ты в пижаме?

– В пижаме? – переспросила девица, осмотрела себя и немного нервно оттянула ворот. – А, ну да… Ночь на дворе. Так это, пижама – не проблема… Я могу её снять.

От этих слов Максим тихо засмеялся, после чего не без труда затянул сигарету, выдохнул дым и немного тоскливо глянул на свою девочку. Медленно, не сводя глаз, мужчина, не глядя, затушил недокуренную сигарету, слегка приподнял голову и развёл руки в стороны. Этот жест, подобно команде, сработал на русую головушку, от чего Наденька буквально сорвалась и кинулась в объятья.

Эти руки, которых ей так не хватало; этот запах, который мерещился ей на каждом шагу; этот голос, который она слышала по ночам во сне… Глаза.

– Я так скучала. – По щекам покатились слёзы, а сама она уткнулась носом в грудь. – Если бы ты знал, как мне тебя не хватало.

Я знаю, – шепнул брюнет, целуя эту растрёпанную макушку, и прижимая к себе одного из двух самых родных людей. – Ванька сейчас у Марины?

– Да.

– Хорошо. – мужчина осторожно приподнял заплаканное личико и посмотрел в карие глаза. – Я соскучился.

С этими словами, не дожидаясь ответа или реакции, Максим резко подался вперёд и впился в эти сладкие губы. Ему её не хватало так сильно, что, казалось, он сойдёт с ума от отчаяния. Он на стену камеры лез пять лет, силясь узнать, как там его Маленькая Конфетка, и, если бы она его не навещала, он был точно перебил всю тюрьму.

А дальше всё было как в тумане. Про свет и вытяжку на кухне было решено забыть уже в спальне, пижама разошлась по шву почти сразу, но это последнее, что их сейчас беспокоило. Впившись в столь родные губы, ей показалось, что в её полном хаоса мире наконец наступил покой. Он здесь, а значит, все монстры под кроватью и невзгоды остались где-то там, за пределами их маленького мирка.

Он никогда не был с ней особенно мягок, но сейчас словно присмирел. Сказалась ли это тюрьма или общая физическая и эмоциональная усталость, но в тот вечер Наде он показался нежным как никогда, и от этого на ресницах навернулись слёзы. Она могла только догадываться, что он пережил на зоне, но это было уже неважно. Он тут, всё остальное где-то там, далеко и их не касается.

Протяжный стон разнёсся на всю спальню, когда она почувствовала его плоть внутри себя. Господи, как ей этого не хватало все эти пять лет. Она и мысли не допускала, чтобы найти кого-то на стороне, а потому близость с любимым ей казалась куда ярче, чем раньше.

Этот калейдоскоп страсти длился очень и очень долго. Как ей не хватало этого безумия, к которому она так привыкла. Она чувствовала его плоть, его тело, его дыхание и снова ощущала себя той самой беззащитной девочкой, которая отчаянно бежит на ручки, дабы урвать свою любимую конфетку.

Маленькая Конфетка. Проходя к психологу бессчётное число раз, эти слова уже не казались столь безобидными, и всё же ей не хотелось об этом думать. Она хотела предаться той самой животной страсти, не думая о последствиях и о том, как она будет глядеть в глаза подруги, когда будет забирать их сына. Всё это где-то там, в недалёком, но таком смутном будущем.

За все эти годы она выучила все его повадки, а потому ловко умела подстраиваться и предугадывала любые действия. Подобно змее, она извивалась в такт его мыслям, чётко понимая, что от неё требуется. Реакция не заставила себя ждать, а потому уже через миг она ощутила его плоть внутри себя, от чего закусила губу до крови, а тело то и дело подавалось навстречу ласкам. Сладко, нежно… она хотела, чтобы эта ночь не кончалась, и всё же он не каменный.

На улице уже светало, когда сил не осталось ни моральных, ни физических. Она лежала на его груди, мерно вслушиваясь в этот стук сердца, подстраивая мысли под определённый ритм. Его сердце всегда билось ровно, лишь два раза она слышала, как оно сбивалось с ритма, но этот раз был таким же, как обычно. Мерное тук-тук, которое ничего не нарушало, это внушало доверие, спокойствие, но оно же внушало тревогу, ибо психологи сделали своё дело. Нет, они не промыли ей мозги, они просто достали ряд вопросов, на которые она хотела получить ответ.

– Максим, – тихо позвала девица. – Ты спишь?

– Почти сплю, – в той же манере выдал мужчина. – А что?

– Я не помню.

– Чего ты не помнишь? – Он хотел было усмехнуться, как вдруг женщина продолжила:

– Я не помню… Как засыпала у тебя в квартире.

Эти слова заставили гаденький оскал таять на глазах, а немного мутный взгляд проясниться на раз. Ящик Пандоры, который он закрыл от них обоих, он знал, о чём она говорит, и она почувствовала, как его сердце ускорило темп. Он не хотел этого вспоминать, он не хотел об этом говорить, но бежать ему было некуда, как и ей.

Медленно она подняла на него взгляд и проникновенно посмотрела в эти серые глаза. Она была намерена получить ответ, каким бы страшным он ни был, потому что она зашла достаточно далеко и имеет на это полное право.

– Максим, – шепнула девушка, силясь поймать взгляд. – Почему я не помню, как засыпала? Я помню, как просыпалась, что у тебя, что дома, но не помню, как засыпала. Почему?

Он молчал. Молчал настолько долго, что её сердце начинало биться столь же быстро, что и его. Он не хотел об этом говорить, заперев всё это глубоко внутри, и всё же…

Серые глаза скользнули на девицу, а губы тронул немного гаденькая и даже какая-то угрожающе спокойная улыбка. Она хочет открыть эту коробочку? Хорошо.

– Тебя обработал хороший психолог, – почти с любовью выдал любимый, прижимая к себе девушку ещё крепче. – Надо признать, я восхищён… Действительно, восхищён.

– Макс… Что было?

– Ты хочешь знать?

– Да.

– А чего только не было. – И видят боги, она услышала в этом голосе истинную боль и раскаяние. – Я всё и не упомню. Я вообще отмороженным по молодости был, да и в целом не сильно изменился.

– Максим… Почему ты приходил ко мне в детстве?

– Я приходил не к тебе, а к твоему отцу.

– Зачем?

– Работа у меня такая была: долги выбивать, с кого уговорами, с кого силой. – Мужчина как-то хищно, но немного болезненно усмехнулся. – А батяня у тебя в долги влезать любил. Он вообще водку очень сильно любил, сильнее жены и дочери, а потому влез в долги не по-детски, а как возвращать – не думал. Тогда-то я и пришёл в первый раз. Я жил по соседству, в том же самом доме, а потому такое понятие, как деньги не пахнут, мне было знакомо с раннего детства. Твой батя был конченным кретином, настолько конченным, что был готов продать за бутылку и собственную шкуру, даже родную дочь.

Не столько сами слова, сколько эта интонация и немного угрожающая ухмылка заставили холодок пробежаться по коже. А Максим же лишь продолжил свой рассказ:

– Я пришёл к нему в первый раз, когда тебе было четыре. Он задолжал кому-то денег, я уже не помню, а как возвращать – не знал. Он был пьян, напуган, не знал, что делать, но тут на кухню вбежала ты. Я не знаю точно, но почему-то я решил, что нашёл рычаг давления, и сказал, что если этот мудак не найдёт денег, то их отработаешь ты. – Брюнет даже как-то виновато усмехнутся. – Наверное, я был четырнадцатилетним наивным идиотом, но я действительно тебя забрал, дабы ты «отработала» долги своего отца. Что может сделать четырёхлетняя девочка… Ты даже не представляешь, сколько человек готовы платить за то, чтобы посмотреть, как ты снимаешь маечку. Больных психов много, ещё больше – платежеспособных, но где-то посредине сего процесса я вдруг поймал себя на мысли… Что мне нравится смотреть… Как ты это делаешь. – Вот тут ухмылка приобрела воистину зловещие черты, а в серых глазах заиграли черти. – Мне нравилось за этим наблюдать, а ты не понимала ничего, и от этого становилось забавно. За те видео, которые я сделал, я мог сорвать кучу бабла, но я их удалил… Я решил оставить тебя себе, так сказать, для «личного пользования». Твой папаша, отбитый алкоголик, был готов на всё, лишь бы его не трогали, а потому, когда я говорил ему, что мы пойдём «играть», он охотно кивал головой и даже не спрашивал, в какие конкретно «игры» мы будем рубиться. Ему было плевать, да и тебе, собственно, тоже. Ты охотно бежала ко мне на ручки и лопала за обе щёки конфетки… С хлороформом.

От этих слов уже сердечко Наденьки ускорило темп, а вот его сердце билось ровно. Правда освободит тебя, но сначала она тебя уничтожит, и это относилось к ним обоим.

– Тут как в музее, правило одно: трогать нельзя, только смотреть. И я понимаю, почему его ввели. Один раз у меня соскочила рука, и я реально думал, что сейчас сорвусь окончательно. После двадцати минут ледяного душа меня чуть отпустило, но домой я тебя отнёс, так, на всякий случай, потому что за себя уже не ручался. Мне надо было, чтоб ты выглядела красиво, – как-то даже отрешённо выдал Максим, уставившись глазами в потолок. – Что я делал, пока ты спала, обожравшись дури? А что я только не делал. Разве что только тебя не трогал. Если бы явились органы опеки, а на тебе оказались хоть какие-то «следы», я бы стал одним из главных подозреваемых, а потому мне надо было, чтобы ты выглядела красивой и счастливой. Ты была моим Маленьким Секретом, моей Маленькой Пакостью, моей Маленькой Конфеткой, я не хотел, чтобы о тебе кто-то узнал, а потому давился слюной под свист тормозов собственной кукухи, глядя, как ты спишь. Что бы я ни сделал, ты бы не проснулась, но я знал точно, что если я сорвусь… Я разорву тебя на части, потому что я не смогу остановиться. Это чувство абсолютной власти, я мог сделать всё, что взбредёт в мою больную голову, а идей там было много… Но я хотел, чтобы мой маленький секрет продолжал своё существование. Меня это заводило. А вот твой батяня вошёл в раж. Он видел, что ты мне нравишься, а потому охотно лез в долги, выставляя тебя в качестве «оплаты», причём не только мне. Он нашёл жилу с халявным алкоголем, предлагая своим собутыльникам за пузырь «подержать тебя на коленках». Понимала ты довольно мало, но тебе стало страшно, и ты побежала ко мне жаловаться. – Тут лицо мужчины обрело воистину зловещие черты. – Я не хотел убивать Гришу. Я даже не собирался, но он начал мне угрожать. У твоего бати на почве смерти твоей матери под беленькой развязался язык, ну сболтнул чего лишнего. Гриша начал давить на меня, мол, он знает, что я с тобой делаю, и что это я такой жадный, делиться надо… Он меня выбесил до скрежета зубов, я хотел его прирезать, чтоб он просто заткнулся. Я знал, что париться за смерть этого урода никто не станет, а потому стёр отпечатки и выбросил нож… Но у меня ещё осталось одно незаконченное дело, – немного укоризненно усмехнулся брюнет. – Я пришёл к твоему отцу и спросил, почему Моя Маленькая Конфетка пришла ко мне запуганная и говорит, что её заставляют сидеть за столом в компании непонятных людей? Он не то что «протрезвел», мне казалось, он закодировался, но мне было плевать. Отмудохал я его до кровавой рвоты, разнёс хлебало в фарш, а ещё пригрозил, что если дочка этому сутенёру на минималках не нужна априори, то я заберу её себе. Я не блефовал… Я действительно тебя забрал… А потом ты узнала нож, которым убили Гришу, – почти с любовью выдохнул мужчина. – Моя Маленькая Конфетка, ты видела меня насквозь, но упорно молчала, потому что верила, что я тебя не обижу. Я не верил в это, а ты верила, и твоя детская наивность придавала мне каких-то моральных сил. Стыдно признаться, но я действительно тебя любил, где-то внутри, и с каждым днём давать конфетки с хлороформом мне давалось всё сложнее. Смерть твоего грёбанного бати вообще усугубила положение, тебя отправили в детдом, но ты всё ещё тянулась ко мне. Ты тянула свои маленькие ручки, а я вдруг понял, что конфетки хорошо работают и без хлороформа, главное – проявить терпение. – Не в силах больше сдерживаться, мужчина как-то осторожно заправил прядь девушке за ухо и рвано выдохнул: – Твоя Людочка – это конченная тварь, которая знатно попортила мне крови. Ты делала всё, что я хотел, выглядела, как я хотел, вела себя, как я хотел, а потом до меня достучалась Людочка и сказала, что она примет меры. Она могла, я знал, и это бесило меня ещё больше, но тупо послать её я не мог, мне бы перекрыли доступ к тебе. Я бы просто проигнорировал её слова, если бы ты тогда не задрала майку, а я не увидел, как у тебя торчат кости. Вот именно в тот момент я понял, насколько у меня всё плохо, потому что я вдруг осознал, что меня это волнует. Я вдруг осознал, что готов променять этот чёртов сарафан на то, чтобы у тебя не торчали кости. Я не знал, как это обозвать, но мне хотелось верить, что это просто помутнение… Я ошибся. Я любил тебя до одури, настолько сильно, что, когда тебе стукнуло шестнадцать, мне просто сорвало ширму со вседозволенности. Ты никогда не сопротивлялась, никогда не перечила, и тот раз не стал исключением. Я осознал, что делаю, лишь когда ты уже не кричала, а на тебе не было ни одного живого места. Я реально опешил в тот момент, я не хотел этого. Я бы в жизни тебя не отпустил, удерживал бы силой, если бы понадобилось, но я знал, что перегнул палку и она вот-вот треснет. Тебе не было восемнадцати, ты находилась под опекой детского дома и выйти могла из него только по обоюдному с ними согласию, а они в принципе были против. Если бы ты сорвалась, я бы нашёл способ достать тебя оттуда силой, но где-то внутри я этого не хотел… К моему облегчению, ты вцепилась мне в шею, прося не уходить и, если бы ты знала, как я был счастлив. Моя Маленькая Конфетка… Ты всё ещё моя Маленькая Конфетка. Ты всё ещё бежишь ко мне на ручки, что в четыре, что в десять, что в шестнадцать, что сейчас. – Рука осторожно соскользнула на затылок, после чего он притянул её к себе вплотную и прошептал буквально в губы. – А я всё ещё больной ублюдок, который болен тобой, Мелкая. Что тогда, что сейчас… Ты только моя, и я никому тебя не отдам.

Она смотрела в эти совершенно нездоровые глаза, что горели лихорадочным блеском, и, кажется, до неё только сейчас дошло, что видит она в них своё собственное безумие. Это не любовь, это созависимые отношения. Два больных психа, один другого не лучше, ей надо было бежать прямо сейчас, но вместо этого она резко подалась вперёд и впилась в эти сладкие губы. Он кормил её конфетками с хлороформом, а после творил всякую дичь, пока она сладко спала, а батя переводил водку, отжимая бутылку от матери. Он всегда был больным ублюдком, ещё в подростковом возрасте, а она сошла с ума, чтобы жить с ним бок о бок. Она уже давно юрист, у неё ребёнок, стабильный заработок и целая жизнь впереди. Но есть одно «но», с которым она ничего не может сделать… Она всё ещё его Маленькая Конфетка.

***

– Слыхала новость?! – восторженный вопль молодой секретарши заглушил жужжание кофемашины. – Надька опять в декрет уходит!

– Опять?! – опешила коллега, размешивая сахар в кофе. – Боже! Который это уже?! Четвёртый?!

– Блин, я ей так завидую, – по-доброму насупилась девушка. – Мужик у неё просто космос! Рослый, крепкий, волосы чёрные, эх! Где она его вообще достала?!

– Вроде как отсидел, – немного притихла девушка, глядя по сторонам. – Не самое у него там безобидное прошлое.

– Да какая разница, какое там прошлое? Ты посмотри на них! На руках носит, пылинки сдувает, в детях души не чает. Официально! Я хочу себе такого же мужика!

И словно в ответ на эти слова в помещение вошла женщина тридцати двух лет, с весьма внушительным животом. Вид у неё был немного усталый, но более чем счастливый, а заразительная улыбка передалась и коллегам.

– Ну, что показало УЗИ? – с места в карьер начала коллега.

– Девочка, – улыбнулась Надя, погладив живот. – Решила заскочить, вещи забрать с работы. Врач сказал, что лучше вести работу из дома, а после – в декрет.

– Счастливая ты, Надюха, завидую тебе страшно. Ты мне вот что скажи, ты где такого мужика себе нарыла? Мне срочно нужны эти «яма и лопата»!

– Яма – это мягко сказано.

– Что?

– Хм, – Юрист лишь улыбнулась шире и немного грустно глянула на коллегу. – Нет тут никакого секрета, всё очень просто. Я действую по принципу «жертва сама ищет своего маньяка».

– Эм… – девица попыталась улыбнуться, но что-то во взгляде карих глаз вызывало тревогу. – И как? Работает?

В этот момент взгляд дородной девицы немного поплыл, улыбка обрела малость болезненные черты, и только полное умиротворение на лице выдавало состояние этой замученной души.

– Ну… – почти выдохнула Наденька, погладив округлившийся живот. – Я своего нашла.