Read the book: «Легенды о любви и гибели. Древние предания и их история в мировом фольклоре»

© Виктория Ли, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

История о синей бороде и багровой комнате

История переписана автором на основании бретонской легенды.

Накануне свадьбы дочери сердце у всякого родителя не на месте. Ведь приходится отдавать ту, что растили и лелеяли подобно тепличной розе, в руки совершенного незнакомца. А ну как не будет он бережен с таким сокровищем или сама почва чужого и далекого дома не примет нежный цветок?

Вот и отцу Изабель было неспокойно, но, в отличие от страхов других родителей, его тревога имела причины более серьезные, чем неизбежная разлука с дочерью.

В день, когда высокий мужчина в темных одеждах вдовца пришел в их дом, над семьей прежде всем удачливого купца нависла тень. Просочилась через порог вместе с нежданным гостем, да так и осталась, не пожелав рассеяться.

Явившийся господин был неслыханно богат. Даже в трауре его платье казалось дороже, чем самые драгоценные ткани из купеческих сундуков. Был гость и знатен: на бледных, истонченных роскошью пальцах вспыхивали прозрачные сапфиры в оправе из тусклого старинного золота.

«Такие кольца бывают только у королей и герцогов, – подумалось купцу, – или в драконьих пещерах».

На миг незнакомец показался ему бесконечно усталым и бесконечно древним, что, конечно, не могло быть правдой. Несмотря на серебряные нити у висков, лицо гостя было гладким до неподвижности в обрамлении непроницаемо черной (траурной!) бороды.

Но вот он заговорил, и хозяину дома стало не до мыслей о сказочных змеях: пришедший просил руки его единственной дочери, Изабель.

– У нее будет все, что она пожелает. Замки и поместья, сотни слуг, драгоценная парча, жемчуга из далеких южных морей, меха и племенные лошади, экипажи, ковры и специи… И конечно, титул маркизы. – Голос чернобородого лился вкрадчиво, вязко, тягуче, очаровывая, обездвиживая и подчиняя. Старик словно спал наяву, представляя свою дочь, носящую благородный древний герб.

– Нет! – крик самого юного из купеческих сыновей разрушил дремотные чары. – Простите мне мою резкость, милорд. – Заторопился юноша, желая сгладить внезапный порыв. – Но Изабель моя единственная сестра, ей только семнадцать, а вы вдвое, если не втрое старше ее. Да и ваша репутация… – Он осекся, но продолжил: – ваша репутация… Я узнал вас, разве не вы похоронили шестерых своих жен?!

Сердце купца похолодело. Да, ведь он тоже об этом слышал. Те самые толки и перешептывания о маркизе с черной… или нет, отчего-то синей бородой. Вечный вдовец, теряющий очередную жену через год после свадьбы. Смертельный жених.

– Ах. – Грустно улыбнулся гость. – Моя репутация. Я прощаю вам вашу неучтивость, мой друг, вас извиняет искренняя любовь к сестре. Да, злые языки уже давно сделали меня причиной моего несчастья. Чудовищем, питающимся своими юными женами. Проклятым и обреченным на вечное одиночество.

Маркиз вздохнул и продолжил:

– Однако я не ждал, что дом столь почтенный, как ваш, будет слушать досужие сплетни.

«Столь почтенный, – передразнил про себя купец. – Эгей, да разве мы не знаем, что не ровня тебе, сиятельный маркиз. Не оттого ли ты ищешь невесту среди купеческих дочерей, что герцоги да графья на порог тебя не пускают?»

Он уже прикидывал, как бы спровадить нежеланного жениха, но мысли купца снова прервал голос. На этот раз нежный, девичий.

– Я согласна, милорд.

Слова эти произнесла стоявшая на лестнице девушка – стройная и светлая, как свечка, которую она держала в руке. Отец и братья в растерянности обернулись к Изабель, но та даже не смотрела на них. Все ее внимание было обращено к чернобородому гостю. Так они стояли, глядя друг на друга – тень и свеча, мрак и свет.

Когда маркиз удалился, на прощание поцеловав невесту в нежный лоб и обещав подготовить свадьбу в кратчайшие сроки, купец попробовал отговорить дочь. Ему вторили и сыновья, но Изабель не слышала и не слушала их.

– Я выйду за него, я выйду, – повторяла она, глядя на родных своими чистыми синими (как те сапфиры на пальцах маркиза) глазами.

И вот уже завтра день свадьбы, уже завтра этот мрачный человек заберет его дочь и увезет в свой замок…

«К скорой могиле», – произнес внутренний голос, и в груди у купца заскреблось и заныло.

Венчание было более чем скромным. Со стороны жениха присутствовали только пара слуг да его поверенный – скрюченный человечек с огромной бренчащей связкой ключей на тощей талии. Походил он больше на старуху, чем на мужчину, до того казался жалким и высохшим.

Сам маркиз был в дорогом кафтане щегольского малинового бархата и, присмотревшись, купец понял, что без траурного черного платья его борода действительно отливает темной синевой. Затем он глянул на свою дочь, свою Изабель. В наряде невесты из невесомого шелка, стекающего по хрупким плечам подобно молоку, она была достойной всех титулов в мире. Фата венецианского кружева длиной в шестнадцать локтей тянулась благородным шлейфом. Сама Изабель казалась рассеянной, отвлеченной, не замечая ни своего дорогого наряда, ни малочисленных гостей. Слова, обращенные к ней, она либо пропускала мимо ушей, либо отговаривалась короткими фразами, а затем снова обращала свой неподвижный взор на жениха. Тот же вынул из кармана бархатную ленту – в цвет своего кафтана, расшитую массивными рубинами, – и застегнул на шее юной жены.

Увидев это, несчастный отец поежился: ему показалось, что рубиновая лента зияет кровавой раной на горле Изабель, меткой, куда палач обрушивает свой топор.

Обнимая напоследок сестру, братья шептали ей не пожелания счастья, а мольбы написать, если она почувствует себя плохо. Та в ответ так же отстраненно кивала и улыбалась счастливой, почти блаженной улыбкой. Наконец, дверца роскошного экипажа закрылась – словно пастью щелкнула, проглотив молодоженов, и карета маркиза вскоре скрылась из виду.

Как бы удивился несчастный купец, если бы узнал, что встреча маркиза и Изабель в его доме была вовсе не первой. Девушка уже видела чернобородого незнакомца, говорила с ним и даже обещала ему себя. Случилось это за несколько дней до того, как маркиз пришел в дом ее отца. Тогда Изабель по обыкновению отправилась на городскую ярмарку со слугами, чтобы купить свежих овощей, рыбы и, может быть, посмотреть на чудесные тюльпаны, которыми знатные дамы украшали свои бесценные платья. Бойко переговариваясь с торговцами, она слушала сплетни и шутки, раскланивалась со знакомыми, успевая зорко следить, чтобы продукты для ее корзины были самыми отборными. И тут словно кто-то позвал ее по имени: «Изабель». Девушка обернулась и увидела высокого мужчину в темных одеждах. Он неподвижно стоял в самой гуще базарного люда, но толпа с острыми локтями не натыкалась на него, а обтекала плавно и мягко, словно речная вода – скалу.

– Изабель, – произнес незнакомец, – я давно тебя ждал. Подойди же, не бойся. У меня есть для тебя подарок.

Мужчина протянул руку, и девушка увидела, что он сжимает тончайший стебель бледно-розового тюльпана. Она взяла цветок, пальцы ее коснулись белых пальцев незнакомца. И как только это случилось, мир померк. Очнулась Изабель на руках у чернобородого мужчины, он держал ее крепко, но боли не причинял. Теперь они оба были невидимы для базарной толпы. И маркиз рассказал ей, как долго ее ждал, как тосковал в одиночестве и холоде, и что лишь ей одной было под силу вернуть ему жизнь и тепло.

– Изабель, – шептали его бледные губы, – моя маленькая, прекрасная Изабель, стань моей женой, и я подарю тебе все тюльпаны на свете, все богатства, все радости, что есть на этой земле.

Девушка слушала его жаркие речи, ощущала прикосновение ледяных рук и знала, что ничего в жизни так не желает, как выйти замуж за чернобородого незнакомца.

И вот она маркиза – куда состоятельнее и знатнее, чем любая из женщин ее рода. Но богатство, которое обрушилось на Изабель, почти не радовало ее. Все существо девушки, все мысли, все ощущения были сосредоточены на ее бледном супруге. Лишь раз она почувствовала волнение, не связанное с мужем. Случилось это, когда карета маркиза приблизилась к его родовому гнезду – шипастому, подобно морским пещерам, шато. Замок угрожающие тянулся вверх, нацеливая копья шпилей в небо, будто желая вспороть брюхо проплывающему облаку. Замок-охотник. Замок-хищник?

Внутри несметные залы, коридоры и комнаты выстраивались и закручивались подобно драконьему хвосту. Изабель бродила по этим причудливым анфиладам, сопровождаемая гобеленами с едва различимыми от времени образами. Со стен золочеными гроздьями свисали портреты мужчин и женщин в сановных одеждах. Платья у женщин менялись в соответствии с эпохой, но все они носили на шее бархатную ленту с рубинами – такую же, как подарил ей маркиз в день свадьбы. Или ту же самую? Дамы были юными, хрупкими и со светлыми льняными волосами, как и у самой Изабель. Мужчины же походили на маркиза так сильно, словно на каждом из портретов был изображен именно он, а не кто-то из его благородных предков. Другой странностью было то, что ни на одном из портретов не было видно ни стариков, ни детей.

«Интересно, – подумала девушка, – возьмет ли наш сын хоть что-то от меня или тоже будет похож лишь на своего отца?»

Мысль о беременности заставила ее покраснеть и, желая отвлечься, она повернулась к гобеленам. Однако, вглядевшись в потускневшие узоры, отшатнулась. Почти каждая сцена запечатлела охоту, но не в виде благородного, грациозного действа, а кровавой бойней. Изабель почти не удивилась, заметив в охотниках знакомую бледность и чернобородость, но ужаснуло ее другое: на шеях изящных тонконогих ланей, которых мужчины безжалостно пронзали копьями и стрелами, вилась та же алая лента, что и на ее собственном горле. Изабель невольно потянулась к украшению, инстинктивно желая сорвать его, но ее рука внезапно оказалась перехваченной знакомыми ледяными пальцами.

– Изабель, – ласково произнес супруг, – что же ты бродишь здесь в одиночестве? Разве у новобрачной нет других дел?

– Милорд, – прошептала девушка, робея под его взглядом, – что это на шеях у тех ланей? – Она указала рукой на гобелен с распростертым в луже крови золотистым животным. – Разве не такая же лента, которую вы подарили мне?

– А, – еще ласковее ответил маркиз, – ты все-таки разглядела. Глупая и жестокая задумка мастера. Ему показалось остроумным изобразить нашу фамильную драгоценность таким странным способом. Не тревожься, моя дорогая, этот гобелен очень стар, его создавали во времена варварских людей и варварских нравов. Пока ты моя верная и послушная жена, тебя не коснется ничего дурного.

Сказав это, он увлек девушку за собой.

В старинном поместье время тянулось медленно и тягуче. Казалось, что замок – сосуд с древним напитком, закупоренным в непроницаемом стекле, чтобы ни единая капля не растратила своего аромата. Пойманные в оконную ловушку солнечные лучи гибли в толще каменных стен, и мрак здесь никогда не рассеивался.

Бóльшую часть времени юная маркиза проводила в своей спальне, которую супруг предупредительно обставил по последней моде. Изабель нравилась эта светлая комната, так сильно отличавшаяся от остальных – «старых», как она их называла про себя, – покоев. Нежный шелк простыней пах жасмином, а в нагретом воздухе витали ноты яблони и вишни – маркиз не скупился на драгоценное дерево для камина жены. Хозяин замка то исчезал, то появлялся, принося вместе со своими жаркими ласками новые украшения. Их набралось так много, что Изабель небрежно складывала бесценные кольца, ожерелья, браслеты, броши и булавки в перламутровый ящичек. Иногда он приносил ей книги, но всегда с мрачными, нравоучительными историями, которые Изабель почти не читала.

И вот однажды декабрьским утром молодая женщина очнулась: вспомнила свою жизнь в отцовском доме, как споро она управлялась с хозяйством, как с полуслова слушались ее слуги, как почтительно обращалась к ней старая экономка. Ей захотелось снова отправиться на рынок за рождественским каплуном, заглянуть в кладовые, составить рецепт для кухарки – стряхнуть с себя то странное оцепенение, которое окутывало ее с момента встречи с маркизом. Когда муж снова появился в ее покоях, она осторожно отвела его протянутую руку и сказала:

– Разве не должно мне, как хозяйке, знать, что делается в моем доме?

Маркиз ответил ей удивленной улыбкой.

– Горе мне, – усмехнулся он, – моя женушка совсем заскучала со стариком и требует дела.

Изабель открыла рот, чтобы возразить, но муж жестом остановил ее.

– Да, видно время пришло, – пробормотал он словно сам себе, а затем произнес еще более странную фразу, – видит бог, Изабель, я люблю тебя всем сердцем и доверяю тебе.

С этими словами он позвал управляющего. Скрюченный человечек появился на удивление быстро, словно ждал, притаившись за дверью.

– Я хочу, чтобы ты передал хозяйскую связку моей жене, – произнес маркиз. Глазки управляющего сверкнули, и он с поклоном кивнул.

– Как пожелаете, милорд. – Сухонькая ручка отстегнула тяжелое кольцо с десятками ключей и протянула его Изабель. – Вот, моя госпожа, теперь они ваши, я расскажу вам, что за двери они отпирают.

Изабель внимательно слушала объяснения скрюченного человечка. Ключ от амбара, от серебряной кладовой, от винного погреба, от фарфорового кабинета, сундуков с золотом и парчой, от десятков спален, галерей и чуланов. Перебрав все имевшиеся на связке ключи, управляющий будто бы не заметил маленький ключик, висевший на отдельном золотом колечке, похожем на обручальное.

– А что открывает он? – спросила молодая женщина, но вместо слуги ответил маркиз.

– Это ключ от моей личной комнаты, – сказал он, – теперь ты полноправная владелица этого замка, все, что есть у меня, принадлежит и тебе. Все, кроме моей личной комнаты. Пообещай мне, моя драгоценная, что никогда не войдешь туда, ведь у всякого мужчины должны быть владения, не предназначенные для женских глаз.

Изабель пообещала.

Теперь дни маркизы побежали быстрее, как и кровь в ее жилах. Она с восторгом окунулась в свои новые обязанности, все больше меняя старый замок под себя. Муж не возражал и не переставал восторгаться ее нововведениями. Ах, она заказала новое бюро для гостиной? Прекрасно, давно пора, у его женушки великолепный вкус! Она наняла нового садовника и желает разбить розовый сад? Замечательно, он просто обожает розы. Она выписала новое собрание книг для библиотеки? Великолепно, маркиз счастлив, что его жену увлекает современная проза.

Когда-то робеющая перед хищной громадой старинного шато, Изабель совсем освоилась. Изучила замок, залезла в учетные книги, запомнила имена многочисленной прислуги, приноровилась к привычкам самого маркиза и даже нашла посыльного, с которым теперь регулярно передавала письма отцу и братьям. Впрочем, в дела супруга она не вмешивалась и никогда не спрашивала, куда и зачем он пропадает. Однажды маркиз объявил Изабель, что его следующая отлучка будет куда продолжительнее, чем обычно.

– Любовь моя, – произнес он, – ничего более я не желаю, чем быть подле тебя, но долг феодала обязывает меня блюсти порядок во владениях, вверенных мне богом и моим королем. Сегодня я покину замок, но сердце мое останется здесь, с тобой.

Так Изабель оказалось одна. В отсутствие мужа она продолжала заботиться о поместье, стараясь занять себя делами, чтобы не слишком тосковать по маркизу. Молодая женщина стала чаще писать родным, и юноша-посыльный являлся теперь каждый день, зная, что ему передадут надушенный конверт гладкой бумаги и серебряную монету. Маркиза всегда щедро платила.

В один из вечеров Изабель сидела в своей ароматной спальне и разглядывала связку ключей. Теперь она могла не хуже управляющего назвать дверь, которую открывал каждый из них, и даже перечислить то, что за ней скрывается. Молодая маркиза уже побывала во всех этих комнатах, и не раз. Во всех, кроме одной. Взгляд ее уперся в маленький ключик на золотом кольце. Изабель зачарованно разглядывала изящную вещицу, которая была выполнена скорее ювелиром, чем замочником. Что же может таить от нее маркиз? Почему он запретил ей открывать ту комнату? И зачем оставил ей ключик, если не желал, чтобы она входила в нее?

Со вздохом молодая женщина отложила связку. Ее долг как жены – слушаться мужа, и если он просил о чем-то, она не должна ему перечить. С этими мыслями маркиза отправилась спать.

Среди ночи ее разбудил странный звон, будто что-то разбилось. Изабель испуганно открыла глаза и огляделась – в предрассветных сумерках очертания комнаты казались чужими и даже угрожающими. Она посмотрела вниз и увидела, что связка с ключами лежит на полу. Должно быть, скатилась. При падении массивное кольцо расстегнулось, и несколько ключей выскользнули из ободка. Среди них был и маленький ключик. Тот самый. Изабель быстро собрала связку обратно. Ключик словно жег ей пальцы. Отгоняя от себя благоразумные мысли, молодая женщина торопливо засветила свечу и вышла из спальни. Она шла к запретной двери. Она должна была знать. Она – хозяйка этого замка.

Когда Изабель приблизилась к неприметной двери в конце самой дальней анфилады, нечто дернуло ее за подол платья. Она в страхе обернулась, но тут же облегченно вздохнула: нижняя юбка зацепилась за шипастый кованый сундук, только и всего. Маркиза осторожно высвободила платье и снова повернулась к двери. Дрожа, будто от холода, Изабель вставила ключ в замочную скважину. Несмотря на ее прыгающие пальцы, ключик вошел в гнездо с первого раза, будто притянутый за невидимую нить. Сделав несколько поворотов, молодая женщина услышала щелчок, взялась за медную ручку и вошла. Смрадная тьма окутала маркизу, она сейчас же прижала кружевной рукав к носу, но легкий жасминовый аромат не мог перебить запаха разложения. Она узнала его, хотя и столкнулась с ним только раз – в год, когда засуха и странная болезнь выкашивали тучные стада. Несчастные животные днями разлагались на жаре, но никто не желал к ним прикасаться. Смрад в этой комнате был еще сильнее, все стены, все предметы пропитались им. Изабель повела свечой, желая понять, что именно является причиной жуткого запаха. И увидела. Их было несколько, шестеро, кажется. Каждая висела на огромном крюке, подобно свиной туше в период tuaille du cochon – убоя.

Только это были вовсе не свиньи, а женщины – хрупкие, светловолосые. Некоторые еще пялились мутными бельмами или вытекшими глазницами, от каких-то остались сгнившие лохмотья плоти или белые кости. Шеи их были перерезаны – в том самом месте, что когда-то обвивала бархатная лента. Пальцы Изабель разжались, она выронила свечу и связку ключей. Тьма накрыла ее. Холодея от животного ужаса, молодая женщина бросилась на пол, ощутив, что шарит руками по чему-то липкому, вязкому. «Это же лужа крови», – промелькнуло в ее голове. К горлу подкатил ком, но она заставила себя продолжить поиски. Наконец маркиза нащупала ключ и погасшую свечу и кинулась вон из личной комнаты своего мужа. Оказавшись у себя, Изабель подбежала к письменному столу и торопливо набросала пару скачущих строчек. Она умоляла братьев приехать за ней, немедленно, как можно скорее!

Утром посыльный получил золотую монету вместо серебряной. Бледная до болезненности маркиза просила его отправить письмо без отлагательств. В тот же день Изабель заставила себя вернуться к страшной двери и запереть ее. На обратном пути она столкнулась со скрюченным управляющим, который, по обыкновению, словно вылепился из очередной тени.

– На маленьком ключике кровь, моя госпожа, – сказал он, понимающе улыбаясь. Изабель удивленно посмотрела на связку и заметила кровавое пятно. Но ведь еще вчера она тщательно оттерла и подсвечник, и ключ!

– Я вышивала сегодня без наперстка, – глухо произнесла она, – должно быть, проколола палец и взялась за него.

– Должно быть, мадам, – ответил управляющий, – желаете послать за новым наперстком?

Изабель не желала.

С того дня ключ не переставал кровоточить. Маркиза не успевала стирать багровые пятна. В конце концов она отстегнула кольцо и спрятала ключ в ящичек с драгоценностями.

Вскоре вернулся и маркиз – раньше, чем обещал. Обнимая жену, он спросил о ее бледности. Не заболела ли она? Не переутомилась? Может быть, какое счастье, она понесла? Изабель покачала головой. Муж окинул цепким взглядом ее талию и остановился на связке.

– А где же тот маленький ключик? – спросил он.

Сердце Изабель заколотилось так сильно, что почти оглушило ее, но она все же произнесла:

– Милорд, я убрала его подальше, мне не было в нем нужды.

– В таком случае, – ответил маркиз, – если ты не желаешь его носить, отдай его мне. Негоже хозяйским вещам лежать без присмотра.

Словно зачарованная, совсем как в их первую встречу, Изабель медленно поднялась в свою спальню, открыла перламутровый ящичек и протянула ему ключ. Мимоходом она заметила, что все ее драгоценности покрыты запекшейся кровью. Маркиз посмотрел на ключик, и лицо его сделалось бесконечно печальным.

– Ты видела, – тихо сказал он. Изабель молча кивнула.

– Я действительно люблю тебя, – произнес маркиз, – больше, чем любил любую из них. Но я не властен над древними чарами, которые поразили мой род. Всякая женщина, видевшая ту комнату, должна умереть. Теперь надень свое подвенечное платье.

Будто во сне Изабель вновь облачилась в молочный шелк и повязала на шею бархатную ленту, но муж снял ее.

– Отныне у тебя будет другая лента.

Они шли по своему замку – чернобородый маркиз и маркиза с льняными волосами, и десятки таких же супругов взирали на них с портретов.

Однако Изабель так не попала в багровую комнату – золотая монета, которую она вручила посыльному с письмом, была потрачена не зря. Прочитав в неровных строках отчаяние и ужас любимой сестры, братья бросились в замок – и успели.

В тот день его бесконечно древний хозяин пал от меча одного из купеческих сыновей. В тот день минул ровно год с момента странной свадьбы Изабель.

В этой истории не упоминается ни о том, кто и почему наложил заклятие на хозяина замка, ни кем на самом деле был Синяя Борода. Прозвище это, однако, имеет определенную расшифровку, а личность – прототип, и даже не один. Несмотря на кажущуюся простоту сюжета, история юной девушки и ее жестокого мужа пережила столетия, всякий раз поворачиваясь новой, иногда неожиданной, гранью.

За свою долгую жизнь Синяя Борода успел побывать заколдованным монстром, кровожадным безумцем, обманутым мужем и даже невинной жертвой. Обратные метаморфозы произошли и с Изабель, которая из хрупкой невесты превратилась в коварную соблазнительницу и злодейку, а затем переродилась в роли освободительницы.

Нарушительница: плод, ящик, свеча и ключ

И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь [11].

Как известно, Великий садовник – ветхозаветный Бог запретил рвать сладкие плоды с древа познания первым людям: Адаму и Еве. Однако последняя не устояла и обрекла человеческий род на страдания смертной жизни. В качестве особого наказания Еве, а вместе с ней и всем женщинам, отныне предстояло рожать в муках и находиться в вечном подчинении у супруга:

Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою [11].

Адам и Ева в саду Эдема.Лукас Кранах. Музей истории искусств, Вена, 1530 год

Портрет папы Иннокентия X. Веласкес. Галерея Дориа-Памфили, 1650 год

Более того, надкусив злосчастный плод, первая женщина положила начало великому противостоянию Добра и Зла – Бога и Дьявола, цена в которой – человеческая душа. Не зря, обращаясь к будущим ученикам – рыбакам Андрею и Петру (Симону), – Иисус пообещал: «Следуйте за Мной, и Я сделаю вас ловцами душ, а не рыб». Так и случилось: Симон-Петр встал во главе церкви Иисуса, а католические папы, считающие себя наследниками Петра, надели кольцо рыбака – ловца душ.

Эдемский сад с грехопадением человека. Питер Пауль Рубенс и Ян Брейгель Старший. Маурицхёйс, Гаага, ок. 1615 года

Кто-то может задаться вопросом: не слишком ли жестокосерден библейский Бог? Ведь кара его легла не только на тех, кто ослушался, но и на всех их потомков на многие поколения вперед. Не высока ли цена? Однако суть любого закона в справедливости и постоянстве, а всякое преступление влечет за собой страдание невинных.

С точки зрения христианской доктрины человеческая смертность – вечное напоминание о страшной ценеpeccatum originale — первородного греха и потере Рая.

Новый Завет во многом смягчил суровость своего ветхого предшественника, однако женщину из подчиненного положения не вывел. Правда, теперь акцент сместился с непосредственно наказания на спасение.

Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела [11].

Слово супруга и господина подобно слову Господа, и вера жены мужу должна быть равна вере Богу. Известное латинское выражение «Credo quia absurdum» – «Верую, потому что абсурдно» – подразумевает слепую веру, которую невозможно поколебать даже самыми разумными доводами.

Покорная жена достойна Рая, так как не повторяет ошибки своей опрометчивой прародительницы. Ева же, ослушавшись, не только лишила и себя, и супруга жизни во блаженстве, но и навечно скомпрометировала здравость женского рассуждения.

Сцена в замке Синей Бороды повторяет сцену в Эдеме – у женщины есть выбор: побороть свое любопытство и остаться в «раю», окруженной слугами и богатством, или нарушить запрет и потерять все. Изабель выбирает последнее.

Жертвоприношение Исаака. Караваджо. Галерея Уффици, Флоренция, 1603 год

В качестве примера абсолютного послушания, недоступного Еве, служит Авраам – благочестивый мужчина, готовый по слову своего Бога умертвить самое дорогое – родного сына Исаака.

Древнегреческая мифология предлагает нам не менее яркий пример губительности женского неповиновения, правда, более изощренный и запутанный. Легенда о деве, открывшей сосуд с бедами, известна каждому, а выражение «ящик Пандоры» давно стало распространенной метафорой раздора и разрушения.

Однако если обратиться к источнику, поэме Гесиода «Труды и дни», то вскоре перед нами предстанет история не божественной справедливости, но божественного коварства.

Зевс, разгневанный тем, что титан Прометей похитил огонь и отдал его людям, стремится к мести. Ради этого он приказывает своему сыну – богу кузнечного дела Гефесту – «выковать» женщину пленительной наружности, но с лживой душой:

Ева, охваченная раскаянием. Анна Ли Мерритт. Частная коллекция, 1885 год

Внутрь заложить и обличье прелестное девы прекрасной,

Схожее с вечной богиней, придать изваянью. Афине

Он приказал обучить ее ткать превосходные ткани,

А золотой Афродите – обвеять ей голову дивной

Прелестью, мучащей страстью, грызущею члены заботой.

Аргоубийце ж Гермесу, вожатаю, разум собачий

Внутрь ей вложить приказал и двуличную, лживую душу [12].

Ее он и отдает в жены брату Прометея – Эпиметею. Согласно легенде, до рождения Пандоры люди жили практически в библейском Раю, не зная ни горестей, ни тяжелой работы, ни болезней – все эти невзгоды таились в волшебном сосуде. До поры. Повинуясь данной богами судьбе, Пандора открывает крышку сосуда и выпускает на волю великие беды и тягости.

В отличие от Евы, которая могла не послушать Змея и остаться вечно невинной и счастливой в райском саду, у Пандоры выбора не было. Она являлась продуктом божественной инженерии, созданной с единственной целью: «хлебоядным мужам на погибель».

Наконец, еще один античный миф о боге любви Амуре и девушке по имени Психея обыгрывает историю похожего запрета. Полюбив смертную, Амур спасает ее от гибели и относит в свой воздушный дворец. В блаженных чертогах они становятся любовниками. Психея живет в счастье и неге, каждую ночь встречая невидимого Амура. Условие у ее возлюбленного только одно: девушке запрещено его видеть. Однако со временем любопытство пересиливает удовольствие, и Психея желает узнать, кто же именно приходит к ней по ночам. Спрятав свечу и дождавшись, пока ее таинственный посетитель заснет, Психея зажигает свет. Перед ней предстает прекраснейший из всех мужчин. Любуясь, девушка роняет каплю свечного воска на плечо спящего Амура, бог просыпается и покидает ее.

История вновь повторяется: рай, запрет, любопытство, нарушение и потеря.

Пандора. Джон Уильям Уотерхаус. Частная коллекция, ок. 1896 года

Амур и Психея. Джузеппе Мария Креспи. Галерея Уффици, Флоренция, ок. 1707 года

Нужно заметить, что средневековые теологи часто рассматривали женщину в качестве природного изъяна: греховную, несовершенную в своем естестве, больше как Пандору, чем Еву. Самая безупречная из женщин не могла быть равна мужчине и в лучшем случае являлась помощником для продолжения рода.

Например, Фома Аквинский, именитый богослов XIII века, в своем труде «Сумма теологии» в выражениях не стеснялся:

«С точки зрения своей индивидуальной природы женщина несовершенна и неудачна; в самом деле, активная сила мужского семени направлена на воспроизводство совершенного подобия в мужском роде, и потому, если рождается женщина, то это связано либо с каким-то изъяном в активной силе или в материи, либо даже с влиянием чего-то извне, вроде того влажного южного ветра, о котором упоминает Философ. С другой стороны, в том, что касается человеческой природы в целом, о женщине нельзя говорить как о неудачной, поскольку она является частью природной интенции, направленной на порождение» [29].

Ему вторит и немецкий демонолог Генрих Крамер – автор нашумевшего трактата по борьбе с колдовством «Mallēus Maleficārum» – «Молот ведьм», который также объясняет склонность женщин к вредительской магии их греховной природой:

«…женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятий чародейством» [33].

Получается, что любое знание в руках женщины не влечет ничего, кроме бед, ведь порочная натура дочерей Евы скорее склонит их слух к дьявольскому шепоту, нежели к гласу Господа.

Даже самые высокородные дамы не могли избежать проклятия «немощного пола». Видный гуманист и наставник Марии Тюдор – дочери английского короля Генриха VIII, Хуан Луис Вивес писал, что женщине не следует обладать никаким иным знанием, кроме того, что ведет к страху и покорности перед Богом:

«Пусть она будет нема и глуха ко всему, что не ведет к страху Божьему»¹ [6].

Для равновесия приведем сатирический пассаж из текста современника Вивеса и другого популярного гуманиста – Эразма Роттердамского, который в своей «Похвале глупости» высмеивает и высвечивает средневековые представления, в том числе и о женском предназначении:

«Мужчины рождены для дел правления, а потому должны были получить несколько лишних капелек разума, необходимых для поддержания мужского достоинства; по этому случаю мужчина обратился ко мне за наставлением – как, впрочем, он поступает всегда, – и я тотчас же подала ему достойный совет: сочетаться браком с женщиной, скотинкой непонятливой и глупой, но зато забавной и милой, дабы она своей бестолковостью приправила и подсластила тоскливую важность мужского ума» [34].

Смертельный или чудовищный жених

Как и его непокорная жена, Синяя Борода так же далек от образа благородного и добродетельного мужа. Даже имя его зловеще и прячет за собой целую палитру дополнительных значений.

Например, «peur bleue» с французского дословно переводится как «синий ужас» и означает крайнюю степень страха или испуга. «Steak bleu» называют «бифштекс с кровью», а восклицание «La barbe!» («Борода!») служит для выражения разочарования или отвращения.

Легенда о Синей Бороде относится к легендам о женихе-чудовище, которыми щедро сдобрен мировой фольклор. Вероятно, самый известный из таких женихов – царь Шахрияр, которому Шахразада рассказывает свои бесконечные сказки в «Тысяче и одной ночи», чтобы не лишиться жизни с восходом солнца.

В другом ночном сборнике, «Приятные ночи» итальянского новеллиста Джованни Франческо Страпаролы, есть рассказ о короле-поросенке – заколдованном принце, которому суждено превратиться обратно в человека только после того, как он женится три раза. Заклятие это накладывает на его мать-королеву одна из трех фей, и звучит оно одновременно даром и проклятием:

«И я хочу, чтобы она была самой мудрой и самой богатой женщиной, какая только существует на свете, но чтобы сын, который будет ею зачат, родился в поросячьей шкуре и чтобы все поступки и повадки его были поросячьими, а также, чтобы он не мог выйти из этого состояния, пока не возьмёт за себя одну за другой трёх жён» [26].

Ведьмы. Ханс Балдунг Гриен. Метрополитен-музей, 1510 год

Войдя в пору, принц в образе поросенка желает жениться. Для этого мать подыскивает трех дочерей одинокой вдовы, которые из бедности не могут отказать королеве. Поросенок берет в жены сперва старшую дочь, но той неприятно делить ложе со звериным мужем и она планирует избавиться от него. Узнав о ее намерениях, принц убивает первую жену. То же случается и со средней сестрой. Однако младшей девушке дарованы доброта и кротость, поэтому ей удается искренне полюбить поросенка, и тот, согласно заклятию феи, превращается в прекрасного юношу.

Еще один звериный жених, меняющий невест, есть в сказке братьев Гримм «Диковинная птица»:

«Некогда был на свете такой волшебник, который принимал на себя образ бедняка-нищего, ходил от дома к дому и просил милостыню, а при этом похищал красивых девушек. Никто не знал, куда они исчезали, потому что никто их потом уж не видывал» [13].

По сюжету, который схож с сюжетом Синей Бороды, волшебник делал похищенных своими нареченными, обещая жизнь, полную удовольствий. Перед тем как уйти из дома, он запрещал очередной невесте заходить в «маленькую комнату», при этом вручая ей ключи и белоснежное яичко, содержимое и скорлупу которого необходимо было сохранить в первозданном виде. Каждая из девушек, не слушаясь наказа, входила в запретную комнату, где находила изрубленные тела, топор и колоду. Придя в ужас от увиденного, нарушительница роняла вверенное ей яйцо в кровь, которая, как и в случае с ключом, не желала отмываться. Последняя из невест, однако, оказалась бесстрашной и, несмотря на то, что в комнату все же вошла, ничего не выронила. Вернувшись, волшебник, как обычно, попросил показать яйцо и, не найдя на нем следов крови, наконец женился, веря, что именно эта девушка будет послушной женой. В сказке дается некий намек на то, почему покорность невесты была так важна:

Портрет Эразма Роттердамского. Ганс Гольбейн (Младший). Национальная галерея, Лондон, 1523 год

«Когда волшебник вернулся, то потребовал тотчас ключи и яйцо, и когда увидел, что на яйце нет никаких следов крови, то сказал: “Ты выдержала испытание, тебя и возьму я за себя замуж”. С этой минуты уж он терял над нею всякую власть и должен был выполнять все ее требования» [13].

Синяя Борода. Гюстав Доре. Иллюстрация для сборника «Сказки и истории прошлого с моралью», 1862 год

И если первая сказка делает акцент на том, что добрая жена полюбит мужа и поросенком, то вторая таит два послания: женщинам внушает, что подлинную власть над мужем можно обрести только покорностью, а мужчин предупреждает о необходимости выбирать кроткую девицу в жены.

Отдельно отметим расположение замка Синей Бороды: далеко от мест, где родилась и выросла его жена. С географической точки зрения это позволяет усилить драматичность сюжета: свежеиспеченная невеста оказывается одна в чуждом, незнакомом месте, недосягаемая для родных и друзей. Что же касается символизма и иносказания, то удаленность замка олицетворяет переселение девушки в страну Замужество, жизнь в которой напрямую зависит от воли супруга.

Девушка с корзиной яиц. Последователь Иоахима Бейкелара. Национальный музей в Варшаве, 1560-е годы

Синяя Борода, его жена и ключ. Уильям Хит Робинсон. Иллюстрация, 1921 год

Жиль де Ре и король Кономор

За образом грозного хозяина замка Замужество, который был «богат, как море», стоят не только сказочные двойники, но и реальные исторические прототипы.

Один из них – французский барон и маршал Жиль де Ре, соратник Жанны д’Арк, знаменитой Орлеанской девы, которую англичане считали ведьмой, а французы – святой.

Несмотря на свои подвиги, в историю маршал вошел вовсе не военным героем, а колдуном, похитителем и насильником детей. За свои ужасные деяния он был казнен 26 октября 1440 года в Нанте – как водится, после предварительных пыток.

Историки по сию пору спорят, действительно ли де Ре был детоубийцей или же богатство и политическая недальновидность сыграли с ним злую шутку.

Нужно сказать, что неприятности легендарного барона начались за несколько месяцев до его казни – в мае того же 1440 года. Продав один из своих замков Жоффруа Ле Феррону, казначею герцога Бретонского, обещанных денег де Ре не получил, а потому решил мечом отнять неоплаченную собственность. Герцог (и сюзерен де Ре) встал на сторону казначея и даже назначил барону штраф за вооруженные бесчинства, который тот, впрочем, платить отказался.

Примерно в то же время по округе поползли слухи о таинственных исчезновениях детей. Уже через месяц Жан де Малеструа, епископ Нантский, в своих письмах отметит, что эти исчезновения связаны именно с де Ре:

«…дошли до нас сначала многочисленные слухи, а затем жалобы и заявления достойных и скромных лиц… Мы изучили их, и из этих показаний нам стало известно среди прочего, что знатный человек, мессир Жиль де Ре, шевалье, сеньор этих мест и барон, наш подданный, вместе с несколькими сообщниками, задушил и убил ужасным образом многих невинных маленьких мальчиков, что он предавался с ними греху сладострастия и содомии, часто вызывал демонов, приносил им жертвы и заключал с ними договоры и совершал другие ужасные преступления» [27].

После практически шести столетий, минувших с момента казни де Ре, трудно сказать, имели ли под собой почву эти жуткие обвинения. Известно, однако, что состояние барона превосходило состояние герцога Бретонского, и вполне вероятно, что позорный процесс мог быть на руку последнему.

Что же касается растерзанных жен и связи с Синей Бородой, то эти «факты» дополнили и без того печальную биографию французского маршала лишь в XIX веке – об этом пишет историк-медиевист Ольга Тогоева:

«…вопрос о близости двух персонажей – Жиля де Ре и Синей Бороды, – естественно, не поднимался. С их отождествлением пришлось подождать до начала XIX века, когда уже никто не сомневался в его истинности. Напротив, многие авторы считали, что жизнь Жиля де Ре – единственный (и единственно возможный) источник сказки о Синей Бороде. Уверенность была столь велика, что некоторые исследователи без тени сомнения заявляли, что Синяя Борода – это прозвище самого Жиля де Ре, а сказочный персонаж получил его позже, так сказать, по наследству» [27].

Логика таких рассуждений не была сложной: Синяя Борода – персонаж бретонской сказки, а Жиль де Ре – потомок древнего бретонского рода и участник процесса об истязаниях невинных. Стало быть, о нем эта сказка и сложена. Нашлось место и для знаменитой бороды:

Хотя волосы у Жиля де Ре были светлые, борода была черной, непохожей ни на какую другую.

При определенном освещении она приобретала синеватый оттенок, что и привело к тому, что сир де Ре получил прозвище Синяя Борода… [27]

Жиль де Ре. Фирмен Ферон Элуа. Музей истории Франции, Версаль, 1835 год

Жанна д’Арк. Альберт Линч. Иллюстрация в журнале Figaro Illustré, 1903 год

Убежденность в этом была настолько сильна, что управляющие когда-то принадлежащего барону замка Тиффож без тени сомнения демонстрировали путешественникам и комнату, где де Ре душил детей, и каморку, в которой он вешал своих жен. Стоит заметить, что женат злополучный барон был всего раз.

Следующий претендент на роль бретонского чудовища – король Кономор, который, по легенде, женился на благочестивой деве Трифимии.

Согласно истории, кратко описанной в хрониках Алена Бушара «Grandes chroniques de Bretaigne» (1514), вскоре после свадьбы юная королева поняла, что станет матерью. Радость ее была недолгой – призраки предыдущих жен Кономора навестили Трифимию, предупредив, что каждая из них лишалась жизни в тот же день, как король получал весть о беременности.

Эта история окрашена в контрастные цвета бытийного мученичества – безгрешная дева и жестокий злодей, бесчеловечный настолько, что стремится истребить собственное дитя. Далее сюжет развивается не менее канонично – Трифимия покорно гибнет, но ее воскрешает святой Гильда:

«И устремился святой Гильда к месту, где бездыханной лежала высокородная дама, и соединил отсеченную голову с телом, и обратился к Господу с горячей молитвой, и вдохнул жизнь в мертвую плоть. После того как произвела она на свет сына, поместил ее святой Гильда в обитель благочестивых дев»² [1].

И снова судьба женщины оказывается либо в руках супруга, либо в руках Господа – самой ей спастись не удается.

Коллекционер и обманутый муж

Наконец, XIX век пересматривает роли и личности обоих супругов: и Синей Бороды, и его молодой жены.

Французский новеллист Анатоль Франс написал собственную версию истории, перевернув привычный сюжет с ног на голову. Во вступлении к своему рассказу Франс, во-первых, ставит под сомнение злодеяния де Ре, а во-вторых, саму преемственность маршала и Синей Бороды:

«…действительно ли маршал содеял все те преступления, за которые был предан смерти, или же, быть может, его гибели способствовали богатства, на которые зарился алчный король, можно с уверенностью сказать, что его жизнь нисколько не похожа на жизнь Синей Бороды; этого достаточно, чтобы не смешивать их друг с другом и не считать их одной и той же личностью» [30].

Наказание Дирки. Римская фреска в южном триклинии Дома Веттиев, Помпеи, после 62 года н. э.

Больше того, он сравнивает Макбета, представленного Шекспиром предателем и трусом, с Синей Бородой, который, по его мнению, также пал жертвой писательского гения.

Новеллист решает восстановить репутацию обесчещенного дворянина и предоставляет свою версию случившегося. Новое имя Синей Бороды – Бернар де Монрагу, а его замок – далекий Гийет, покрыт шрамами бесчисленных мятежей и смут и набит сокровищами. Сохранить свое богатство мессиру де Монрагу удается лишь благодаря тихой жизни в уединении, вдали от двора и алчного короля.

К сожалению, робкому и скоромному дворянину не везет в любви. Все его жены оказываются то пьяницами, то развратницами, то алчными стяжательницами, то неприступными ледышками (вполне вероятно, что в истории каждой из жен Франс опирается на смертные грехи).

Так или иначе, де Монрагу лишается жен посредством «кабинета злосчастных принцесс». Однако, несмотря на устрашающее название, ничего ужасного в этой комнате нет – вместо останков жестоко убитых жен там висят всего лишь картины флорентийского художника, изобразившего страдающих героинь античности:

«…на ее стенах трагические истории Дирки, дочери Солнца, привязанной сыновьями Антиопы к рогам быка; Ниобеи, оплакивающей на горе Сипил своих детей, пронзенных стрелами богов; Прокриды, подставляющей грудь под дротик Кефала. Изображения были как живые, и порфировые плиты, которыми был выложен пол, казались окрашенными кровью этих несчастных женщин» [30].

Череда случайностей связывает исчезновение жен с этим кабинетом: одна пугается печальных сцен и умирает; другая, заскучав по вольной жизни, вылезает в окошко кабинета и убегает; третья погибает от рук ревнивого любовника в этой же комнате.

Так или иначе, все шесть жен мессира де Монрагу оставляют его. Седьмая же жена, Жанна, оказывается самой порочной: она желает не покинуть, но извести мужа, чтобы завладеть его богатством.

По версии Франса, девушка перевозит в замок всех своих родственников: мать, сестру, братьев и даже любовника, представив того «молочным братом». Когда мужу случается отлучиться, он передает Жанне все ключи и просит не выходить в кабинет принцесс, считая его губительным для семейного счастья – проклятым.

Отдельного внимания заслуживает то, как Франс встраивает деталь «золотого ключика». В оригинальной истории, получив назад ключик, Синяя Борода понимает, что жена нарушила запрет, замечая на металлической поверхности кровь. Здесь же ключ оказывается не окровавленным, но отполированным от частого использования: в отсутствие мужа Жанна использует кабинет для встреч со своим любовником. Поняв, что жена входила в «проклятую» комнату, де Монрагу беспокоится, что роковой кабинет может навредить ей:

«Эта комната оказывает гибельное влияние, от которого я хотел вас уберечь! Если бы оно сказалось на вас, я был бы безутешен. Простите меня, но ведь любовь располагает к суеверию» [30].

Жанна притворяется, что супруг разгневан и угрожает ей, и громко зовет на помощь – это условный знак для любовника, который появляется и закалывает доверчивого де Монрагу. Историю про страшный кабинет и шесть мертвых жен в нем Жанна выдумывает уже после – для того, чтобы оправдать убийство мужа.

Так, сюжет о Синей Бороде поворачивается на 180 градусов, полностью меняя роли убийцы и жертвы – слабая и невинная девушка становится искушенной злодейкой, а Синяя Борода – оклеветанным мужем, которого губит его же добродушие.

Багровая комната

Теперь поговорим о самом мотиве «запретного кабинета», который также претерпевает определенные метаморфозы: от ящика Пандоры до чертога пикантности. То, что Франс помещает в повествование именно комнату с произведениями искусства, вероятно навеяно, «кабинетной живописью», история которой начинается с коллекционирования часто запретных и устрашающих редкостей, чудес и картин.

В век морских путешествий, когда корабли европейских исследователей отправлялись за горизонт, диковинки, привезенные с края света – неслыханные, невиданные, – становились желанным товаром для высокородных господ.

Панцири гигантских черепах, витые рога нарвалов – морских единорогов, черепа обезьян и перламутровые раковины-колыбели заполняли кабинеты дворян-интеллектуалов. Часто чудесные предметы были не только удивительны, но и ужасающи или даже непристойны – как в случае с сюнга, эротическими японскими гравюрами, что могли шокировать и оскорбить всякую благородную даму. Посему вход в эти комнаты был дозволен мужчинам, но не женщинам. Такое ограничение позволяло и кабинетным живописцам выходить за рамки приличий и изображать фей, ведьм и античных героинь в пикантных позах. Отличным примером кабинетной живописи служит творчество плодовитого фламандского художника Франса Франкена Младшего.

Кабинет искусства и курьезов. Франс Франкен Младший. Музей истории искусств, Вена, 1636 год

Кухня ведьм. Франс Франкен Младший. Государственный Эрмитаж, 1606 год

Подобный кабинет редкостей и чудес представлялся таинственным местом, в котором мужское любопытство поощрялось и пестовалось, а женское – осуждалось.

Мотив запретной комнаты не редкость для сказочных сюжетов. Интересно, что в русской сказке о Марье Моревне именно женщина, а не мужчина обладает секретом со «скелетом». Богатырша Марья запрещает Ивану-царевичу заходить в комнату с Кощеем, и тот, конечно, не слушается.

«Марья Моревна, прекрасная королевна, взяла его с собой в свое государство; пожили они вместе сколько-то времени, и вздумалось королевне на войну собираться; покидает она на Ивана-царевича все хозяйство и приказывает:

– Везде ходи, за всем присматривай; только в этот чулан не заглядывай!

Он не вытерпел; как только Марья Моревна уехала, тотчас бросился в чулан, отворил дверь, глянул – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован» [18].

Феминистка-освободительница

Наконец, нужно упомянуть знаменитого бельгийца-символиста Мориса Метерлинка, который, в свою очередь, переосмысливает историю Синей Бороды с точки зрения освобождения женщины от патриархального гнета.

Главная героиня – Ариана. Это имя отсылает к Ариадне, героине древнегреческого мифа о Минотавре. Именно она помогла Тесею выбраться из страшного лабиринта. По Метерлинку, последняя жена приходит в замок не ради семейной жизни, а в поиске тайных знаний.

«Я красива, он любит меня, и я узнаю его тайну. Прежде всего надо ослушаться его – это первое, что надо сделать, коль скоро приказание дано под угрозою и без всяких объяснений… Другие его жены совершили ошибку, и если они действительно погибли, то только потому, что не решились ослушаться…» [20]

Автопортрет. Виллем ван ден Брук. Музей истории искусств, 1564 год

Ариану не волнуют ключи от сокровищниц, которые вверяет ей влюбленный супруг, так как «то, что дозволено, ничего нам не откроет». Она ищет запретную комнату, в которой встречает своих предшественниц. На первый взгляд они кажутся невредимыми, пусть и находятся в положении пленниц.

Новая жена предлагает девушкам покинуть замок вместе с ней, но те отказываются. Тогда, хорошенько разглядев предыдущих невест, Ариана понимает, что они давно мертвы для внешнего мира и могут существовать лишь в призрачном замке Синей Бороды.

В конце Ариана – символ новой, сильной и свободной женщины, покидает обиталище смерти, оставляя своего мужа и его гарем из покойниц запертыми в стенах замка.

Синяя Борода прожил множество жизней, неизменно погибая, встретивту самую женщину. Венгерский историк Антал Молнар видел в этом судьбу всякого единоличника и разрушителя, человека силы и власти, ненасытного, но обреченного на смерть в реалиях жизненной обыденности:

«Синяя Борода – представитель подлинной мужественности, темной и опасной (его волосы синей стали – самого темного из оттенков). Он – воплощение неутолимой жажды. Ни одна женщина не может удовлетворить его, ибо совершенное понимание и абсолютное духовное единство недостижимы между мужчиной и женщиной.

Кровожадный султан из “Тысячи и одной ночи” побежден орудием слабого пола: хитростью в сочетании с красотой. Французский Синяя Борода убит братьями своей седьмой жены. Так или иначе, природный людской инстинкт призван раз за разом восстанавливать мировой порядок, который бывает нарушен личностным или расовым конфликтом. Непрерывность жизни не терпит индивидуального бунта; один человек может быть несчастен, но народ хочет выжить. Синяя Борода не может не умереть – его убивают естественные механизмы повседневности, которые разрушают все крайнее, необычное и, следовательно, истинное и великое, чтобы обеспечить непрерывность привычной жизни»³ [8].

Список литературы

1. Bouchard Alain.Grandes chroniques de Bretagne. Ed. Henri Le Meignen (Nantes: Soci6t6 de Bibliophiles Bretons).

2. Cazelles Brigitte, and Brett Wells.Arthur as Barbe-Bleue: The Martyrdom of Saint Tryphine (Breton Mystery). Yale French Studies, no. 95, 1999, pp. 134–151. Rereading Allegory: Essays in Memory of Daniel Poirion. Yale University Press.

3. Cohen Jeremy.Original Sin as the Evil Inclination. A Polemicist’s Appreciation of Human Nature. The Harvard Theological Review, vol. 73, no. 3/4, July-Oct. 1980, pp. 495–520. Cambridge University Press.

4. Grace Sherrill E.Courting Bluebeard with Bartók, Atwood, and Fowles: Modern Treatment of the Bluebeard Theme. Journal of Modern Literature, vol. 11, no. 2, July 1984, pp. 245–262. Indiana University Press.

5. Hennard Dutheil de la Rochère Martine, and Ute Heidmann.“New Wine in Old Bottles”: Angela Carter’s Translation of Charles Perrault’s ‘La Barbe bleue’. Marvels & Tales, vol. 23, no. 1, 2009, pp. 40–58. Fairy Tales and Translation. Wayne State University Press.

6. Juan Luis Vives.Obras completas. Ed. Lorenzo Riber (Madrid, 1947).

7. Kaufman Gloria.Juan Luis Vives on the Education of Women. Signs, vol. 3, no. 4, Summer 1978, pp. 891–896. The University of Chicago Press.

8. Kroó Gy.Duke Bluebeard’s Castle. Studia Musicologica Academiae Scientiarum Hungaricae, vol. 1, fasc. 3/4, 1961, pp. 251–340. Akadémiai Kiadó.

9. Purinton Marjean D.George Colman’s ‘The Iron Chest’ and ‘Blue-Beard’ and the Pseudoscience of Curiosity Cabinets. Victorian Studies, vol. 49, no. 2, Winter 2007, pp. 250–257. Papers and Responses from the Fourth Annual Conference of the North American Victorian Studies Association, Held Jointly with the North American Society for the Study of Romanticism Annual Meeting. Indiana University Press.

10. Sims Edna N.The Antifeminist Element in the Works of Alfonso Martínez and Juan Luis Vives. CLA Journal, vol. 18, no. 1, September 1974, pp. 52–68. College Language Association.

11. Библия. Синодальный перевод. https://www.bible.com/ru

12. Гесиод. Труды и дни. Текст приводится по изданию: Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика / Отв. ред. М. Л. Гаспаров. – М.: Ладомир, 1999. Сверено с изданием 1963 г. Перевод В. В. Вересаева.

13. Гримм Якоб и Гримм Вильгельм. Бременские музыканты и другие сказки. Серия: «Эксклюзивная классика». Издательство: АСТ.

14. Евангелие от Марка. Перевод Международной Библейской лиги, ранее Всемирный Библейский Переводческий Центр.

15. Картер Анджела. Кровавая комната. Современная проза. ISBN: 5-699-10317-1. Издательский дом: М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2005.

16. Кучерява О. Синяя Борода.

17. Легенды черные и золотые, или Как литература придумывает историю (XVII–XIX вв.) / Sous la dir. de Grande N., Pierre Ch. – Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2018. – 347 p. DOI: 2019.01.010.

18. Марья Моревна. Из сборника «Народные русские сказки». Источник: Народные русские сказки А. Н. Афанасьевав 3 т. – Литературные памятники. – М.: Наука, 1984–1985.

19. Махо О. Г. Натюрморты Бартоломео Бимби как версия «кабинетной живописи» эпохи барокко.

20. Метерлинк М. Ариана и Синяя Борода, или Тщетное избавление. Сказка в трех действиях. Перевод Н. Минского и Л. Вилькиной.

21. Нужная Т. В. Миграция классического сюжета (Ш. Перро «Синяя Борода») в новейшую французскую литературу XXI века (А. Нотомб «Синяя Борода») / Т. В. Нужная, К. В. Ковальчук // Научный диалог. – 2019. – № 2. – С. 116–126. – DOI: 10.24224/2227-1295-2019-2-116-126.

22. Перро Шарль. Синяя Борода (фр. La Barbe Bleue), опубл.: 1697. Перевод опубл.: 1868. Источник: Шарль Перро. Волшебные сказки. 2-е изд. СПб: Тип. Мюллера, 1868.

23. Полякова М. А. Гуманистический и протестантский подходы к женскому образованию в XVI веке. УДК 37.017. Исследование выполнено в рамках Государственного задания. История зарубежного образования и педагогики.

24. Поспелова О. С. Образ Синей Бороды в эпоху символизма. Научная статья. Российский государственный гуманитарный университет, Москва, Россия. УДК 821.161.1.0. Литературный факт, 2022, № 4 (26).

25. Приятные ночи. Перевод: Ананий Бобович. Дополнительная информация об издании. ISBN: 5-699-17515-6. Год издания: 2006.

26. Тогоева О. И. Сказка о Синей Бороде. По изд.: Тогоева О. И. «Истинная правда»: языки средневекового правосудия. М.: Наука, 2006, с. 182–221.

27. Тысяча и одна ночь в 8 томах. Перевод с арабского М. А. Салье. Издательство: Москва, 1958–1975.

28. Фома Аквинский. Сумма теологии. Часть I. Вопросы 75–119. Перевод, редакция и примечания С. И. Еремеева. Киев: Эльга, Ника-Центр, Элькор-МК, Экслибрис, 2005. ISBN: 5-94773-004-9, 966-521-302-4.

29. Франс Анатоль. Том 6. Остров Пингвинов; Рассказы Жака Турнеброша; Семь жен Синей Бороды; Боги жаждут. Перевод В. А. Дынник под редакцией Д. А. Горбова. Государственное издательство художественной литературы, 1959.

30. Чемодурова З. М. Механизмы прагматического фокусирования в современных англоязычных версиях «канонического» сюжета о Синей Бороде / З. М. Чемодурова // Научный диалог. – 2019. – № 11. – С. 100–113. – DOI: 10.24224/2227-1295-2019-11-100-113.

31. Шелехов И. Л. Психологический анализ образов первых женщин – Лилит и Евы в древних источниках. УДК 2:159.9 + 159.922.4 + + 159.923:316.6.

32. Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Т. Цветкова, предисл. проф. С. Г. Лозинского и проф. М. П. Баскина, статья С. Г. Лозинского. 1-е изд. Борисов: ОГИЗ ГАИЗ «Атеист», 1932.

33. Эразм Роттердамский. Похвальное слово глупости. Перевод П. К. Губера. Редакция перевода С. П. Маркиша. Статья и комментарии Л. Е. Пинского. Издательство: Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1960.

История о всаднице из тумана

История переписана автором из валлийского сказания.

Легенда о старинной пустоши давно манила Пвила – молодого наследника Дифеда. Сызмальства он слушал рассказы старой няни о волшебном сиянии, которое в особенный час будто бы спускается на одинокие холмы.

– Вместе со светом, – говорила няня, – древнюю землю окутывает благоухание настолько изысканное, что, однажды вдохнув, никогда не захочешь дышать ничем другим – даже самым чистым из валлийских туманов.

Годы шли, Пвил вырос и возмужал, руки его налились стальной силой, на подбородке зачернела борода, голос стал зычным, однако сказок о пустоши он так и не отпустил от своего сердца. В народе знали о тяге наследника к старинным легендам, и за это прозвали его «немирским», что значило «принадлежащий Аннуну» – не-миру, месту забвения и знания, в котором до сих пор обитают феи.

Как отыскать Аннун, Пвил не знал, только крепко запомнил нянино предостережение, что того, кто ступит на зачарованные холмы, ждет или смертельное ранение, или чудо.

Миновало еще пять весен, и наследник Дифеда сделался королем, яростным в битве, мудрым в рассуждении и щедрым в милости. Время пришло подыскивать королеву, ибо ничего ценнее, чем здоровый наследник, не мог подарить господин своим землям. Но сердце Пвила не отвечало ни одной женщине. Отвергая одну за другой первых красавиц, он сделался нелюдим и тих, и чудилось ему, что все чаще со стороны пустоши доносится дивный аромат.

Наконец, на шестую весну молодой король поддался зову холмов. Твердя про себя слова старой няни «того, кто ступит на зачарованную пустошь, ждет чудо или смерть – чудо или смерть», он поднялся на самый высокий из склонов. Земля там была такой древней, что когда-то величественные дубы успели состариться – пригнуться, покрывшись саваном из орляка и утесника. Ночная мгла завихрилась, окутала Пвила, забралась под рубаху, выстуживая королевское сердце, но он продолжал стоять, ожидая рассвета.

И вот, когда макушка солнца еще не коснулась горизонта, Пвил заметил золотое сияние, сложившееся через мгновение в фигуру всадницы. Конь ее был белее речного жемчуга, волосы – как кончики крыльев золотого щегла, а платье сияло алым пурпуром. Всадница двигалась неторопливо, даже задумчиво, словно ей не было дела до того, куда несет ее лошадь.

Пвил бросился за женщиной, но несмотря на то, что ход ее коня оставался прежним, так и не смог приблизиться к ней. Преследуя свое видение, он бежал со всей быстротой молодого сильного мужчины, закаленного в боях и походах, однако расстояние до белоснежной лошади не уменьшалось. Когда солнце, наконец, возникло на горизонте, золотистая фигура и вовсе растаяла, а обессиленный король рухнул на влажную от утренней росы траву.

Следующим утром Пвил снова поджидал всадницу на пустоши. На этот раз верхом на самом быстром жеребце из своих конюшен. Как и накануне, женщина явилась из золотого тумана. Заметив ее, король вонзил шпоры в конские бока и, не щадя своего любимца, послал благородное животное вперед. Однако и в этот раз старания Пвила были напрасны: взмыленный конь выбивался из сил, хрипел, раскидывая хлопья пены, но не сумел покрыть расстояние между всадником и золотой дамой.

В отчаянии, предчувствуя близость рассвета, король воззвал к незнакомке.

– Моя леди! – закричал он. – Во имя того, кого ты любишь, остановись и позволь мне поговорить с тобой!

Когда прозвучали эти слова, женщина оглянулась и натянула поводья, миг – и Пвил обнаружил, что расстояния между ними не было вовсе. Его жеребец стоял не дальше локтя от белоснежной лошади. Оглядев взмыленные бока королевского скакуна, женщина произнесла:

– Тебе следовало бы позвать меня раньше, хотя бы ради твоего несчастного коня.

– Кто ты и куда держишь свой путь? – спросил король, любуясь совершенными чертами незнакомки.

– Мое имя Рианнон, – ответила она, – и я ищу тебя, король Дефеда, чтобы отдать тебе свою любовь.

Видя, что солнце почти показалась на горизонте, король было потянулся за поводьями ее лошади, чтобы не дать фее исчезнуть. Однако пальцы его схватили только воздух. Всадница пропала.

– Возвращайся сюда через год, – послышались тихие слова за его спиной, – тогда я приму тебя.

И Пвил покорился. А в день, когда миновал назначенный женщиной срок, вновь вступил на холмы.

Облаченный в нарядные одежды жениха, с богатой свитой и дарами для своей невесты он ждал, когда клочья тумана снова совьются в тонкую фигуру. Верная своему обещанию, Рианнон явилась из той же золотистой мглы – как и Пвил, она носила свадебные цвета.

Взяв за руку своего нареченного, Рианнон Прекрасная повела его и свиту по скрытой от людского глаза тропе – древние деревья расступались, пропуская свою повелительницу и ее гостей, а затем снова смыкались плотной стеной.

В тот день обитатели Дифеда узрели дворец короля Аннуна – серебряный, с кручеными башнями, напоминающими бутоны, и окнами из прозрачных цветных лепестков. Это было блаженное место, и все тревоги и страхи покинули сердца смертных.

Прекрасный народ Рианнон походил на людей по облику, но тела их были тоньше, легче и источали благоухание. Они двигались с изящной быстротой, то растворяясь, то появляясь в воздухе, а может быть, людскому глазу была недоступна их стремительность.

На чудесном празднике всякому находилось угощение по вкусу, танец по умению и собеседник по разуму. Люди и феи пировали, восхваляя красоту Рианнон и доблесть Пвила.

– Мир тебе, достойный король Дифеда, – послышалось из толпы.

С приветственными словами к Пвилу направлялся золотоволосый юноша, прекрасный, словно летнее утро. Король учтиво поклонился в ответ, не зная, как обратиться к незнакомцу. Тот, видя замешательство Пвила, улыбнулся.

– Мое имя Гуал, и я тоже принадлежу к королевскому роду. Я наслышан о твоей мудрости и щедрости, а потому пришел просить милости.

Признавая в изящном юноше благородную кровь, Пвил, ответил:

– Я рад тебе, добродетельный Гуал, и клянусь, что в этот счастливый день исполню для тебя любое желание.

Юноша низко поклонился, но губы его тронула хитрая усмешка.

– Я не сомневался в тебе, добрый господин, и приношу величайшую благодарность, – а затем обратился к гостям на пиру: – Все вы здесь свидетели, благородный Пвил не отказал мне в милости и выполнит все, что я попрошу.

Король Дифеда склонил голову, подтверждая его слова.

И тогда Гуал объявил:

– Я прошу отдать за меня Рианнон Прекрасную.

Молния прошила сердце Пвила, а кровь громом заполнила слух, он с недоверием поглядел в ухмыляющееся лицо Гуала.

– Увы, – ничуть не смутившись, продолжал тот, – королевское обещание нерушимо, правитель Дифеда, и ты только что отдал мне свою невесту.

Пвил молчал, молчали хозяева и их гости, не зная, как отвечать на такую злую выходку. Гуал же, по-видимому, ничем не опечаленный, обратился к присутствующим:

– Мы знатно погуляли на этом пиршестве, добрые друзья, но эти земли ждет новое торжество. Клянусь вам, что в мой свадебный пир яств будет столько, сколько сможет съесть всякий, кто пожалует!

Пока Пвил стоял в своем мрачном оцепенении, он ощутил легкое прикосновение.

– Послушай меня, – прошептала Рианнон, – мужчина этот давно домогался моей любви, но я отвергала его. Зря ты пообещал ему милость, но дело это можно поправить.

И фея научила своего смертного возлюбленного, что делать.

В день, когда был дан обещанный пир в честь свадьбы Гуала и Рианнон, убогий нищий явился на празднество. В руках старик сжимал ветхий мешок. Когда пьяный вином и весельем жених спросил, чего хочет пришелец, тот ответил:

– О величественный Гуал, дошло до моего слуха, что на пиру твоем обещаны лучшие яства, и будто бы так много их, что никому нет отказа в твоей щедрости.

– Это так, – отвечал жених, – ради моего союза с самой прекрасной из женщин я пожелал накормить всякого в этих землях.

– Тогда, – продолжил нищий, – благодарю тебя за твою милость и прошу наполнить едой мой старый мешок.

Гуал пожал плечами и приказал сделать так, как просил старик. Однако, сколько бы еды ни сыпали в суму, она оставалась пустой.

– Что такое! – вскричал разъяренный Гуал. – Уж не пытаешься ли ты сыграть со мной шутку?!

И тут Рианнон опустила руку на плечо жениха и сказала:

– Дорогой друг, этот пришелец испытывает тебя, мне известно такое колдовство. Мешок его невозможно наполнить, пока на еду не ступит тот, кто владеет великими богатствами, – а богаче тебя нет в этих землях.

– Что же, – отвечал хмельной Гуал, – мне странна эта затея, но я желаю скорее отделаться от этого неучтивого побирушки, а потому встану на его ветошь.

Как только ноги жениха опустились на мешок, волшебная ткань поглотила мужчину целиком. Напрасно бился и кричал в мешке разъяренный Гуал. Пвил (а нищим нарядился именно он) отказался выпускать соперника, пока тот не пообещает отступиться от Рианнон. Наконец, обессиленный Гуал согласился.

И в третий раз прекрасная фея была невестой, но теперь ничто не омрачило и не прервало торжества. Пвилу и Рианнон связали руки и сердца брачными узами, а после они отправились в земли Дифеда.

Когда процессия смертных во главе со своей новой королевой вернулась на зеленый холм из царства фей, могучие дубы снова сплелись в непреодолимую стену.

Рианнон погладила жесткую кору и произнесла:

– Эти деревья больше никогда не расступятся передо мной.

Так наследник Дифеда взял в жены женщину из Аннуна.

Королевство с восторгом приняло Рианнон. Никто не знал, отчего дочь не-мира решила оставить свой народ, однако она казалась счастливой в смертных чертогах. Красота ее была несравнимой с остальными женщинами, пение унимало сердечную боль, а сотканные ею одежды никогда не изнашивались и не грязнились.

Пвил нежно любил жену, но минуло два года их супружества, а наследник Дефеда так и не появился. Шепотки и слухи ядовитыми змеями поползли по замку: способна ли эта женщина зачать, не разгневал ли Пвил богов, когда женился не на человеке, и неужели король готов погасить свой род ради пришелицы?

Однако злопыхателям пришлось замолчать – на исходе третьего года королева родила сына. Народ приветствовал венценосного ребенка, хоть смятение его не улеглось: кем мог оказаться этот полукровка?

К младенцу приставили семь нянек, которым было приказано сменять друг друга, чтобы ребенок никогда не оставался один. Однако то ли няньки не отличались усердием, то ли их сморил колдовской сон, но в одну из ночей каждая из женщин заснула, оставив принца без присмотра. Наутро королевская колыбелька была пуста.

Испугавшись за свои жизни, няньки задушили комнатную собачонку и вымазали ее кровью простыни младенца и одежды Рианнон.

Затем женщины отправились к Пвилу и отвели его в спальню королевы.

– Посмотри, – сказали они, указывая на кровавые капли на прекрасном лице спящей Рианнон, – твоя жена ведьма или безумна. Ночью она разорвала маленького принца своими руками и пожрала его подобно волчице.

Страх смертного перед магическим родом заставил короля поверить в виновность жены. Несмотря на то что советники его и воины просили отступиться от убийцы, Пвил не желал оставлять ее.

– Я обещал Рианнон Прекрасной свою верность и любовь до конца времен, – сказал он, – если она виновна, так назначьте ей наказание, однако не смейте просить меня нарушить брачные клятвы.

Королеве было велено надеть на себя лошадиный хомут и встать у городских ворот. Каждого, кто входил в эти ворота, Рианнон должна была приветствовать рассказом о своем преступлении и предложением провезти на собственной спине к королевскому дворцу. Семь лет должны были длиться ее мучения.

Уйдя за Пвилом и оставив своей народ, Рианнон потеряла и магию, а потому не могла защититься от несправедливого приговора. Но благородная красота ее и утонченность остались при ней – и не было у людей в сердцах достаточно зла, чтобы заставить бедную женщину везти их на своей спине.

Минуло четыре года, и тогда у ворот появились три всадника: мужчина в богатых одеждах, женщина и маленький золотоволосый мальчик. Как и было приказано, королева обратилась к ним с рассказом о том, что якобы сотворила, и предложила сесть к ней на спину. Всадники отказались. Ребенок же сошел с небольшой лошадки и протянул Рианнон кусочек парчи, в котором она узнала свое рукоделие. Это были пеленки, сотканные ею для потерянного младенца.

Мужчина посадил опальную королеву на своего коня и отправился ко двору Пвила. Там и он поведал странную историю, случившуюся с ним четыре года назад.

– В благословенный день Белтейна, – сказал пришелец, назвавшийся Тейрнионом, – некто пытался похитить жеребенка из моего стойла. Конюх у меня малый не из робких, однако и его взяла жуть, когда он увидел черную когтистую руку, тянущуюся к жеребенку лучшей кобылы. Мой молодец рубанул тогда ножом по руке – и услышал глухой стук. Приглядевшись, он нашел у своих ног сияющий сверток, внутри которого оказался младенец с волосами цвета крыльев птички-щеголихи. Мальчика отнесли мне, и я воспитал его как собственного сына. Когда ребенок подрос, в наружности его я находил некую схожесть, с кем, правда, не мог тогда угадать. Пока однажды не пришел ко мне странник и не рассказал историю твоей королевы.

Пвил слушал Тейрниона с великим вниманием.

– Гость мой, – продолжал тот, – сказал, что мать убила собственное дитя в ночь Белтейна четыре года назад. И теперь она обречена на страшное и позорное наказание. А потом он взглянул на золотоволосого ребенка, что играл с собаками у камина, и сказал, что не будь у мальчика светлые волосы, он бы решил, что перед ним сам Пвил – король Дифеда.

Затем Тейрнион протянул руку молчавшей Рианнон и произнес:

– Жена твоя невиновна, и я пришел сюда, чтобы опровергнуть злую клевету, возведенную на несчастную мать. Мне горько расставаться с моим мальчиком, ибо я растил его как родного. Однако никогда не посмел бы умышленно таить наследника Дифеда.

– Друг мой! – вскричал ошеломленный Пвил, – ты в один день возвратил мне честь, счастье и спокойный сон. Ни один чародей не способен на такое чудо. Скажи мне, как и чем могу я вернуть тебе хотя бы толику твоей доброты?

– Мне не нужно богатств, – отвечал Тейрнион, – у меня их довольно. Хватает мне и земель, и коней. Желаю я только, чтобы мальчик занял достойное место на твоем троне. А еще, чтобы свершилось возмездие. Отдай мне тех злых женщин, что оклеветали твою прекрасную королеву.

Так Пвил и поступил. Суд Тейрниона был страшен, и няньки, испустив дух после тяжких мучений, почли смерть за великое благо.

Сказание о Пвиле (Пуйле) и Рианнон входит в цикл Мабиногион, или «Четыре ветви Мабиноги» – собрание валлийских повестей⁴. Легенды о девах, рыцарях и чародействе основаны на рукописи конца XIV века, известной как «Красная Книга из Хергеста», которая получила это звучное название благодаря багровому переплету. Сами сюжеты, однако, гораздо старше и, судя по всему, пришли из традиции кельтских бардов-сказителей.

Владычица лошадей

На древность «Четырех ветвей Мабиноги» указывает сам образ Рианнон – волшебной супруги короля Дефеда. В более поздних версиях легенды ей приписываются черты феи. Правда, изначально Рианнон была вовсе не феей. Прекрасная всадница родилась в эпоху, когда кельты поклонялись лошадям, и считается литературным двойником покровительницы коневодства и плодородия.

У этого важного для культуры кельтов божества имеется несколько имен: широко известное – Эпона, и региональное – Ригантона.

Эпона и ее лошади. Кёнген, Германия. Конец II – начало III века н. э.

Эпона – богиня, покровительствующая лошадям, ослам и мулам (epo- является галльским эквивалентом латинского equo-, «лошадь»). Большинство надписей и изображений, связанных с ее именем, найдены в Галлии, Германии и странах Дуная. В Риме такие находки редки, и большинство из них обнаружены на месте казарм equites singulares, иностранной императорской гвардии, набираемой главным образом из батавов (название германского племени. – Прим. В. Л.).

Культ Эпоны, вероятно, не был распространен в Риме до императорской эпохи, когда богиню часто называли Августой и призывали для защиты императора и его семьи. В праздничные дни римляне помещали ее изображение, украшенное цветами, в подобие святилища, расположенного в центре архитрава конюшни. В изобразительном искусстве Эпона обычно предстает сидящей, с рукой, положенной на голову сопровождающей ее лошади или осла⁵ [7].

Черты конной покровительницы играют в повествовании важную роль, поскольку определяют четыре ключевых события: появление Рианнон, потерю ребенка, последующее наказание и, наконец, возвращение честного имени.

Первое видение Пвила на волшебном холме – светловолосая красавица на чудесной белой лошади:

«…они увидели даму на прекрасном белом коне, в сияющем золотом одеянии, которая ехала по дороге, ведущей к холму» [29].

Конь женщины тоже непрост – несмотря на его неторопливый шаг, он совершенно недосягаем даже для лучших лошадей Пвила. Когда король Дифеда, стремясь настичь всадницу, практически загоняет своего скакуна, Рианнон натягивает поводья со словами:

«Я остановлюсь с удовольствием, хотя бы чтобы дать отдохнуть твоему коню» [29].

Милосердие к жеребцу Пвила выдает в ней ту, кто покровительствует лошадям.

Когда Рианнон лишается сына, ей назначают «лошадиное» наказание и низводят до роли мула или тяглового скота:

«…и предлагать всем, кто захочет, ввезти их во дворец на спине» [29].

Май королевы Гвиневры. Джон Кольер. Художественная галерея «Картрайт Холл», Брадфорд, Англия, 1900 год

Наконец, возвращение ребенка и восстановление справедливости также не обходится без «конного» следа. Некто с когтистой рукой крадет потомство у прекрасной кобылицы, а когда слуга Тейрниона бьет мечом по лапе чудовища, то похититель роняет не только жеребенка, но и мальчика, завернутого в шелковые пеленки. Кем бы ни был ночной вор, в своих злодеяниях он уравнял Рианнон и кобылицу, забирая детей у обеих.

Роль коня как верховного животного не ограничивалась исключительно кельтской культурой. Коням и всадникам на протяжении столетий поклонялись многочисленные народы Европы и Азии.

Важную роль играло это благородное животное в культуре славян и финно-угров, выступая символом плодородия и охранным оберегом. Например, в традиционной домовой резьбе есть трапециевидный узор «конские копыта», который относят к знакам земли и пашни.

Причелина с трапециевидным узором. Фрагмент русской домовой избы из собрания В. С. Бузина

Другим интригующим элементом русского деревянного зодчества является «конек» – основательное бревно, которое как бы запечатывало крышу и держалось собственной тяжестью. Декоративный конец бревна часто вырезался в форме конской головы и выполнял функцию оберега.

Археологические раскопки в Новгороде, относящиеся к XI веку, свидетельствуют о конских черепах в основании домов, которые предшествовали символу-коню и, судя по всему, являлись домостроительной жертвой. Кровельный конек словно бы прорастал из закопанной в землю конской головы. Такая традиция сохранилась и в период позднего Средневековья – известно, что под фундаментом одного из новгородских теремов XIV–XV веков была обнаружена закладка лошадиного черепа.

Балканская загадка о доме и жильцах в нем, подкрепляет эту теорию: мртъва кобила, живи черева (мертвая кобыла, живое нутро), – то есть сам дом когда-то представлялся мертвым телом той самой жертвенной лошади. Наконец, поговорка о спокойном доме указывает на охранную функцию лошади – «Курицы и конь на крыше – в избе тише» (другой распространенной домостроительной жертвой был петух или курица).

В народном календаре славян существует несколько «лошадиных» дней, например. Степановы труды 9 января и Степан-сеновал 15 августа, когда крестьяне поили коней «через серебро», положив что-нибудь серебряное в воду – «на могутность и на резвый ход».

Союз с Землей

Возможно, читая легенду о Пвиле и Рианнон, кто-то задался вопросом – отчего могущественной волшебнице искать союза со смертным, пусть и непростым? Исследователи связывают эту с первого взгляда нелогичную затею с царственным символизмом.

Всем известен ритуал коронации – мистического венчания новых правителей с их государством, и Рианнон, которая на вопрос Пвила отвечает:«Мое главное дело было – отыскать тебя» [29], сама олицетворяла землю, причем не только плодородную почву, но и политический институт.

Избрав Пвила в супруги, она подтверждала его право на власть, а тот, вступая в брачный союз с богиней, одновременно венчался на царство. В литературе, преимущественно изучающей кельтский фольклор, встречается термин sovereignty goddess – богиня суверенной власти, или богиня государственности.

Это персонаж далеко не всегда отличался мягкостью и покорностью, как прекрасная Рианнон. Иногда богиня, еще не обретшая своего законного супруга-правителя, описывается как отвратительная старуха, пораженная страшной болезнью, или жестокая в своем безумии женщина. Негативные черты ее символизируют пустынные, заброшенные или терзаемые распрями земли, которые неспособны к процветанию без подлинного лидера. Бывают случаи, когда у богини государственности сменяются мужья, поскольку один король теряет свои качества правителя, а на его смену приходит некто более достойный. Истории эти, разумеется, относятся к периоду, когда вождей избирали.

Один из ярких примеров богини суверенной власти – ирландская Медб.

Несмотря на то что «главным» ее супругом считался Айлиль, король легендарного королевства Коннахта, некоторые источники приписывают ей больше замужеств.

В повести начала XV века «Мужья Медб» (или «Битва при Бойне») богиня предъявляет требования к тому, кто станет ее супругом:

«И был созван совет, и на совете решили, что Эохайд Дала станет королем Коннахта, если будет на то согласие Медб. Золотоволосая Медб отвечала: “Пусть будет королем Эохайд Дала, но прежде он станет мне мужем, и даст мне клятву, что не позволит душу свою осквернить ни ревностью, ни страхом, ни скупостью. Ибо нет большего позора для Медб, чем мужем звать человека, допустившего до своего сердца эти пороки”»⁶ [14].

Королева Медб (Маэв). Джозеф Кристиан Лейендекер, иллюстрация в «Мифах и легендах кельтской расы», 1911 год

Как видно, Медб требует от будущего правителя качеств, подобающих королю: настоящий лидер должен быть великодушен, смел и щедр.

Айлиль, самый известный из мужей Медб, в то время был еще ребенком, но со временем стал великим воином. Как только это происходит, богиня делает его своим любовником, что вызывает ревность действующего короля. Так, Эохайд Дала нарушает клятву и теряет право на Коннахт:

«Когда ревность объяла сердце Эохайда Далы, все королевство разделило его черное неистовство. В злобе своей решил король изгнать Айлиля и всех, кто был с ним, из Коннахта. Но светловолосая Медб не позволила этого, ибо любила Айлиля больше, чем Эохайда. Когда Эохайд увидел пристрастие Медб, он вызвал Айлиля на бой за королевство и за свою жену. Бой их был жесток, и ревнивый король пал от руки Айлиля с помощью хитрости Медб. Тогда победитель взял себе корону Коннахта с согласия Медб и стал ее мужем»⁷ [14].

Рианнон тоже делает выбор в пользу Пвила и помогает ему одержать победу над Гуалом с помощью волшебного мешка:

«И когда начнется пир, войди в одежде нищего и с этим мешком в руках и попроси лишь наполнить этот мешок едой. Я же, – сказала она, – сделаю так, что вся еда и питье в этих семи землях не заполнят его. И когда он спросит тебя, не наполнился ли мешок, ты ответишь, что он не наполнится, пока муж знатный и богатый не ступит на него и не придавит еду ногами. Когда он встанет туда, быстро подними мешок, и он уйдет в него с головой» [29].

Наконец, имя Медб – «та, которая опьяняет», часто связывают с медом – напитком, который подносили будущему королю на инаугурационном пиршестве. Вероятно, подобный ритуал служил напоминанием, что власть пьянит не хуже меда.

Две короны. Сэр Фрэнк Дикси. Галерея Тейт, 1900 год

В своей балладе о вересковом меде – в оригинале «вересковом эле» – Роберт Льюис Стивенсон вдохновлялся древней легендой о мистической связи законного короля и медвяного напитка.

 
Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
Пьянее, чем вино.
В котлах его варили
И пили всей семьей
Малютки-медовары
В пещерах под землей.
Пришел король шотландский,
Безжалостный к врагам,
Погнал он бедных пиктов
К скалистым берегам [30].
 

Маленький народ не желает признавать иноземного правителя. На его требования выдать секрет верескового меда последние из народа медоваров отказываются. Не желая покориться, старый пикт отвечает грозному правителю:

 
А мне костер не страшен.
Пускай со мной умрет
Моя святая тайна —
Мой вересковый мед! [30]
 

Пленники не открывают секрет меда, предпочитая рабству смерть, и отвергают господство завоевателя.

Несмотря на то что богиня государственности – частая гостья кельтских легенд, приглушенные ее черты можно отыскать и в русских сказаниях. В былине «Святогор и тяга земная» упоминается встреча с колдуном, который кует «судьбину» – пару для всякого человека на земле. На вопрос богатыря Святогора о суженой колдун дает ужасный ответ:

 
А твоя невеста в царстве Поморском,
В престольном во городе,
Тридцать лет лежит во гноище [35].
 

Здесь воплощается идея о терзаемой страшной болезнью земле-деве до того, как она обретет процветание. Святогор, не желающий брака с «гниющей» невестой, отправляется в Поморское царство с намерением избавить себя от такой судьбы:

 
Дай-ка я поеду в тые царство Поморское
И убью тую невесту [35].
 

Прибыв на место, он рубит лежащую девушку мечом и уезжает, предварительно оставив золото или 500 рублей – откуп за совершенное им злодеяние. Тем не менее эффект от удара мечом прямо противоположный: девушка не только не умирает, но и избавляется от «гноища». Под опавшими струпьями обнаруживается неслыханная и невиданная красавица. К красоте прибавляются и оставленные Святогором богатства, которые девушка пускает в оборот и наживает «бесчотну золоту казну».

Недужная девица олицетворяет неплодородные земли Северной Руси, которые через удар мечом, то есть прикосновение железа – кузнечного дела – обретают красоту и здоровье. Предполагается, что былинное Царство Поморское относилось к Великому Новгороду, столице железных мастеров:

Среди металловедческих исследований Древней Руси эталонным является изучение кузнечной техники Новгорода Великого. Богатейшие коллекции железных предметов, представительность всего многообразия форм и видов кузнечной продукции, узкая хронологическая датировка изделий на протяжении X–XV веков способствовали разработке четкой эволюции кузнечной техники [36].

Кроме того, пробудившаяся девушка успешна в торговле и, благодаря оставленному Святогором богатству, подобно золотому купечеству,

 
Строила кораблики черленые,
Накладала товары драгоценные
И поехала по славну по синю морю [35].
 

Оклеветанная жена

Важной деталью сказании о Пвиле и Рианнон является момент похищения ребенка и последующие наветы нянек, испугавшихся наказания. Вероятно, долгое бесплодие Рианнон – драматический эффект, который подчеркивает ее неприятие соратниками Пвила. Именно в том, что королеве пришлось сносить позорное наказание, заметно сращение нескольких сказочных сюжетов: мотива невинно обвиненной, или оклеветанной, жены и мотива «чудесного» ребенка. Несмотря на черты и волшебницы, и богини, со своим замужеством Рианнон будто бы теряет все колдовское могущество, становясь одинокой и бесправной пришелицей.

Народная культура Средневековья в первую очередь рассматривала женщину, а тем более королеву, с точки зрения ее материнских функций – плодовитая и заботливая мать слыла образцом добродетели. Рианнон же не только затягивает долгожданные роды, но и якобы убивает собственного ребенка и наследника, то есть совершает злейшее из преступлений.

В том, что Пвил отказывается взять другую жену даже после страшных обвинений, проявляется его любовь и верность. Однако даже король не может пойти против закона – и наказание Рианнон назначается. Люди все же щадят ее за красоту и кротость, не смея садиться ей на спину – невиновность королевы словно ограждает ее от жестокости толпы. Со временем правда открывается, и Рианнон возвращается на свое законное место подле любящего ее короля.

Тот же мотив несправедливо обвиненной добродетельной королевы мы встречаем и в знаменитой «Сказке о царе Салтане», которая, в свою очередь, является переработкой народной сказки «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре», варианты которой встречаются у русских, украинцев, башкир и финно-угров (сету). Название происходит от обещания младшей девушки родить детей с золотыми ногами и серебряными руками (в другой вариации – с солнцем во лбу, месяцем на затылке и звездам по бокам).

Иван-царевич как-то подслушивает разговор трех девиц, где всякая клянется сотворить чудо, коли он на ней женится:

«Если б на мне женился Иван-царевич, я б ему напряла рубашку тонкую, гладкую, какой во всем свете не спрядут». Иван-царевич стал прислушиваться. «А если б меня взял, – сказала средняя, – я б выткала ему кафтан из серебра, из золота, и сиял бы он как Жар-птица». «А я ни прясть, ни ткать не умею, – говорила меньшая, – а если бы он меня полюбил, я бы родила ему сынов, что ни ясных соколов: во лбу солнце, а на затылке месяц, по бокам звезды» [33].

Царь Салтан у окна трех девиц. Иллюстрация Ивана Билибина к «Сказке о царе Салтане» А. С. Пушкина, 1905 год

Царь Салтан и царица. Иллюстрация Ивана Билибина к «Сказке о царе Салтане» А. С. Пушкина, 1905 год

Поскольку для всякого мужчины ценнее всего сыновья, царевич выбирает младшую сестру. Та в срок рожает чудесного мальчика, но завистливые сестры подкупают мамушек-нянюшек, и ребенок подменяется котенком. Иван прощает жену и ждет следующей беременности. Злые сестры снова обманывают царевича и подкладывают щенка. После третьих родов Ивану опять подносят подменыша – на этот раз не животное, а обыкновенного ребенка без звезд и месяца. Терпение царевича иссякает, и он приказывает судить жену.

Повторяющийся мотив «ужасного» потомства подчеркивает, что пообещавшая родить чудесных сыновей женщина подводит мужа самым непростительным образом. Производя на свет не прекрасных и здоровых наследников, а животных, она обрекает род мужчины и все царство на позор и страдания.

Вынесенный царице приговор жесток:

«“Нет, – сказал главный судья, – слушайте меня или нет, а моя вот речь: выколоть ей глаза, засмолить с ребенком в бочке и пустить на море; виновата – потонет, права́ – выплывет”. Речь полюбилась; выкололи царевне глаза, засмолили вместе с ребенком в бочку и бросили в море. А Иван-царевич женился на ее старшей сестре, на той самой, что детей его покрала да спрятала в отцовском саду в зеленой беседке» [33].

Заметим, что оба мужчины, и Пвил, и Иван, как бы устраняются от принятия решения по наказанию – повествование таким образом позволяет супругам воссоединиться в будущем, ведь сам муж не творил зла против жены.

Итак, в бочке подменыш – приемный сын растет «не по дням, а по часам» и овладевает чародейством, с помощью которого излечивает царицу, освобождается из бочки, возводит дворец и возвращает спрятанных завистливыми сестрами детей. Все пятеро живут счастливо и дружно. И вот семейство привечает нищих старцев, которые, погостив, приносят Ивану весть о прекрасной матери-царевне и сыновьях с солнцем во лбу, месяцем на затылке и звездах по бокам:

«Выслушал Иван-царевич и задумался… кольнуло его в грудь, забилося сердце; снял он свой верный меч, взял меткую стрелу, оседлал ретивого коня и, не сказав жене “прощай!”, полетел во дворец – что ни в сказке сказать, ни пером написать. Очутился там, глянул на детей, глянул на жену – узнал и не вспомнился от радости – душа просветлела! В это время я там была, мед-вино пила, все видела, всем было очень весело, горько только одной старшей сестре, которую так же засмолили в бочку, так же бросили в море, но не так ее бог хранил: она тут же канула на дно, и след пропал!» [33]

Бочка по морю плывет. Иллюстрация Ивана Билибина к «Сказке о царе Салтане» А. С. Пушкина, 1905 год

Решение отдать царевну с ребенком на суд морю основано на идее высшей справедливости, согласно которой невинных не может коснуться зло. Если в сказании о Рианнон ее щадят добрые люди, то в русской сказке – сама стихия (при этом утопив виноватую старшую сестру, которую «не так бог хранил»).

Практически идентичный сюжет встречается в сказке «Косоручка», правда, в ней злодейкой выступает не родная сестра девушки, а ее невестка. Ненависть к сестре мужа настолько велика, что женщина убивает собственного ребенка, чтобы очернить золовку. В наказание брат уводит сестру в лес и отрубает ей руки.

«“Встань, сестрица, отцепи дрожечки”. – “Ахъ, братец мой милый, я не могу, я платье замараю”. – “Я, сестрица, тебе новое платье куплю, лучше этого”. Вот она встала с дрожек, стала отцепливать, – братец ей по локоть ручки отрубил, сам вдарил по лошади и уехалъ отъ неё» [27].

Наконец, популярная легенда о царевне Сите – эпической древнеиндийской героине, демонстрирует, вероятно, наивысшую степень добродетели в контексте «оклеветанной жены».

Эпос «Рамаяна», как подсказывает название, посвящен Раме – одной из аватар (одновременных воплощений) бога Вишну. Сита – идеальная спутница Рамы. Личность ее полностью определяется отношениями с супругом, и вне его она не существует. Царевна прекрасна, скромна, добродетельна, покорна, мудра, самоотверженна, смела, терпелива и бесконечно предана мужу. Именно любовь Ситы испытывается Рамой в повествовании, а их отношения – пример идеального супружества.

На долю образцовой жены выпадает огромное количество невзгод: ее похищают, изгоняют, на нее клевещут, жгут в огне, оставляют беременную. Многие из этих злоключений случаются с Ситой по воле супруга, которого она не перестает покорно любить. Героический Рама, в отличие от жены, не безупречен в своем отношении к ней, и Сита не раз указывает на его равнодушие или несправедливость. Посыл легенды лежит, однако, в том, что ошибки супруга должны быть прощены идеальной женой. За сомнения Сита платит Раме преданностью, как и полагается достойной супруге.

Несмотря на то что царевна описывается как самая прекрасная женщина во вселенной, быть возлюбленной Рамы представляется божественной наградой.

Однажды Ситу похищает злодей Равана:

 
Царевну в охапку схватил он могучею дланью.
Ее в колесницу внеся, разразился он бранью.
Она зарыдала, у Раваны сидя на ляжке.
И взмыли в лазурное небо, на горе бедняжке,
Волшебные кони – зеленые, в чудной упряжке [34].
 

Равана сражается с Джатайю во время похищения Ситы. Рави Варма. Литография, 1906 год

Обнаружив пропажу, Рама терзается горем и стремится отыскать возлюбленную. После долгих поисков герой наконец сражается с похитителем и побеждает. Счастливого воссоединения, однако, не происходит, так как Рама сомневается в чистоте Ситы, утверждая, что негодяй Равана не мог не коснуться красавицы:

 
Прекрасная! Сторону света любую по праву
Теперь избери и найди себе мужа по нраву.
Потомок царей не мирится до самой кончины
С женой, побывавшей в дому у другого мужчины!
Твоей красотой неземной упиваясь на Ланке,
Едва ли наглец устоял против этой приманки!
Да разве он мог, закоснелый в распутстве и злобе,
Хранить уваженье к твоей благородной особе? [34]
 

Чтобы доказать свою невиновность, оскорбленная Сита проходит испытание огнем – велит сложить костер и смело входит в ревущее пламя. Яркая красота ее соперничает с красотой огненных всполохов.

Если царица из русской сказки проходит испытание водой по воле судей и мужа, то благородная Сита сама выбирает свою участь. Тронутый ее добродетелью, бог пламени выносит царевну невредимой:

 
Вконец удрученные зрелищем этим печальным,
Заплакали женщины перед костром погребальным.
Но скорбь восхищеньем сменилась, восторгом – тревога:
Внезапно увидел народ грозноликого бога!
Прекрасную Ситу держал на руках Дивнозарный,
И чудом пред ним расступался огонь безугарный.
Из тонкого пурпура было на ней одеянье.
Она, как богиня Ушас, излучала сиянье.
Густым ароматом дышали цветов плетеницы,
Украсив пунцовый наряд благосветлой царицы.
И, на руки Раме сложив свою ношу любовно,
Сказал небожитель: «Супруга твоя безгреховна»! [34]
 

Несмотря на божественное подтверждение чистоты Ситы, людские толки осмеивают Раму:

 
Пример государя для подданных служит законом.
Выходит, измену прощать мы обязаны женам? [34]
 

Устыдившись злых языков, царь отсылает беременную супругу к святым отшельникам, наказывая никогда не возвращаться. Та безропотно покоряется. У Ситы рождаются близнецы, в которых всякий признает кровь Рамы.

Узнав о прекрасных детях, муж возвращает Ситу, но только для того, чтобы снова потребовать доказательств невиновности – правда, не для себя, а для толпы, тех самых злых языков. И вновь царевна обращается к богам за справедливостью, на этот раз к богине земли:

 
О мать Земля, подтверди дочернюю клятву!
Разверзнись и прими меня в свое лоно!
И твердь раздалась, чернотой непроглядной зияя.
Престол золотой поднимался из бездны, сияя.
А снизу его подпирали змеиные главы
Диковинных жителей этой подземной державы.
На дивном престоле сидела с улыбкой утешной
Богиня Земли, обратившая взоры к Безгрешной.
И с нежностью руки простерла она для принятья
Прекрасной царевны Митхилы навеки в объятья! [34]
 

Сита возвращается в лоно матери-земли. Рави Варма. Литография, 1906 год

Земля повинуется мольбе Ситы и принимает ее в свои недра, а Рама навсегда теряет добродетельную супругу. Ценой своей жизни благородная царевна доказывает честность и законность потомства, сливаясь с богиней плодородия и до конца проходя путь самоотверженной идеальной жены и матери. Оставшиеся годы Рама проводит в тоске по Сите, не желая иной супруги. После его смерти влюбленные воссоединяются.

Мотив оклеветанной жены в случае индийской царевны подчеркивает основные женские добродетели: верность, терпеливость, покорность, плодовитость и любовь к мужу, которые в случае данного эпоса возводятся в абсолютную степень.

Список литературы

1. Atre Shubhangana.The Feminine as Archetype // Annals of the Bhandarkar Oriental Research Institute. – 2011. – Vol. 92 (2011). – pp. 151–193. – Published by: Bhandarkar Oriental Research Institute.

2. Baudiš Josef. Mabinogion //Folklore, Vol. 27, No. 1 (Mar. 31, 1916), pp. 31–68. – Published by Taylor & Francis, Ltd. on behalf of Folklore Enterprises, Ltd.

3. Diesel Alleyn.The Suffering Mothers – The Hindu Amman Goddesses as Empowering Role Models for Women // Journal for the Study of Religion. – 2002. – Vol. 15, No. 1, With Special Thematic Section “Religion and Rhetoric” (2002). – pp. 39–62. – Published by: Association for the Study of Religion in Southern Africa (ASRSA).

4. Ehrensperger Edward C.Dream Words in Old and Middle English // PMLA. – Mar., 1931. – Vol. 46, No. 1 (Mar., 1931). – pp. 80–89. – Published by: Modern Language Association.

5. Eichhorn-Mulligan Amy C.The Anatomy of Power and the Miracle of Kingship: The Female Body of Sovereignty in a Medieval Irish Kingship Tale // Speculum. – Oct. 2006. – Vol. 81, No. 4. – pp. 1014–1054. – Published by The University of Chicago Press on behalf of the Medieval Academy of America.

6. Eichhorn-Mulligan Amy C.The Anatomy of Power and the Miracle of Kingship: The Female Body of Sovereignty in a Medieval Irish Kingship Tale // Speculum. – Oct., 2006. – Vol. 81, No. 4 (Oct., 2006). – pp. 1014–1054. – Published by: The University of Chicago Press on behalf of the Medieval Academy of America.

7. Encyclopedia Britannica/Epona https://www.britannica.com/topic/Epona

8. Flieger Verlyn.Who’s Got the Goddess? // Journal of the Fantastic in the Arts, 1998, Vol. 9, No. 1 (33), Special Issue: The Goddess in Fantastic Literature, pp. 3–14. – Published by: International Association for the Fantastic in the Arts.

9. Grottanelli Cristiano.The King’s Grace and the Helpless Woman: A Comparative Study of the Stories of Ruth, Charila, Sītā // History of Religions. – Aug., 1982. – Vol. 22, No. 1 (Aug., 1982). – pp. 1–24. – Published by: The University of Chicago Press.

10. Hemming Jessica.Reflections on Rhiannon and the Horse Episodes in ‘Pwyll’ // Western Folklore. – Winter, 1998. – Vol. 57, No. 1. – pp. 19–40. – Published by: Western States Folklore Society.

11. Hess Linda.Rejecting Sita: Indian Responses to the Ideal Man’s Cruel Treatment of His Ideal Wife // Journal of the American Academy of Religion. – Mar., 1999. – Vol. 67, No. 1 (Mar., 1999). – pp. 1–32. – Published by: Oxford University Press.

12. Kay Morgan.Gendered Postcolonial Discourse in the Mabinogi // Proceedings of the Harvard Celtic Colloquium, 2004/2005, Vol. 24/25 (2004/2005), pp. 216–228. – Published by: Department of Celtic Languages & Literatures, Harvard University.

13. Mahadevan Kanchana.The ‘Virtuous Woman’: Law, Language and Activism // Economic and Political Weekly. – Apr. 26–May 2, 2008. – Vol. 43, No. 17 (Apr. 26–May 2, 2008). – pp. 44–53. – Published by: Economic and Political Weekly.