Read the book: «Измена: Ты Прикрылся Нашим Сыном»

Глава 1. После закрытия

Катя успела снять только один сапог, когда в сумке зазвонил телефон. Она стояла посреди прихожей, придерживая плечом съехавший ремень, а из раскрытой папки под ноги выскальзывали листы с работами первокурсников. На одном, перевёрнутом кверху исписанной стороной, краснело её собственное замечание о незаконченной мысли; Катя наклонилась за ним, выругалась вполголоса и чуть не потеряла равновесие. После последней пары в висках ещё отдавались чужие голоса, в горле саднило от нескольких часов разговора, и хотелось наконец переодеться, поставить чайник и посидеть хотя бы десять минут, прежде чем мужчины вернутся из бассейна. Телефон продолжал звонить где-то под пеналом и связкой ключей. Увидев на экране имя сына, она прижала папку локтем к боку и ответила уже с той усталой улыбкой, с которой обычно выслушивала просьбы разрешить купить что-нибудь по дороге.

— Мам, ты дома? — спросил Егор, и улыбка осталась у неё на лице чуть дольше, чем следовало. В трубке шуршало, будто он тёр микрофон рукавом; потом донёсся шум проехавшей машины. — Можешь за мной приехать? Я возле бассейна. — Катя выпрямилась, перестав собирать листы, и спросила, где отец. Сын не ответил сразу, а когда заговорил, голос у него оказался глухим, стеснённым: — Он пока не приехал. Я ему звонил, но там… Он не берёт. Ты можешь? — Егор редко просил забрать его таким тоном. Обычно он начинал объяснять, почему автобус неудобный, почему у Кости родители гораздо проще относятся к поздним возвращениям и почему именно сегодня совершенно невозможно добраться самому. Сейчас ничего этого не было, только короткий вдох возле самого микрофона.

Катя посмотрела на часы над дверью: начало десятого. По вторникам тренировка заканчивалась в восемь, но домой они с Русланом нередко приезжали позже — заходили поесть, обсуждали что-то своё, иногда возвращались с покупками. За последние месяцы Катя даже привыкла радоваться этим задержкам. Егор всё чаще отвечал ей через силу, раздражался из-за простых вопросов, закрывался в комнате, а с отцом словно становился легче, охотнее смеялся и рассказывал о школе. Руслан говорил, что мальчику в его возрасте нужно мужское общение, и Катя соглашалась, благодарная хотя бы за то, что не приходится напоминать мужу о собственном сыне. Сейчас она придержала носком снятый сапог, сунула в него ногу и, стараясь не повышать голос, спросила, давно ли Егор ждёт.

— С тренировки, — ответил он после небольшой паузы. Катя уже взяла автомобильные ключи, но остановилась, не доведя руку до кармана: это получалось больше часа. — Он писал, что скоро будет. Я сначала внутри сидел, там ещё люди были. А потом вышел, думал, он подъехал, и они закрыли. — Сын торопливо заговорил громче, словно теперь собирался объяснить заодно всё остальное, однако снова замолчал. Катя велела ему оставаться у освещённого входа и сказала, что будет минут через десять. Она хотела спросить, почему он не позвонил раньше, но услышала, как у него стучат зубы, и вместо этого спросила про капюшон. Егор ответил, что капюшон на нём, и поспешно отключился, оставив у неё неприятное ощущение, будто разговор закончился не потому, что они обо всём договорились.

На лестнице пахло мокрыми куртками и чьим-то жареным луком. Катя сбежала вниз, на ходу застёгивая пальто, и только возле машины обнаружила, что так и держит в другой руке несколько листов с работами. Она бросила их на соседнее сиденье, завела двигатель и попыталась вспомнить, говорил ли Руслан о каких-нибудь делах после бассейна. Утром муж стоял возле кухонного окна с чашкой кофе, просматривал сообщения и спросил, поздно ли она сегодня заканчивает. Катя ответила, что обычное расписание, а он кивнул и сказал, что они с Егором тогда сами. Ничего о перемене планов не было. Она даже успела порадоваться, что вечером не придётся торопиться домой, хотя теперь это воспоминание почему-то раздражало сильнее, чем оставшиеся в прихожей бумаги.

Октябрьский дождь закончился недавно, и двор блестел под фонарями, залитый грязной водой вперемешку с прилипшими листьями. На выезде пришлось подождать, пока мужчина с коляской обойдёт лужу, потом Катя попала за медленно поворачивающим автобусом и стиснула руль, чувствуя, как вместе с тревогой поднимается злость. Руслан мог хотя бы позвонить. Всякое случается, у него действительно бывали поздние рабочие разговоры, но Егор не должен был сидеть после занятия и гадать, приедут за ним или нет. Она уже приготовила первые слова для мужа, когда вспомнила сентябрьский вечер: сын тогда тоже путался, говорил сначала про ужин, потом про какое-то ожидание, а Руслан объяснил, что пришлось его искать. Катя запретила обещанную ночёвку у Кости и ещё долго злилась на обоих — на одного за враньё, на другого за то, что слишком легко отнёсся к случившемуся. Неужели опять что-то похожее?

У бассейна почти все машины уже разъехались. За стеклянными дверями было темно, только в глубине холла горел небольшой свет, освещая край стойки и несколько пустых стульев. Егор стоял под козырьком, прижав к ноге спортивную сумку, и смотрел не на подъезжавшую машину, а дальше, в сторону перекрёстка. Катя узнала его раньше, чем увидела лицо: по сутулым плечам, по манере прятать руки в рукава, по нелепо длинным ногам в недавно купленных брюках, которые уже начинали открывать щиколотки. Он заметил её, быстро поднял сумку и пошёл навстречу, будто боялся, что она остановится недостаточно близко. Катя наклонилась через сиденье, убирая бумаги, и распахнула перед ним дверь.

— Садись скорее, — сказала она, подхватывая сумку, застрявшую между его коленями и дверцей. От ткани потянуло хлоркой и сыростью; на ремне блестела вода, а пальцы у сына были такими холодными, что Катя невольно задержала его руку в своей. — Господи, Егор. Ты весь продрог. Застегнуться хотя бы нельзя было? — Он молча потянул бегунок молнии, который упирался в загнувшийся край толстовки. Катя поправила ткань, включила обогрев сильнее и развернула к нему решётку тёплого воздуха. Егор опустил сумку под ноги и долго возился с ремнём безопасности, попадая язычком застёжки мимо гнезда. Она хотела помочь, но сын отстранил руку, пробормотал, что сам, и наконец пристегнулся.

Несколько минут они оставались на парковке. Воздух в машине ещё не успел толком прогреться, и Катя сняла шарф, положила Егору на колени, а потом заставила просунуть под него кисти, хотя он возражал, что уже нормально. Лоб под отросшими волосами был холодным, на кончике носа держалась крошечная капля, которую он никак не замечал. Катя достала бумажный платок, протянула сыну и дождалась, пока перестанет так заметно дрожать его нижняя челюсть. Только тогда она снова посмотрела на тёмные двери и спросила, когда именно он вышел. Егор ответил, что не помнит, и это привычное неопределённое слово неприятно задело её: она ведь не требовала ничего сложного, только пыталась понять, что произошло.

— Ты папе сказал, что будешь ждать здесь? — спросила Катя, стараясь удержать раздражение. Сын кивнул, но смотрел на свои руки, и она продолжила уже строже: — Егор, мы в сентябре это обсуждали. Если договорились, нельзя потом уходить куда тебе захотелось, а остальные должны искать. Ты опять куда-то ходил? — Он вскинул голову так резко, что капюшон съехал на затылок. — Я никуда не ходил, — сказал он, и голос внезапно сорвался. — Я тут сидел. Всё время. Он сказал ждать, я и ждал. — Катя услышала злость, но ещё заметила, как сын сжал под шарфом пальцы, будто пытался удержать их неподвижными. В машине становилось теплее, а Егор по-прежнему был напряжён всем телом.

Она отвела взгляд и убавила вентилятор, который слишком громко гудел между ними. Ей стало неловко из-за того, как быстро она перешла к обвинениям, однако недавнее воспоминание не отпускало: Руслан тогда говорил уверенно, без всякого сомнения, а Егор не сумел толком объяснить, где был. Катя не могла сейчас распутать и тот вечер, и сегодняшний, поэтому спросила только о звонках отцу. Сын ответил, что звонил несколько раз и получал сообщения: сначала надо было немного подождать, потом отец уже собирался ехать, потом писал, что вот-вот будет. Егор решил, что машина подъезжает к боковому выходу, вышел из холла и остался снаружи. Когда двери закрыли, уходить было страшно: отец мог приехать с другой стороны и не увидеть его.

— Он же сказал никуда не уходить, — повторил Егор и наконец посмотрел на мать, словно это должно было объяснить ей всё сразу. Катя провела ладонью по рулю, убирая выступившую на коже влагу, и спросила, почему тогда нельзя было позвонить ей раньше. Мальчик пожал плечами, отвернулся и произнёс что-то про её занятия. — Занятия давно закончились. Да даже если бы не закончились, я бы ответила. Ты не должен сидеть на улице и мёрзнуть, пока я сама догадаюсь, где ты. — Она говорила уже мягче, однако Егор от её слов только сильнее втянул голову в плечи. Катя помолчала, потом взяла телефон с панели. Ей нужен был Руслан, его спокойный голос, внятное объяснение и возможность наконец разозлиться на того, кто устроил эту нелепость.

— Не надо, — быстро сказал сын и подался к ней всем корпусом, насколько позволял ремень. Он не стал хватать телефон, но остановил руку совсем рядом с её запястьем. — Мам, пожалуйста, сейчас не звони. Он всё равно не возьмёт. Мы можем просто домой поехать? — Катя посмотрела на него, не нажимая вызов. Егор явно пытался говорить убедительно, даже улыбнулся коротко и неуместно, показывая, что ничего особенного не случилось. — Я уже согрелся, правда. Тут тепло. Поехали, а? — Эта старательная улыбка была ей неприятно знакома: так сын в последнее время встречал вопросы, на которые не хотел отвечать. Но сейчас у него дрожали губы, и Катя вдруг перестала понимать, от чего именно он всё ещё не может согреться.

— Вы поссорились? — спросила она, положив телефон обратно. Егор замотал головой, слишком поспешно для простого ответа, и Катя почувствовала, как раздражение снова подступает к горлу. — Тогда почему нельзя ему позвонить? Я хочу узнать, что случилось. Ты здесь больше часа один, Егор. Мы приедем, и я всё равно буду с ним разговаривать. — Сын опустил глаза, сдвинул на коленях её шарф и принялся разглаживать край, где торчала короткая нитка. Он тянул её ногтем до тех пор, пока Катя не накрыла ткань ладонью. Только после этого мальчик спросил, почти не разжимая губ: — Мам, а папа теперь уйдёт?

Катя не сразу поняла вопрос. Снаружи проехала машина, свет фар скользнул по Егорову лицу, на секунду высветив мокрые ресницы и красное пятно возле носа. Ей захотелось переспросить громче, будто дело было в том, что она плохо расслышала, но сын смотрел на неё так пристально, что слова застряли. — Куда уйдёт? — произнесла она наконец, чувствуя, как становится тесно под застёгнутым пальто. Егор сглотнул, не отводя глаз. — От нас. Совсем. — Он сказал это уже яснее и тут же отвернулся к стеклу, а Катя осталась сидеть, положив ладонь поверх шарфа и его неподвижных пальцев. За девятнадцать лет брака они с Русланом ссорились, бывало, молчали друг на друга по полдня, но при сыне никогда не обсуждали расставание. Она не знала, откуда у него взялся этот вопрос.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — Катя заставила себя говорить тише, хотя сердце било быстро и сильно, мешая подобрать обычные слова. Егор пожал плечами и ответил, что просто спросил, а потом потянулся к кнопке стеклоподъёмника, будто ему вдруг потребовалось занять руки чем-то другим. Она остановила его, назвала по имени и дождалась, пока он повернётся. — Посмотри на меня. Я сейчас сержусь, потому что ты замёрз и я ничего не понимаю. Но ты правильно сделал, что позвонил. Слышишь? — Мальчик кивнул, не встречаясь с ней взглядом, и тихо попросил ехать домой. Катя завела разговор о том, не промокли ли у него ноги, позволила ему ответить коротким отрицанием и включила передачу. Она уже не могла продолжать расспросы возле этого закрытого входа, где сын так старательно ждал отца.

По дороге Егор сидел тихо, только раз попросил сделать обогрев слабее и убрал руки из-под шарфа. Катя следила за огнями впереди, останавливалась на светофорах и ловила себя на том, что ищет среди встречных машин Русланову, хотя не могла бы объяснить, зачем. Ей хотелось, чтобы он уже оказался дома, открыл дверь, удивился их позднему возвращению и сказал что-нибудь простое, после чего можно было бы перестать думать об этом странном вопросе. Муж умел успокаивать её — иногда одним движением, ладонью на затылке, коротким прикосновением губ к виску. Катя любила эту его уверенность, даже когда сердилась на покровительственный тон. Сейчас она пыталась заранее услышать знакомое объяснение и не находила такого, которое подходило бы к Егорову лицу в свете автомобильных фар.

В лифте сын стоял рядом, прижав к боку сумку, и Катя заметила, что он почти сравнялся с ней ростом. Ещё весной макушка упиралась ей куда-то в скулу, а теперь приходилось чуть поднимать голову, чтобы посмотреть в глаза, когда он не сутулился. На его куртке темнело пятно от мокрого ремня, на кроссовке прилип берёзовый лист. Катя сняла его пальцами и вдруг почувствовала такую острую нежность, что захотелось обнять сына прямо здесь, между исцарапанной стеной и дребезжащими дверями. Она уже подняла руку, но Егор повернулся к загоревшемуся номеру этажа, и Катя только поправила съехавшую лямку сумки. Сегодня ей всё время мешало ощущение, что любое лишнее движение может снова заставить его замолчать.

— Снимай мокрое и переодевайся, — сказала она в прихожей, подбирая оставшиеся на полу листы. Егор посмотрел на разбросанные работы и тихо спросил, не прервал ли её, а Катя, распрямляясь, ответила слишком резко, что бумаги подождут. Сын сразу опустил глаза, и ей пришлось остановиться, пока раздражение не прозвучало снова. — Я их уронила, когда ты позвонил. Ничего с ними не случилось, Егор. Иди переоденься, а я пока суп разогрею. — Он кивнул и понёс сумку в ванную, не волоча по полу, как делал обычно. Катя осталась у вешалки, сжимая неровную пачку, и поняла, что мальчик уже второй раз за вечер извиняется перед ней за то, что понадобилась помощь.

На кухне было тепло, пахло яблоками, лежавшими в открытой корзинке, и едва заметно — вчерашним куриным бульоном. Катя поставила кастрюлю на плиту, достала тарелку и машинально отодвинула Русланову чашку, оставленную утром у края стола. На блюдце застыл коричневый след кофе; муж постоянно забывал допивать последние два глотка, и она годами ворчала по этому поводу, продолжая убирать за ним чашки. Возле холодильника висел семейный снимок с летней поездки: Егор смеялся, зажмурившись от солнца, Руслан держал руку у неё на талии. Катя не стала рассматривать фотографию, только сняла с нижнего магнита бумажку с расписанием сына и проверила время вторничной тренировки. Она помнила его правильно, до восьми. Бумажка почему-то осталась у неё в руке, пока суп не начал подниматься мелкими пузырями у края кастрюли.

Егор вернулся в домашних брюках и старой толстовке, которую Катя уже несколько раз собиралась выбросить. Манжеты стали коротковаты, зато носил он её охотнее всех новых вещей; сейчас знакомый растянутый ворот немного успокоил Катю, вернув сыну обычный домашний вид. Он сел за стол, отложил телефон возле локтя и сразу потянулся за хлебом, хотя потом будто вспомнил, что ещё не всё сказал. — Папе написал, — сообщил он, не поднимая головы. — Что я дома. — Катя придвинула тарелку и спросила, ответил ли тот. Егор покачал головой, взял ложку и слишком быстро поднёс ко рту; обжёгся, закашлялся, стал дуть на суп. Она налила ему воды и села напротив, стараясь больше не смотреть на телефон.

— Мам, ты только не говори, что я тебе звонил, ладно? — попросил Егор, когда немного поел. Он вылавливал из тарелки морковь и складывал на край, как в детстве, хотя обычно сердился, если Катя это замечала. — Я же мог сам приехать. На автобусе. — Катя опустила ладони на колени, чтобы не потянуться снова к его руке, и спросила, зачем теперь говорить про автобус, если она его забрала. Сын пожал плечами, уронил кусочек моркови обратно в суп и вытер ложку о хлеб. — Просто не надо, — пробормотал он. — Вы начнёте… — Он не закончил, но Катя вспомнила, как сегодня в машине уже успела сослаться на сентябрьское наказание. Ему, наверное, казалось, что она только и ждёт возможности пожаловаться Руслану на новый проступок, а потом они опять будут обсуждать Егора вдвоём, уверенные, что мальчик сам во всём виноват.

— Я погорячилась там, в машине, — сказала Катя, и сын настороженно поднял глаза. Ей было трудно подобрать продолжение, потому что она всё ещё не понимала, что произошло, а Егор ждал от неё гораздо большего, чем извинение за тон. — Не надо было сразу про сентябрь начинать. Сегодня ты меня попросил приехать, я приехала. Мы с папой сами поговорим, тебе не нужно придумывать, как ты добрался. — Мальчик покрутил ложку, потом снова принялся есть, но напряжение из его лица не ушло. Катя не стала добиваться, чтобы он посмотрел на неё и обязательно согласился. Она взяла хлебницу, ссыпала в ладонь оставшиеся на дне крошки и отошла к раковине, давая ему возможность закончить ужин без её непрерывного внимания.

Телефон коротко завибрировал по столу, и Егор схватил его прежде, чем Катя успела обернуться. Он прочитал сообщение, провёл большим пальцем по краю чехла и сказал, что отец уже едет. Катя спросила, что случилось, а сын, не отрывая глаз от экрана, ответил почти дословно: задержали по работе, освободился, по дороге возьмёт что-нибудь поесть. Больше ничего не было. Руслан не спросил, как мальчик добрался, долго ли пришлось ждать и успел ли он зайти внутрь, когда стало холодно. Катя поймала себя на том, что ждёт именно этих вопросов, хотя муж их не задал и вряд ли собирался задавать следом. Егор набрал короткий ответ, положил телефон экраном вниз и вдруг принялся доедать гораздо быстрее.

Катя унесла из ванной мокрое полотенце, расправила его на сушилке и вернулась за брошенным на край ванны пакетом с плавками. Вода оставила под спортивной сумкой небольшую лужу; она промокнула её тряпкой, выжала тряпку, задержала руки под струёй и только тогда поняла, что сама всё ещё ходит в уличной блузке и не расстегнула верхнюю пуговицу. Ткань натирала шею, ступни ныли после целого дня в сапогах. Катя переоделась в домашнюю кофту, собрала волосы и посмотрела в зеркало над раковиной. Лицо было усталым, с красными следами от шарфа на щеках, и она услышала в памяти Русланово привычное замечание, что нельзя так выматываться из-за работы. Наверное, он скажет это и сегодня. Катя уже знала, как прозвучит первая мягкая насмешка, и от этого ожидания у неё снова свело челюсти.

Когда она вернулась на кухню, Егор ставил на стол вторую тарелку. Он достал вилку для отца, положил рядом салфетку и спросил, нужно ли разогреть ещё супа, хотя обычно после тренировки торопился скрыться в комнате, оставив собственную посуду там, где поел. Катя ответила, что Руслан разберётся, и предложила сыну идти отдыхать. Егор не пошёл, вместо этого поправил хлебницу и начал рассказывать, что сегодня у него наконец получилось хорошо пройти последний отрезок. Катя слушала, задавала вопросы, стараясь следить за рассказом, но замечала, как он прислушивается к каждому звуку за входной дверью. Про плавание мальчик говорил всё тише; когда на лестничной площадке остановился лифт, он оборвал фразу на середине.

Руслан вошёл с двумя большими пакетами и прижал дверь пяткой, чтобы поставить покупки на пол. На плечах пальто темнели мелкие капли, шарф был небрежно продет под воротник; муж выглядел слегка уставшим, но вполне довольным, как после удачно законченного длинного дня. Увидев Катю, он приподнял пакеты и сообщил, что взял её любимый сыр и ещё тёплый хлеб. — Егор дома? — спросил он уже по привычке, хотя только что переписывался с сыном, и тут же увидел его в дверях кухни. — А, вот он. Ну что, пловец, вымотался? — Мальчик пожал плечами и шагнул вперёд за одним из пакетов. Руслан позволил забрать покупки, снял пальто, небрежно стряхнул воду с рукава и повернулся к жене так естественно, будто они расстались всего несколько минут назад.

Он положил ладонь ей на спину и коснулся губами виска, а Катя не успела отстраниться. От мужа пахло прохладным воздухом, знакомым одеколоном и свежим хлебом из раскрытого пакета; пальцы легли на то самое место под лопаткой, где он обычно гладил её по утрам, проходя мимо. Тело отозвалось раньше мысли: Катя чуть подалась к нему, привыкшая к этому короткому домашнему прикосновению. Только потом вспомнила, как держала в машине ледяную Егорову руку, и выпрямилась, не позволив объятию продолжиться. Руслан заметил движение, но принял его за обычное недовольство поздним приходом. — Не сердись, — сказал он негромко, заглядывая ей в лицо. — Сейчас всё расскажу. Там такая ерунда на работе вышла, что никого не отпустишь, пока сам не разберёшься.

Егор поставил покупки на кухонный стол и начал доставать хлеб, контейнер с салатом, небольшой бумажный пакет с выпечкой. Увидев знакомую булочку с сыром, он замер на секунду, а Руслан, проходя мимо, потрепал его по затылку и сказал, что специально взял последнюю. Катя смотрела, как сын коротко улыбнулся отцу, потом сразу перевёл взгляд на неё и убрал руку от пакета. Эта поспешная оглядка задела сильнее, чем сам Русланов приход: Егор словно проверял, имеет ли право обрадоваться, пока мать стоит с таким лицом. Катя заставила себя разжать губы и велела ему взять булочку с собой, если ещё голоден. Сын ответил, что супа хватило, но всё-таки придержал бумажный пакет возле края стола, не решаясь ни оставить, ни забрать.

— Иди в комнату, Егор, — сказала Катя, подхватывая пустую тарелку. Он тут же потянулся помочь, однако она отодвинула посуду к раковине и посмотрела ему в лицо. — Ты замёрз, устал и уже поел. Я сама уберу, а ты отдыхай. Завтра рано вставать. — Сын оглянулся на отца; Руслан кивнул, добавив, что нечего торчать на кухне до ночи, и принялся искать нож для хлеба. Егор вышел, но задержался в коридоре, будто хотел ещё что-то сказать. Катя подошла к дверному проёму и тихо повторила, что звать его не будет. Только после этого он пошёл к себе, унёс булочку и закрыл дверь осторожнее обычного, почти без звука.

Руслан нашёл нож, надрезал бумажную упаковку и спросил, почему Катя не садится. Она осталась возле стола, опираясь пальцами на спинку стула, и сказала, что забрала сына от закрытого бассейна. Муж поднял голову с лёгким удивлением, словно услышал о необязательной поездке, которую вполне можно было не совершать. — Он написал, что дома, — ответил Руслан, отламывая кусочек корки. — Я думал, сам доехал. Там же автобус рядом, ему не пять лет. — Катя напомнила, что он велел Егору ждать, и Руслан кивнул, не переставая жевать. Он собирался приехать, разумеется, просто не получилось вовремя; ситуация на работе затянулась, телефон какое-то время лежал без звука, а дальше он уже увидел сообщение, что всё нормально. По тому, как спокойно муж объяснял последовательность событий, Катя поняла, что для него разговор почти закончен.

— Там не было ничего нормального, — сказала она и сама услышала, как изменился голос. Руслан отложил хлеб, но Катя продолжила, прежде чем он успел ответить: — Он сидел после тренировки больше часа. Потом вышел, потому что решил, что ты подъехал. Двери закрыли, он остался на улице. Ты несколько раз писал, что сейчас будешь. Что мешало позвонить мне и сказать, чтобы я его забрала? — Муж вздохнул и потянул к себе стул, приглашая её успокоиться одним этим неторопливым движением. Катя слишком хорошо знала его привычку садиться посреди неприятного разговора: рядом с ним, спокойным и рассудительным, ей самой начинало казаться, что она говорит громче, чем нужно. Но сегодня она не села и не убрала руки со спинки стула.

— Катя, ты очень устала, — произнёс Руслан именно тем голосом, который она вспоминала возле зеркала. Он смотрел прямо на неё, уверенно, почти ласково, и от этого хотелось отойти подальше. — Я понимаю, ты приехала, увидела его одного, разволновалась. Только не надо теперь делать так, чтобы он сам поверил, будто произошло что-то ужасное. Ты его в машине опять расспрашивала? — Катя почувствовала, как ноготь упёрся в жёсткий шов обивки. Она действительно расспрашивала Егора, действительно рассердилась и напомнила о сентябре, и муж уже воспользовался этим, хотя ещё ничего толком не услышал. При обычной ссоре она стала бы объяснять, что не кричала и только хотела понять, почему сын не звонит. Сейчас ей пришлось сделать усилие, чтобы не начать оправдываться вместо него.

За стеной негромко скрипнул Егоров стул, и оба на мгновение замолчали. Катя посмотрела в коридор, потом вернулась взглядом к мужу и сказала тише: — Когда я собралась тебе позвонить, он попросил не звонить. А когда сказала, что всё равно буду с тобой разговаривать, спросил, уйдёшь ли ты от нас. — Руслан перестал двигать лежавший возле тарелки нож. Он ещё несколько секунд смотрел на Катю с тем же выражением, но потом перевёл глаза на дверь сына. Она дождалась, пока муж снова посмотрит на неё, и добавила: — Он боялся не того, что я его накажу. Он боялся, что после моего звонка ты уйдёшь из семьи. Объясни мне, почему он вообще об этом думает.

Руслан убрал руку от тарелки и медленно откинулся на спинку стула. Теперь он больше не предлагал ей поесть, не рассказывал о покупках и не пытался улыбнуться; взгляд ещё раз скользнул к коридору, где за закрытой дверью сидел Егор. — Что он тебе рассказал, Катя? — спросил муж, и в этой осторожности она услышала то, чего не было ни в одном его объяснении про работу. Ей стало тяжело стоять, но она только крепче обхватила спинку стула, чувствуя под пальцами знакомую потёртую ткань. — Сначала я хочу услышать тебя, — ответила Катя, не отводя глаз. — Где ты был, пока он ждал?

Глава 2. Пока ты его воспитывала

Руслан посмотрел на её руки, обхватившие спинку стула, и потянулся к лежавшему возле тарелки телефону. Катя успела заметить, как он нажал боковую кнопку, хотя экран и без того был тёмным, а потом отодвинул телефон подальше от хлебных крошек. Раньше она не обратила бы внимания на это движение. Муж постоянно что-нибудь проверял, отвечал, откладывал аппарат и через минуту снова брал его, но сейчас он словно искал, чем занять пальцы, пока она ждёт ответа. Из комнаты Егора больше не доносилось ни звука, только холодильник гудел за спиной и слабо дребезжала крышка стоявшей на нём коробки. Катя помнила, что давно собиралась переставить её на полку, и неожиданно разозлилась на себя за эту ненужную мысль, втиснувшуюся между её вопросом и Руслановым молчанием.

— Я уже сказал, что задержался, — наконец произнёс он и поднял глаза. В голосе появилась осторожная усталость, которой обычно сопровождались объяснения очевидного. — Мне теперь по минутам рассказывать, что произошло? Егор приехал домой, с ним всё в порядке. Давай сначала успокоимся и разберёмся, что он тебе наговорил. — Катя почувствовала, как под ладонью продавилась обивка стула, и заставила себя отпустить её. Она всё ещё стояла, хотя ноги устали так сильно, что хотелось сесть прямо на пол возле кухонного шкафа. Муж приглашающе подвинул соседний стул, но она покачала головой и спросила, что именно сын должен был от неё скрывать. Руслан коротко свёл брови, словно вопрос показался ему неправильно сформулированным, и снова посмотрел в сторону коридора.

— Почему сразу скрывать? — спросил он, убирая руку со стула. — У него сейчас возраст такой, он всё воспринимает… Ты же сама говорила, что из него слова не вытянешь. — Катя помнила этот разговор: она жаловалась, что Егор перестал рассказывать о школе и отвечает так, будто любой вопрос заранее означает недовольство. Руслан тогда слушал внимательно, даже отложил телефон, а потом предложил самому поговорить с мальчиком. Теперь он напоминал об этом с той же готовностью помочь, и Катя с трудом удержалась от привычного согласия. — Я спрашиваю не про его возраст, — сказала она, чувствуя, как пересыхает рот. — Ты услышал, что он боится твоего ухода, и сразу спросил, что он мне рассказал. О чём, Руслан? Что я могла от него узнать?

Муж выдохнул через нос и провёл ладонью по лицу. На секунду Катя почти поверила, что он сейчас рассердится по-настоящему, назовёт её подозрения нелепыми и достанет какое-нибудь сообщение, после которого всё окажется объяснимым. Ей хотелось получить это объяснение, даже если ради него придётся признать, что она опять погорячилась. Но Руслан заговорил о встрече, которую нельзя было перенести, потом поправился, что речь вообще шла не о работе в обычном смысле, а о личном разговоре. Катя слушала, не перебивая, и замечала, как осторожно он выбирает слова, хотя несколько минут назад рассказывал о задержавших его рабочих делах свободно и подробно. Когда он сказал, что некоторые вещи она могла бы понять неправильно, она наконец придвинула к себе стул и села.

— Ты был с женщиной? — спросила Катя. Вопрос прозвучал негромко, почти буднично, и от этого стало ещё хуже: словно она уточняла, кому принадлежит забытая в машине вещь. Руслан перестал растирать переносицу, посмотрел на неё и после короткой паузы сказал, что не хотел разговаривать об этом ночью. Катя почувствовала, как под столом ступня сама отодвинулась назад, упираясь носком в ножку стула. — Я сейчас не о времени спрашиваю. Ты был с другой женщиной? — повторила она, и муж кивнул, не отводя глаз. Ей показалось, что воздух из кухни куда-то ушёл, хотя окно оставалось закрытым и всё вокруг стояло на прежних местах. Она смотрела на его лицо, ждала продолжения и только через несколько секунд поняла, что всё ещё задерживает дыхание.

— Есть одна знакомая, — сказал Руслан и сразу наклонился вперёд, будто хотел не дать ей услышать в этих словах лишнее. — Мы встречаемся. Катя, это не то, что ты сейчас себе представляешь. Я никуда не собирался уходить. Ни от тебя, ни от Егора. — Он говорил уверенно, с нажимом на последних словах, словно сообщил главное и теперь ожидал, что она удержится именно за это. Катя увидела его руку возле своей, отодвинула пальцы и спросила имя. Руслан помедлил, потом ответил, что её зовут Диана. Незнакомое имя ничего не объясняло, но Катя зачем-то повторила его про себя, пытаясь соединить с лицами женщин, которых когда-либо видела рядом с мужем. Ни одно не подходило; она не знала ни её голоса, ни возраста, ни того, как та смотрела на Руслана.

— Давно? — спросила Катя, и муж отвёл взгляд к окну. Он начал объяснять, что сначала они просто общались, познакомились в спортивном клубе и не собирались ни во что это превращать, но Катя остановила его, не повышая голоса. — С какого месяца? — Руслан потёр большим пальцем край столешницы и сказал, что с февраля. Она смотрела на его палец, скользивший по небольшому сколу, и перебирала месяцы, не сразу понимая, зачем ей это нужно. Февраль, март, весна, потом лето; их июньская поездка, августовские покупки Егору к школе, недавняя годовщина. Руслан продолжал говорить, что между ними с Дианой не было никаких серьёзных планов, а Катя всё ещё считала, потому что восемь месяцев никак не помещались в короткое слово «знакомая».

Три недели назад она стояла перед зеркалом в спальне и не могла застегнуть платье. Молния застревала на спине, пальцы соскальзывали с маленького бегунка, а Руслан, уже готовый к выходу, подошёл сзади и убрал её руки. Он застегнул платье, поправил край ткани возле шеи и задержался губами у открытого плеча; Катя тогда засмеялась, попросила не мять её перед рестораном и прислонилась к нему на короткое мгновение. Егор выглянул из своей комнаты, сказал, что они красиво смотрятся, и потребовал привезти что-нибудь вкусное. Катя помнила всё до неловкости ясно: ремешок туфли, который пришлось застёгивать сидя, запах Русланова одеколона, своё лёгкое раздражение из-за опоздания. Она не готовилась переживать последний счастливый семейный вечер. Она просто собиралась отметить девятнадцать лет их брака.

В ресторане муж слушал её рассказ о новых студентах, подшучивал над тем, что она даже в чужом меню замечает ошибки, и заказал десерт, который Катя сначала обещала только попробовать, а потом почти целиком съела сама. Позже они обсуждали следующий отпуск: Егор к тому времени ещё подрастёт, захочет больше свободы, можно будет оставить ему возможность гулять с друзьями и чаще бывать вдвоём. Катя слушала Руслана и представляла тёплый вечер у воды, его ладонь у себя на пояснице, отсутствие необходимости наутро куда-то спешить. Дома он первым выключил свет в коридоре и позвал её в спальню. Теперь она сидела напротив того же человека в той же квартире и пыталась понять, куда в тот вечер помещалась Диана, о которой она не знала ничего, кроме имени.

— На годовщину ты тоже уже с ней встречался, — произнесла Катя. Это был не вопрос, однако Руслан ответил, что их годовщина вообще не имеет отношения к происходящему. Она подняла на него глаза, и он поспешно добавил, что для него всё было настоящим: и их брак, и тот вечер, и желание провести время с женой. — Я тебя люблю, — сказал он с усилием, как будто именно это она упорно не желала понимать. — Не надо сейчас перечёркивать всё, что у нас есть. Я же дома. Я с тобой разговариваю. — Катя посмотрела на тарелку, которую Егор предусмотрительно поставил отцу, на хлеб, принесённый после встречи с другой женщиной, и вдруг с такой ясностью вспомнила недавнее прикосновение к своему виску, что её передёрнуло. Руслан увидел движение и поднялся со стула.

Он обошёл стол, привычно положил ладонь ей на плечо и попытался притянуть к себе, словно она плакала из-за неприятного разговора на работе. Катя вскочила слишком быстро, ударившись коленом о край столешницы, но боли почти не почувствовала. Муж потянулся следом, и она отступила к кухонному шкафу, выставив перед собой руку. — Не трогай меня, — сказала она, глядя на его ладонь. Руслан замер, потом тихо произнёс её имя, но Катя повторила уже отчётливее: — Я прошу тебя ко мне не прикасаться. — На его лице мелькнула обида, и от этого ей стало дурно. Он стоял перед ней с таким выражением, будто резкость её движения оказалась отдельной несправедливостью, которую им тоже следовало обсудить.

Катя вышла в ванную, закрыла дверь и упёрлась обеими руками в край раковины. Несколько секунд она смотрела на хромированный слив, где задержалась нитка от мокрого полотенца, потом пустила холодную воду и подставила под неё ладони. Слёзы пришли неожиданно, когда она попыталась вдохнуть глубже; одна сорвалась с подбородка, другая скатилась под ворот кофты, и Катя сердито стёрла их мокрыми пальцами. В шкафчике за зеркалом стояли его бритва, её крем, запасная зубная щётка Егора. Восемь месяцев Руслан возвращался к этим вещам после Дианы, целовал жену, ложился рядом, спрашивал, не устала ли она, а Катя отвечала и ни о чём не подозревала. Она открыла кран сильнее, чтобы не слышать собственного неровного дыхания, и некоторое время просто стояла, дожидаясь, когда сумеет выйти.

Руслан ждал возле кухонного окна. Он успел налить воды и поставил стакан на то место, где она сидела, но сам больше не ел; бумажная упаковка хлеба была сдвинута к краю, нож лежал поперёк доски. Катя взяла стакан, сделала глоток и только тогда спросила, знает ли Егор о Диане. Муж отвернулся от окна и ответил не сразу, а потом произнёс, что не собирался ничего рассказывать ребёнку. Катя почувствовала, как пальцы сильнее сжали мокрое стекло. — Но он знает, — сказала она, и Руслан кивнул с раздражённым нетерпением, словно эту очевидную вещь пора было оставить позади. — Он уже достаточно большой, чтобы понимать, что у взрослых не всегда всё просто. Я объяснил ему, что нашей семье ничего не угрожает.

На мгновение обида поднялась и против сына. Катя увидела его недавнюю поспешную улыбку отцу, бумажный пакет с булочкой, осторожный взгляд на неё и подумала, что Егор всё это время знал, с кем встречается Руслан, пока она проверяет работы и ждёт их домой. Ей стало стыдно за эту мысль ещё до того, как она успела произнести что-нибудь вслух. Перед глазами возник сын под козырьком бассейна, с зажатыми в рукавах руками, а потом его пальцы на её шарфе и вопрос о том, уйдёт ли теперь отец. Катя поставила стакан, потому что больше не доверяла своим рукам, и спросила, зачем мальчик вообще участвовал в этих встречах. Руслан сразу возразил, что Егор ни в чём не участвовал: он занимался плаванием, как и раньше, и никто не мешал ему тренироваться.

— Пока он плавал, ты ездил к ней? — спросила Катя. Руслан ответил, что иногда встречался с Дианой в это время, ничего необычного в этом не видел и обычно успевал забрать сына без всяких затруднений. Катя напомнила про сегодняшнее ожидание, и муж поморщился, словно ему указали на единственную неудачу в целом разумном порядке вещей. — Сегодня задержался. Я уже сказал. Зачем возвращаться к одному и тому же? — Он снова сел за стол и потеребил край салфетки, а Катя осталась стоять. Она слушала, как он объясняет, что мальчик мог немного подождать, что она сама иногда опаздывает и что не всякая задержка означает равнодушие. Руслан ни разу не произнёс имени сына, пока перечислял эти удобные обстоятельства.

— А ужины? — спросила Катя, дождавшись паузы. — Ваши разговоры после бассейна? Ты мне говорил, что вы сидели, обсуждали школу. Я тебя благодарила, Руслан. — Муж поднял на неё глаза и сказал, что они действительно разговаривали, она зачем-то смешивает одно с другим. Он проводил с Егором время, интересовался его делами, покупал нужные вещи и оставался его отцом независимо от того, что происходило с Дианой. Катя слушала этот перечень, узнавая каждую мелочь, которой сама оправдывала собственное беспокойство последние месяцы. Она радовалась, что сыну есть кому довериться, а теперь никак не могла отделить настоящие разговоры от часов, в которые мальчик сидел один и ждал, когда отец вернётся от другой женщины.

— Что ты велел ему говорить мне? — спросила она, и Руслан впервые не стал отвечать сразу. Он посмотрел на стакан, потом на её лицо и произнёс, что просил не устраивать лишних разговоров, пока сам во всём не разберётся. Катя спросила, означало ли это придумывать, где они были, и муж с раздражением ответил, что не давал сыну никаких сложных заданий. — Если спрашиваешь, почему поздно, можно сказать, что поели после тренировки. Тебе же спокойнее, когда ты знаешь, что он не голодный. — Катя почувствовала, как к лицу приливает жар. Она помнила один вечер, когда Егор вернулся якобы после такого ужина, а потом съел почти всё, что оставалось на плите. Именно тогда она начала задавать вопросы, на которые сын не сумел ответить.

В тот вторник Катя успела приготовить котлеты и оставила их под крышкой, чтобы мужчины могли поесть, если вернутся голодными. Егор вошёл первым, бросил сумку возле ванной, а на вопрос об ужине ответил, что они заходили в кафе. Через полчаса она застала его на кухне с тарелкой, куда он положил сразу три котлеты, и удивилась, почему не наелся. Мальчик сказал, что долго ждал, потом поправился, что они долго ждали заказ, но тут же запутался в собственных словах. Катя ещё не сердилась, только спросила, что они заказывали и не оказалась ли еда невкусной. Руслан стоял возле холодильника, пил воду из высокого стакана и слушал, как сын всё неувереннее отвечает на самые обычные вопросы. Катя теперь вспомнила, что Егор несколько раз посмотрел именно на него.

Тогда муж отставил стакан и спокойно сказал, что никакого кафе не было: он приехал за сыном, не нашёл его у входа и потратил полчаса на поиски. Катя повернулась к Егору, увидела, как тот опустил вилку, и решила, что он окончательно запутался во вранье. Мальчик попытался возразить, произнёс что-то про ожидание, но Руслан перебил его замечанием, что пора отвечать за собственные поступки. После этого Катя уже не слушала толком. Она говорила о позднем времени, о договорённостях, о том, как можно не понимать, что родители волнуются, а потом запретила ночёвку у Кости, которую сын ждал всю неделю. Руслан стоял рядом и кивал. Егор смотрел то на одного, то на другую, пока наконец не опустил голову и не перестал объяснять.

— Это ты ему сказал придумать кафе? — спросила Катя, возвращаясь взглядом к мужу. Руслан не ответил, и она повторила вопрос, назвав тот вечер, котлеты, его рассказ о поисках. Он раздражённо вздохнул и сказал, что попросил не вдаваться в подробности, но мальчик начал путаться, а она сразу завелась. Катя слышала его слова по отдельности, словно не могла соединить их в одно объяснение. — Ты его не искал? — произнесла она наконец. — В тот день ты тоже был с Дианой, а Егор ждал тебя? — Руслан помедлил и кивнул, добавив, что тогда задержка была совсем небольшой. Катя вспомнила, как сын пытался объяснить про ожидание, а она не дала договорить, потому что рядом стоял взрослый человек, которому она верила.

Она отодвинула стакан, боясь опрокинуть его, и села, прижав ладони к коленям. В ту ночь Егор лежал отвернувшись к стене, когда она зашла пожелать спокойной ночи, и Катя решила, что он обижен на заслуженное наказание. Она даже сказала, что не стоит дуться, если виноват, а сын натянул одеяло выше и ничего не ответил. Теперь это воспоминание было настолько ясным, что захотелось немедленно встать, пройти в его комнату и вернуть тот разговор к началу. Катя знала, что не сможет этого сделать, но всё равно несколько секунд смотрела на кухонную дверь, будто за ней находился именно тот сентябрьский вечер. Руслан что-то говорил о том, что подобные вещи случаются в каждой семье, а она вспоминала собственный уверенный голос и Егора, которому не поверили ни после первой попытки объясниться, ни после второй.

— Ты стоял рядом, — сказала Катя, и муж замолчал, заметив, что она снова смотрит на него. — Ты слышал каждое слово. Я запретила ему ехать к Косте за то, что он рассказал мне по твоему указанию. Ты мог меня остановить. — Руслан выпрямился и ответил, что не он придумывал наказание, она сама решила именно так воспитывать сына. Катя почувствовала резкую боль в груди от этой спокойной готовности отделить себя от случившегося. — Ты сказал, что я права, — напомнила она. — Сказал, что ему полезно подумать. Ты ведь знал, что он не уходил, не заставлял тебя искать. — Муж пожал плечами, потом посмотрел на неё с нетерпением: — И что мне было делать, пока ты его воспитывала? При нём объяснять тебе всё про Диану? Ты бы от этого спокойнее стала?

Катя поднялась, не помня, как отодвинула стул. На короткое мгновение ей захотелось схватить стоявший на столе стакан и швырнуть в стену, чтобы Руслан хотя бы перестал разговаривать этим рассудительным голосом. Она даже потянулась к нему, но заметила в воде отражение кухонной лампы и убрала руку, сжав её в кулак. За дверью спал или пытался уснуть Егор, и Катя не могла сейчас устроить ему ещё один испуганный вечер. Вместо этого она отошла к окну, упёрлась ладонью в прохладный подоконник и несколько раз вдохнула, не поворачиваясь к мужу. В стекле отражались стол, Русланова фигура и её собственное лицо с блестящими щеками. Он видел, что она плачет, но по-прежнему объяснял, почему у него тогда не было удобного способа сказать правду.

— А потом ты повёл его гулять, — сказала Катя, когда смогла снова заговорить. Муж ответил, что ребёнку действительно надо было успокоиться, и она повернулась к нему, вспоминая, как благодарно кивнула тогда, когда Руслан предложил взять сына с собой. Они вернулись минут через сорок, Егор держал недоеденный шоколадный батончик и уже не выглядел таким подавленным. Катя решила, что отец сумел подобрать нужные слова, и испытала облегчение, к которому примешалась обида: почему у него всегда получается быть ближе к сыну после её неприятных разговоров? Теперь она спросила, что он сказал мальчику на прогулке. Руслан ответил не сразу, а потом начал объяснять, что не хотел, чтобы Егор слишком переживал из-за её резкости.

— Я сказал, что ты устала и не надо принимать всё так близко к сердцу, — произнёс муж. — Что ты иногда перегибаешь, но всё равно его любишь. Что тут плохого? Мне надо было оставить его сидеть и реветь? — Катя слушала, чувствуя, как подступает тошнота. Она вдруг вспомнила и собственный разговор с Русланом после той прогулки: Егор ушёл спать, а она призналась, что устала быть дома единственным человеком, который напоминает об уроках, договорённостях и ответственности. Муж обнял её за плечи и сказал, что подростки всегда сильнее обижаются на матерей, зато потом понимают, кто сколько для них сделал. Катя тогда прижалась к нему и попросила чаще разговаривать с сыном. Руслан пообещал, а она почувствовала благодарность.

— Я тебе жаловалась, — тихо сказала Катя, и муж поднял на неё глаза. — Говорила, что перестала его понимать. А ты уже знал, почему он не хочет со мной разговаривать. — Руслан нахмурился, собираясь возразить, но она продолжила, всё ещё удерживая ладонь на подоконнике: — Ты сначала велел ему соврать, потом оставил виноватым, а после объяснил, что мама придирается. И вечером слушал меня. Ты сидел вот здесь и слушал, как я боюсь потерять с ним близость. — Муж отвернулся, потёр затылок и сказал, что она сейчас нарочно собирает всё самое неприятное в одну историю. Катя смотрела на него и не могла понять, как ещё можно было соединить то, что происходило с ними в последние месяцы.

Руслан снова заговорил о том, что не собирался разрушать семью. Он любил сына, заботился о нём и вовсе не хотел причинять Кате боль; с Дианой получилось глупо, затянулось дольше, чем следовало, но теперь можно прекратить это и разобраться между собой. Катя слышала, как легко он предлагает закончить восемь месяцев своей другой жизни, будто от неё останется только неприятный разговор, который они со временем забудут. Она спросила, говорил ли он Егору, что семья сохранится, если мальчик промолчит. Муж помедлил и ответил, что объяснял ему необходимость не расстраивать мать раньше времени. Катя вспомнила сына у бассейна, его виноватую просьбу забрать домой, попытку оправдаться её занятиями. Егор мёрз на улице и всё ещё старался выполнить отцовское условие, чтобы дома не произошло того, чего он так боялся.

— Он сегодня думал, что ты уйдёшь из-за его звонка, — сказала она. Руслан ответил, что мальчик неправильно понял, а она напугала его собственными расспросами и теперь только усиливает переживания. Катя закрыла глаза на секунду, почувствовав, как слеза скользнула к уголку рта, и вытерла лицо ладонью. Спорить о том, кто именно напугал Егора, больше не хотелось. Ей требовалось оказаться рядом с сыном и сказать, что она ему верит, хотя теперь даже это обещание казалось недостаточным после всего, что сама успела наговорить. Она вышла из кухни, не отвечая Руслану, и остановилась возле Егоровой двери. Муж позвал её, но Катя подняла руку, прося молчать, и осторожно нажала на ручку.

В комнате было темно, только свет из коридора лёг узкой полосой на край кровати. Егор спал на боку, уткнувшись щекой в подушку, и тихо дышал через приоткрытый рот; одна рука лежала поверх одеяла, вторая была спрятана под ним. На письменном столе остался бумажный пакет с булочкой, рядом светился поставленный на зарядку телефон. Катя постояла у двери, пока глаза не привыкли к полумраку, потом подошла и поправила одеяло, сползшее с плеча. Мальчик чуть пошевелился, нахмурился во сне, но не проснулся. Она убрала руку и отошла, так и не позволив себе коснуться его волос, потому что боялась разбудить и начать говорить прямо сейчас, не умея ни остановить слёзы, ни объяснить случившееся спокойно.

Руслан стоял в коридоре, когда она вышла. Он посмотрел ей в лицо и тихо спросил, спит ли Егор, а Катя кивнула, прикрыв дверь до конца. Муж протянул руку, будто снова хотел коснуться плеча, но она отступила, и он остановился, сжав пальцы. Некоторое время они смотрели друг на друга среди привычных вещей: её сумки на тумбе, его пальто, повешенного поверх шарфа, школьной куртки сына, с которой ещё не до конца сошла сырость. Катя заметила на полу собственный лист с работой, затерявшийся под краем обувной полки, и не стала поднимать. Ей вдруг стало совершенно ясно, что сейчас она не сможет сделать привычное движение — вернуться вместе с мужем в спальню, лечь рядом и позволить ему обнять себя, пока он убеждает её, что всё ещё можно поправить.

— Я с тобой разведусь, — сказала Катя. Руслан посмотрел на неё сначала с недоверием, потом с раздражённой усталостью, словно услышал чрезмерную угрозу, которой жена решила закончить тяжёлый вечер. — Давай без этого, — произнёс он негромко. — Ты сейчас не понимаешь, что говоришь. Мы девятнадцать лет вместе. У нас сын, дом, жизнь… Из-за этой глупости ты хочешь всё разрушить? — Катя прислонилась плечом к стене и покачала головой. Она не чувствовала ни облегчения, ни торжества от произнесённых слов; ей было больно смотреть на его лицо и слышать, как он снова называет случившееся глупостью. — Я не смогу с тобой жить, — ответила она. — Ты сегодня опять оставил его одного, приехал, принёс хлеб и начал объяснять, что я слишком устала. Ты даже сейчас не понимаешь, о чём я тебе говорю.

Руслан провёл рукой по волосам и предложил сначала выспаться. Утром они спокойно всё обсудят, Егор пойдёт в школу, никто не станет делать резких движений, а с сыном он поговорит сам и объяснит, что тому совершенно нечего бояться. Катя слушала и чувствовала, как знакомое обещание уладить неприятность опять пытается вернуть её к прежнему согласию. Она слишком часто позволяла Руслану разговаривать вместо неё, благодарная за возможность хоть ненадолго перестать быть строгой матерью. Когда муж сказал, что лучше объясниться с Егором прямо сейчас, пока тот не успел ещё что-нибудь себе придумать, Катя выпрямилась и встала перед дверью. Руслан посмотрел на неё с удивлением, будто не понял, зачем она мешает сделать очевидно полезную вещь.

— Он спит, — сказала Катя, стараясь, чтобы голос не разнёсся по коридору. Руслан ответил, что разбудит его всего на пять минут, и сделал шаг ближе, но она осталась на месте. — Нет. Ты его сейчас не будешь будить. — Муж нахмурился и напомнил, что это его сын, однако Катя впервые за весь разговор не стала искать более мягкое объяснение. — Ты уже объяснял ему, почему надо молчать. Сегодня он уснул после того, как ждал тебя у закрытого бассейна и боялся ехать домой. Сейчас ты оставишь его в покое. — Руслан открыл рот, собираясь возразить, потом посмотрел на закрытую дверь и отступил. Катя не отошла сразу, пока он стоял рядом, и слышала, как неровно дышит, хотя старалась не показывать, чего ей стоит этот короткий разговор.

Она сказала, что к вопросам Егора они вернутся утром, когда он выспится и сам захочет говорить. Руслан ещё пытался убедить её, что нельзя оставлять ребёнка в неизвестности, но Катя только повторила, что ночью новых объяснений не будет, и попросила мужа сегодня лечь в гостиной. Он посмотрел на дверь спальни, затем на неё и с коротким раздражённым вздохом пошёл за подушкой. Ей хотелось сесть, хотелось плакать громко, не думая о том, услышит ли сын, хотелось хотя бы на несколько минут перестать помнить всё сразу. Вместо этого Катя дождалась, пока Руслан пройдёт мимо с постелью, и ещё раз прислушалась к тишине за Егоровой дверью. Разговаривать с мужем дальше она уже не могла, и он наконец перестал задавать вопросы.

В спальне осталась смятая половина покрывала там, где Руслан вытаскивал подушку. Катя села на край кровати, посмотрела на его пустое место и только теперь позволила себе согнуться, прижав ладони к лицу. По этой комнате предстояло ходить утром, здесь нужно было одеваться, искать вещи, отвечать на обычные вопросы, и она пока не представляла, как справится даже с ближайшим днём. Когда дыхание немного выровнялось, Катя достала телефон и поставила будильник раньше обычного, чтобы успеть прийти в себя до того, как проснётся Егор. Потом положила телефон на тумбочку, легла на бок и повернулась лицом к приоткрытой двери. Она долго не закрывала глаза, прислушиваясь к коридору, чтобы услышать сына, если он выйдет.

Глава 3. Первое обещание

Будильник завибрировал под Катиной ладонью, и несколько секунд она не могла понять, почему лежит поперёк своей половины кровати, укрывшись только краем одеяла. За окном было ещё темно, в приоткрытую дверь тянуло прохладой, затекшее плечо болело при каждом движении. Потом из гостиной донёсся кашель Руслана, и она вспомнила всё сразу, ещё до того, как успела сесть. Ночью ей казалось, что утром станет легче говорить: пройдут хотя бы эти несколько часов, уляжется дрожь, найдутся нужные слова для сына. Теперь она смотрела на дверь и с ужасом представляла, как Егор войдёт на кухню, увидит её лицо и поймёт, что вчерашний его вопрос оказался не напрасным. Катя выключила будильник, чтобы он не зазвонил повторно, и пошла умываться, придерживая рукавом ручку ванной: та давно щёлкала слишком громко, если отпустить её сразу.

Руслан вышел из гостиной уже одетым, пока она наливала воду в чайник. Под глазами у него лежали тени, ворот рубашки с одной стороны загнулся внутрь, и Катя заметила это с ненужной, мучительной точностью. Раньше она подошла бы поправить его, он поймал бы её руку и попросил кофе, не выпуская пальцев. Сейчас муж сам провёл ладонью по шее и сказал, что поедет пораньше, а вечером они вернутся к разговору. — Только не начинай с Егором без меня, — добавил он, остановившись у стола. — Мы оба сейчас наговорим ему разного, он вообще перестанет понимать, что происходит. — Катя поставила чайник на подставку и ответила, что должна извиниться перед сыном за сентябрь. Руслан помолчал, потом потянулся за ключами, лежавшими возле хлебницы. — Я же не против извинений. Просто не надо превращать меня с утра в чудовище. — Она не ответила, и он ушёл, так и не выпив кофе.

Егор появился на кухне через двадцать минут, с влажной чёлкой и застёгнутой не на ту пуговицу рубашкой. Он посмотрел на отцовскую чашку, оставшуюся в сушилке, затем на мать и спросил, где папа. Катя сказала, что тот уже уехал на работу, и пододвинула сыну тарелку с яичницей. Егор сел не сразу: сначала зачем-то проверил застёжку рюкзака, оставленного у двери, потом вернулся и спросил, не нужно ли порезать хлеб. Ей хотелось обнять его ещё стоящего, прижать к себе непривычно широкие плечи, спрятать лицо возле его шеи, но он держался так осторожно, что она побоялась напугать его этим внезапным движением. Катя села напротив и дождалась, пока он возьмёт вилку. Пальцы у него сегодня были обычного цвета, с маленькой заусеницей возле большого ногтя; она заметила её и заставила себя не тянуться через стол с привычным замечанием.

— Егор, я вчера узнала про тот вечер, когда не пустила тебя к Косте, — сказала она, стараясь смотреть на сына, хотя он сразу опустил голову. — Ты не уходил от бассейна. Ты ждал папу, а я тебе не поверила. — Он провёл вилкой по краю тарелки и тихо ответил, что это уже давно было. Катя покачала головой, не зная, заметил ли он её движение. — Ты тогда пытался мне объяснить, а я решила, что ты выкручиваешься, и даже слушать не стала. Я несправедливо тебя наказала. Прости меня, пожалуйста. — Егор пожал плечами и принялся резать яичницу на слишком мелкие куски. Она помнила, как он ждал той ночёвки, как заранее сложил в рюкзак футболку и зарядку, как после её запрета вытащил всё обратно, не бросая, не хлопая дверцей шкафа, отчего она почему-то рассердилась ещё сильнее: решила, что он нарочно показывает обиду.

— Я ведь про кафе соврал, — произнёс Егор, не поднимая глаз. — Мы там не ели. Ты спросила, а я сказал, что ели. — Катя сцепила руки у себя на коленях: ей хотелось немедленно объяснить ему всё, что она поняла за ночь, но длинной речи он сейчас, наверное, не выдержал бы. — Папа сказал тебе так ответить. Вчера он мне в этом признался, — сказала она. — А потом подтвердил, что тебя надо наказать, хотя знал, где ты был. Я должна была разобраться, Егор. Ты не обязан сейчас говорить, что всё нормально. — Сын наконец посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько недоверчивой усталости, что она едва не расплакалась. — Ты всё знаешь? — спросил он. Катя ответила, что знает про Диану. Егор отложил вилку и прижал ладони к коленям, словно собирался вставать, но так и остался сидеть.

Он спросил, будут ли они разводиться, и Катя на мгновение перестала слышать гудение холодильника. Вчера этот же вопрос казался ей просьбой успокоить, которую она не знала, как выполнить; сегодня сын ждал ответа, глядя прямо на неё, и соврать было бы особенно легко. Сказать, что они ещё поговорят, что взрослые иногда ссорятся, что к вечеру всё может перемениться. — Я сказала папе, что хочу развестись, — ответила она и увидела, как Егор втянул нижнюю губу. — Это правда. Но я решила так из-за того, что сделал он. Не потому, что ты вчера мне позвонил. — Сын кивнул слишком быстро, явно не поверив, и потянулся за стаканом. Катя положила ладонь на стол возле его руки, оставив между ними несколько сантиметров. — Если захочешь спросить ещё что-нибудь, спрашивай. И рассказывать сейчас всё подряд тебе не нужно. До школы осталось мало времени, а я не хочу тебя торопить.

В прихожей Егор позволил ей перестегнуть пуговицы, стоя неподвижно и глядя на вешалку у неё за спиной. От рубашки пахло порошком, на манжете уже появилась синяя черта от ручки, и Катя вдруг вспомнила, как он в первом классе терпеливо выставлял перед собой руки, пока она проверяла, не забыты ли варежки. Сейчас он был почти с неё ростом, отодвинулся сразу, как только она закончила, и спросил, вернётся ли она к его приходу. У неё было две пары с утра, после них оставалось разобрать работы, но Катя сказала, что принесёт их домой и будет около двух. Егор помедлил, потом коротко обнял её одной рукой, зацепив рюкзаком дверной косяк. Она не успела обнять в ответ как следует: он уже отстранился и наклонился завязывать шнурок. За дверью послышались шаги, щелчок кнопки лифта, и Катя ещё немного постояла в прихожей, прежде чем вернуться к его почти нетронутому завтраку.

В колледже она дважды потеряла место в собственных записях и однажды назвала студента фамилией его соседа. Ребята притихли, потом кто-то спросил, не заболела ли она, и Катя ответила, что плохо спала, не поднимая головы от журнала. Больше всего сил ушло на обычные вещи: объяснить задание, выслушать ответ, не раздражаться, когда с последней парты снова попросили повторить. На перемене она достала телефон, чтобы написать Егору, и несколько минут смотрела на пустую строку. Хотелось спросить, как он, не болит ли горло после вчерашнего, поел ли он в школе, но за этими вопросами стояло другое: пусть ответит хоть что-нибудь, пусть не замыкается от неё снова. Катя убрала телефон в сумку, так ничего и не отправив. Он знал, во сколько она будет дома; пока она могла хотя бы исполнить это обещание, не требуя, чтобы он успокаивал её сообщениями между уроками.

Егор вернулся без десяти три, разулся, аккуратно поставил кроссовки рядом и сразу пошёл мыть руки. Катя слышала, как он долго возится в ванной, открывая и закрывая шкафчик, а потом он появился на кухне с мокрым пятном на рукаве и предложил вынести мусор. Она сказала, что можно после обеда, и спросила про контрольную, которую он упоминал ещё в понедельник. Сын ответил, что написал вроде нормально, только в последнем задании не уверен, и впервые за утро и день произнёс несколько фраз без оглядки на её лицо. Катя поставила перед ним тарелку, достала сметану, слушала, как он объясняет, почему у половины класса получились разные ответы. На несколько минут ей даже удалось просто посидеть рядом, не подбирая слов о Руслане. Но, когда Егор доел, он не ушёл к себе, а принялся разглаживать большим пальцем загнутый угол салфетки.

— Он тебе сказал, что я знал? — спросил сын, и Катя отодвинула от себя кружку, чтобы случайно не задеть её рукой. Она ответила, что Руслан признал это, но о первом разговоре с ним почти ничего не рассказал. Егор нахмурился, будто пытался определить, сколько ещё можно оставить при себе, и некоторое время молчал. Катя не задавала нового вопроса; за окном кто-то долго не мог завести машину, двигатель схватывал и глох, а сын всё водил пальцем по размокшей салфетке. — Я их летом увидел, — произнёс он наконец. — В июле ещё. Нас тогда пораньше отпустили, минут на двадцать. Я вышел, смотрю — папина машина стоит. Думал, он уже приехал. — Он поднял глаза на мать и тут же отвёл. — Они возле неё были. Он её целовал. Не в щёку, мам. Я сначала даже не понял, куда мне идти.

Катя взяла свою кружку, хотя чай давно остыл. Егор говорил негромко, с остановками, то переходя на настоящее время, то возвращаясь к прошедшему: отец стоял спиной, женщина заметила мальчика первой и что-то сказала Руслану; тот обернулся, убрал руку с её талии и позвал сына, как звал всегда, когда встречал после тренировки. От этой будничной подробности Кате стало дурно. Она представила знакомый взмах руки над крышей машины и Егора с мокрыми после душа волосами, который уже увидел чужой поцелуй, но всё равно подошёл, потому что отец его позвал. Женщина поздоровалась и почти сразу ушла. — Я у него спросил, кто это, — продолжил Егор, скатывая салфетку в плотный комок. — Он сказал: Диана, знакомая из спортивного клуба. Они ещё зимой там познакомились, когда он сам ходил заниматься. Потом сказал садиться, на улице такое не обсуждают.

В машине Руслан не стал ругать его и не попытался уверить, что сыну показалось. Он включил музыку потише, спросил, понимает ли Егор, что у взрослых бывают сложные отношения, и подождал, пока тот кивнёт, хотя, по собственному признанию мальчика, он мало что понял. Потом отец сказал, что любит маму, никуда от них не уйдёт, а случившееся она воспримет слишком остро. Егор рассказывал это, глядя на руки, и Катя с каждой фразой всё яснее слышала вчерашний голос мужа: ту же неторопливую уверенность, то же предложение согласиться с ним ради общего спокойствия. — Он сказал, я уже большой и со мной можно по-мужски поговорить, — добавил сын. — Не как с маленьким, которому всё объяснять надо. Что он мне доверяет. А если ты узнаешь, начнёшь спрашивать, плакать… В общем, будет плохо.

— Ты тогда испугался? — спросила Катя и сразу пожалела о вопросе: ей самой хотелось услышать именно это, потому что страх проще было принять, чем что-нибудь другое. Егор сначала кивнул, потом покачал головой и потёр лоб запястьем. — Не сразу. Сначала я просто не знал, что говорить. А потом… — Он замолчал, отвернулся к окну и с неожиданной досадой отодвинул от себя тарелку. — Потом мне даже понравилось, что он со мной так разговаривает. Раньше всё: вырастешь, узнаешь, не лезь. А тут сам рассказывает. Я обещал не говорить. — Катя почувствовала, как к горлу подступает горячая, стыдная обида: сын сидел в отцовской машине и радовался доверию, а она в это время была той, от кого следует беречь их разговор. Она опустила кружку на стол и заставила себя разжать пальцы, прежде чем спросить, что было дальше.

Дальше несколько недель ничего страшного для Егора не происходило. Отец привозил его к началу занятий, уезжал и обычно возвращался вовремя; иногда они действительно ели вместе, обсуждали фильмы, выбирали музыку в дороге. Руслан купил ему мышь для компьютера, которую Катя предлагала отложить до праздника, и разрешил подольше играть в субботу, сказав, что сам поговорит с мамой, если она будет недовольна. — Он её не прямо за то, что я молчу, купил, — быстро пояснил Егор, заметив, наверное, как изменилось её лицо. — Просто заехали посмотреть, а он сказал: бери. — Катя помнила эту мышь с подсветкой, помнила, как муж объяснил покупку скидкой, а сын весь вечер сидел рядом с ним за столом, показывая какие-то настройки. Тогда она была рада, что они наконец нашли занятие, в котором она не нужна. Сейчас Егор словно защищал ту радость от её нового знания, и Катя не стала отнимать у него возможность договорить.

Он признался, что после этого сам несколько раз шёл к отцу с просьбами, на которые мать отвечала отказом. Однажды пожаловался, что она опять заставляет сначала доделать уроки, хотя играли все друзья и потом никого не будет; в другой раз сказал, что она придирается к нему из-за беспорядка, когда у него на столе просто лежали нужные вещи. Руслан соглашался, смеялся, обещал смягчить её настроение. — Я тоже так говорил, — произнёс Егор, потянув за нитку на манжете. — Что ты вечно ко всему придираешься. Он скажет, а я… Ну, поддерживал. — Катя отодвинула стул, встала и отнесла свою кружку к мойке, хотя мыть её сейчас не собиралась. Хотелось спросить, что ещё они обсуждали вдвоём, как называли её, над чем смеялись. Она открыла кран, намочила пальцы и услышала за спиной, как Егор торопливо добавил, что это было всего пару раз.

— Не надо сейчас считать, сколько, — сказала Катя, выключая воду. Получилось суше, чем она хотела, и сын сразу замолчал. Она постояла к нему спиной ещё несколько секунд, потом вытерла руки и вернулась к столу. — Мне больно это слышать, Егор. Я не могу сделать вид, что мне всё равно. — Он дёрнулся, словно она подтвердила что-то, чего он ждал с самого утра, и Катя придвинула стул ближе. — Но ты можешь злиться на меня из-за уроков или из-за уборки. И можешь любить папу. Я не стану спрашивать, кого ты любишь больше. — Сын смотрел на неё исподлобья, не соглашаясь и не споря. Катя видела, что он ждёт продолжения, какого-нибудь условия, после которого можно будет исправить её лицо. Она взяла смятую салфетку, убрала в сторону и спросила, хочет ли он чаю или лучше пока остановиться.

Егор покачал головой, но со стула не поднялся. После небольшой паузы он рассказал, что ближе к осени отец начал задерживаться чаще: сперва на десять минут, потом на полчаса, однажды почти на весь час. Он писал, что подъезжает, просил посидеть в холле и не звонить матери, потому что та на занятиях и всё равно ничем не поможет. Когда Катя спрашивала дома, почему они так поздно, у Руслана уже находился ответ, а Егору оставалось согласиться. Иногда отец успевал предупредить его по дороге: скажем, перекусили; скажем, заезжали за одной вещью, только ничего не выбрали. — Я думал, он прекратит, — сказал Егор. — Он всё время говорил: ещё немного, я сам разберусь. И что тебе потом вообще незачем будет знать. — Катя смотрела на маленький белый комок возле тарелки и понимала, почему сын столько времени сидел за обедом, не решаясь начать: каждый следующий рассказ оказывался хуже предыдущего.

После сентябрьского наказания Егор попросил отца больше не оставлять его ждать. Он не вспомнил, где именно это сказал: то ли уже на прогулке, то ли на следующий день в машине, — и несколько раз поправил себя, прежде чем Катя попросила его не стараться восстановить всё до минуты. Сын потёр ладонью щёку и заговорил быстрее. — Я сказал, что сам буду домой ездить. И если ты спросишь, почему, я скажу. Он сначала нормально отвечал, что не надо усложнять, что такого больше не будет. А потом спросил, как я тебе объясню, почему раньше молчал. — Егор сглотнул и посмотрел на мать. — Сказал, я же не один раз соврал. И мышь взял, и когда он разрешал играть, не возмущался. А теперь получится, что мне было удобно, пока ты меня не наказала.

Катя вспомнила, как Руслан накануне напомнил ей, что наказание она придумала сама, и почувствовала под столом холодный сквозняк, хотя окно было закрыто. Мужу даже не понадобилось выдумывать что-то совсем невероятное: она действительно запретила ночёвку, Егор действительно врал, и каждый теперь боялся услышать от другого то, что уже успел услышать от него. Сын наклонился вперёд, упершись локтями в колени, и спросил, рассердилась бы она, если бы он рассказал раньше. Катя провела рукой по щеке, подбирая честный ответ. — Наверное, я бы рассердилась, — призналась она. — Я ведь вчера тоже сначала начала тебя ругать. Мне жаль, что ты из-за этого боялся звонить. — Егор посмотрел на неё, словно хотел напомнить, что дело было не только во вчерашнем вечере. Она поняла и добавила: — И в сентябре я тебя обидела. Ты мог не поверить, что я стану слушать. Но сейчас я слушаю, Егор.

— Он говорил, ты нас обоих потом видеть не захочешь, — произнёс сын, теребя край рубашки. — Его за Диану, меня за то, что врал. И что я обещал, а обещания надо выполнять. — На последнем слове голос у него сорвался, и он сердито потянул ткань, будто она мешала ему говорить. Катя потянулась к нему, но остановилась, когда он поднял руку к лицу. — Мам, я не хотел, чтобы ты… — Егор не договорил, зажал ладонью глаза и отвернулся. Она пересела на соседний стул, коснулась его плеча и подождала; он сам наклонился к ней, неловко, боком, задевая локтем спинку. Катя обняла его, чувствуя под рубашкой напряжённые мышцы, и сказала, что хочет его видеть, хочет, чтобы он приходил домой и разговаривал с ней. Слова получались совсем простыми, почти беспомощными, но на другие у неё не хватало дыхания, пока он сидел, уткнувшись лбом ей в плечо.

Егор не плакал долго: несколько раз шумно втянул воздух, вытер лицо рукавом и сразу отодвинулся, смущённый этой близостью. Катя достала из пачки чистую салфетку и протянула ему, не пытаясь удержать. — Прости, — сказал он глухо. — Я больше не буду. — Ей очень хотелось спросить, обещает ли он говорить ей всё, даже если отец будет против, и почти произнесённый вопрос испугал её своей знакомой настойчивостью. Сын уже смотрел на неё, ожидая, что именно нужно пообещать взамен прежнего. — Я тебя услышала, — ответила Катя и пригладила прилипшие ко лбу волосы. — Давай пока без «никогда» и «всегда». Если ещё о чём-то не решишься сказать, можно потом. — Он кивнул, вытер нос и спросил, можно ли пойти переодеться. Только тогда она заметила, что он всё ещё сидит в школьной рубашке, а рюкзак так и лежит в прихожей возле аккуратно поставленной обуви.

После его ухода Катя долго убирала со стола, хотя посуды было немного. Ладонь помнила тепло сыновьей спины, но перед глазами снова и снова возникал Руслан, спокойно объясняющий мальчику, почему теперь уже поздно говорить правду. Ей хотелось позвонить мужу немедленно, заставить повторить это при ней, услышать, как он выкрутится на этот раз. Она даже взяла телефон, однако из комнаты донёсся шум выдвигаемого стула, затем Егор кашлянул, и Катя представила, как он будет сидеть над тетрадью, прислушиваясь к её голосу. Она положила телефон на подоконник. Разговор с Русланом никуда не денется; сейчас ей нужно было вымыть две тарелки и умыться, потому что щёки снова намокли, а сын наверняка ещё выйдет за водой или спросит про учебник. Ей не хотелось, чтобы всякий его шаг по квартире заканчивался новым доказательством того, как плохо он поступил.

Через полчаса Егор вынес мусор, потом вернулся с пылесосом и принялся убирать коридор. Катя сидела на кухне над принесёнными работами и сначала даже обрадовалась ровному гулу: он позволял не прислушиваться к телефону и давал сыну занятие, не требовавшее разговора. Но Егор прошёл в гостиную, передвинул кресло, вытащил из-под стола удлинитель и ещё долго возился там, хотя обычно уборку своей комнаты откладывал до субботнего вечера. Когда мотор наконец смолк, он появился в дверях и спросил, есть ли ещё что-нибудь. Катя подняла глаза от листа, на котором успела проверить всего один абзац, и увидела у него в руке влажную тряпку. — Я могу пол на кухне помыть, — предложил он, посмотрев на её ноги, словно прикидывал, не попросить ли её пересесть. — Ты пока проверяй. Мне всё равно делать нечего.

Она спросила про уроки, и Егор ответил, что почти всё сделал, осталась только геометрия, которую можно вечером. Катя знала это «почти»: обычно за ним скрывались два нетронутых предмета и надежда, что мать забудет уточнить. Сейчас сын не пытался уйти к компьютеру, а стоял с тряпкой перед собой, готовый, кажется, перемыть всю квартиру. Она попросила его убрать пылесос и сесть за задания. — Я быстро здесь, — возразил он. — Ты же говоришь, устаёшь одна всё делать. — Катя отложила ручку, почувствовав неприятный укол: она действительно это говорила, иногда сердито, иногда уже из своей комнаты, когда никто не слушал. — Устаю, — согласилась она. — Поэтому мы договаривались, что ты выносишь мусор и убираешь за собой посуду. А сейчас у тебя уроки. Я справлюсь с полом, Егор. Сегодня его вообще можно не мыть.

Сын всё-таки унёс пылесос, но вскоре вернулся и сказал, что новая сумка для бассейна ему не нужна. Старую можно зашить, там всего лишь карман разошёлся, а он раньше зачем-то решил, что молния тоже ломается. Катя помнила, как он показывал ей в магазине сумку с отдельным отделением для мокрых вещей, как взвешивал её в руке и потом ещё дома искал такую же подешевле. Она сама обещала вернуться к покупке после зарплаты. — Почему ты сейчас об этом вспомнил? — спросила Катя, повернувшись к нему вместе со стулом. Егор пожал плечами и посмотрел на стопку работ. — Да просто. Не трать деньги. И мышь я могу убрать, старая же осталась. — Последние слова он произнёс быстро, будто наконец добрался до главного предложения и боялся, что его перебьют раньше времени.

Катя хотела сказать, что ей ничего от него не нужно, но вовремя остановилась: Егор и так весь день пытался угадать, чего именно она от него хочет. Она попросила его присесть и сдвинула бумаги, освобождая место у края стола. — Мышь убирать не надо, — сказала она. — И сумку мы посмотрим, как собирались. Я не хочу, чтобы ты сейчас отдавал вещи из-за нашего разговора. — Егор провёл пальцем по царапине на столешнице и тихо спросил, всё ли она ещё сердится. Катя посмотрела на его склонённую голову, на темнеющие у виска волосы, которые утром не успели просохнуть перед школой, и ответила не сразу. — Мне ещё тяжело. Но пол ты уже вымыл бы, и без сумки остался бы, а легче мне от этого не стало бы. Пожалуйста, не ходи за мной в ожидании, когда я перестану грустить. Если захочу попросить тебя помочь, я скажу, как обычно.

Егор ушёл, оставив дверь своей комнаты открытой, и вскоре оттуда донёсся сердитый шорох вырываемого из тетради листа. Катя поднялась было посмотреть, что случилось, но села обратно: геометрия и раньше редко проходила в полной тишине. Через несколько минут сын сам позвал её спросить, есть ли запасная линейка, и она нашла старую прозрачную в ящике с ручками. Он сидел, поджав под себя ногу, на экране телефона рядом с тетрадью было открыто сообщение от Кости с фотографией чертежа. Катя положила линейку на стол, заметила включённую подсветку мыши и ничего не сказала. Егор тоже промолчал, только взял линейку и принялся проводить отрезок, высунув кончик языка, как делал в детстве. Она постояла возле двери ещё секунду, потом вернулась к работам и впервые за день сумела дочитать страницу, не потеряв смысла в середине.

К семи Катя поставила вариться макароны и попросила сына натереть сыр. Он пришёл без прежней торопливости, достал не ту тёрку, поворчал, что удобная опять где-то спрятана, и она показала на сушилку, ощутив странную благодарность за этот недовольный голос. Телефон завибрировал у него в кармане, когда он уже заканчивал; Егор вытер пальцы о полотенце, достал его и прочитал сообщение. Катя в этот момент откидывала макароны, пар обдал лицо, и она не сразу заметила, что сын больше не двигается. Он стоял возле стола, держа телефон низко, почти у пояса, и смотрел на экран с той же сосредоточенностью, с какой вчера ждал отцовского ответа. — От папы? — спросила она. Егор кивнул и погасил экран, но телефон в карман не убрал.

Катя поставила кастрюлю обратно на плиту и взяла масло. Ей хотелось протянуть руку и попросить показать, однако сын уже повернулся к дверям, словно собирался уйти читать у себя. Она сказала только, что ужин готов, и стала раскладывать макароны. Егор дошёл до порога, остановился, затем вернулся, разблокировал телефон и положил его на стол перед ней. — Он тебе пишет? — спросил он, не отнимая руки. Катя ответила, что сейчас нет, и дождалась, пока он сам подвинет телефон ближе. — Тогда прочитай, — произнёс Егор и сел, спрятав ладони под стол. Сообщение было коротким: «Как там мама? Попробуй её немного успокоить. Скажи, что хочешь, чтобы мы были вместе. Ты же знаешь, я вас люблю. Мы с тобой всегда друг друга понимали. Помоги мне, сын».

Катя прочитала дважды, хотя смысл был понятен с первых слов. Рядом с сообщением стояла маленькая фотография Руслана, сделанная Егором на прошлогодней рыбалке: муж щурился от солнца и держал перед собой смешного маленького окуня, которого они потом отпустили. Она помнила эту фотографию, помнила, как сын смеялся, показывая её дома, и от этого обращение «помоги мне» выглядело ещё привычнее, почти безобидно. Егор посмотрел на неё, потом на телефон. — Я ведь хочу, чтобы вы были вместе, — сказал он едва слышно. — Только если я тебе так скажу, ты подумаешь, что это он велел. — Катя села напротив, оставив тарелки на плите. — Я понимаю, что ты этого хочешь, — ответила она. — Ты можешь мне об этом говорить. Но уговаривать меня за папу не надо. Я не стану просить тебя передавать ему что-то от меня или убеждать его. Обещаю.

Он снова посмотрел на экран и провёл большим пальцем вдоль края чехла. — Что мне ему написать? — спросил Егор. Катя почувствовала, как легко было бы сейчас продиктовать нужные слова, добиться от сына ясного отказа и принять его послушание за облегчение. Вместо этого она встала, взяла свой телефон с подоконника и сказала, что ответит сама. — Он поймёт, что я показал, — предупредил Егор, и в голосе у него опять появилась торопливая просьба, почти как вчера в машине. Катя вернулась к нему и положила ладонь на спинку соседнего стула. — Да, поймёт. Я не буду врать, что случайно увидела. Но оправдываться за это тебе не нужно. Я скажу ему, что ты не будешь нас мирить. — Сын помолчал, затем развернул телефон экраном вниз. Он не сказал, что больше не боится, и Катя не стала добиваться такого признания.

Она открыла переписку с Русланом и набрала: «Егор показал мне твоё сообщение. Не проси его успокаивать меня и уговаривать сохранить семью. Вопросы нашего брака обсуждай со мной. Я сама скажу тебе, что решила. Ответа на эту просьбу от сына не жди». Перед отправкой Катя перечитала текст и убрала фразу, которую успела приписать следом, — про вчерашний бассейн. Она уже говорила об этом мужу, а сейчас отвечала на конкретное поручение, от которого Егор не знал, как отказаться. Сообщение ушло, возле него вскоре появилась отметка о прочтении. Катя не стала ждать ответа, выключила звук и положила телефон рядом со своим прибором. Сын всё ещё сидел, не двигаясь, и она придвинула ему тарелку, взяла тёртый сыр и спросила, сколько насыпать. Егор ответил, что сам, и потянул миску к себе.

Первые несколько минут он ел, поглядывая то на свой телефон, то на её, а Катя заставляла себя не следить за каждым его движением. Потом Егор спросил, можно ли после ужина позвонить Косте: тот объяснял задачу, но на фотографии половина обозначений не разобрана. Она ответила, что можно, и сын начал рассказывать, как Костя снимал тетрадь прямо в руках, поэтому один угол получился огромным, а другой вообще исчез. В середине рассказа Егор замолчал, словно вспомнил, что ещё не закончил чего-то более важного, и посмотрел на лежащий рядом телефон. Катя не торопила его. Он перевернул аппарат, ещё раз открыл отцовское сообщение, затем вышел из переписки и убрал телефон в карман. Закончив ужин, отнёс тарелку в мойку и пошёл к себе; через минуту она услышала из комнаты его обычное, чуть нетерпеливое: «Кость, ты линейку-то положи, а потом фотографируй».

Руслан ответил, когда Катя уже убирала сыр в холодильник. Он написал, что хотел как лучше, что она опять всё поняла по-своему и что дома они поговорят. Она прочитала сообщение, проверила, закрыт ли пакет, и поставила его на полку. Из комнаты доносился голос Егора; сын спорил с другом, переворачивал страницы, один раз коротко засмеялся. Через некоторое время в прихожей повернулся ключ, и Катя вытерла руки, прежде чем выйти навстречу мужу. Егор выглянул из своей комнаты с телефоном у уха и застыл, увидев отца, но она кивнула ему и сказала, что они поговорят на кухне, а он может закончить с задачей. Руслан снял куртку, задержал взгляд на сыне и открыл рот, однако Катя уже стояла рядом. — Ты хотел обсудить со мной, — напомнила она негромко и прошла к кухонной двери. Муж помедлил, потом пошёл за ней, а Егор остался в комнате и после короткой паузы снова заговорил с Костей.

Глава 4. Ты правда подала?

В четверг Катя достала из нижнего ящика папку с документами и положила её на кровать. Прозрачная обложка помутнела на сгибах, внутри лежали старые квитанции, школьные справки, свидетельство о рождении Егора в отдельном файле; всё это она много раз перебирала, собирая бумаги для поездок и занятий, но теперь почему-то не могла найти нужное. Свидетельство о браке оказалось под договором на давно выброшенный диван. Катя осторожно вытянула его, прочитала свои имя и фамилию рядом с именем Руслана и села, продолжая держать лист за уголки. Девятнадцать лет назад она несколько раз проверяла, не помяли ли его, пока ехали из загса, и сердилась на Руслана, который пытался убрать документ в карман пиджака. Теперь он лежал у неё на коленях, чуть пожелтевший по краю, и отнести его вместе с остальными бумагами оказалось труднее, чем накануне повторить мужу, что решение не изменилось.

Вчерашний разговор на кухне закончился поздно, хотя новых слов у Руслана почти не нашлось. Он уверял, что хотел только успокоить сына, напоминал, как хорошо они жили, и всё возвращался к тому, что нельзя принимать решения, пока Катя так взвинчена. Она слушала его, глядя на оставшуюся после ужина кастрюлю, пока не поняла, что ещё немного — и начнёт оправдываться за собственную усталость. Тогда сказала, что будет заниматься разводом, а жить вместе сейчас не хочет. Руслан помолчал, спросил, не собирается ли она выставить его с вещами посреди ночи, и ушёл в гостиную, не дождавшись ответа. Сегодня, увидев папку у неё в руках, он только кивнул, словно она наконец нашла занятие, которое поможет ей прийти в себя. — Узнай, конечно, — сказал он, застёгивая часы. — Может, хоть кто-нибудь объяснит тебе, что такие вещи сгоряча не делают.

На короткую консультацию Катя попала после занятий. Женщина за небольшим столом не стала спрашивать, почему распался брак, и Катя была ей за это благодарна: произнести вслух про Диану в чужом кабинете она пока не могла. Они поговорили о том, какие бумаги понадобятся, что придётся отдельно решить с квартирой и расходами на сына, как не смешивать все вопросы в один бесконечный спор. Катя несколько раз переспрашивала совсем простое и записывала ответы в тетрадь, где между страницами ещё лежал список продуктов. В какой-то момент она спросила, нужно ли ждать согласия мужа, и, услышав, что нет, опустила ручку. До этого ей всё ещё казалось, что Руслан должен наконец поверить, прежде чем она сможет сделать следующий шаг. Женщина подождала, пока Катя снова поднимет глаза, и спокойно повторила, с чего начать.

Дома она открыла тетрадь на чистой странице и написала рядом несколько вещей, которые действительно нужно было обсудить: деньги на Егора, его занятия, приход отца, квартира. Последнее слово осталось без продолжения. За эти дни стены не стали ей чужими, она не разлюбила широкую кухню и окно в спальне, возле которого летом читала по утрам; от мысли о том, что однажды придётся решать и это, свело живот. Катя закрыла страницу ладонью и вернулась к первым строчкам. Пока им нужно было прожить ближайшую неделю так, чтобы Егор знал, кто его заберёт и куда вернётся отец вечером. Сама она должна была работать, платить за обычные покупки и перестать всякий раз оглядываться на Руслана, прежде чем ответить сыну. Она просидела за столом до его прихода, вычёркивая лишние объяснения, которыми заранее пыталась смягчить каждую просьбу.

В пятницу Катя подала заявление на развод. Выйдя на улицу, она некоторое время стояла под козырьком, потому что начался мелкий дождь, а зонтик остался в машине. Мимо проходили люди, кто-то прижимал к груди бумажный пакет, женщина в ярком платке сердито искала в сумке ключи; ничего вокруг не изменилось настолько, чтобы соответствовать тому, что Катя только что сделала. Она дошла до машины, села и написала Руслану короткое сообщение, прежде чем успела придумать, как сказать об этом мягче. Он позвонил почти сразу. — Ты правда подала? — спросил муж без приветствия. Катя ответила, что да, и почувствовала, как напряглась спина в ожидании его голоса. Но Руслан несколько секунд молчал, а потом спросил, где она. — Ещё не уехала, — сказала Катя. — Сейчас домой. — Он шумно выдохнул и предложил никуда пока не ехать: может быть, он успеет подъехать и они поговорят.

— Я уже всё подала, Руслан, — повторила она, глядя на капли, стекавшие по лобовому стеклу. — Я не жду, чтобы ты приехал меня останавливать. — Муж ответил не сразу, и она услышала на его стороне чужие голоса, затем скрип двери. — Хорошо, — произнёс он тише. — Тебе нужно было показать, насколько ты обижена. Я понял. Давай теперь без новых движений, хотя бы несколько дней. — Катя прикрыла глаза, усталая до тошноты от этого упорного нежелания услышать её слова. Она сообщала о сделанном, а он всё ещё угадывал, какой реакции от него добиваются. — Мы вечером договоримся, когда ты съедешь, — сказала она. Руслан помолчал, потом коротко ответил, что понял и это. Когда звонок закончился, Катя ещё немного посидела, положив телефон на соседнее сиденье, и только потом завела машину.

Вечером Руслан сам заговорил о квартире, которую мог снять неподалёку. Небольшая, с мебелью, до работы удобнее, чем от них; он уже посмотрел объявление и собирался встретиться с хозяином в субботу утром. Катя слушала, стараясь не показать удивления от того, как быстро нашлось то, что ещё вчера казалось ему нелепой угрозой. — Поживу отдельно, если тебе так легче, — сказал муж. — Только давай понимать, что это время остыть, а не представление для всех родственников. — Она ответила, что никому ничего представлять не собирается и заявление забирать не будет. Руслан потёр переносицу, посмотрел на неё с раздражённым терпением и предложил не повторять одно и то же. Потом спросил, как она намерена справляться с поздними занятиями, бассейном, покупками и всем остальным, о чём сейчас, по его мнению, совершенно не думала.

Катя невольно посмотрела на список, лежавший возле её локтя. Руслан заметил движение и придвинул тетрадь к себе, но она удержала её за край. — Это я для себя записала, — сказала Катя. — Чтобы ничего не забыть. — Муж убрал руку и усмехнулся без веселья. — Ну, записывай. Я только прошу потом не делать из возвращения ещё один скандал. Когда поймёшь, что одной тяжело, можно будет просто сказать. — Ей стало жарко, будто он уже видел её через неделю: растерянную, с пакетами, с невыспавшимся сыном, готовую закрыть глаза на всё ради прежнего порядка. Катя знала, что помощь Руслана не была выдуманной. Он покупал продукты, чинил мелочи, мог встретить её после тяжёлого дня, и отказываться от привычной жизни ей было страшно. Она подняла глаза и ответила, что обсуждает его отъезд, а не условия возвращения.

Они договорились, что Егор пока остаётся дома с матерью, а о встречах отец будет договариваться заранее, учитывая школу и занятия. Катя попросила сообщать и ей, во сколько он заберёт сына и когда привезёт обратно, без передачи времени через мальчика. Руслан сперва возмутился, что ему теперь придётся записываться на приём к собственному ребёнку, но она не поддержала этот спор: сказала, что ей нужно знать планы, чтобы не ждать и не менять свои в последнюю минуту. Так же спокойно они наконец обсудили обычные расходы, и муж назвал сумму, которую будет переводить каждый месяц на сына. Катя записала дату, не благодарила и не спорила из желания задеть. Когда она попросила предупреждать перед приходом в квартиру, Руслан откинулся на спинку стула. — Это и мой дом, между прочим. Или ты уже забыла? — произнёс он, глядя на её ручку. Катя отложила её и ответила, что помнит, но внезапных появлений всё равно не хочет.

Егору об отъезде сказали в субботу, когда Руслан вернулся после просмотра квартиры и уже получил ключи. Мальчик сидел на краю дивана, сцепив руки между коленями, а отец стоял перед ним, словно собирался сообщить о недолгой командировке. — Я буду рядом, — объяснял Руслан. — Если что-то нужно, звони. Просто мама хочет немного побыть отдельно, мы решили не спорить. — Катя почувствовала, как Егор посмотрел на неё, и села в кресло, чтобы не разговаривать с ним сверху. — Я не хочу дальше жить с папой как с мужем, — сказала она, не повышая голоса. — Поэтому мы будем жить отдельно. Ты можешь встречаться с ним, мы об этом уже договорились. — Руслан дёрнул щекой, однако возражать при сыне не стал. Егор спросил только, далеко ли квартира и где там можно будет сесть с ноутбуком, если он приедет в гости.

После этого сын ушёл к себе, а Руслан начал собирать вещи. Он достал дорожную сумку, с которой ездил в отпуск, потом вернул её на верхнюю полку и взял другую, поменьше. Катя стояла у своего комода, убирая бельё, принесённое из ванной, и старалась не смотреть на его руки. Муж складывал рубашки так небрежно, что она дважды ловила себя на желании расправить воротники; он оставил половину носков, зимние свитеры и домашние тапочки, словно самым выбором вещей хотел показать, насколько ненадолго уходит. Телефон зазвонил, когда он искал зарядку. Руслан посмотрел на экран, бросил взгляд на Катю и вышел в коридор, но спальню за собой не прикрыл. Она услышала имя Дианы и замерла с наволочкой в руках. До сих пор женщина существовала в чужих признаниях, а теперь муж разговаривал с ней в нескольких шагах от их кровати.

— Я снял пока один, — сказал Руслан негромко, и Катя различила каждое слово. — Нет, Диан, я тебе объяснял. Егор только начинает привыкать, я не могу сразу устраивать ему новый дом с другой женщиной. Давай без спешки. — Он прошёл дальше по коридору, и продолжения она не услышала. Катя положила наволочку в ящик, закрыла его и некоторое время стояла, упершись ладонями в комод. Вчера он уверял её, что отдельная квартира нужна, чтобы жена остыла и позвала его обратно. Сегодня объяснял любовнице, что думает о сыне. Она ещё не знала, что именно он обещал Диане раньше, и не хотела сейчас выяснять, но собственные слова мужа слышала слишком ясно, чтобы принять их за заботу о Егоре. Когда Руслан вернулся за сумкой, Катя отошла от комода и пропустила его к шкафу.

Он спросил, где лежит запасное полотенце, и она показала на нижнюю полку. Руслан вытащил синее, потом, помедлив, сказал, что у Дианы жить не будет, если Катю это интересует. Она посмотрела на него и ощутила знакомое ожидание: сейчас он сделает ей уступку, а она должна хотя бы перестать так держаться. — Я слышала, — ответила Катя. — Ты сказал, не хочешь торопить Егора. — Муж затянул молнию сумки и выпрямился. — А ты считаешь, я о нём совсем не думаю? Мне что, назло тебе к ней переехать? — Она покачала головой и попросила не обсуждать с ней, как ему удобнее жить с Дианой. Руслан постоял, глядя на её лицо, потом взял сумку. Катя вышла следом только потому, что в прихожую уже пришёл Егор и снова переводил взгляд с одного родителя на другого.

Отец обнял его за плечи, пообещал позвонить завтра и попросил не киснуть. Егор кивнул, не поднимая головы, затем спросил, заберёт ли он свою большую кружку. Руслан посмотрел на Катю и ответил, что пока не нужно, вещей там хватает. Когда дверь закрылась, сын ещё несколько секунд стоял возле неё, а потом поднял с пола шарф, упавший с крючка во время сборов. — Забыл, — сказал он, протягивая матери мягкую серую ткань. Катя взяла шарф и машинально прижала к себе вместе с телефоном. Она сама покупала его, выбирала не слишком колючую шерсть, потому что Руслан терпеть не мог, когда шея чесалась под воротником. Пальцы уже открыли переписку, и на экране появились слова: «Ты шарф оставил». Внизу, за окном, хлопнула автомобильная дверца, и Катя поняла, что он ещё даже не успел уехать.

Она остановилась, не дописав вопрос, не подняться ли ему обратно. В квартире было тихо, слишком просторно для двух людей, оставшихся в узкой прихожей; из кухни слышалось гудение холодильника, а в спальне так и не был закрыт шкаф. Катя удалила набранное, погасила экран и повесила шарф на освободившийся крючок. От этого простого движения вдруг стало страшнее, чем во время всех разговоров: Руслан действительно уйдёт, она действительно останется здесь, и никто не подскажет, как пройти сегодняшний вечер, не сорвавшись при сыне. Егор спросил, не надо ли отнести шарф к машине, и Катя ответила, что отец заберёт его в другой раз. Потом заметила у стены пакет с покупками, который принесла утром, и попросила сына помочь разобрать его. Молоко ещё стояло среди крупы и яблок, а ужин сам собой не появится, сколько бы они ни слушали тишину за дверью.

На кухне Егор убрал молоко в холодильник, потом долго вертел пачку макарон, спрашивая, куда ставить открытую, и Катя поняла, что он тоже старается занять время. Она достала курицу, нашла разделочную доску и предложила запечь её с картошкой. Сын согласился, но тут же вспомнил, что обычно папа добавлял туда какую-то приправу из маленькой банки. Катя потянулась к полке, нашла банку и поставила перед ним, не делая вид, будто не услышала имени Руслана. Они чистили картошку вдвоём; у Егора получались толстые обрезки, она по привычке хотела поправить, но он сам заметил и сердито сменил нож. Когда ужин уже стоял в духовке, Катя села за стол, а сын спросил, можно ли включить что-нибудь на её ноутбуке. Она подвинулась, освобождая место рядом, и попросила только выбрать фильм, в котором не нужно с первых минут следить за десятком незнакомых людей.

В понедельник она обнаружила, что выходные почти не помогли выспаться. Ночью Катя просыпалась от любого звука во дворе, потом долго лежала, сердясь на себя за то, что всё ещё ждёт знакомого поворота ключа. В колледже она старалась держаться обычного распорядка: проверила явку, записала тему, попросила открыть тетради. Первые двадцать минут прошли вполне терпимо, но потом, объясняя разницу между двумя примерами, она вдруг забыла, к чему вела. На доске осталась незаконченная стрелка, мел скрипнул у неё под пальцами. Катя повернулась к группе и увидела спокойные лица людей, которые просто ждали продолжения. Никто не смеялся, никто не мешал ей, а она не могла выговорить следующую фразу, потому что несколько секунд назад совершенно отчётливо представила пустую полку Руслана и его тапочки, оставленные возле дивана.

Она предложила ребятам разобрать следующий пример самостоятельно и села за стол, делая вид, что ищет нужную страницу. Бумага дрожала, стоило поднять её за край. Студентка с первой парты наклонилась чуть ближе и спросила, не принести ли ей воды; от этой тихой заботы Катя едва не заплакала прямо перед всей группой. Она покачала головой, поблагодарила и заставила себя посмотреть в тетрадь девушки, которая уже начала выполнять задание. Дальше пришлось говорить о чужой работе, задавать короткие вопросы, слушать ответы — так оказалось легче дотянуть до звонка. Когда ребята вышли, Катя ещё сидела за столом, прижимая салфетку к носу и ненавидя собственную беспомощность. Через несколько минут в открытую дверь заглянула Тамара: они собирались перед следующей парой обсудить расписание на ноябрь, и Катя совершенно об этом забыла.

Тамара не стала спрашивать с порога, что случилось. Подошла, поставила сумку на свободный стул, подвинула к Кате бутылку воды и некоторое время молча собирала рассыпавшийся на столе мел в коробку. Они работали вместе шестой год, знали, кто как ведёт занятие, кто забывает ключи от кабинета, кто покупает домой хлеб только после третьего напоминания. Катя могла бы сказать, что заболела или поссорилась с кем-то, и Тамара, наверное, не стала бы расспрашивать. Вместо этого она услышала собственный голос, тихий и осипший: — Руслан съехал. Я подала на развод. — Тамара остановила руку над коробкой, затем опустила последний обломок и спросила, какая группа у неё следующая. Катя назвала, и коллега кивнула: у неё сейчас свободное окно, она проведёт занятие, только нужно оставить задание и предупредить в учебной части.

В маленькой комнате возле преподавательской пахло разогретым обедом и чьими-то сладкими духами. Катя села у окна, дождалась Тамару после пары и сначала попыталась извиниться за то, что заставила её менять планы. Та сняла очки, потёрла переносицу и сказала, что до объяснений о расписании они ещё доберутся. — Ты домой сразу поедешь или посидишь немного? — спросила она, убирая тетради в сумку. Катя ответила, что посидит, и от этого разрешения никуда не торопиться стало чуть легче дышать. Она рассказала про Диану, про бассейн и сентябрьское наказание, не подбирая слов так тщательно, как с Егором. Тамара слушала, иногда уточняла коротко и по делу, но не перебивала. Только когда Катя дошла до того, как Руслан утешал сына после несправедливого запрета, коллега отвела взгляд к окну и крепко сжала дужку очков.

— Я его ещё благодарила, — сказала Катя, расправляя на коленях край пальто. — Думала, у меня с Егором не получается, а у него получается. Он говорил, я слишком много требую. И я правда требовала, Тамар. Уроки, вещи, вовремя прийти… — Её голос снова дрогнул, и она замолчала, потому что продолжение непременно прозвучало бы просьбой оправдать её целиком. Тамара положила очки в футляр и ответила, что не знает ни одной семьи, где подросток никогда не спорит с матерью из-за уроков. — Про твои требования мы можем отдельно поговорить, если захочешь. Но он знал, где был Егор, и позволил тебе его наказать. Ты не могла догадаться об этом по разбросанным вещам. — Катя несколько секунд смотрела на неё, потом отвернулась и вытерла щёки. За стеной кто-то громко рассмеялся, звякнула ложка о чашку, и ей впервые не пришлось прятать лицо немедленно.

Тамара не сказала, что Руслан одумается, и не стала уверять, будто Катя ещё обязательно встретит мужчину лучше. Она спросила, есть ли у них с Егором деньги на ближайшие расходы и знает ли сын, что родители будут жить отдельно. Катя ответила, потом призналась, как едва не позвала мужа обратно за забытым шарфом. — Я даже не успела соскучиться, — произнесла она с коротким, невесёлым смешком. — Он только до машины дошёл. Просто рука сама взяла телефон. — Тамара посмотрела на её пальцы, всё ещё теребившие край пальто, и чуть подвинулась, чтобы Катя могла положить вещи на соседний стул. — Ты девятнадцать лет ему писала про шарфы, — сказала она. — Неудивительно, что сразу не перестала. Если вечером захочется поговорить, позвони мне. Только после девяти, раньше я буду у матери.

Они вышли вместе и немного прошлись до стоянки. Дождя не было, на асфальте лежали прилипшие тёмные листья, а возле ограды дворник с раздражением пытался вымести их из-под низких кустов. Тамара рассказала про студента, который сдал ей работу под чужой фамилией и искренне удивился, что это заметили; Катя сначала слушала рассеянно, потом спросила, не тот ли это любитель садиться на последнюю парту. Оказалось, другой, куда более изобретательный в своих несчастьях. Она даже улыбнулась, и Тамара не стала отмечать это как особый успех, только попросила на завтра принести список тем. У машины они постояли ещё минуту. Катя поблагодарила за занятие, на этот раз без длинного извинения, и пообещала вернуть свободное время, когда понадобится. Тамара махнула рукой и пошла к остановке, а Катя села за руль, чувствуя усталость, с которой уже можно было ехать домой.

Во вторник в школе у Егора заканчивался день проектов, и он заранее попросил забрать его после уборки актового зала. Об этом дне предупредили давно, и Катя ещё до ссоры с Русланом поменялась вечерними занятиями с коллегой. До бассейна ещё оставалось время, а домой предстояло везти большой картонный стенд, который они делали с Костей и ещё двумя ребятами. Катя приехала к половине шестого и застала у гардероба несколько родителей, мокрые следы на полу и учительницу, разыскивающую владельца забытой папки. Из коридора тянуло клеем и пылью; мальчики ещё возились наверху, поэтому она осталась ждать возле подоконника. Телефон лежал в кармане, и Катя впервые за день не доставала его каждые несколько минут. Она смотрела на детские куртки за решёткой гардероба и пыталась вспомнить, забрала ли утром из машины пакет со сменной обувью, когда рядом произнесли её имя.

Юрий Ракитин стоял в двух шагах, держа за дужку сложенный зонт. Катя давно знала отца Кости: они встречались на школьных собраниях, несколько раз забирали друг у друга мальчиков, однажды вместе ждали автобус после экскурсии, задержавшийся почти на час. Сейчас у Юрия покраснели от ветра уши, на плече куртки блестели капли, и он немного сердито поглядывал в сторону лестницы. — Наши сказали «через пять минут» ещё двадцать минут назад, — объяснил он после приветствия. — Костя уверял, что им осталось только снять плакат. Видимо, плакат держит всё здание. — Катя улыбнулась и ответила, что Егор обещал примерно то же самое. Юрий поставил зонт к стене, освобождая руку, и спросил, не сообщали ли ей, во сколько будут заканчиваться репетиции к школьному вечеру на следующей неделе.

Она вспомнила сообщение в родительском чате, которое прочитала утром, пока собирала сумку, и достала телефон. Репетиции поставили по средам и пятницам, до шести, на ближайшие несколько недель. Катя смотрела на две строчки и уже прикидывала, как передвинуть дела в среду, когда Юрий спросил, кто обычно будет заезжать за Егором. — Теперь в основном я, — ответила она и убрала телефон, не зная, стоит ли объяснять дальше. Юрий кивнул без вопросительного взгляда. — Тогда давайте поделим, — предложил он. — Всё равно оба сюда едем. Мы ведь и раньше по очереди забирали, когда у них подготовка к соревнованию была. Мне среда подходит, а вот в пятницу пришлось бы отпрашиваться. Как у вас? — Катя не сразу ответила: она приготовилась говорить, что справится сама, хотя ей ещё никто не предлагал ничего, за что пришлось бы оправдываться.

— В пятницу я могу, — сказала она, сверившись с собственным расписанием. — Заканчиваю раньше. Костю домой к маме отвезти? — Юрий ответил, что обычно да, но адрес и время на каждый раз лучше подтвердить заранее: иногда сын после школы ехал к нему. Он достал телефон, посмотрел календарь и уточнил, что в ближайшую среду точно свободен к шести. Катя вспомнила, что родители Кости давно жили отдельно, однако знала об этом не больше, чем требовалось для детских ночёвок и поездок. Сейчас ей не хотелось задавать личные вопросы, и Юрий тоже их не задавал. Они просто обменялись днями, словно обсуждали, кто купит бумагу для общего стенда. — Если работа сдвинется, предупрежу днём, — добавил он, убирая телефон. — В последний момент лучше не рассчитывать, что кто-нибудь сам догадается.

С лестницы наконец донёсся топот, и появился Костя, пятясь перед огромным куском картона. Егор нёс его с другой стороны, стараясь не зацепить перила; сверху болтался бумажный заголовок, который оба, по-видимому, боялись окончательно оторвать. Юрий подхватил угол, спросил, кто придумал такую надёжную конструкцию, и получил возмущённое объяснение, что надёжной она была до того, как кто-то сел на край. Катя придержала дверь и вышла следом за ними во двор. Пока мальчики укладывали стенд на заднее сиденье её машины, она рассказала Егору, как они договорились о поездках. Сын переспросил про среду, посмотрел на отца друга и кивнул. Костя сразу начал объяснять, где их удобнее ждать, чтобы не обходить здание, и разговор перешёл к боковому входу, лужам и охраннику, который закрывал его раньше главного.

Когда все наконец устроились, Катя ещё раз поблагодарила Юрия и услышала в ответ, что в пятницу он сам скажет ей спасибо. Он произнёс это спокойно, уже поднимая свой зонт с пассажирского сиденья, куда успел его положить, и повернулся к Косте, забывшему застегнуть куртку. Катя села за руль. Ни среда, ни пятница от этой короткой договорённости не стали лёгкими целиком, но ей больше не нужно было мысленно перестраивать обе, сидя сегодня у школы. Дома предстояло накормить Егора перед тренировкой, убрать стенд, проверить несколько работ, а после бассейна она обещала приехать за ним сама. Это оставалось хлопотным вечером, только теперь часть следующей недели уже имела понятные часы и имена. Егор попросил прибавить тепло и начал рассказывать, почему их проект занял второе место, хотя, по его убеждению, вопросов им задали труднее, чем победителям.

О приглашении отца он заговорил уже дома, после бассейна, когда Катя развешивала на сушилке полотенца. Егор остановился в дверях ванной, прислонившись плечом к косяку, и некоторое время смотрел, как она расправляет влажные края. Потом сказал, что Руслан зовёт его в субботу погулять, пообедать и провести вместе день. — Он тебе написал? — спросил сын, и Катя ответила, что пока нет. Егор сразу потянулся за телефоном, будто собирался исправить отцовскую оплошность, но она сказала, что время они согласуют сами. — А ты хочешь пойти? — спросила Катя, поворачиваясь к нему. Сын помедлил, потом кивнул и посмотрел ей в лицо с виноватой насторожённостью, которую она уже узнавала. — Мы же с тобой ничего не собирались? — уточнил он. — Если собирались, я могу ему сказать.

Катя вспомнила субботний шарф и приготовленный вдвоём ужин, который за несколько дней успел стать для неё чем-то слишком важным. На короткое мгновение захотелось ответить, что они могли бы куда-нибудь съездить, раз уж появилась свободная суббота, и она ясно услышала, как просто это прозвучит: обычное предложение матери, с которой сын остаётся дома. Она перевесила последнее полотенце и убрала пустой таз под раковину. — Нет, мы не договаривались, — сказала Катя. — Если хочешь с папой, иди. — Егор не двинулся, и она подошла ближе. — Я не обижусь из-за того, что ты проведёшь с ним день. Только заранее собери вещи, если будете куда-то ездить. — Сын кивнул, но всё ещё держал телефон в руке. Катя видела, что одного разрешения ему мало, и осталась рядом, не торопя его возвращаться в комнату.

— А ты что будешь делать? — спросил Егор наконец. Катя посмотрела на него, на влажные волосы, на домашнюю футболку, из которой он снова начинал вырастать, и поняла, что сейчас не нужно придумывать себе радостную субботу ради убедительности. — Ещё не решила, — ответила она. — Работы накопились, в магазин надо. Может, Тамаре позвоню и договоримся погулять. — Он немного расслабил плечи и спросил, можно ли тогда согласиться. Катя кивнула и пошла на кухню ставить чайник, оставив ему возможность написать без её взгляда через плечо. Пока вода нагревалась, она достала две чашки и подвинула к краю стола вазочку с печеньем. Егор пришёл через несколько минут, сел на своё место и сообщил, что согласился. Катя налила ему чай, спросила, не осталось ли мокрых вещей в спортивной сумке, и выслушала привычное уверенное «нет», за которым почти сразу последовало менее уверенное: «Сейчас проверю».