Read the book: «Бальзак. Одинокий пасынок Парижа»

© Сенча В. Н., 2023

© Иллюстрации. Граблевская О. В., 2023

© ООО "Издательство Родина", 2023

Художник Ольга Граблевская

* * *

Моей жене, Марине Викторовне,

посвящаю…

Введение
Вonjour, Paris!

A priori¹.

Это не Рабле, не Вольтер, не Гофман.

Это Бальзак.

Из журнала «Revue des Deux Mondes»

Трясущийся «боинг» вынырнул из чернильного облака и плавно пошёл на посадку. Ещё минута – и лайнер, мягко коснувшись земли, мчится по накатанному асфальту, напоминая со стороны огромного гуся, с шумом пытающегося сбить скорость мощными каучуковыми лапами. Развернулся в направлении аэровокзала, проехал чуть-чуть, притормозил и, недовольно заурчав, встал как вкопанный. Кажется, приехали…

В салоне снуют, отдавая последние распоряжения, стюардессы. Белозубые улыбки в пол-лица. Даже если бы во время полёта в иллюминатор не заглядывало любопытное солнце, всё равно было бы светло уже от этих улыбок.

Два с половиной часа – и ты на месте. Полёт промелькнул, как взмах крыла бабочки. И всё они – вездесущие трудяги заоблачных высот.

– Сок, вино? – поинтересовалась у меня сразу после взлёта одна из стюардесс-француженок.

– А вино Наполеона есть?

– Наполеона? – удивилась та и, смутившись, спрятала на миг белозубое светило.

– Шардоне или кло-де-вужо?..

– Да-да, шардоне… – обрадовалась девушка, ловко достав откуда-то маленькую бутылочку виноградной слезы.

Где-то за час до приземления подошла ещё:

– Чай? Чёрный, зелёный, эрл грей?..

– А как насчёт напитка Бальзака? – решил пошутить я, но опять получилось, что издеваюсь.

– Бальзака? – нахмурила лоб красавица. – А, понимаю: зелёный чай сенча с улуном?

– Кофе, сударыня. Блек кава. Желательно мокко, двойной.

– Мокко нет, – окончательно смутилась стюардесса. – Могу предложить… просто кофе. С круассаном.

– Ну что ж, отлично, благодарю, – киваю я, стараясь быть как можно вежливей. – Тогда просто кофе… с двумя круассанами.

Вот и сейчас, перед выходом в терминал, на вопрос стюардессы, понравилось ли в полёте, благодарю от души. Всё было замечательно, рассыпаюсь в комплиментах, особенно – белозубые улыбки и… кофе. С двумя круассанами. Между прочим, напиток Бальзака. При упоминании имени писателя-земляка девушка слегка зарделась, не преминув заметить, что уж это-то она запомнит…

К иллюминаторам не протиснуться, каждый норовит выхватить за окном первое, самое запоминающееся, впечатление. Хотя, смотри не смотри, ничего нового не выглядишь, везде – как под копирку, будь то Новосибирск, Москва или Париж. И лишь по едва уловимым штрихам можно отличить парижский Орли от подмосковного Шереметьева. Вот промелькнула развесистая пальма; а на взлётку въезжают сразу два безразмерных лайнера, виляя огромными хвостами с полосатыми флагами: прибыли частые гости Парижа – американцы. Кругом самолёты самых разных расцветок – от небесно-голубого до ядовито-зелёного и ярко-оранжевого. По периметру аэродрома чинно выстроились аккуратненькие домики под черепичными крышами, какие у нас увидишь разве что на старинных гравюрах или коврах послевоенной поры.

Ещё одна примета: отсутствие родной кириллицы. Куда ни посмотришь – не за что глазу зацепиться: одни «самсунги» и «люфтганзы» на западный лад. А что вы хотели, «ваше высочество»? В чужой монастырь, как известно, со своим уставом не ходят. Приехал в гости – будь добр, смотри и удивляйся…

И только очутившись в чреве огромного аэровокзала, по-настоящему ощущаешь, что где-то рядом, всего в каких-нибудь полчаса езды, гудит, бурлит и тяжело дышит другое «чрево» – гигантского города, имя которому – Париж.

Париж многолик, загадочен и таинственен, если не сказать больше – мистически своеобразен и неповторим. Для Хемингуэя это был «праздник, который всегда с тобой»; для Золя – город, имевший безразмерное «чрево». А вот Бальзак называл Париж пустыней. В середине своей жизни, когда уже были вкушены первые плоды славы и признания, он вдруг почувствует себя в многолюдной и равнодушной столице одиноким, беззащитным и бесприютным. Писателю вдруг покажется, будто никто ему не рад и нет никакой возможности «жить во Франции и среди отчаянных битв», пожирающих не только здоровье, но и жизнь. И Париж едва не отвергнет гениального «Прометея» человеческих душ.

Итак, «пустыня». Впрочем, даже Сахара бывает интересна – особенно своими оазисами. Кто-то едет в Париж, чтоб очутиться в хемингуэевском «празднике»; кто-то – с головой окунуться в его неуемное «чрево». Пустыня – всегда загадка. Но в Париже есть то, что неведомо песчаным дюнам: оазисы времени. И заглянуть туда для нас было бы большой удачей…

Часть первая
Разбег

Глава первая

A posteriori².

Время – единственное достояние тех, у кого весь капитал – это их ум.

Оноре де Бальзак

Мир – это бочка, усаженная изнутри перочинными ножами.

Оноре де Бальзак

…Гильотину придумал отнюдь не благонравный парижанин Жозеф Гильотен. Её изобрел совсем другой человек. Имя «мыслителя», додумавшегося «быстро и легко» отправлять слабого человечишку в мир иной, Антуан Луи, парижский хирург и костоправ. А вот то, что «машинка» заработала в полную мощь в кровавые годы Великой французской революции, следует винить совсем не костоправа, а законодателей. Хотя и тут не обошлось без эскулапа (кто возразит, что благими намерениями вымощена дорога в ад?). Среди авторитетных и уважаемых депутатов Учредительного собрания Франции оказался прославленный профессор анатомии в Сорбонне Гильотен. Именно сей учёный муж, заинтересовавшись циничной продуманностью «адской машинки», дававшей возможность испустить дух без страданий и боли, и предложил народным избранникам хитроумное приспособление для умерщвления себе подобных, а точнее – «для оздоровления прогнившего общества».

– Этой машинкой я в одно мгновение отрублю вам голову так, что вы ничего не почувствуете! – цинично пообещал Гильотен на одном из заседаний депутатам.

Возможно, именно красноречие доктора Гильотена и перевесило чашу весов, от которой зависело быть или не быть гильотине. Предложение коллеги депутатам понравилась. И не только им. Как известно, в проекте, представленном на утверждение королю за полгода до его свержения, лезвие ножа гильотины имело полукруглую форму.

– К чему такая форма лезвия? – сделал замечание Людовик. – Разве шеи у всех одинаковы?

И собственноручно заменил на чертеже полукруглое лезвие на косое (позже Гильотен дополнительно внесёт усовершенствование: «идеальным» окажется угол среза в сорок пять градусов).

Очень скоро «госпожа Гильотина» заработает в полную силу. И будет действовать быстро, чуть ли не молниеносно. Депутаты не могли нарадоваться: такая казнь вполне в духе революционного времени, да и для толпы зрелищна и назидательна. Жертва и пикнуть не успевает, как тут же «чихает в мешок». Словом, гуманизм в действии.

Когда одумались – было поздно. Доктору Гильотену, в отличие от большинства депутатов, удалось-таки отвертеться от ненасытного ложа «госпожи», а вот Людовику не повезло (как, впрочем, и королеве): под гогот толпы династия Бурбонов была обезглавлена. Одно отрадно, вздыхал Гильотен, умерли без боли: «машинка» с лезвием под углом в сорок пять градусов сбоев не знала.

Вообще, вся история Франции – от Карла Великого до наших дней – соткана из тончайшей вязи проб и ошибок, а порой и откровенных нелепостей. Орлеанская дева, Жанна д’Арк, спасшая страну от иноземного владычества, в муках погибнет на инквизиторском костре. Отец французской трагедии Пьер Корнель перевернулся бы в гробу, узнав, что его правнучка, Шарлотта Корде, ударом кухонного тесака расправится с флагманом Великой революции Маратом. Кто бы подумал, что государство, растерзавшее собственного короля, вдруг мимикрирует в Империю?

Впрочем, не весь ли этот хаос исторической путаницы сделал Францию такой, какой мы её знаем сегодня?..

1799 год, казалось, не обещал обагрённой революционным террором стране ничего, кроме новых потрясений. В России правил «бедный Павел», готовясь к войне с якобинской Республикой; в самой же Франции назревали серьёзные события. Тот год стал определяющим как для революционного государства, так и для набиравшего влияние доселе известного лишь в узких кругах генерала Бонапарта.

С точки зрения логики и хода политических событий, 1799 год должен был покончить с корсиканцем раз и навсегда. В египетских песках под усмешки тысячелетних пирамид находили бесчестие и позор и не такие коротышки. Бросив изнурённую боями и чумой французскую армию на генерала Клебера, Бонапарт, рискуя попасть в плен к Нельсону, умчался на фрегате через Средиземное море обратно во Францию. Позор, который иному полководцу стоил бы карьеры. Но только не для ушлого корсиканца, знавшего толк в политических интригах.

Генерала Бонапарта помнили в Париже ещё с 1795 года, когда 13 вандемьера IV года Республики он отличился при подавлении в столице роялистского мятежа, искромсав повстанцев артиллерийским огнём близ парижской церкви Св. Роха. Бонапарт стал дивизионным генералом и командующим войсками тыла, а Париж обрёл своего героя.

Сейчас страну раздирали внутренние противоречия; государство нуждалось в сильной руке. Потому-то многие при появлении в столице боевого генерала склонили пред ним головы. Дело оставалось за малым: с горсткой преданных соратников разогнать не способную к решительным действиям Директорию и прибрать оказавшуюся не у дел власть к надёжным рукам. Что и было сделано 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799 года). Позорное бегство из Африки превратилось в триумфальное шествие.

1799 год выдался особенным. Он породил двух гениальных романтиков – от власти и от пера. Явившись прологом становления великой Империи, этот год стал судьбоносным для Франции, впервые услышавшей доселе незнакомое ей имя – Наполеон. Именно ему, Наполеону (а не безродному генералу Бонапарту), суждено будет стать первым императором Франции. Пройдёт ещё немного времени, и взойдёт звезда другого великого француза – Бальзака, родившегося тогда же, за год до нового столетия…

При рождении младенец, появившийся в семье Бернара-Франсуа и Анны-Шарлотты Бальзак, был худосочным и слабым, чем очень встревожил молодых родителей. И тревожиться было отчего. За год до этого судьба уже одарила супругов первенцем. Несмотря на то что юная мать кормила новорожденного Луи-Даниэля грудью, через месяц и три дня малыш умер. Появившийся на свет после него Оноре мог повторить судьбу своего несчастного брата, но на этот раз родители были начеку и отдали младенца кормилице – жене жандарма из соседнего села.

Так уж, видно, было угодно судьбе, чтобы этот человек остался жить. Империя подарила Франции двух великих людей – Императора Войны (Наполеона) и Императора Пера (Бальзака). По крайней мере, именно под таким именем сегодня знают гениального Оноре де Бальзака.

Промчавшиеся на небосклоне Франции яркими кометами, эти двое изменят её до неузнаваемости, заставив восхищаться собой и своими делами весь мир…

* * *

Не скрою, писать о Бальзаке – значит, взять на себя не просто ответственность, но нечто большее: Бальзак необъятен. И это следует понимать. Понимая же, отдавать себе отчёт в том, что, во-первых, необъятное не объять; а во-вторых (и это – следствие первого), описывая столь масштабную личность, можно рассказать лишь малую толику того огромного, загадочного и незаурядного, что связано с великим французским романистом.

Хотя в наши дни Бальзак – даже уже не человек. Он – некая литературная Вселенная, впитавшая в себя не только девятнадцатый век, но и все человеческие страсти. Бальзаковский мир настолько глубок и безграничен, что даже вездесущие критики его творчества, как бы ни старались, постоянно буксуют, раз за разом выставляя себя невидимыми карликами, снующими вокруг гигантской планеты. Подчеркну – планеты. Ибо всё творчество писателя, как уже было сказано, это Вселенная. Ну а планета, вокруг которой сломано столько копий, конечно же, бессмертная «Человеческая комедия», написанная автором в противовес дантовой – такой же бессмертной «Божественной комедии».

Но и здесь, если сравнивать с Данте, Бальзак намного шире, глубже и, конечно же, реалистичнее. Планета по имени «Человеческая комедия» вместила в себя более сотни таинственных миров и континентов – романов, повестей, этюдов, набросков и неоконченных работ. Примечательно, что всё это густо заселено яркими, запоминающимися персонажами, коих на страницах плодовитого писателя почти три тысячи! Многие из этих персонажей (скажем, Гобсек или Растиньяк) стали нарицательными образами на все времена. Удивительно, но «Человеческая комедия» тоже часть огромного целого. Часть бальзаковской Вселенной.

«Помимо неё, – пишет Грэм Робб, – в его творчество входят ранние “коммерческие” романы, от которых он отрекся и позже переиздал под другими названиями; несколько еще более ранних попыток нащупать почву почти во всех мыслимых жанрах; свыше тридцати эротических рассказов, изящно стилизованных Бальзаком в форме средневековых французских фаблио; несколько пьес – комедий и драм. Кроме того, Бальзак два десятилетия трудился в жанре литературной критики и написал немало политических статей. Интересны его свидетельства очевидца о Франции эпохи Луи-Филиппа. Нельзя забывать и о пяти томах писем – длинных, дополненных еще пятью сотнями рассказов о финансовых и душевных катастрофах и триумфах, которые читаются как романы с продолжением. Письма Бальзака к будущей жене, вышедшие отдельным изданием, составили необыкновенно подробный писательский дневник – точнее, гигантский роман с реальными прототипами, объем которого равен примерно четверти “Человеческой комедии”. Есть также записки, наброски, отрывки, книги, подписанные другими, самореклама, предисловия, манифесты, памфлеты, проекты законов, анекдоты, афоризмы и несколько интереснейших дорожных записок XIX в., или, говоря современным языком, травелогов».¹

Надеюсь, теперь читателю понятно, с какой осторожностью автору этих строк пришлось буквально подкрадываться, чтобы ступить-таки на тернистую тропу, ведущую хотя бы к одной из этих таинственных планет. Стоит заметить, подготовка к столь решительным действиям проходила в достаточно суровом режиме.

Для начала пришлось, конечно же, перечитать почти всего г-на де Бальзака («почти» – не случайное наречие: на русский переведены далеко не все произведения этого романиста). Далее понадобилось внимательно изучить тяжеловесную «Историю Консульства и Империи» Луи Адольфа Тьера, а также пройтись по страницам многотомных «Записок герцогини д’Абрантес». И это – не считая больших и малых мемуаров современников нашего героя. Для чего, спросите? Да всё для того же: чтобы понять не только мир героев Бальзака, но и его самого; главное же – эпоху, породившую Императора Пера.

Считаю свои долгом напомнить читателю, что поистине неоценимый вклад в исследование биографии Оноре де Бальзака внесли многие литературные классики – такие как Стефан Цвейг, Андре Моруа, Анри Труайя; нельзя не отметить и фундаментальные работы на эту тему Пьера Сиприо, Грэма Робба и Франсуа Тайяндье, выдержки из которых часто цитируются на страницах данной книги. И в знак благодарности мне остаётся лишь снять перед «классиками» шляпу…

Большим подстпорьем и истинным кладезем бесценной информации для автора явился отечественный сборник «Бальзак в воспоминаниях современников» (под ред. И. Лилеевой; М.: Художественная литература, 1986). Огромную работу составителей указанной книги невозможно переоценить.

Мы привыкли ощущать (видеть, слышать, осязать) лишь подвластные этим ощущениям реалии, совсем не задумываясь, что не всё ощущаемое есть существующий мир. И совсем особый мир – то, что было: далёкое, влекущее прошлое, скрытое от глаз, ушей и рук потёмками Времени. Иногда эти потёмки способны предстать некими сгустками исторического пространства.

Нам с тобой, уважаемый читатель, предстоит пройти нелёгкий, но интересный путь по следам великого французского романиста – человека необычного и противоречивого. Кто-то называл его счастливчиком, кто-то – баловнем судьбы, а другие – его же словами: «невольником пера и чернил».

«Был ли он счастлив? Да, ибо жил своей собственной жизнью, работал по своему усмотрению и желанию, – замечает Пьер Сиприо. – Но, в сущности, он не был создан для той жизни, какую вел. Будучи гурманом, вынужденно ограничивал себя в еде; он любил бродить по городу, но был прикован к креслу; обожал сюрпризы, но из месяца в месяц жизнь его текла, словно река по плоской равнине; зная толк в приятной беседе, он ни с кем не встречался».²

Таков Бальзак на первый взгляд. Но только на первый. Изобразить писателя несколькими мазками ещё не удавалось никому – слишком уж противоречивой была его деятельная натура. А для того, чтобы «прочувствовать» дух бальзаковского времени и ощутить его мнимое присутствие, мы иногда будем внимательно приглядываться к обстановке и времени великого романиста. Но, как говорится, чтобы что-то сделать – нужно начать…

* * *

Рассказ о знаменитости обычно принято начинать с его рождения в каком-нибудь захолустном уголке, описывая родословную знаменитости чуть ли не до седьмого колена. И зачастую повествование превращается в этакое грустное чтиво про отца-тирана главного героя и его многострадальную мать, с трудом вырастившую «любимое дитя». Однако в случае с Бальзаком всё было как раз наоборот: он имел хорошего отца и мать, «отравившую» ребёнку детство.

Бернар-Франсуа, отец Оноре, к моменту рождения сына трудился на довольно «сытной» должности поставщика провианта для французской армии в провинциальном Туре.

Вообще, этот человек заслуживает того, чтобы о нём было рассказано подробнее.

Бернар-Франсуа Бальса, старший из одиннадцати детей в семье, сделал себя сам. Всё началось с того, что отличавшийся с самого рождения некоторой природной леностью, малый сей достаток компенсировал другим отличительным свойством – чрезвычайной сметливостью. Поэтому быстро усвоил один из уроков жизни: для того чтобы вырваться из путины деревенской глуши, нужно как минимум хорошо владеть грамотой и не ловить ртом мух. А так как ловить мух этот парень явно не любил, то пошёл к местному приходскому священнику и попросил научить его азам грамоты. Поняв в скором времени что к чему и освоив аз, буки и веди, Бернар-Франсуа устроился клерком в конторе стряпчего.

Так потихоньку к тридцати годам отец нашего героя, поработав какое-то время в банкирском доме Думерга, благодаря умению держать нос по ветру пробрался сначала в контору государственного обвинителя, а затем и в секретариат Королевского совета, помогая составлять отчёты докладчику Жозефу д’Альберу. Невероятная карьера для крестьянского сына из провинции! Тем не менее и там, наверху, секретарь Королевского совета продолжал карабкаться туда, где ещё не бывал – скажем, в кресло личного секретаря морского министра г-на де Мольвиля.

Правда, вместе с должностями следовало менять и имидж. Для начала – избавиться от простяцкой, как ему казалось, фамилии «Бальса», сделав её более благозвучной – например, «Бальзак» (не забыв добавить к ней аристократическую «де»). Последнее было сделано для того, чтобы указать на своё (довольно сомнительное) родство со старинным дворянским родом. Тогда же Бернар-Франсуа де Бальзак шагнул ещё выше на одну ступеньку: он стал масоном. Ну а потом… Потом была Великая французская революция, обезглавливавшая всех и каждого, кто был оттуда, сверху. Но только не секретаря Королевского совета! Ведь все знали, что гражданин Бальзак (забудьте про «де»!) – самый ярый республиканец, каких ещё поискать. А если верить полицейским донесениям, то в ночь с 6 на 7 августа 1792 года именно его видели размахивающим ржавой саблей и призывающим «обезглавить короля и королеву». Обезглавили. И Людовика, и его вдову; разъярённая толпа растерзала даже бывшую подругу королевы – несчастную г-жу де Ламбаль.

Когда же маховик террора добрался до самих террористов, Бернар-Франсуа, рискуя собственной жизнью, сумел спасти от гильотины нескольких своих бывших покровителей. Правда, для него самого это едва не обернулось угодить в объятия «госпожи Гильотины». После того как тучи над головой бывшего секретаря Королевского совета сгустились до лиловых сумерек, спас несчастного… Дантон. «Он – свой!» – гаркнул громовым голосом «рупор революции», добившись отправки соратника на север страны для организации продовольственных поставок, в коих так нуждалась республиканская армия.

Так семья Бальзаков оказалась в Туре.

«Город Тур на Луаре представляет самую типичную Францию, – пишет Франсуа Тайяндье³. – Собор, мост через реку, старые дома из белого камня – мягкого известняка, который легко обтёсывается и быстро выветривается, старые улочки, где до сих пор сохранились средневековые фахверковые дома с голубятнями. Среди знаменитостей можно упомянуть третьего епископа Тура – известного святого Мартина, того самого, который разорвал свой плащ надвое, чтобы помочь страждущему от холода бедняку, а также нашего первого историка Григория Турского, автора “Истории франков” (“Historia francorum”)».³

К тому времени, когда туда переселились родители Бальзака, никого из бывших влиятельных друзей и покровителей отца почти не осталось, в том числе и Дантона, успевшего «чихнуть в мешок» задолго до того, как у его партийного товарища родился гениальный сын. В Турени, куда перебрался вчерашний секретарь, ему сильно помогли масонские связи. Все, кто чего-либо добивался в Туре и его окрестностях, являлись масонами – генералы, городской прокурор, судьи и даже уважаемый всеми местный лекарь. А потому Бернар-Франсуа, умевший ладить с людьми, почувствовал себя в этом «оазисе Рабле» карасём в болотистом омуте. Достаточно сказать, что он вполне мог стать и мэром, если бы… не отказался сам, предпочтя возглавить местный госпиталь, где было тише и спокойнее.

Впрочем, было бы наивно полагать, что Бальзак-старший добился всего благодаря принадлежности к масонской ложе. Нельзя достичь многого, не обладая на то достоинствами сильного человека. Сила Бернара-Франсуа заключалась в его умении не отступать от намеченной цели. (Вообще, это называется целеустремлённостью.) Этого человека правильнее было бы назвать целеустремлённым циником. Именно такие люди, как известно, в жизни добиваются многого.

В доказательство приведём один случай, произошедший с отцом Бальзака по приезде того в Париж. Для этого придётся послушать самого писателя, обожавшего рассказывать о данном эпизоде отцовской юности, в передаче устами Теофиля Готье.

«Г-н Бальзак-отец получил место у прокурора и, по обычаю того времени, обедал вместе с другими клерками за столом патрона. Подали куропатку. Прокурорша, украдкой поглядывавшая на новичка, спросила его: – Господин Бальзак, умеете вы резать мясо? – Да, сударыня, – отвечал молодой человек, покраснев до ушей, и храбро схватил нож и вилку. Совершенно не зная кухонной анатомии, он разделил куропатку на четыре части, но с такою силой, что расколол тарелку, разрезал скатерть и поцарапал деревянный стол. Это было неловко, но великолепно. Прокурорша улыбнулась, и начиная с этого дня, – добавил Бальзак, – с юным клерком обращались в доме с необыкновенной мягкостью».⁴

Как видим, чтобы быть целеустремлённым, ни в коем случае нельзя прослыть робким и нерешительным. Назвался груздем – полезай в кузов! Поэтому быть безбоязненным «груздем» с годами для Бернара-Франсуа стало неким жизненным кредо.

И всё-таки Бернар-Франсуа всегда оставался романтиком! «Ничто так не воодушевляет Бернара-Франсуа, как утопические планы, – подмечает А. Труайя. – Он одновременно наивен и напыщен, полон добрых намерений и мелких хитростей. Состояние его никак нельзя назвать скромным: в 1807 году в анкете он сообщает о ренте почти в тридцать тысяч франков. В том же году господина Бальзака можно обнаружить на девятом месте в числе тридцати пяти жителей Тура, облагаемых самыми большими налогами. Но ему нет равных по умению сколотить капитал на одних лишь человеколюбивых теориях».⁵

Должность поставщика провианта для французской армии была способна даже безмозглого недотёпу сделать богатым и успешным. А так как Бернар-Франсуа никогда не считался недотёпой, то к своим пятидесяти годам он сумел сколотить приличное состояние. Но, верный себе, он пошёл ещё дальше, осмелившись… жениться на молоденькой. Смазливая дочь парижского галантерейщика Анна-Шарлотта-Лаура Саламбье выскочила за «старикашку» исключительно по расчёту. И это понятно: ему пятьдесят два, ей – девятнадцать. Разница, исключавшая любовную гармонию уже по определению (разве что предполагавшая привязанность иного порядка – отцовскую). Правда, женитьба на Анне-Шарлотте со стороны «старикана» тоже оказалась не бескорыстна, ибо невеста являлась протеже одного из его начальников (г-на Думерка). Да и батюшка невесты был не из простых коммерсантов: помимо прочего, он ещё занимался снабжением парижских госпиталей (по другим данным – управлял ими), и ко всему прочему, как и Бальзак, являлся членом масонской ложи.

В годы Империи глава большого семейства Саламбье, г-н Гийом, занимавшийся снабжением наполеоновской армии обмундированием, не раз повторял сыновьям: «Видеть, как мимо проходит полк национальной гвардии, одетый в наше сукно, которое мы производим дешевле всех остальных… разбираться во всех пружинах торгового дела и ни разу не свернуть на кривую дорогу! Вот это жизнь!»⁶

Однако невеста не знала самого главного: муж-«старикашка» был себе на уме, рассчитывая не только дожить до ста, но, кто знает, возможно, даже пережить молодую супругу. По крайней мере, умеренный образ жизни, считал Бернар-Франсуа, не оставит избраннице и шанса стать «весёленькой вдовой». Редиску на завтрак, грушу – на ужин. Ведь вся беда – в сковородке, погубившей миллионы человеческих жизней! Да-да, мы совсем позабыли, что старый ворчун оказался ещё и философом.

Юной Анне-Шарлотте отступать было некуда. Поэтому оставалось единственное – рожать здоровеньких детей и заниматься их воспитанием. Ничего удивительного, что родившегося после смерти первенца младенца Оноре мамаша отдаст кормилице. «Мать возненавидела меня еще до того, как я родился…»⁷ – напишет Бальзак в одном из своих писем.

Как бы то ни было, в 1800 году у Оноре появляется сестра Лора; через два года – ещё одна, Лоранс-Софи. Впрочем, Оноре об этом ничего не знал, ибо продолжал жить у кормилицы – в деревенской глуши, среди куриц-пеструшек и драчливого петуха, с которым у малыша периодически вспыхивали непримиримые баталии…

* * *

«21 мая 1799 г.

Сегодня, второго прериаля седьмого года Французской Республики, ко мне, регистратору Пьеру Жаку Дювивье, явился гражданин Бернар Франсуа Бальзак, проживающий в здешнем городе, по улице Арме д’Итали, в квартале Шардонне, в доме № 25, дабы заявить о рождении у него сына. Упомянутый Бальзак пояснил, что ребенок получит имя Оноре Бальзак и что рожден он вчера, в одиннадцать часов утра, в доме заявителя».⁸

Конечно, если сегодня съездить в городок Тур, вам обязательно покажут старинный уголок, где когда-то стоял родительский дом Бальзаков, и где он сам делал первые шаги. Но даже не побывав там, можно представить, как на родине прославленного романиста бережно чтут его память, а если точнее – тень земляка, – сдувая пылинки с какого-нибудь бюста взрослого писателя или с булыжников мостовой, помнящих мельчайшие подробности, которые неспособна вместить людская память. Уверен, там будет всё, кроме одного – духа Бальзака. Этакая цветастая вывеска. Оноре не слишком чтил родные пенаты. Ветреная красавица мать не любила Оноре. С первых же дней жизни младенца он, как уже говорилось, был «подброшен» кормилице, у которой прожил целых четыре года. Именно там, в доме кормилицы в Сен-Сир-сюр-Луар, формировались первые признаки сознания будущего писателя.

Бедняга, кого только в этой жизни он не видел! Молодую кормилицу и её супруга – вечно полупьяного мужлана; соседских детишек и дворового пса; полдюжины кошек, охранявших хозяйские амбары от грызунов; куриц, гоняемых непоседливым задирой-петухом… Вся эта жизненная суета мелькала перед глазами ежедневно – привычный, милый мир.

Но иногда в этот мир врывался некий призрак, при появлении которого маленькое сердце радостно замирало, а ноги сами несли броситься на шею. В такие мгновения его ласкали, гладили по головке и даже давали полакомиться чем-нибудь необыкновенным – например, монпансье. А потом… всё исчезало. И никому не было дела, что очередного появления матери он потом будет ждать целыми днями, а иногда и ночами. Но та приезжала настолько редко, что вскоре маленький Оноре перестанет её узнавать.

Позже один из его героев в «Лилии долины» («Le Lys dans la Vallée») скажет: «Не успел я родиться, меня отправили в деревню и отдали на воспитание кормилице; семья не вспоминала о моём существовании в течение трех лет; вернувшись же в отчий дом, я был таким несчастным и заброшенным, что вызывал сострадание окружающих».

Став взрослым, Бальзак признавался, что, заслышав в детстве голос матери, он сильно вздрагивал и искал, куда бы спрятаться. Его часто наказывали и совсем не дарили игрушек. Оставалось только мечтать и, мечтая, подолгу смотреть на звёзды…

* * *

Обратно домой его заберут уже четырёхлетним – взъерошенным дикарём, почти забывшим холодную, как ледяная глыба, мать и папашу, который в глазах мальчугана выглядел «чьим-то дедушкой». Потом и вовсе всё смешалось: семья переехала из дома № 39 по Итальянской улице (именно там родился Бальзак) на улицу Эндр-и-Луара, где был большой двор с конюшней, пять погребов, парадная и даже гостиная с отдельным входом⁴.

В своих «Озорных рассказах» Бальзак даст точное описание этой улицы: «Улица эта… императоров достойна… улица о двух тротуарах… искусно вымощенная, красиво застроенная, отлично прибранная и умытая, гладкая, как зеркало; царица всех улиц… единственная улица в Туре, достойная так называться».

Правда, парадная в новом доме предназначалась не для малышей – то была вотчина матери, где она любила принимать гостей. Ну а Оноре отвели небольшую комнатушку на третьем этаже, куда ещё нужно было дотопать по крутым ступеням лестницы.

Но если бы только эта лестница! Очень быстро бедняжка осознал, как же ему легко и безмятежно жилось среди куриного кудахтанья у кормилицы, которая, хоть и была строга, но не беспощадна, как собственная матушка. Кто знал, что его мать с юности считалась максималисткой. Если ты истинная женщина, была уверена Анна-Шарлотта Бальзак, то обязана быть, по крайней мере, милашкой; если выходить замуж – то за достойного и, конечно, состоятельного. А уж если у тебя есть дети, то они должны быть самыми лучшими: воспитанными и умненькими – словом, образцовыми. Именно поэтому к своим малышам г-жа Бальзак была чрезвычайно строга. Ибо только строгостью, считала она, можно достичь желаемого результата.

Впрочем, возможно, эта женщина просто врала сама себе. «Пристрастие к роскоши, желание нравиться и не ударить лицом в грязь портили её характер»⁹, – метко замечает Андре Моруа.

Всё это, несомненно, отражалось на поведении нянек и гувернанток, которых, как вспоминал Бальзак, не интересовали дети – маленькие и беззащитные существа; для них важнее были они сами на службе у г-жи Бальзак. А потому все свои недостатки, связанные с уходом и воспитанием детей, та же мадемуазель Делайе сваливала на самих малышей. Ненадолго потерялся, уснул где-нибудь под деревом – значит, непослушный сорванец! Вымарался, играя в песочнице, – следовательно, несносный вредина, грязнуля! Так всё и докладывалось madam, которая (и это было страшнее всего!), во-первых, устраивала сцены своему мужу; во-вторых, начинала лично заниматься «воспитанием», проводя так называемые допросы с пристрастием.

Сестра Лора (в замужестве Сюрвиль) писала: «Брат мой долго вспоминал приступы боязни, охватывавшей нас по утрам, когда нас отводили поздороваться с матушкой, и вечером, когда мы вступали в гостиную, чтобы пожелать ей доброй ночи. Для нас это была некая церемония, всегда торжественная, хоть и повторявшаяся изо дня в день! И верно, матушка каким-то чутьем угадывала по нашим лицам допущенные нами провинности, и они стоили нам суровых выговоров, ибо она одна карала нас и вознаграждала»¹⁰.

Всё прекратилось в апреле 1804 года, когда пятилетнего Оноре отдали «приходящим учеником по классу чтения» в пансион Легэ⁵. Именно там маленький Бальзак освоил азы грамоты, научившись читать, писать и даже немного складывать и вычитать цифири, что ему давалось не очень-то легко. Тем не менее через три года он считался одним из лучших учеников этой школы среди всех тех избалованных сыночков купчиков и зажиточных буржуа, которые, завидуя Оноре, его явно недолюбливали.

Лора Сюрвиль: «Он был прелестным ребенком: всегда веселое настроение, красивый улыбающийся рот, большие темные глаза, блестящие и ласковые, высокий лоб, густые черные волосы – все это обращало на него внимание во время прогулок, на которые водили нас обоих»¹¹.

Как оказалось, то было лишь начало, далее – уже всё по-серьёзному. Едва исполнилось восемь, «заботливая» мать, которую больше занимал собственный внешний вид и пышные выезды в сопровождении тучного мужа, определила сына пансионером в Вандомский коллеж, в 35 милях к северо-востоку от родного Тура. Слёзы не помогли.

– Образование – ключ ко всему! – как обрезал папенька и громко хлопнул скрипучей дверью дилижанса, увозившего мальчика навстречу первым серьёзным испытаниям…

* * *

«Оноре Бальзак, 8 лет и 5 месяцев, перенес оспу без осложнений, характер сангвинический, вспыльчив, подвержен нервной раздражительности, поступил в пансион 22 июня 1807 года, вышел 22 апреля 1813 года. Обращаться к господину Бальзаку, его отцу, в Туре»¹².

Из школьной характеристики

В Вандоме он очень скучал. По дому, сестрёнкам и маленьким котятам, которых незадолго до его отъезда принесла серая кошка с огромными, как луна, жёлтыми глазами. Иногда (когда не видела вредная гувернантка) он ласково гладил эту кошку, и взамен та начинала мурлыкать, рассказывая малышу о своих рискованных похождениях в поисках страшных крыс и драках со свирепым хорьком. Здесь было так одиноко, что даже добрая кошка сошла бы за лучшего друга!

Причин для грусти хватало. Во-первых, из Вандома учеников не отпускали домой даже на каникулы. Во-вторых, категорически не поощрялись визиты к детишкам их родителей. Впрочем, Вандомская школа не являлась неким атавизмом прежних времён: основанная монахами-ораторианцами, она лишь частично подверглась изменениям лихих времён, сохранившись как крохотная часть огромного монастыря. Отсюда круглые шапочки на головах и синие воротники: учителя – монахи, святые отцы. Вместо школьного звонка и барабанной дроби – тяжёлые удары колокола. Но главное не это. Главное – решётки, которые повсюду: на окнах, в дверных проёмах и при входе в подсобные помещения. Вандомский коллеж – некий слепок монастырской школы-тюрьмы. Руководители ораторианской школы – бывшие священники, присягнувшие на верность нации по положению о церкви в 1790 году⁶, Лазар-Франсуа Марешаль и Жан-Филибер Дессень, – знали, что делали: мысли, вольнодумные слова и, конечно, запрещённые книги – самый злой порок в заведении подобного рода.

«Заточение в темницу знаний не прерывалось даже на время каникул, – пишет А. Труайя. – Учащиеся носили форму – круглая шляпа, небесно-голубой воротничок, костюм из серого сукна (материал поставляли сами директора), – за качество которой отвечали. Довольно частый осмотр обмундирования заставлял тщательно заботиться об одежде. Раз в месяц дозволялось написать родителям, которых руководство настоятельно просило избегать визитов, ибо это могло смягчить характер маленьких заключенных. За шесть лет Оноре видел своих лишь дважды. По воскресеньям дети строем шли в имение к господину Марешалю, где собирали гербарий, играли в мяч или наблюдали за жизнью животных на ферме. Каждый воспитанник шефствовал над голубем – кормил крошками, собранными в столовой во время еды»¹³.

Для свободолюбивой души Оноре обучение в Вандомской школе оказалось ежедневной, ежечасной пыткой. И результат оказался плачевен. Как писал он сам в «Луи Ламбере» («Louis Lambert»), «…я стал самым бездеятельным, самым ленивым, самым задумчивым учеником младшего отделения, и, следовательно, меня наказывали чаще других».

Отсюда – нарекания преподавателей и частые пребывания в местном карцере. О, эти одинокие вечера в тесной каморке наедине с мышиным писком и… собственными мыслями.

Как ни странно, первым толчком к сочинительству послужил как раз карцер, или, как его называли сами школьники, «альков». Тишина и уединение явились теми необходимыми условиями, которые обострили воображение художественной натуры малыша. Мальчик заделался частым посетителем местной библиотеки, «пожирая кучи книг». Юный Оноре из кожи лез вон, чтобы вновь и вновь угодить в угрюмый «альков», от которого остальные школьники шарахались как чёрт от ладана.

Ситуацию усугубляло глубокое одиночество: за все шесть лет, пока Оноре находился в Вандомском коллеже, его мать навестила сына лишь дважды.

Его письмо матери в первый год учёбы в Вандоме – своего рода отчёт послушного ребёнка перед строгим родителем:

«Вандом, 1 мая (1807). Любезная матушка. Я думаю, папа был огорчен, когда узнал, что меня посадили в “альков”. Прошу тебя, успокой его, скажи, что я получил похвальный лист при раздаче наград. Я не забываю протирать зубы носовым платком. Я завел себе толстую тетрадь и переписываю туда начисто все из своих тетрадок, и у меня хорошие отметки, надеюсь, это доставит тебе удовольствие. Обнимаю от всей души тебя и всех родных, а также всех, кого я знаю. Я узнал имена учеников из Тура, которые получили награды: Буалеконт. Других не запомнил.

Бальзак Оноре, твой послушный и любящий сын»¹⁴.

Дети чувствительны, прямолинейны и безжалостны. Однажды он запишет: «У меня никогда не было матери…»¹⁵

Ну а матушке и в самом деле было не до старшенького.

Легкомысленная по натуре, мадам Бальзак втихаря от вислорогого муженька закрутила бурный роман с турским богачом и владельцем замка в Саше – неким Жаном де Маргонном, от которого, как и следовало ожидать, вскоре забеременела.

Анри Труайя: «…Жан-Франсуа де Маргонн, двумя годами моложе ее, был женат, супруга его была некрасива, предана мужу. Он влюбился в Шарлотту-Лору с первого взгляда и пользовался столь явным расположением этой прелестной особы, что невозможно было устоять. Та, со своей стороны, была не слишком щепетильна, а Бернар-Франсуа закрывал на все глаза, полагая, что в его годы надо быть терпимым к сердечным вольностям своей молодой половины, тем более что приличия соблюдены»¹⁶.

Как бы то ни было, пока бедняжка Оноре маялся в тесных монастырских «альковах», его матушка в 1807 году произвела на свет ещё одного маленького Бальзака – незаконнорожденного Анри. Об Оноре, томящемся в «вандомском изгнании», на какое-то время, казалось, все позабыли…

* * *

Ничего удивительного, что школьная жизнь в коллеже закончилась нервным срывом и досрочным отъездом домой. Родные едва узнали в тощем лунатике с отрешённым взглядом когда-то весёлого, румяного и толстощёкого мальчугана.

Позже на основе детских и юношеских воспоминаний писателя из-под его пера выйдет во многом биографический «Луи Ламбер». (Кстати, именно так – Луи Ламбер Тинан – звали одного из товарищей Оноре в Вандоме.) Да и в некоторых других его произведениях будет явно прослеживаться зеркальный образ самого Бальзака – скажем, образ Рафаэля де Валантена в «Шагреневой коже» («La Peau de Chagrin») или д’Артеза в «Утраченных иллюзиях» («Illusions perdues»). Однако наиболее угадываемый образ – безусловно, образ Луи Ламбера.

В указанном произведении Бальзак-Ламбер предстаёт во всей своей красе:

«…Он привык к деревенскому воздуху, к существованию, не стесненному никаким воспитанием, к попечениям нежно любящего старика, к мечтаниям, когда он грезил, лежа на солнцепеке. Ему было невероятно трудно подчиниться школьному распорядку, чинно ходить в паре, находиться в четырех стенах, в помещении, где восемьдесят подростков молча восседали на деревянных скамьях, каждый уткнувшись в свою тетрадь. Он обладал удивительной восприимчивостью, и чувства его страдали от порядков, царивших в коллеже. Запах сырости, смешанной с вонью, стоявшей в грязной классной комнате, где догнивали остатки наших завтраков, оскорблял его обоняние, чувство, больше всех других связанное с церебральной системой и раздражение которого неприметно влияет на мыслительные органы. Но, помимо этих источников вони, здесь было еще множество тайников, в которых каждый хранил свои маленькие сокровища: голубей, зарезанных к празднику, или еду, которую удалось похитить из столовой. Кроме того, в нашем классе лежал громадный камень, на котором всегда стояло два ведра с водой, – сюда мы являлись каждое утро, словно лошади на водопой, и по очереди, в присутствии надзирателя, ополаскивали лицо и руки. Затем мы переходили к столу, где служанки причесывали нас. В нашем дортуаре, который убирали лишь раз в сутки, перед нашим вставанием, вечно царил беспорядок, и, несмотря на множество высоких окон и высокую дверь, воздух в нем был очень тяжелым от подымавшихся сюда испарений из прачечной, вони отхожего места, пыли, летевшей, когда чесали наши парики, не говоря уже о запахах, которые издавали наши восемьдесят тел в этом битком набитом помещении… Отсутствие ароматного деревенского воздуха, окружавшего его до сих пор, нарушение привычного образа жизни наводило на Ламбера печаль. Он сидел, подперев голову левой рукой и поставив локоть на парту, и вместо того, чтобы готовить уроки, разглядывал зеленые деревья во дворе и облака на небе. Казалось, что он занимается; но педагог, который видел, что перо его лежит на месте, а страница остается чистой, кричал ему: “Ламбер, ты ничего не делаешь!”…»

В своём автобиографическом повествовании писатель рассказал и о другом – о телесных наказаниях, которые Бальзаку-Ламберу пришлось испытать на собственном тщедушном детском тельце. Ultima ratio – последний довод научить уму-разуму непослушных школяров. Это когда розгой по причинному месту!

Строки из «Луи Ламбера»: «Из всех физических страданий жесточайшее нам причинял, конечно, кожаный ремень примерно в два пальца шириной, которым разгневанный наставник изо всех сил хлестал нас по пальцам. Чтобы подвергнуться этой классической мере воздействия, провинившийся опускался посреди зала на колени. Нужно было встать со скамьи, подойти к кафедре, преклонить колени и вынести любопытные, а зачастую и издевательские взоры товарищей. Для нежных душ эти приготовления к пытке были вдвойне тяжелы: они напоминали путь от здания суда к эшафоту, который некогда вынужден был совершать приговоренный к смертной казни. В зависимости от характера одни вопили и проливали жгучие слезы и до наказания, и после. Другие переносили боль со стоическим выражением лица. Но даже и самые сильные с трудом подавляли болезненную гримасу в ожидании страдания.

Луи Ламбера пороли особенно часто, и этим он был обязан свойству своей натуры, о существовании которого долгое время даже не подозревал. Когда оклик наставника «Да ты ведь ничего не делаешь!» вырывал Луи Ламбера из его грез, он нередко, поначалу сам того не замечая, бросал на учителя взгляд, исполненный дикого презрения, взгляд, заряженный мыслями, как лейденская банка – электричеством. Этот обмен взглядами, несомненно, оказывал самое неприятное действие на педагога, и, уязвленный молчаливой издевкой, наставник пытался заставить школьника опустить глаза. Впервые пронзенный этим лучом презрения, словно молнией поразившим его, патер произнес следующее запомнившееся мне изречение: “Если ты будешь так смотреть на меня, Ламбер, ты изведаешь розгу”…»

И вот тогда-то, как пишет Бальзак о своём герое, «у него появился прямо-таки волчий аппетит, который он был не в состоянии утолить. Он глотал самые разные книги, он поглощал без разбора религиозные, исторические, философские трактаты, а также труды по естественной истории».

Бескрайний мир книг заменил ученику скучную серую жизнь среди понурых школяров и занудных патеров. Мир книг – это мир грёз. И он заполнил малышу природную пустоту, которая, как известно, не может быть вечно бесхозной.

Впрочем, Оноре повезло: в стенах школы-тюрьмы он неожиданно нашёл единомышленника в лице священника, присягнувшего на верность нации, ставшего учителем математики, – некоего Иасента-Лорана Лефевра. Лефевр заведовал библиотекой, содержимое которой в большинстве своём составляли книги из разграбленных замков и аббатств во времена революционных событий.

«…Учитель и ученик гораздо больше были увлечены литературой, чем цифрами и равенствами, – пишет А. Труайя. – Вместо того чтобы заставлять мальчика корпеть над учебниками, отец Лефевр поощрял его к чтению трудов, скрытых в недрах библиотеки, чему тот и предавался с удовольствием в часы их занятий. В свое время священник увлекался поэзией и философией, восторженное любопытство воспитанника напоминало ему о собственной юности. Он обнаруживал в нем богатое воображение, пылкость, стремление бесконечно предаваться мечтам. “Заговорщики” – мальчишка одиннадцати лет и сорокалетний мужчина – втайне от всех обменивались впечатлениями по поводу прочитанного. Они были одной породы – охотники за мечтами»¹⁷.

Прочитав в местной библиотеке почти все книги, Оноре превратился в некоего инопланетянина. Ничего удивительного, что вскоре произошло то, что и должно было произойти: у подростка случился нервный срыв, некий сбой психики.

Его сестра Лора вспоминала: «Когда ему было четырнадцать лет, директор коллежа г-н Марешаль написал матушке, между Пасхой и днем раздачи наград, чтобы она как можно скорее приехала за сыном. Его постиг недуг, он впал в своего рода коматозное состояние, тем более обеспокоившее наставников, что они не видели к тому причин. Мой брат был для них просто ленивым школьником, и они не понимали, каким умственным перенапряжением могло быть вызвано это заболевание мозга. Оноре стал таким худым и хилым, что походил на сомнамбулу, спящую с открытыми глазами; он почти не слышал обращенных к нему речей, не знал, что отвечать… без ведома учителей он прочитал значительную часть книг из богатой библиотеки коллежа, состоящей из сочинений ученых монахов-ораторианцев, основателей и собственников этого обширного учебного заведения, где воспитывалось около трехсот подростков; каждый день он прятался в укромном месте и глотал серьезные книги…»¹⁸.

В здоровом теле – здоровый дух. Дух Оноре опередил развитие тела. Довольно редкое для подростка явление. Но и сам Оноре оказался редким ребёнком. Долгое пребывание в мрачных «альковах» Вандома серьёзно повлияло на его восприятие мира.

«Разум стал для него не просто отдельной игровой комнатой, но и арсеналом, – пишет Грэм Робб. – В дортуарах Вандома зародился европейский реализм. А в созданной Бальзаком вселенной в Вандомском коллеже учился и Вотрен, главный злодей, наделенный сверхъестественными силами и страстным желанием управлять обществом, которое он понимает и которое поэтому презирает»¹⁹.

Тогда ещё никто не догадывался (и даже сам Оноре), что присутствуют при рождении Явления, имя которому – БАЛЬЗАК.

* * *

Апрель 1813 года. Юный Оноре вновь дома, в Туре. Только – дома ли?

Его забрали обратно по непреклонному требованию отцов-ораторианцев, не пожелавших далее возиться с этой не пришедшейся ко двору «паршивой овечкой». Г-н Марешаль так отзывался об Оноре: «Из мальчика не вытянешь ничего – ни уроков, ни домашних заданий, непреодолимое отторжение вызывает у него необходимость выполнять любую работу по принуждению».

Очень быстро выяснилось, что дома Оноре, в общем-то, никто не ждал: даже в родительских стенах от бедолаги-инопланетянина шарахаются как от чумного. 35-летняя maman занимается только собой, ибо её волнуют лишь наряды, сонм поклонников и, конечно, любовники. Ну а отец…

Отцу в этот период вообще нет никакого дела до детей: будучи к тому времени помощником мэра, он всеми силами пытается удержаться на плаву в бурной политической речке. Городскую власть в Туре подмяли под себя молодые и дерзкие. Сложность ситуации усугублял тот факт, что старый приятель и покровитель Бернара-Франсуа, генерал Поммерёль, покинув Тур, переселился в Лилль. С его уходом местная масонская ложа заметно ослабела, поэтому прикрывать махинации г-на Бальзака стало некому.

Если ты влиятелен и богат – к тебе льнут все: даже соседская дворняга предпочитает лаю дружелюбное повиливание хвостом. Но если ты споткнулся – берегись: одиночество тебе обеспечено. После того как нового турского префекта заинтересовали растраты Бернара-Франсуа, допущенного до управления местным госпиталем, стало понятно, что пора сматывать удочки. Тем более что душка-префект, сжалившись над проворовавшимся чинушей, лишь пока намекнул на преступные махинации госпитального попечителя, у которого, как было известно, росло четверо малышей, нуждающихся в папеньке так же, как и детишки самого г-на префекта.

Впрочем, не только превышение полномочий чиновника вывело префекта из себя. Виной всему оказалась… г-жа Бальзак, жена проворовавшегося масона. Вернее – непомерная зависть, которую возбудила ветреница в сердцах местных кумушек. Даже с годами Анна-Шарлотта сумела сохранить свою привлекательность, жонглируя мужскими сердцами, как красотка шапито кеглями. Ещё больше раздражало, что негодница нагло перевирала свою фамилию, рассказывая, будто она – мадам де Бальзак. Ох уж это несносное «де»! Оно как красная тряпка для разъярённого быка, намекавшее на родство этих ничтожных Бальзаков с теми – Бальзаками д’Антраг. А род последних, как хорошо было известно, давно пресекся.

Хотя местные дамы в данном вопросе явно лукавили, ибо не их ума были все эти «де» с их родственными привязками. Платья! Они-то и явились зерном раздора. Эти умопомрачительные платья, в которых вышагивала по Туру, сделав очередную модную причёску, г-жа Бальзак, выводили кумушек из себя. А какие у неё ленты, им нет цены! Великолепный атлас кружил головы. Разнесчастные атласные ленты, обходившиеся престарелому муженьку в копеечку, они превращали обычную зависть в неприкрытую ненависть – женскую, мужскую, всеобщую…

Всё правильно, когда жена префекта на фоне этой выскочки выглядит серой простушкой, вывод напрашивается сам по себе: муж этой гордячки не только отпетый рогоносец (с этим-то как раз можно было бы и смириться), но, главное, что он – вор! А от предположения до Уголовного кодекса – несколько шагов, если не один, роковой.

Тем не менее новый префект понимал: за спиной Бальзака влиятельные лица. Тронь – хлопот не оберёшься. Один послужной список этого старикана чего стоит: «Секретарь бывшего Государственного совета на протяжении шестнадцати лет, комиссар секции в Париже 21 июня 1791 года, в день побега бывшего короля я затем занимал пост председателя секции, был депутатом городской коммуны, чиновником муниципалитета, комиссаром и наконец председателем суда, который в ту пору один рассматривал все судебные дела, возбуждавшиеся полицией города Парижа»²⁰.

Но его жена… А эти ленты!..

Г. Робб: «Если женщина хорошо одевается, она производит впечатление кокетки и даже легкомысленной, – поучает г-жа Бальзак свою дочь Лору, когда та выходит замуж. – Скоро пойдут слухи, что ее муж уж слишком успешен в делах… Если бы моя матушка в свое время предупредила меня об этом, жительницы Тура не относились бы ко мне так плохо. В силу возраста твоему батюшке хватило такта не перечить мне. Нам по карману были самые элегантные наряды»²¹.

И это при том, что попечитель госпиталя, судя по воспоминаниям современников, довольно ревностно относился к своим обязанностям.

«Он высмеивал человечество только тогда, когда не мог прийти ему на помощь, он многократно это доказывал – вспоминала Лора Сюрвиль. – В лазарете не раз вспыхивали эпидемии, в частности, когда скопилось много солдат, возвращавшихся из Испании; отец обосновался тогда в госпитале и, позабыв о своем здоровье ради спасения других, проявлял усердие, которое у него доходило до самоотверженности. Он устранил множество злоупотреблений, не страшась недоброжелательности, какую возбуждает такого рода мужество, ввел в этом госпитале значительные усовершенствования, в том числе мастерские, где могли работать трудоспособные больные, добился определения им платы за их труд»²².

В ноябре 1814 года Бернар-Франсуа будет вынужден перевестись из Тура (где располагался штаб его 22-й дивизии) в Париж, возглавив там снабжение 1-й армейской дивизии.

* * *

Итак, о чём это мы? Ах да, о юном Оноре, который даже нами, столь неравнодушными к судьбе этого несчастного мальчика, оказался напрочь забыт. Прости нас, малыш. А заодно прости своих родителей, для которых важнее были дела собственные, нежели хрупкий, болезненный мир будущего гения.

Бедняжка, его вновь куда-то отсылают. Неужели в Париж? В этот город-монстр, где, как он слышал от сверстников, злые клошары обожают есть нежное человеческое мясо, запивая его кислым сидром. Хотя, мысленно тешил себя рассудительный Оноре, это, скорее всего, лишь враки; с другой стороны, если хорошенько наточить старый перочинный нож, подаренный когда-то отцом, тогда не страшны не только грязные клошары, но даже разбойники!

На сей раз папаша определяет сына в частную школу Ганзера и Бёзлена. То был своего рода пансион для учеников лицея Карла Великого в парижском квартале Марэ. Однако проучиться в этом лицее Бальзаку удалось всего восемь месяцев.

Когда войска союзников приблизились к столице, к Оноре приехала квохчущая, как курица-наседка, маменька и, дабы не испытывать судьбу, срочно увезла отрока домой, где он, беря частные уроки, будет жить вплоть до августа.

Париж опустел. Мы совсем забыли о главном: на дворе 1814 год – самый трагический после восхождения на политическом небосклоне яркой звезды Наполеона Бонапарта. Война! Она для бедных французов не прекращалась. Победоносная наполеоновская армия осталась в безбрежных русских снегах. И это казалось немыслимым! Ещё страшнее было другое: теперь вся Европа ополчилась не только на Бонапарта, но и на всех французов. Враг продвигался к Парижу. Поговаривали, что в отместку за сожжённую Москву русские казаки не оставят от французской столицы камня на камне, предоставив грабить горожан алчным полякам. На окраину города, откуда были слышны выстрелы пушек, тянулись жидкие шеренги подростков, возглавляемые хромоногими и безрукими ветеранами. Им предстояло сложить головы на алтаре национального патриотизма.

Впрочем, пушечные раскаты если кого-то и пугали, то только не мадам Бальзак, матушку нашего героя, которая вновь погрузилась в очередной омут «большой любви»: на сей раз её избранником оказался некий испанский граф (бывший беженец) де Прадо Кастеллане, повеса и сердцеед, жизненным кредо которого являлось коллекционировать ветвистые рога мужей своих любовниц. И, надо сказать, в этом деле испанец немало преуспел, затащив в постель очередную заблудшую овцу.

Так что бедняжка Оноре и в этот раз оказался лишь поводом: поводом для maman съездить в Париж, где у неё намечалось любовное свидание. Ничего удивительного, что тёплой встречи с сыном, на которую соскучившийся по материнскому теплу юноша так надеялся, не получилось: мать снова была холодна, как ледяная скала. И по пути домой, когда они уже добрались до Блуа (в это время там находилась императрица Мария Луиза), нервы Оноре не выдержали. Он неожиданно кинулся на мост через Луару, задумав броситься оттуда в реку. Но, на счастье, парапет оказался слишком высок. Бедняжке ничего не оставалось, как забиться в истерике. Теперь Оноре уже ничуть не сомневался: мать его просто не любит!

Через восемнадцать лет Бальзак отомстит матери, описав в «Лилии долины» версию событий, произошедших в марте 1814 года. Там будет всё: неверная замужняя женщина и любовник-испанец, которого заживо замуровали в кирпичной стене спальни. Если учесть, что имя настоящего графа было Фердинанд де Эредиа, то вымышленное звучало… Фередиа.

Холодность со стороны матери Бальзак не сможет забыть до конца своих дней.

В одном из своих писем г-же Ганской он напишет: «Если бы вы только знали, что за женщина моя мать. Чудовище и чудовищность в одном и том же лице. Моя бедная Лоранс и бабушка погибли из-за нее, а теперь она намерена загнать в могилу и другую мою сестру. Она ненавидит меня по многим причинам. Она ненавидела меня еще до моего рождения. Я хотел было совсем порвать с ней. Это было просто необходимо. Но уж лучше я буду страдать. Это неисцелимая рана. Мы думали, что она сошла с ума, и посоветовались с врачом, который знает ее в течение тридцати трех лет. Но он сказал: “О нет, она не сумасшедшая. Она только злюка”… Моя мать – причина всех моих несчастий»²³.

Дети безжалостны. Особенно, если их безжалостность основана на реальных причинах. Месть Бальзака в отношении своей матушки оказалась ещё хуже: с годами он просто перестал воспринимать её всерьёз. Тоска по материнской ласке у взрослого Оноре сменится равнодушием.

* * *

31 марта 1814 года наспех созданное Талейраном правительство собирается у нового патрона. После недолгого совещания Талейран заявляет:

– Людовик Восемнадцатый олицетворяет собой основу государства. Он – законный король!

Уже в апреле отрекшегося от престола Наполеона Бонапарта союзники отправляют в изгнание на остров Эльба в Тирренском море. Франция рыдает! Униженные и оскорблённые парижане, привыкшие к великим победам своих солдат, ведомых доблестным императором, никак не могут смириться с очевидным. Дети Бернара-Франсуа, воспитанные под императорскими знамёнами с золотыми пчёлами, плачут вместе со всеми.

Правда, «траур» по Бонапарту длился недолго. Когда в конце мая герцог Ангулемский торжественно вступил в Тур, горожане его встретили дружным «vivat!».

Тридцативосьмилетний герцог Луи-Антуан Ангулемский являлся старшим сыном графа д’Артуа (будущего короля Карла X) и соответственно племянником двух Людовиков – казнённого шестнадцатого и будущего восемнадцатого. Это был тот самый герцог, которого в 1787 году с подачи Марии-Антуанетты едва не женили на её девятилетней дочери. Планам помешала Революция. Герцог и принцесса обвенчаются лишь в 1799 году, в курляндской Митаве, куда им придётся срочно бежать.

Будучи добровольцем на английской службе, герцог направлялся из Бордо в Париж, где собирался встретить своего дядю, будущего короля Людовика XVIII. По пути в столицу он вознамерился заехать в Тур.

Страна бурлила! Каждый француз жил сегодняшним днём.

Никогда ещё, пожалуй, люди до такой степени не уподоблялись флюгерам. Командование штаба 22-й дивизии (куда был приписан Бернар-Франсуа) устроило банкет и бал в честь его королевского высочества. Бывшие аристократы, отсиживавшиеся в своих замках, наконец вылезли на свет Божий. В поддержании порядка деятельно участвовал лейтенант национальной гвардии де Маргонн.

Однако если мы скажем, что Оноре в те дни сильно волновали политические события, то сильно рискуем оказаться занудами. Наполеон, Бурбоны, франкмасоны – нет, нет и ещё раз – нет! Только не это тогда волновало подростка. Потому что в этом возрасте он засыпал и просыпался с единственной мыслью, будоражащей всё его естество: мыслью о притягательном и недосягаемом… женском теле. Волшебная магия женской красоты буквально сводила юношу с ума! Думы «об этом» пронзали юное тело невидимой молнией, способной расколоть надвое вековой дуб. При слове «женщина» сознание, кажется, покидало его…

Но одно думать, другое – видеть. Бал, насколько знал Оноре, это то место, где… одни женщины! Пятнадцатилетний Оноре, выполняя волю матери, представлял на мероприятии отца, отлучившегося из Тура. Матушка постаралась. Она заказала для «старшенького» ярко-синий костюм; шёлковые чулки… новые кожаные туфли… голубая рубашка с жабо… Оноре чувствовал себя явно не в своей тарелке; тем не менее понимал: наверное, именно так и должен выглядеть галантный кавалер. Глядя на себя в большое зеркало, подросток не мог поверить, что с другой стороны на него с лёгкой ухмылкой смотрит не кто иной, как он сам! Вот уж спасибо, матушка!..

И вот Оноре на балу. Затесавшись в толпу женщин, он смущённо стоял и, наслаждаясь головокружительным, пьянящим ароматом, несколько стыдливо наблюдал за происходящим. И при этом… испытывал настоящий восторг! Его ослепляло всё: огни сотен свечей, тяжёлые малиновые драпировки и, конечно, ослепительный блеск золота и бриллиантов… Но главное – обворожительные женские плечи. Вскоре он поймал себя на мысли, что никак не может сосредоточиться. Женщины… Их было так много! Юные и старухи, красивые и не очень, порхающие и задумчивые. Но все – очаровательные и притягательные. А он… Он не мог поднять глаз, чтобы вволю всем этим насладиться. Потому что его взгляд, не выдерживая женского очарования, от лица очередной красавицы куда-то предательски опускался ниже и ниже – по шее… до плеч… в самый вырез… А дальше… Дальше у него начинала кружиться голова.

Оноре присел, желая в душе оказаться неким невидимкой, которого бы никто не видел, зато он сам мог бы рассматривать всех вместе и каждого (каждую) в отдельности. И вдруг! (Как странно, в этом большом зале почти всё с ним случалось «и вдруг».) И вдруг совсем близко, о Боже, руку протянуть! рядом присела, «как птичка, которая садится в гнездышко», взрослая женщина, обдав несчастного счастливца таким ароматом чего-то запретного и убийственно головокружительного, что юноша буквально опьянел. Позже он напишет: «Меня сразу поразили ее пухлые белые плечи… плечи, тронутые розовым, которые, казалось, вспыхивали, словно обнажились впервые… Я потянулся, дрожа, стараясь разглядеть вырез, и меня в высшей степени заворожила грудь, скромно прикрытая прозрачным газом, однако голубоватые, идеально округлые полушария отчетливо виднелись в кружевах»²⁴.

После бала Оноре долго не мог прийти в себя. Эта Фея, с плечами, «тронутыми розовым», и не думала его отпускать. Поселившись в голове юноши, она, казалось, совсем не собиралась никуда оттуда уходить! Впрочем, было кое-что и похуже: он сам не хотел (и даже боялся!) ухода обворожительной Феи. И, словно издеваясь над собой, не раз и не два представлял эту женщину сладострастной, с обнажёнными не только плечами, но и… О, эти влекущие губы… Иногда он видел Её по ночам, причём почти наяву. И даже не одну, а в окружении многих из тех, кого успел выхватить взгляд на том злосчастном балу. Воспоминания об этих женщинах теперь сводили беднягу с ума! Или он уже сумасшедший? Пусть так, только бы снились эти плечи… глубокий вырез на груди… и бесконечные кружева, кружева… Кружева, в тенётах которых спрятано… неведомое счастье.

Впрочем, мечтать было некогда. В июле 1814 года Оноре был зачислен экстерном в Турский коллеж, чтобы заново пройти курс предпоследнего класса. Здесь он получает престижную награду – орден Лилии. Мало того, в официальном сертификате в его фамилии будет сделана серьёзная и важная поправка, ибо здесь она звучала как де Бальзак.

Ну а Бальзак-старший, как уже было сказано, переводится в Париж и назначается снабженцем 1-й армейской дивизии. В этот раз помог Огюст Думерк – сын его бывшего патрона, у которого в интендантской среде было всё схвачено. Жалованье Бернара-Франсуа в 7500 франков позволяет содержать семью и снять большую квартиру на улице Тампль, дом № 40, в квартале Марэ.

Вскоре Оноре вновь начинает учиться в классе риторики в лицее Карла Великого (правда, теперь он переименован в «королевский коллеж»), однако в другом пансионе – некоего г-на Лепитра. Старина Лепитр слыл большим эрудитом, опубликовавшим «Историю обожаемых римлянами и греками богов, полубогов и героев». Но не это послужило главной причиной в выборе для Оноре учебного заведения (улица Тюренн, дом № 9). Во-первых, этот самый Лепитр был другом Бернара-Франсуа и слыл ярым монархистом (времена менялись, а с ними – и нравы); во-вторых, Бернар-Франсуа и Лепитр оба являлись франкмасонами. Ну а в-третьих…

В-третьих, обучение Оноре в пансионе Лепитра – это целая история. Впрочем, и сам г-н Лепитр – не менее интересная история; вернее, заметный винтик во французских событиях Великой революции… Лепитр! Это имя Бальзак не забудет никогда.

* * *

С чего начать? Быть может, с того, что именно хромоногий Лепитр мог изменить историю Франции, повернув ход событий совсем в другую сторону. И тогда не случилось бы того, что случилось: Консульство, Империя Бонапарта, Ватерлоо… По крайней мере, Мария-Антуанетта осталась бы точно жива.

Историю изменил винтик, коим не посчастливилось оказаться г-ну Лепитру. Прошлое г-на Лепитра стало его личной бедой, которая тянулась за ним, как кошкин хвост за самой кошкой. Оно, это прошлое, было ещё ужаснее, чем его фамилия, которая в переводе с прекрасного языка Бомарше означает что-то вроде клоуна.

Вспоминая каждый раз о своём давнем конфузе, хромоножка-Лепитр впадал в жуткую депрессию; а порой, закрывшись дома в кабинете, он доставал бутылку крепкого вина и пытался найти утешение в последней капле на её донышке. Часто помогала именно последняя капля, но отнюдь не всегда. В таких случаях считавшийся трезвенником г-н Лепитр ставил на стол вторую бутылочку, и вот тогда…

Тогда-то и начиналось самое страшное. На дне второй бутылки (и он об этом прекрасно знал!) захмелевшего директора ждала не спасительная капля, а нечто другое – вернее, некто, который, не стесняясь, кривил рожицы и пытался выпрыгнуть из тесного стеклянного нутра. В такой момент (и это мсье Лепитр тоже знал!) следовало как можно быстрее закрыть горлышко бутылки пробкой, ибо в противном случае негодник грозил выскочить и… И начать противно щекотать в носу. А далее происходило нечто умопомрачительное: уважаемый директор, г-н Лепитр, принимался безудержно и громко хохотать, будя по ночам не только благоверную, но и добропорядочных соседей.

И лишь после этого напившийся директор в душевном припадке падал на кровать и засыпал на целые сутки. И снилось «хохочущему клоуну» событие, навеки ставшее для него настоящей бедой. Кошмар был один и тот же: ему виделась та, которую он буквально боготворил – обезглавленная королева Мария-Антуанетта; та, которую в 1793 году он должен был спасти. Но не спас. И это при том, что именно он, Лепитр, участвовал в известном заговоре по освобождению несчастной. Заговор провалился. По вине Лепитра. И даже по прошествии лет это буквально сводило последнего с ума. Ужасные кошмары не давали забыть случившееся. Снилась она, Мария-Антуанетта. И её голова. Отдельно от тела. С открытыми глазами. И в неподвижных глазах невинной жертвы читался укор. Нет, не кому-то – а именно ему Лепитру, не спасшему королеву!

Что же произошло?

В революционные дни мсье Лепитр был молод и энергичен, поэтому любое дело ему казалось по плечу. Сведя знакомство с муниципальным чиновником мсье Туланом, поддерживавшим связь с роялистами, в частности с генералом де Жаржэ, он вошёл в группу заговорщиков, готовивших побег королевы из Тампля. Однако в последний момент всё пошло не так.

Вообще, заговоров было два. Быть может, именно поэтому с освобождением королевы ничего не получилось. Хотя, судя по серьёзности подготовки и тому, как близки оказались заговорщики к осуществлению задуманного, остаётся лишь сожалеть о несбыточной мечте Марии-Антуанетты оказаться на свободе. Оба заговора были автономны; а так как проводились в разное время, их руководители ничего не знали друг о друге.

В контексте данного повествования нам интересен первый заговор, в котором принял участие мсье Лепитр.

Итак, заключённой в Тампле с детьми королеве тайно передаётся некое послание, в котором королевский бригадный генерал Франсуа Огюстен Ренье де Жаржэ, муж горничной королевы, сообщает, что, несмотря на риск, готов в любой момент помочь узникам выбраться из тюрьмы. В первых числах февраля 1793 года к Жаржэ является незнакомец с планом по освобождению королевы. Будучи уверен, что перед ним провокатор, Жаржэ едва сдерживается, чтобы не выгнать того взашей. Возможно, встреча этим бы и закончилась, если б не записка, которую передал посетитель. Писала Мария-Антуанетта, почерк которой генералу был хорошо знаком: «Можете вполне доверять подателю этой записки, он будет говорить с Вами от моего имени. Его чувства мне известны, вот уж пять месяцев они неизменны».

Человеком, передавшим послание от королевы, был некто Тулан – известный всему Парижу республиканец, который в минувшем августе при штурме Тюильри одним из первых под огнём швейцарцев ворвался во дворец, за что даже был пожалован революционной медалью, с гордостью носимой им на груди. По этой же причине городская ратуша доверила ему охранять королеву. Но, узнав эту женщину ближе, Тулан, как пишут историки, из Савла превратился в Павла, став её преданным защитником.

Генерал Жаржэ, продолжая не доверять неизвестному, требует от того помочь проникнуть в Тампль для личной встречи с королевой. Несмотря на кажущуюся невыполнимость подобной просьбы, вскоре Тулан передает генералу ещё одну записку от королевы: «Если Вы намерены прийти сюда, было бы лучше поторопиться; но, Бога ради, будьте осторожны, не дайте себя узнать, особенно женщине, которая сидит с нами». (Мария-Антуанетта намекала на некую Тизон, на самом деле оказавшуюся шпионкой.)

Благодаря Тулану, подкупившему тюремного фонарщика, переодетый Жаржэ беспрепятственно проникает в камеру к королеве. Там он предлагает ей поистине дерзкий план побега: переодевшись в форму депутатов ратуши, по поддельным документам служащих магистратуры, якобы проводивших в тюрьме инспекционный обход, покинуть крепость. А так как фонарщика часто сопровождают его дети-подростки, будет нетрудно вывести и детей. Недалеко от выхода, шепчет королеве генерал, их будут ждать три коляски. Поместятся все, уверяет Жаржэ.

Главную роль в этой истории должен был играть именно Лепитр, которому суждено было стать лжефонарщиком. И поначалу он с радостью согласился сыграть в этом историческом спектакле, не догадываясь, что болтать языком и действовать – разные вещи. Беда в том, что Лепитр, в отличие от большинства заговорщиков, согласился участвовать в заговоре исключительно… ради денег. Бывший хромоногий школьный учитель не желал рисковать головой за просто так! А сумма, которую ему предложил генерал Жаржэ, была достаточна для того, чтобы обеспечить себе достойную старость.

И когда до осуществления задуманного оставался один шаг, мсье Лепитр испугался. Ему вдруг явственно показалось, что по пятам идут ищейки, которым наверняка что-то нашептала шпионка Тизон. Лепитра окончательно покинуло мужество. Он уже был не рад, что связался со всеми этими людьми. Хотелось домой, под одеяло, и сделаться невидимым. А потому, пришёл к выводу Лепитр, лучше всего отказаться! Да! Да! Да! Именно так: отказаться! Лепитр в панике. Он в холодном поту и дрожит как осиновый лист.

– Нет, у нас ничего не выйдет, мы провалимся! – старается он убедить Тулана, когда тот, рассердившись, призывает трусишку к совести. – Вывести всех из Тампля – ведь это безумие, авантюра!

– Тогда хотя бы королеву… – пытается уговорить того сотоварищ. – Согласись, вполне осуществимо… А с детьми разберёмся потом.

– Ну да, одного человека легче… Хорошо, попробую, – соглашается Лепитр. – Но сумма остаётся прежней – та, о которой первоначально шла речь…

– Безусловно, – заверил алчного трусишку Тулан.

Однако то, что устроило Лепитра, не устроило саму королеву.

– Как без детей?! – вскричала она, когда услыхала предложение Лепитра. – Нет, это просто невозможно! На кого я их оставлю здесь, в Тампле? Эти изверги выместят на бедных детях всю свою злобу!.. Нет-нет, либо с детьми, либо мы все остаёмся…

В письме генералу Жаржэ Мария-Антуанетта напишет: «Мы лелеяли чудесную мечту – и только. Для меня большой радостью было еще раз в подобных условиях убедиться в Вашей преданности мне. Мое доверие к Вам безгранично. При любых обстоятельствах Вы найдете во мне достаточно характера и мужества, но интересы моего сына – то единственное, чем я должна руководствоваться, и каким бы счастьем для меня ни было освобождение, я все же не могу согласиться на расставание с сыном. В том, что Вы вчера сказали, я усматриваю Вашу преданность, очень ценю ее и, поверьте, понимаю, что Ваши доводы основываются на моих личных интересах, а также на том, что подобный случай никогда более не повторится. Но я не смогла бы найти себе оправдания, если бы была вынуждена оставить здесь своих детей».

Позднее она передаст Жаржэ ещё одно письмо, ставшее прощальным: «Прощайте; поскольку Вы решили ехать, я считаю, что лучше всего Вам это сделать быстрее. Боже мой, как я оплакиваю Вашу бедную жену! И как я буду счастлива, когда мы с нею вскоре соединимся. Никогда не отблагодарить мне Вас за все, что Вы сделали для нас. A dieu! Как ужасно это слово!..»

Генерал Жаржэ сумеет выехать в Турин; после Реставрации Людовик XVIII сделает его генерал-лейтенантом. А вот Тулана казнят. Лепитр же окажется сначала в тюрьме Сент-Пелажи, затем – в Консьержери, откуда, как известно, выход был один – через гильотину. Однако ему здорово повезло: суд вынесет заговорщику оправдательный приговор.

«После 31 мая Террор, господствовавший в Париже, проник и в тюрьму, – пишет А. Ламартин, – увеличив тяжесть заточения. Конвент, после издания декрета о предании суду королевы, разлучил ее с сыном. Этот приказ пожелали прочесть королевской семье. Ребенок бросился в объятья матери, умоляя ее не отдавать его в руки палачей. Королева отнесла сына на кровать и, встав между ним и муниципальными чиновниками, объявила им, что, прежде чем они коснутся его, им придется убить ее. Напрасно грозили использовать силу, если она будет противиться декрету: в течение двух часов она стояла на своем, пока наконец не сдалась, побежденная угрожающими жестами комиссаров. Королева по настоянию принцессы Елизаветы и дочери одела дофина и со слезами передала его тюремщикам. Сапожник Симон, долженствовавший заменить при дофине нежно любившую его мать, отнес его в комнату, где юному королю суждено было умереть. Ребенок два дня пролежал на полу, отказываясь принимать пищу. Цинизм и грубость Симона разрушали тело и развращали душу его питомца. Он обращался с ним так же, как обращаются с дикими зверенышами, отнятыми у матери и посаженными в клетку. Он наказывал его за чувствительность, награждал за дурные поступки, поощрял пороки, учил ребенка с неуважением относиться к памяти отца, слезам матери, набожности тетки, невинности сестры и преданности приверженцев. Он заставлял его петь непристойные песни и стоя прислуживать ему за столом. Однажды, во время одной из диких забав, он чуть не выбил глаз дофину, ударив его салфеткой по лицу. В другой раз он схватил кочергу и, подняв над головой ребенка, грозился убить его… Опьяняемый сознанием своей значимости и вином, этот человек не оказался способен на сострадание»²⁵.

Ну и два слова о другом заговоре, вошедшем в историю Франции как «Заговор гвоздики» (Le Complot de l’Oeillet). Его организатором был некто барон Жан Батц.

Суть его такова. 28 августа 1793 года подкупленный полицейский, некто Мишонис, явился в камеру королевы в Консьержери в сопровождении молодого мужчины, в котором Мария-Антуанетта узнала шевалье де Ружвиля. Последний, поклонившись королеве, выронил на пол две красные гвоздики, украшавшие отвороты его сюртука. В цветах Мария-Антуанетта обнаружит записку: «У меня есть люди и деньги». Через пару дней эти же двое обсуждают с королевой подробности побега, который планировался в ночь со 2 на 3 сентября. В тайну посвящены семья консьержей Ришар и служанка Мари Арель. Ночью 2 сентября королева, покинув камеру, прошла две комнаты, после чего ей осталось пройти ещё одну и выйти во двор. На улице её ждал конный экипаж. Однако в последний момент дал слабину жандарм Жильбер, который, остановив королеву, отказался пропустить её дальше. Беглянке ничего не оставалось, как вернуться обратно в камеру. Мало того, малодушный Жильбер тут же подал рапорт своему командиру, подполковнику Дюменилю, после чего о случившемся стало известно Комитету общественной безопасности.

После провала заговора шевалье де Ружвиль скрылся, а Мишонис был схвачен и в июне 1794 года гильотинирован.

Во всём случившемся была немалая «заслуга» трусишки Лепитра.

* * *

Драматические события с королевской семьёй превратят хромоногого Лепитра в неврастеника и человека, склонного к запоям. На его глазах разыгрывалась трагедия, которую, если бы не его трусость, можно было бы избежать.

1 августа 1793 года по решению Конвента Мария-Антуанетта будет предана суду Революционного трибунала. На следующий день декрет объявили бывшей королеве. При зачитывании документа на лице вдовы Луи Капета не дрогнул ни один мускул. После гибели супруга и изоляции малолетнего дофина (за месяц до решения Конвента) эту женщину уже вряд ли что могло озадачить или испугать. Попрощавшись с дочерью, вдова поручила детей принцессе Елизавете. Потом взяла узел с платьями и отправилась вслед за муниципальными чиновниками. Проходя через калитку, королева сильно ушиблась головой о перекладину; из раны стала сочиться кровь. Кто-то из чиновников поинтересовался, не сильно ли та ударилась головой?

– Теперь мне вряд ли что может сделать больно…

Марию-Антуанетту поместят в Консьержери⁷.

Всё это время королева даже не всплакнула. Она давно поняла, что земной крест, который ей выпало нести, следовало донести до конца, с гордо поднятой головой. Что эта женщина видела в этой жизни? Простые смертные считали, будто, кроме радостей, нарядов и великосветских балов, в жизни избалованной аристократки не было ничего. Но как они все ошибались! О, если бы люди знали, что таилось за ширмой кажущегося благополучия. Всё посыпалось уже в день свадьбы французского дофина и австрийской принцессы. После того как Реймсский архиепископ окропил брачное ложе святой водой, все удалились. Вместе со всеми вышел и… дофин. Первую брачную ночь Мария-Антуанетта провела в одиночестве! Слабая попытка овладеть новобрачной на следующую ночь окончилась для бестолкового мужа досадным поражением. Будущий Людовик XVI сделает в дневнике обычную для него запись: «Ничего». Так с этим «ничего» Мария-Антуанетта, даже став королевой, проживёт все дни супружеской жизни. Правда, ещё будут дети, но они – совсем другое…

Тюремный смотритель Ришар и его супруга встретили августейшую узницу с уважением и сочувствием. Мало того, первую ночь в тюрьме королева провела в комнате смотрителя. Зато в последующие до казни дни вдове пришлось довольствоваться камерой, разделённой пополам: по соседству разместились охранники-жандармы.

Такая учтивость будет стоить чете Ришаров свободы. Вскоре мужа и жену, а также двух чиновников (мы о них говорили), имевших доступ к королеве, арестуют, обвинив в заговоре. Удалят даже служанку. После этого содержание станет ещё хуже – узницу переведут в более тесную каморку, где надзор окажется намного строже.

22 вандемьера (13 октября 1793 года) вдову Капета вызвали в суд. Обвинения (главным обвинителем был некто Фукье-Тенвиль) оказались тяжёлыми – от заговора против Франции до написания контрреволюционных сочинений.

– Как вас зовут? – спросил подсудимую председатель суда.

– Мария-Антуанетта Лотарингско-Австрийская.

– Ваше звание?

– Вдова Людовика, бывшего короля Франции.

– Сколько вам лет?

– Тридцать семь…

Показания свидетелей были организованы исключительно для соблюдения протокола – как принято говорить, для проформы. Клеветники щеголяли перед членами суда красноречием. Депутат Конвента Лекуантр, канонир Руссильон, помощник городского прокурора Гебер, нотариус Силли, служащий министерства юстиции Терассон, бывший городской прокурор Манюэль… Был опрошен даже мэр Парижа г-н Жан-Сильван Байльи.

Два известных столичных адвоката старались как могли, не оставив от обвинений камня на камне. Однако даже защита подсудимой оказалась проформой. Судьба бывшей королевы была решена задолго до суда…

Всю ночь перед казнью палач Сансон провёл в здании Революционного трибунала. Он очень переживал, ибо происходящая суета в здании Трибунала сильно напоминала творящуюся нервозность перед казнью несчастного Людовика, которую палач не мог забыть до сих пор.

«Назавтра после казни, – пишет о Сансоне Лора Сюрвиль, – он велел отслужить за короля искупительную мессу, быть может, единственную, отслуженную в тот день в Париже!..»²⁶

Когда закончилось заседание, он подошёл к председателю Трибунала Фукье-Тенвилю и спросил:

– Ваша честь, прошу предписания выдать вдове Капета хотя бы закрытый экипаж…

– Да ты, я вижу, совсем распоясался, Сансон! – вышел из себя Фукье-Тенвиль. – За такие слова тебя самого следует отправить на эшафот!

– Но ведь Луи Капета везли в экипаже, – не сдавался палач.

– Молчать!!! Не бывать тому, чтобы австрийскую потаскуху везли с королевскими почестями! Мы, конечно, со своей стороны поинтересуемся у членов Конвента относительно их мнения на этот счёт, но больше об этом ни слова! По крайней мере, в стенах Трибунала. Слышите, ни слова!

Депутаты Робеспьер и Колло от решения в вопросе об экипаже для бывшей королевы ловко увернулись, отдав это на откуп Фукье-Тенвилю. Поэтому вопрос отпал сам собою: Марию-Антуанетту ждала только старая «позорная телега» с ржавой соломой…

25 вандемьера II года Республики (16 октября 1793 года) в десять часов утра Сансон в сопровождении своего старшего сына прибыл в Консьержери. Тюрьма была оцеплена войсками и жандармами. Мария-Антуанетта ожидала палача в «камере смертников» (так называлась комната, откуда приговорённых к смерти отвозили на казнь), в окружении двух жандармов, смотрителя Боля и его дочери, заменившей королеве служанку. Войдя в комнату, отец и сын Сансоны сняли перед женщиной шляпы. Некоторые из присутствующих (за исключение солдат охраны) поклонились. Мария-Антуанетта была в белом платье; её плечи укрывала белая косынка, а голова покрыта чепчиком с чёрными лентами.

– Я готова, господа, – спокойно сказала она. – Мы можем отправляться в путь…

– Следует, мадам, кое-что сделать, – обратился к ней Сансон-старший, давая понять, что нужно остричь волосы.

– Хорошо ли? – спросила она палача, повернувшись к нему спиной.

Оказалось, что волосы на голове женщины уже были острижены. (Волосы по просьбе королевы остригла дочь смотрителя Боля.) В то же самое время Мария-Антуанетта протянула палачу руки, чтобы он их связал. От услуг подошедшего к ней аббата королева отказалась.

Пока, как заметил Сансон, вдова Капета держалась достаточно мужественно. Однако, когда вышли в тюремный двор, на лице женщины мелькнул ужас: она увидела «позорную телегу». Тем не менее вдове удалось быстро справиться с испугом; она смело встала на кем-то подставленный стул и оказалась в телеге. Когда рядом расположились Сансоны (отец и сын), кавалькада тронулась в путь.

Где-то на полпути толпы возмущённого народа вдруг перекрыли телеге дорогу, возникла давка. Испуганная лошадь, тревожно заржав, встала. Народ напирал. Отовсюду неслись гневные крики:

– La mort!!!

– Смерть австриячке!..

– Тиранку на гильотину!!!

Сансоны, пересев с козел, встали рядом с королевой. Какой-то офицер, пробившийся сквозь охрану к телеге, поднёс к её лицу здоровенный кулак, но был остановлен оказавшимся поблизости аббатом. Однако Марию-Антуанетту происходившее вокруг, казалось, совсем не трогало. Взирая с повозки с поистине королевским величием, идущая на смерть королева, хотела она этого или нет, своим взглядом успокаивала даже самых буйных. Отвага заставляет себя уважать. Через несколько минут путь был свободен; телега, жалобно заскрипев, тронулась. В следующий раз повозка остановилась недалеко от эшафота – аккурат напротив главной аллеи, ведущей к Тюильри. И тут королева не выдержит. Внезапно побледнев, она как-то жалко всхлипнула, поглядела в сторону дворца и прошептала:

– Дочь моя! Дети мои!..

Чем ближе повозка приближалась к площади Революции, тем спокойнее становилась королева. Вот и эшафот. Телега, дёрнувшись, остановилась. Замешкавшись на секунду, королева вдруг услышала за спиной чей-то голос:

– Смелее!

Вздрогнув от неожиданности, Мария-Антуанетта обернулась к Сансону и в его сострадательном взгляде всё увидела: палач хотел ободрить приговорённую к смерти.

– Благодарю вас, сударь…

Палач помог сойти ей с повозки; даже попытался взять под руку, но та отказалась:

– Не нужно. Слава Богу, у меня ещё есть силы дойти самой…

Мария-Антуанетта взошла на эшафот с тем же величием, с каким, будучи королевой Франции, ходила по дворцовым коридорам и паркам Версаля. Гневные крики толпы в тот момент были для неё не более чем бессильные волны в глазах командира судна на капитанском мостике. Волны приходят и уходят – королева остаётся в веках!

Появление Марии-Антуанетты у платформы гильотины привело толпу в некоторое смущение; крики и гвалт стали постепенно стихать. Глаза каждого были устремлены на лицо жертвы – спокойное и торжественное. Никаких слёз и стенаний. Они ещё не поняли, что эта женщина уже больше находилась там, нежели здесь, рядом с ними. И этот миг – последний в её земной жизни – следовало прожить достойно.

Когда помощники палача стали привязывать жертву к доске гильотины, из груди королевы вырвались предсмертные слова:

– Прощайте, дети. Я ухожу к вашему отцу…

Доска опрокинулась. Через мгновение просвистел нож гильотины…

Из толпы кто-то выкрикнул:

– Да здравствует Республика!

Сансон не стал прикасаться к отрубленной голове. Это сделал один из его помощников, который, пронеся её по краю эшафота, показал черни. Кто-то упал в обморок. Вид подрагивающих ресниц на мёртвом лице оказался не для слабонервных. Приоткрытые глаза, зашептались в толпе, плохая примета…

Примета, и правда, окажется плохой. После Марии-Антуанетты на эшафот прошествуют те, кто её туда отправлял. Один за другим. Как на параде абсурда. Впрочем, разве Французская революция не показала себя настоящим абсурдом?..

* * *

Г-н Лепитр на казни той, которую не спас, конечно же, не присутствовал. Да и вообще, после случившегося виновник провала сильно запил, решив поставить на себе крест. Но потом одумался, заедая горе непомерным количеством сладкого (особенно ему нравилась халва). Всё это привело к тому, что Лепитр с годами сильно погрузнел, а к хромоте присоединилась заметная косолапость.

Именно таким его и запомнит юный Оноре де Бальзак – грузного и косолапого. То были времена, когда старое директорское прозвище «клоун» уже никто не вспоминал: теперь г-н Лепитр был для воспитанников просто «жуком».

Особенностью «жука» была какая-то болезненная страсть к Бурбонам. Именно поэтому имперскую власть Бонапарта директор воспринимал с равнодушием алкоголика, страдавшего больными почками. Тем не менее он продолжал поглощать горькую, зная, что содержимое бутылки для него не просто яд, но яд смертельный. Всё это выглядело как целенаправленное самоубийство.

Поколение, выросшее под гром барабанов и шелест знамён Наполеона Бонапарта, над которым витали золотые императорские пчёлы, реставрацию Бурбонов восприняло с недоумением. За два десятка лет о Бурбонах успели забыть. Не сохранилась даже могила давным-давно казнённого Людовика XVI, чьё тело было сброшено в общую яму для обезглавленных на гильотине. Наполеон навёл в стране порядок, создал Империю, а жаков и жанов, которые разнесли Бастилию буквально по кирпичику, одел в военные мундиры и отправил покорять мир. Сначала, укрепив южные границы, предпринял поход в Италию; потом ещё дальше – в Египет и Сирию. Вернувшись домой, он принялся за пруссаков, австрийцев и тех, кто «имел что-то против».

И как-то незаметно вся Европа оказалась Европой французской – с назначенными Бонапартом королями, правителями, наместниками. Пока дело продвигалось успешно, пруссаки с австрияками подобострастно кивали, делая хорошую мину при плохой игре. А с ними – и все остальные: швейцарцы, голландцы и прочие поляки.

А потом… Потом была Россия. С русскими у Бонапарта вышла осечка. Боровшийся все годы правления с «британскими плутами», Наполеон почему-то двинул свою армию в противоположную сторону, надеясь проскользнуть сквозь русские степи в Индию. Недооценка армии царя Александра обернулась катастрофой. Введя на территорию России более полумиллиона солдат, Наполеон сбежал оттуда, сумев спасти всего лишь тридцать тысяч. Отныне о прежних победах оставалось только вспоминать. Тотальная мобилизация безусых юнцов ситуацию не изменила.

В марте 1814 года союзные армии вступают в Париж. Впереди на белом коне – русский император Александр I; рядом – прусский король и князь Шварценберг, представляющий империю Габсбургов. Позади – пышная свита из генералов, за которыми стройные ряды войск. Русского царя – опять же на белом коне – встречает… Талейран. Париж пал к ногам победителей. А вслед за союзниками вернулись и Бурбоны.

Герцогиня д’Абрантес: «Достоверно то, что союзники не давали никому ни малейшего обещания… Император Александр благосклонно думал о Бурбонах… но чтобы кто-нибудь знал его мнение, я не думаю. В пользу Бурбонов могли растолковать то обстоятельство, что русский император избрал для своего пребывания дом Талейрана, известного врага Наполеона… Его встретил г-н Талейран, вместе с аббатом Прадтом и бароном Луи… В тот же день архиеписком Мехельнский рассказывал всем, что король Прусский улыбнулся ему, что князь Шварценберг поклонился ему, а г-н Нессельроде сказал несколько слов…»²⁷

Французам повезло: царь Александр I, разбивший Наполеона, оказался отнюдь не «варваром» и уж тем более не дикарём, как об этом трещали все газеты. Венский конгресс, созванный по его инициативе, всего лишь перекраивал Европу, но никак не расправлялся с ней. Александр не мстил – он всего лишь изменял конструкцию под названием Pax Napoleonica на нечто новое, во главе которого отныне будет двуглавый орёл. Да, французы были побеждены, но не унижены; изгнаны отовсюду, но при этом их границы не скукоживались до размеров грецкого ореха, оставаясь в своих исторических пределах.

К счастью для Франции, царь Александр оказался либералом. В отличие от прочих монархов из числа союзников. Не будь русского императора, от Парижа не осталось бы камня на камне.

Русская армия решила вопрос с больными почками директора Лепитра решительно и одним махом: «узурпатор» был отправлен в ссылку, а на Троне вновь воцарились Бурбоны – на сей раз Людовик XVIII⁸. Г-н Лепитр оказался так взволновал случившимся, что не придумал ничего лучшего, как прилюдно хвастать своими недостатками, уверяя всяк и каждого, что у него много общего с нынешним королём – например, ожирение и косолапость. Его собеседники, конечно, соглашались и даже кивали головами, но, придя домой, громко смеялись, крутя пальцем у виска. Впрочем, мнение сослуживцев и друзей тщеславного директора отнюдь не волновало. Ведь счастье как золото: оно слепит глаза.

Но однажды солнце померкло. В марте 1815-го с Эльбы бежал Наполеон. Явился, называется, не запылился. (Именно в те дни мсье Лепитр в первый раз недоглядел, как из бутылочки с шардоне выпрыгнул надоедливый тиран, принявшийся его щекотать.)

Только это не всё. В жизни г-на Лепитра «узурпатор» Бонапарт не только выпустил джинна из бутылки – он сломал всю его личную жизнь! Дело в том, что вдруг взбунтовалась госпожа Лепитр, неожиданно заделавшись ярой бонапартисткой. Июньские дни 1815 года раскололи семью на два непримиримых лагеря: Ватерлоо воодушевило директора и окончательно разбило сердце его супруги.

– Успокойся, дорогая, – приговаривал, гладя волосы жены, мсье Лепитр. – Ничего не поделать, мы должны смириться с поражением нашего императора…

– Ни за что! – кричала в ответ благоверная, не веря притворным словам супруга, который, как она знала, всегда был роялистом. – Если британцы посмеют пойти на Париж, мы выйдем на баррикады!

– О, нет! – вскричал испуганный муж. – Они убьют тебя, дорогая…

– Да хоть бы и так! Умереть на баррикадах – это ли не счастье для патриота Отечества?! Vivat l’empereur!..

– Тс-с… – выпучил глаза Лепитр. – Ты погубишь себя и нас. Тс-с, прошу тебя…

Но увещевания мужа ни к чему не привели. Едва на окраинах столицы послышался цокот вражеской конницы, парижане потянулись на баррикады. Многие к судьбе Бонапарта были безразличны, но им не нравилось другое – наступавший на родную столицу некий сброд, возглавляемый ненавистным герцогом Веллингтоном, извечным недругом французов. «Все на баррикады!» – клич не только рабочих окраин, но и зажиточного центра. Да, парижане от войны сильно устали, но в данном случае оказались непреклонны: если не было под рукой винтовки, брали вилы и выходили навстречу врагу. А уж проткнуть пузо надменному британцу – это ли не потеха для истинного француза?! Вперёд, на красногрудых! За непобедимого Императора! Vivat l’empereur!.. Vivat l’empereur!.. Vivat l’empereur!..

Правда, так рассуждали не все. Иного мнения был, к примеру, всё тот же г-н Лепитр, решивший, что, пока другие будут проливать кровь, ему удастся по-тихому где-нибудь отлежаться. Ну а потом, если, конечно, получится, выставить себя героем… Но для этого, понимал он, следовало кое-чем пожертвовать – вернее, кое-кем. В своём письме министру образования директор Лепитр напишет, что все бонапартисты пансиона изгнаны, а вместе с ними и… мятежная г-жа Лепитр.

* * *

…Король Луи XVIII оказался тщеславен и глуп. Ему вдруг показалось, что внезапно свалившаяся на чело бесхозная французская корона будет сидеть на макушке вплоть до скончания века. И от привалившего счастья едва не лишился рассудка.

Приближение Талейрана явилось самой большой ошибкой нового Бурбона.

«Самым ярким представителем недовольных, порожденных императорским режимом, был Талейран, – пишет Луи Адольф Тьер⁹. – Он являлся предметом надежд одних и страхов других, и, хотя был готов вскоре сыграть важную роль и сыграл ее, все намного преувеличивали возможности Талейрана и его решимость. Если бы Наполеон был окончательно побежден, а неприятель находился в Париже, Талейран, бесспорно, мог бы содействовать учреждению нового правительства на обломках правительства поверженного, но он не стал бы проявлять инициативу, пока над дворцом Тюильри развевалось трехцветное знамя: то был ложный страх полиции и иллюзия роялистских салонов»²⁸.

Конечно, этот циничный интриган всегда был тайным союзником Людовика XVI, но как кончил несчастный Луи? Призвать к Трону того, кто 18 брюмера содействовал государственному перевороту и возвышению Бонапарта… Того, кто напрямую оказался причастен к казни герцога Энгиенского и свержению испанских Бурбонов… Принятие Хартии и конституции монархии – все это можно было провести и без хромоногого хамелеона. Впрочем, скудоумие когда-то сгубило и его брата, бедного Луи XVI.

Как и казненный король, его последователь совершает одну ошибку за другой, главная из которых – потеря памяти. Граф, долгое время находившийся в изгнании и неожиданно ставший монархом, разучился понимать свой народ. Такие значимые слова, как Свобода, Равенство и Братство, рожденные Великой революцией, как оказалось, для Людовика XVIII ничего не значили. Он позабыл о них. Впрочем, эти слова для монарха никогда ничего не значили. Но только не для его подданных, для которых три знаковых слова являлись смыслом жизни! Два десятка лет Свободы, и Равенства, и Братства (пусть даже в Империи – но в наполеоновской!) изменили людей: после многих лет этого самого равенства французов трудно было вновь сделать вассалами.

Но Луи-Огурец (именно так за тучное тело и одутловатое лицо прозвали нового короля в народе) вновь и вновь наступает на грабли: новоявленный монарх вознамерился повернуть время вспять – туда, ко временам казненного брата. Пусть не абсолютная монархия – но монархия же! Тем более что рядом находилась неплохая советчица – герцогиня Ангулемская, дочь казненного Людовика XVI. Лучше всех о ней высказался Антуан Тибодо: «Ангел явился – сухая, надменная, с хриплым и угрожающим голосом, с изъязвленной душой, с ожесточившимся сердцем, с горящими глазами, с факелом раздора в одной руке и мечом отмщения в другой»²⁹.

Постепенно, шаг за шагом ключевые должности при Людовике занимаются роялистами-эмигрантами – теми самыми, кто воевал против своего народа не год и не два – два десятка лет! Овеянное славой и омытое кровью трехцветное знамя Великой революции отныне белое, а когда-то трехцветная кокарда – тоже белая, да ещё и с лилиями Бурбонов…

Наплевав на права простых граждан, король идет дальше, решив сэкономить на военных. И это явилось ещё одной серьёзной ошибкой Людовика. Никто, начиная со времен римских кесарей, не делал этого, не получив обратно в лоб. Армия пренебрежения не прощает! Даже не первой свежести гризетка – и та требует если не уважения, то хотя бы человеческого к себе отношения. Несмотря на то что военным министром был утвержден прославленный наполеоновский маршал Сульт, пытавшийся сохранить своих боевых соратников на прежних должностях, многие офицеры все-таки были уволены. На их место заступили выскочки-эмигранты, по сути, вчерашние враги. О былых подвигах солдат Великой армии Наполеона новички предпочитают не вспоминать, относясь к ветеранам с подчеркнутым пренебрежением.

Луи XVIII вдвое уменьшил военным жалованье. Тем более что имелся один чрезвычайно важный нюанс: то были офицеры и генералы не Луи-Огурца, а все как один – солдаты своего Императора, Наполеона Бонапарта! Выпестовавшего их и любившего, как своих единокровных братьев. То была наполеоновская каста, победоносно промаршировавшая от Парижа до Москвы. Правда, потом пришлось возвращаться несолоно хлебавши, но не в этом дело. Тогда, при Наполеоне, они все чувствовали себя Единым Кулаком, способным покорить мир. И вдруг какой-то Огурец…

Луи Адольф Тьер: «Решение участи офицеров представляло… большие трудности. Согласно предложенной организации без должностей должны были остаться 30 тысяч офицеров. В их отношении, как и в отношении Императорской гвардии, было принято половинчатое решение: тех, кто не мог быть включен в предложенную систему, оставляли на счету полков с уплатой половины жалованья и правом на две трети освобождавшихся мест. Это значило одновременно создать весьма опасный класс недовольных и запретить почти всякое продвижение оставшимся кадровым офицерам»³⁰.

Армия возроптала. А ведь ещё были сотни и тысячи служащих всякого рода – таможенники, сборщики податей, офицеры полиции, которые были вместе с армией в её нелёгких походах, и также погибавших, а теперь умиравших от голода в Париже вместе с семьями.

И эти люди, как пишет Тьер, также «присоединялись к группам недовольных офицеров и добавляли к их веселью сокрушительное зрелище собственной нищеты»³¹.

Луишка слаб, он не способен на серьезную военную кампанию; любая заварушка для этого «бочонка» может уложить его в обморок. За что воевали, братья?! За кого умирали в русских снегах?! Даешь обратно Бонапарта! «Vivat l’empereur!»… Долой Бурбонов!

Однако крикунов осаживают. Сейчас не то время, консулы – в прошлом. Бонапарт на Эльбе. Вот вернется – кричите…

* * *

Бонапарт вернулся.

1 марта 1815 года Наполеон высаживается в Гольф-Жуане, близ Антиба. Свергнутый император жадно вдыхает воздух Франции, встретившей его весенним ароматом.

Бурбоны при усердии Талейрана Бонапарта ловко провели. Поэтому он был уверен, что французы одумаются. Только в этот раз им не придется брать штурмом Бастилию – сейчас достаточно в сторону Бурбонов крикнуть «ату!». Но то – Бурбоны. А как быть с теми, с кем воевал, побеждал и проливал кровь в боях за Францию? Ведь первым сейчас на его пути должен был встать старый соратник Массена! Именно маршал Массена военным министром Сультом был поставлен на командование 8-м военным округом (Марсель). И старый вояка Массена Сульта не подвел, приказав генералу Миоллису перехватить беглеца на южном побережье во что бы то ни стало.

Дивизионный генерал Секстус-Александр-Франсуа Миоллис был тертым калачом. Именно он, будучи в 1809 году командиром 30-й дивизии, расквартированной в Риме, по приказу Наполеона арестовывал папу Пия VII, и он же эвакуировал Париж при приближении изменника Мюрата в окружении австрийцев. Так что этот битый жизнью наполеоновский генерал умел принимать решения быстро и пунктуально. Выйдя наперерез Бонапарту во главе двух пехотных полков, уже через день он встанет под знамена свергнутого императора.

Между тем немногочисленная армия Наполеона, скрытно перейдя Альпийское предгорье, уже 7 марта выходит к Греноблю. Когда об этом узнали в Париже, там началась паника. Военный министр Сульт был срочно отправлен в отставку; на его место король назначил Анри Кларка, герцога Фельтрского. (Но что это могло изменить?)

При подходе к городу, у входа в ущелье близ деревни Лаффре, навстречу отряду выдвинулись королевские части под командованием генерала Маршана. Несмотря на то что под ружьем у Маршана находилось шесть полков (три пехотных, гусарский, саперный и артиллерийский), в ущелье он отправил роту саперов и батальон 5-го линейного полка (те должны были взорвать мост). Командовал ими некто капитан Рандон. Но на полпути отряд Рандона сталкивается с авангардом Наполеона.

Не желавший начинать братоубийственную бойню, Бонапарт предпринимает следующее. Он приказывает своим солдатам переложить ружья из правой руки в левую и опустить. Остановив жестом руки отряд, Наполеон дальше идёт один, навстречу направленным на него ружьям. Подойдя к солдатам 5-го линейного полка на расстояние пистолетного выстрела, он распахивает на груди сюртук и громко кричит:

– Солдаты пятого полка! Надеюсь, вы узнали своего Императора?! Неужели среди вас есть желающие выстрелить мне в грудь?.. Я в вашей власти… Если захотите, вы можете застрелить вашего Императора прямо сейчас!..

И тут послышался какой-то гул. Становясь все громче и громче, с какого-то мгновения этот гул стал различимым: французские солдаты радостно приветствовали того, кому привыкли кричать только одно:

– Vivat l’empereur!.. Vivat l’empereur!.. Vivat l’empereur!..

После того как действия 5-го полка поддержали солдаты 7-го линейного (командир – генерал Лабедуайер), к концу дня чаша весов оказалась на стороне бонапартистов. Мятежные полки покинули Гренобль, а с ними и вооруженные чем попало горожане и местные крестьяне. Когда на следующий день в город входит Наполеон, людская толпа несет его на руках.

– Vivat l’empereur!.. Vivat l’empereur!.. Vivat l’empereur!..

10 марта вслед за Греноблем пал Лион. Страна напоминала разворошенный муравейник. Все сновали и суетились, не зная радоваться или спасаться бегством. Бурбоны уже успели надоесть. Но никто не хотел опять воевать. А возвращение Наполеона, понимал каждый, в любом случае означало войну…

И тогда власти идут на беспрецедентный шаг: навстречу мятежной наполеоновской армии выдвигается «храбрейший из храбрых» («le Brave des Braves») – маршал Ней. Но Ней уже не тот Ней, который вел свой корпус по скрипучему льду Днепра. Ней обещал Бурбонам доставить беглеца в Париж… в железной клетке.

Однако мало кто знал, что Ней колебался. Этот маршал был отчаянным и храбрым, но не подлым и забывчивым. Ней по-прежнему оставался маршалом Императора. И об этом знал не только он сам, но и Бонапарт. Ничего удивительного, что уже на марше Нею доставили коротенькую записку «от Самого»: «Ней! Идите мне навстречу в Шалон. Я Вас приму так же, как на другой день после битвы под Москвой».

И Ней все понял. Вскочив на коня, он выхватил из ножен саблю и воскликнул:

– Мои офицеры и солдаты! Дело Бурбонов дохлое! Оно погибло навсегда!..

Армия Нея в полном составе перешла на сторону Наполеона. Людовик XVIII бежал в Гент. Теперь можно было идти на Париж…

20 марта, в девять вечера, Император вернулся в Тюильри.

А. Тьер: «Так, за двадцать дней, с 1 по 20 марта, свершилось необычайное пророчество о том, что императорский орел полетит без остановок с колокольни на колокольню до самых башен Нотр-Дама. Не было в судьбе Наполеона события более необыкновенного и с виду более необъяснимого… Ведь подлинными причинами необычайной революции, помимо ошибок Бурбонов, была проницательность Наполеона, прочитавшего сердце оскорбленной эмигрантами Франции, и его отвага, когда он привлек на свою сторону первый же колебавшийся между долгом и чувствами батальон»³².

Как вспоминал на острове Святой Елены сам Наполеон, Париж встретил изгнанника овациями: «…Отбоя не было от тысяч офицеров и граждан столицы, пытавшихся заключить его в объятия; толпы восторженных людей понесли его на плечах во дворец среди сильнейшего хаоса, похожего на тот, что охватывает неуправляемую толпу, готовую разорвать человека на части»³³.

А в Тюильри стояла непривычная суета: это лакеи спешно заменяли напольные ковры с королевскими лилиями на другие – старые, на которых красовались императорские золотые пчёлы. Пчёлы, пчёлы, пчёлы…

Была ранняя весна. Париж гудел, как растревоженный после зимней спячки пчелиный улей…

* * *

Малыш Оноре, мы о тебе вновь едва не позабыли.

Так вот, в те исторические дни юный Бальзак вместе со сверстниками восторженно кричал:

– Vivat l’empereur! Vivat!..

Ему тогда казалось, что большей радости, чем возвращение Наполеона, не может быть на свете. Для простых французов очередное появление Бонапарта явилось некой реинкарнацией былых времён. Именно поэтому многие восприняли это как личный праздник. Однако, как заметил Оноре (или это ему только показалось?), далеко не все разделяли с подростком его восторженные чувства.

Теперь о пансионе Лепитра.

Вообще, все пансионы в своей жизни Оноре будет вспоминать с содроганием. Впрочем, иначе и быть не могло. На рассвете учеников будили так называемые зануды – учителя интерната. После подъёма – утренний туалет, с чисткой зубов и плесканием в лицо холодной водой; скудный завтрак… Занятия, которые, кроме скуки, навевали тоску по дому и семье. Мечталось дотянуть до спасительной перемены, во время которой иногда удавалось чего-нибудь перехватить, если, конечно, имелись карманные деньги. Хотя «перехватить» громко сказано: консьерж Мишель торговал таким отвратительным кофе, что… Но ведь другого-то не было. И так изо дня в день.

Трудно представить, как одинок был Оноре в этой клерикальной школе. Брошенный собственной матерью мальчонка оказался наедине с самим собой и с обстоятельствами. А обстоятельства были таковы, что плата за пребывание в школе Лепитра, включая обучение, питание и одежду, была относительно скромной. Но беда заключалась в другом: руководство школой сильно «экономило» на учениках – да-да, дирекция беззастенчиво воровала! Ученик мог выжить, если из дома присылались деньги и тёплые вещи, например шерстяные носки или кожаные перчатки. О, как у него в зимние вечера мёрзли ноги! Порой казалось, что эти ледяные ноги невозможно согреть. Что уж говорить о руках! Вечно красные и холодные, они не могли согреться, даже когда на них приходилось долго дуть. Но горячего воздуха из детского тельца явно не хватало.

Перчатки… Кожаные добротные перчатки могли позволить себе лишь маменькины сынки, коих в школе было немало. Но для таких сорванцов, как Оноре, не замечать мук холода считалось неким шиком, отличавшим будущего мужчину от хлюпика.

Несколько месяцев учёбы в пансионе Лепитра оставили в душе Бальзака не менее глубокое впечатление, чем пребывание в Вандомском коллеже. Расставание с Лепитром прошло без пышных проводов.

Хотя запомнилось многое. Например, благодаря пройдохе-консьержу Мишелю он впервые испробовал кофе – напиток, который в последующей жизни заменит ему вино, пиво, чай, а также сидр и всё остальное, вместе взятое. (И это при том, что кофе от Мишеля все единогласно называли «отвратительным пойлом».) Ведь «Бальзак и кофе – это некий букет единого целого», – скажет один из его современников.

И всё благодаря некоему Мишелю. Как пишет А. Моруа, этот тип был «сущим контрабандистом», который «…“смотрел сквозь пальцы на самовольные отлучки и поздние возвращения воспитанников и снабжал их запретными книгами”; у него всегда можно было выпить кофе с молоком – такой аристократический завтрак был доступен лишь немногим, ибо при Наполеоне колониальные товары стоили очень дорого. Оноре, вечно сидевший без гроша, нередко бывал в долгу у этого человека»³⁴.

Кофе заменял бедному Оноре все прелести жизни, в частности телесные удовольствия в парижских борделях. Придёт время, успокаивал он себя, и его будут добиваться лучшие женщины Парижа. Да, такое время непременно придёт. И Его будут добиваться лучшие из лучших! Но тогда, удручённый рассказами своих товарищей о любовных (зачастую – вымышленных) подвигах, с этими мыслями он жил и засыпал.

Кружева… Кружева…

* * *

«Сто дней» реинкарнации Наполеона Бонапарта закончились разгромом французской армии под Ватерлоо и высылкой «узурпатора» на затерянный в Атлантике остров Святой Елены. Политические иллюзии рассеялись, и к власти вновь вернулся Луи-Огурец.

На сей раз всё оказалось серьёзнее. Бурбоны не церемонились. Из страны изгоняли бонапартистов, «цареубийц», республиканцев и прочих неугодных, одновременно конфискуя их имущество. Особо нещадно расправлялись с наполеоновскими генералами и маршалами. Когда казнили маршала Нея, стало понятно: государственный террор достиг своего апогея.

После падения Парижа в 1814 году именно маршал Ней уговорил императора отречься от престола. Бурбоны доверили ему стать членом военного совета; тогда же маршал возглавил королевскую 6-ю дивизию. Однако по возвращении Наполеона с острова Эльбы, как мы помним, перешёл на его сторону.

А потом произошла развязка. К середине 1815 года Мишель Ней командовал 1-м и 2-м корпусами. В сражении при Ватерлоо он руководил центром французских войск, до последнего сдерживая натиск неприятеля (во время боя под ним было убито пять коней!). Когда всё закончилось, Ней был арестован и привезён в Париж. Людовик приказал судить опального маршала. Военный суд отказался участвовать в этом; зато из ста шестидесяти пэров сто тридцать девять голосов было подано за смертную казнь без права обжалования приговора.

Маршала Нея казнят 7 декабря 1815 года близ Парижской обсерватории. Последнее «пли!» Ней скомандовал сам. По иронии судьбы, легендарного наполеоновского военачальника расстреляли французские солдаты…

Утраченные иллюзии – на самом деле не только название бальзаковского романа. Иллюзии – это то, чего наш герой лишился задолго до лишения своей мужской девственности. Позже Бальзак будет вспоминать, когда в его добром сердце впервые появилось зерно цинизма. И сколько бы ни думал, мысли всегда наталкивались на случай, произошедший с ним в доме родителей.

Обожаемая им сестра Лора (самый близкий Оноре человек) однажды с таинственным видом передала ему некое семечко, не преминув шепнуть, что оно – «драгоценнейшее семя кактуса из Святой Земли».

– Надеюсь, – с придыханием говорила Лора, – тебе удастся не только его сохранить, но и вырастить из него бесценный кактус!..

Оноре пообещал, что непременно это сделает. Он нашёл горшок, насыпал туда земли, прикопал семечко, полил водой и… стал терпеливо ждать. Через какое-то время появился росток, который, по мере того как его старательно поливал хозяин, быстро увеличивался. Оноре был чрезвычайно рад, что его старания не пропадали даром. Однако со временем растение дало плод, скоро превратившийся… в тыкву. Лора громко смеялась. Ну а Оноре…

С тех пор он навсегда лишился всяческих иллюзий.

Осенью 1815 года Бернар-Франсуа забирает сына из пансиона Лепитра и отправляет для продолжения учёбы к своему старому знакомому г-ну Ганзеру (г-н Бёзлен к тому времени скончался). К слову, курс риторики Оноре по-прежнему слушает в королевском коллеже Карла Великого. Однако учился отпрыск славного рода Бальзаков крайне посредственно, что сильно уязвляло матушку.

Узнав, что он всего лишь тридцать второй в латинском переводе, Анна-Шарлотта пишет ему довольно гневное письмо: «Мой дорогой Оноре, не могу подобрать выражений достаточно сильных, чтобы описать боль, которую ты мне причинил, ты делаешь меня по-настоящему несчастной, тогда как, отдавая всю себя моим детям, я должна была бы видеть в них мое счастье… Ты прекрасно понимаешь, что тридцать второй ученик не может принимать участие в празднике, посвященном Карлу Великому, человеку вдумчивому и трудолюбивому. Прощайте, все мои радости, ведь я столь часто лишена возможности собрать вокруг себя детей, я так счастлива, когда они рядом, но мой сын совершает преступление против сыновней любви, так как ставит себя в положение, когда не может прийти домой и обнять свою мать. Я должна была послать за тобой в восемь утра, чтобы мы все вместе позавтракали и пообедали, хорошенько поболтали. Но отсутствие прилежания, легкомыслие, ошибки заставляют меня оставить тебя в пансионе»³⁵.

В тот раз его не пригласили на семейные посиделки. Прощай, вкусный домашний обед…

В ноябре 1816 года жизнь Оноре кардинально меняется: он становится студентом юридического факультета Сорбонны. Тогда же посещает Коллеж де Франс, заслушиваясь лекциями известных профессоров. Одновременно с учёбой юный студент подрабатывает в адвокатской конторе.

Лора Сюрвиль: «В этот период своей жизни брат был очень занят, ибо помимо посещения лекций и работы, поручаемой патронами, ему приходилось еще готовиться к очередным экзаменам; но деятельная его натура, его память и способности были таковы, что он еще урывал время, чтобы закончить вечер за карточным столом у нашей бабушки, и эта добрая и славная женщина, по неосмотрительности ли или по нарочитой рассеянности, позволяла ему легко выигрывать в вист или бостон деньги, нужные для приобретения книг. В память о ней он навсегда сохранил любовь к этим играм; он вспоминал ее словечки, а когда однажды воскресил в памяти один ее жест, это стало для него радостью, вырванной у могилы!»³⁶

О том, что деньги зарабатываются тяжёлым трудом, первой ему заявила уже стареющая матушка (ей к тому времени стукнуло тридцать восемь):

– Работать, работать и ещё раз – работать!

– Да работа клерком – это же просто рабство! – не выдержал однажды Оноре.

– Что?! – всхлипнула maman. – Работа, милый мой, это прежде всего долг перед семьёй, да и перед всеми нами… В конце концов, Оноре, ты должен зарабатывать деньги! – назвала мадам Бальзак вещи своими именами. – Деньги, дорогой, ох как пригодятся, когда у тебя появятся собственные дети. Без них – никуда…

– Да, но…

– Никаких «но»! – окончательно вышла из себя г-жа Бальзак. – Чтобы чего-то достичь в жизни, ты должен вкалывать как вол!

Вкалывать в жалкой лачуге стряпчего Оноре не хотел. Тем более «как вол». Он желал лишь одного – свободы. И от правоведческой неволи, и от матушки, и от… И от всего.

* * *

Маменькины доводы оказались убедительнее. В результате студент стал младшим клерком в конторе поверенного мсье де Мервиля¹⁰. Жан-Батист Гийонне-Мервиль, чья контора располагалась на улице Кокийер, 42, был другом отца Оноре, поэтому с устройством юноши проблем не возникло. Зато сама работа давалась нелегко. Тем не менее первое, с чем пришлось столкнуться юному клерку, это нехватка базовых знаний по праву.

«Хотя он посещал две самые лучшие французские школы – Вандомский коллеж и лицей Карла Великого, – он вышел оттуда со всеми признаками самоучки – пишет Г. Робб. – Даже романы, написанные тридцать лет спустя, изобилующие громкими фамилиями и учеными аллюзиями, выдают пристрастие к беспорядочному чтению. Атмосферу книг он часто ценил больше содержания. Привычка Бальзака накапливать знания явно вступала в противоречие с заведениями, где учили по готовым лекалам»³⁷.

Маячившая на горизонте свобода на деле обернулась удавкой хлопот и обязанностей. Он вставал с первыми лучами солнца; в пять утра уже выходил на работу. И, ёжась от холода, с большой неохотой брёл туда, где его ждала душная комнатушка, пропахшая бумагой и какой-то кислятиной, с грязными окнами и ободранными обоями. Здесь Оноре встречал таких же несчастных и сонных младших клерков.

Потом эта комнатушка будет не раз появляться в его «человеческих комедиях».

Грэм Робб: «Она [комната. – В. С.] появляется… как своего рода батискаф, который каждый день опускался в мутнейшие воды социального моря. За иллюминаторами проплывали мрачные создания, не описанные нигде, кроме скучных судебных документов»³⁸.

Да и честный стряпчий, каким в глазах Бальзака являлся Гийонне де Мервиль, вернётся в «Полковнике Шабере» («Le Colonel Chabert») в образе адвоката Дервиля. Именно там, в конторе стряпчего Мервиля, одном «из самых отвратительных заведений на службе общества», молодой Бальзак постигал азы изнанки жизни.

«Роясь в делах, – замечает А. Труайя, – Бальзак знакомится с тонкостями судебной процедуры, от него не ускользают ни комические, ни горестные детали судеб неизвестных ему людей, перед глазами разворачивается роман с множеством действующих лиц, которые дышат и страдают. Никогда прежде не становился он свидетелем столь неприкрытой жизни. Иногда кажется, что сквозь выведенные каллиграфическим почерком строки доносится интимный запах каждой семьи, преследует его неотступно, словно приговоренного наблюдать за чужим существованием, будто он одновременно еще и эти люди и у него нет больше собственной судьбы. Целый мир набрасывался на него, словно кошмар»³⁹.

К весне 1818 года первая ступень в его юридической карьере в качестве младшего клерка будет пройдена, и в апреле поднаторевшего в праве Оноре устраивают в адвокатскую контору друга семьи (а по совместительству – соседа по квартире) Виктора Пассе¹¹. Здесь он окончательно научится оформлять и расторгать контракты, составлять завещания и виртуозно обходить «подводные камни» брачных контрактов.

В своём «Нотариусе» Бальзак писал, что после такой стажировки «…молодому человеку трудно сохранить чистоту: он знает изнанку каждого крупного состояния, видит ужасную борьбу наследников над еще неостывшими трупами, человеческое сердце, сжатое Уголовным кодексом»⁴⁰.

Рано или поздно всё заканчивается. 4 января 1819 года Оноре де Бальзак становится наконец бакалавром права. Цель достигнута: он дипломированный юрист. И теперь, как полагала матушка, деньги сами посыпятся в карман его чёрного сюртука.

Только сам Оноре так не считал. Став юристом, он сделал для себя очевидный вывод: заниматься правом никогда не будет! Юристы, доктора и священники ведь не просто так носят чёрные одежды – это цвет траура. Так пусть это будет траур по его утраченным иллюзиям. С него хватит! С иллюзиями покончено раз и навсегда. Он станет… писателем!

* * *

Этот, без преувеличения, выбор по призванию Оноре сделал исключительно сам: с дипломом бакалавра в кармане он… отказался от юридической практики.

Позже в одном из писем Лоре Бальзак напишет: «Если я поступлю на должность, я пропал. Я стану приказчиком, машиной, цирковой лошадкой, которая делает свои тридцать-сорок кругов по манежу, пьет, жрет и спит в установленные часы; я стану самым заурядным человеком. И это называют жизнью – это вращение, подобное вращению жернова, это вечное возвращение вечно одинаковых предметов»⁴¹.

Разве человек с такими мыслями смог бы долго продержаться в конторе нотариуса или адвоката? Конечно, нет. Решено, он будет только писателем! Именно об этом новоиспеченный юрист и заявил своему отцу. Как ни странно, юноша встретил со стороны батюшки полное понимание.

То была первая победа юного Бальзака: он окончательно определился с жизненным направлением.

Мысль об отдельном жилье возникла у Оноре не на пустом месте. Ещё в 1817 году Французская Академия объявила литературный конкурс, в котором мог принять участие любой желающий. Вот он, шанс! И 4 августа 1819 года Оноре начинает жить самостоятельной жизнью в крохотной мансарде на улице Ледигьер.

Это был первый шаг к свободе, к которой он так стремился. И всё-таки юноша волновался. Отныне он оставался один на один с самим собой и своими мыслями. А на выходе через год-два должно было появиться нечто, способное перевернуть его будущее. Отпрыску отводилось ровно два года на то, чтобы затмить Париж, появившись в столице в ранге молодого и талантливого писателя. 120 франков в месяц, съёмная комната и запрет появляться в обществе – вот те непременные условия, поставленные «юному дарованию» строгим батюшкой. Согласитесь, не каждый день встречаются такие отцы. Впрочем, и дети тоже.

Хотя со стороны всё это выглядит несколько странно: действительно, стоило ли неискушенного юношу подвергать такому серьёзному испытанию? Но это, как уже было сказано, взгляд со стороны, тем более – из сегодняшнего дня. В те неспокойные годы не только в семье Бернара-Франсуа, но и в сотнях других европейских семей так было принято – отделять повзрослевшего юнца подальше от отца с матерью и привычного для него образа жизни, дабы тот познал изнанку общества на собственном непростом опыте, если хотите – на собственной шкуре.

Подобная постановка вопроса для нас с вами видится, безусловно, диковато. И здесь, пожалуй, следует согласиться с французами, относившимся к своим чадам столь «бесчеловечно»: такое воспитание являлось самой настоящей школой выживания, своего рода испытательным сроком для дальнейшей жизни, некой необходимостью для самостоятельного вхождения отпрыска в достаточно сложный человеческий социум.

Отныне Оноре приходилось надеяться исключительно на себя: как одеваться, чем питаться, а также лично планировать каждый собственный день. Это только кажется, что нет ничего проще – встал, оделся и пошёл. Неожиданно для себя юный «гений» столкнулся с сонмом проблем и забот.

Хорошо сидеть в тёплой и уютной комнате за письменным столом, а после, поработав и сытно отобедав, часа два-три крепко вздремнуть на свежих простынях. Именно так поначалу и представлялась Оноре самостоятельная жизнь.

Но реальность оказалась намного сложнее, скучнее и не столь романтична. Да что там! Самостоятельная жизнь предстала во всей своей обнажённости – с её жестокостью, цинизмом и опасностями. Например, легко рассуждать об обеде, когда в кармане громко позвякивает. Однако денег, высылаемых матушкой, хватало лишь на то, чтобы едва сводить концы с концами и не падать в голодные обмороки. Достаточно сказать, что хлеба как такового в убогой мансарде на улице Ледигьер никогда не было. Ибо имелись сухари. А всё потому, что эти одеревеневшие от времени хлебные куски стоили гораздо дешевле, чем свежий, ноздреватый и пахуче-дурманящий ломоть… Впрочем, не будем об этом. Как и о хрустящем круассане… Круассан! Он исключительно для богачей. Такой вкусный и буквально тающий во рту…

Ну так вот, если деревянный сухарь обмакнуть в разбавленное козье молоко, он становится мягким и податливым. И прикрыв в такие минуты глаза, можно увидеть, что ты ешь не чёрствый сухарь, а свежий пирог с яблоками, поданный в воскресный день к столу милой бабушкой. Да и круассаны… Нет-нет, только не о круассанах!

Если он обнаглеет и станет поедать свежий хлеб! и круассаны! – то очень быстро проест все деньги, предназначенные для насущных расходов. А это, поверьте, немало: одна ненасытная лампа для освещения сжирает три су¹² в день! Да ещё расходы на прачку, стиравшую рубашки, штаны и постельное бельё (два су); уголь для тепла (тоже два су); молочнице… торговцу кофе… и… и… и…

Этих «и» было слишком много, чтобы можно было справиться с ними одним махом.

Например, зубы. Да-да, обыкновенные зубы, которых, если верить дантистам, во рту человека должно быть ровно тридцать два. У Оноре их меньше. Два или три уже успели вытянуть безжалостной козьей ножкой. А всё потому, что эти разнесчастные зубы, которые у обычных юношей и девушек обычно не болят, у бедняги Оноре почему-то постоянно ныли, вызывая массу страданий. Батюшка говорил, что такое может быть от сладкого; матушка вторила другое: плохо, мол, чистит зубы, следовательно, не следит за ртом. А как за ним следить: стоять у зеркала и смотреть? Так всю жизнь и просмотришь, не успев ничего написать…

Идти к дантисту – себе дороже. Визит к мсье Дютье обойдётся… э-э… Вот-вот. Поэтому к этим алчным дантистам не стоит наведываться вовсе. С ними, зубодёрами, вылетишь в трубу! Так что приходилось тихо страдать, а иногда и… стонать.

Правда, с таким положением дел не соглашался Адриен Даблен. По факту – преданный друг (несмотря на его тридцать шесть!), в действительности же – этакий негласный опекун, назначенный матушкой, чтобы приглядывал за «её милым Оноре». Так что тому ничего не оставалось, как «приглядывать». На деле же – частенько надоедать своими несносными советами.

– Оноре, дружок, как твои зубы? – спросит, бывало.

– Всё в порядке, Адриен, а что?

– У тебя же на нижнем коренном имелось дупло… Помню, как ты мучился. Сходил бы к дантисту…

– Да я про тот зуб давно забыл! Приложил к вздувшейся десне, как подсказала молочница Генриетта, свиное сало, и зуб тут же успокоился.

– Но ведь там же дупло! – не унимался Даблен. – Зуб снова заболит, его непременно следует полечить…

– Ерунда! Запомни: волки никогда не обращаются к зубодёрам. А клыки у них – ух!..

* * *

Мансарда в шестиэтажном доме была далека от совершенства и напоминала скорее склеп, нежели жилое помещение.

Её описание мы без труда находим в «Шагреневой коже»: «Как ужасна была эта мансарда с желтыми грязными стенами! От нее так и пахнуло на меня нищетой… в щели между черепицами сквозило небо… Комната стоила мне три су в день…»

Убогость каморки сильно раздражала: окружающий мир следовало переделывать под себя. Письменный стол… Его просто не было. Хозяин жилья и не думал тратиться на такую роскошь: кому он нужен, этот письменный стол?! Разве какому-нибудь сумасшедшему писаке – так такому не место в подобной мансарде на улице Ледигьер. Вместо стола – бюро. Жалкое и обшарпанное, как сама каморка, покрытое неприглядным сафьяном. Старое кресло, стоявшее в углу, угрожало оказаться рассадником тысяч безжалостных клопов… То же с матрасом расшатанной кровати. А эти облезлые стены!

Нет-нет, здесь всё будет по-другому. Сюда, в простенок, он повесит великолепное зеркало в золочёной раме… А здесь, напротив, будет помещена гравюра с изображением родных сердцу турских лугов… Письменное бюро следует хорошенько отмыть, поставив на него бронзовый подсвечник… Вороньи перья, писчая бумага, чернильница… Шаткий стул, на котором будет сидеть при написании сочинений, следует отдать в починку…

Эти несчастные су! Складываясь один к одному, они превращались в солидные десятки и сотни, а потом… Потом – во франки. Франки – это угроза впасть в долги, что вообще недопустимо. Как говорила матушка, он должен быть осмотрителен и бережлив. Иначе не продержаться. Легко сказать! Денег сильно не хватало. В мансарде постоянно гулял ветер. Следует прикупить тёплый халат, а на голову – ватиновый колпак. И… и… и…

Эти «и» убивали! Им не было конца. От мелких делишек раскалывалась голова! И лишь перо и шуршащая под ним бумага освобождали от надоедливых мыслей. Тогда-то и начиналось самое настоящее: на сцене появлялся истинный Оноре. Думающий и пишущий. В обнимку с его героями, характерами, действиями персонажей, их мыслями, чувствами, переживаниями и потребностями. Всё это и был Бальзак, выросший из безвестного сочинителя в великого романиста.

Первые шишки оказались болезненны. И всё же мысль о свободе окрыляла. Свобода! Наслаждаться ею хотелось вечно.

«Помню, как весело, бывало, я завтракал хлебом с молоком, – пишет Оноре в «Шагреневой коже», – вдыхая воздух у открытого окна, откуда открывался вид на крыши, бурые, сероватые или красные, аспидные и черепичные, поросшие желтым или зеленым мхом. Вначале этот пейзаж казался мне скучным, но вскоре я обнаружил в нем своеобразную прелесть. По вечерам полосы света, пробивавшегося из-за неплотно прикрытых ставней, оттеняли и оживляли темную бездну этого своеобразного мира. Порой сквозь туман бледные лучи фонарей бросали снизу свой желтоватый свет и слабо означали вдоль улиц извилистую линию скученных крыш, океан неподвижных волн… Словом, поэтические и мимолетные эффекты дневного света, печаль туманов, внезапно появляющиеся солнечные пятна, волшебная тишина ночи, рождение утренней зари, султаны дыма над трубами – все явления этой необычайной природы стали для меня привычны и развлекали меня. Я любил свою тюрьму, ведь я находился в ней по доброй воле».

Всё по-честному: юноша наслаждался тем, что выбрал сам, по собственной воле.

Но как же ты ошибался, милый Оноре! Свобода – та же медаль: при наличии лицевой стороны обязательно бывает оборотная…

* * *

Итак, Париж, улица Ледигьер. Начало литературного поприща молодого и начинающего писателя. Париж – не Тур, и даже не все те городки, где он бывал, вместе взятые. Париж – это Париж, столица. Лувр, Нотр-Дам-де-Пари, Елисейские Поля, Булонский лес…

Однако пока столица вдохновляла – и только. А ещё – соблазняла. Но вот славой и не пахло. Ни славы, ни признания собратьев по перу, ни звона в кармане золотых, ни хруста крупных ассигнаций, ни дорогих обедов в кругу почитателей-обожателей (и обожательниц!) – ничего! Каторжный труд взамен скудного обеда. Пока только это. Оставалось последнее – надежда. Вот она-то и придавала юному и тщеславному человеку веру в себя и в то, чем он занимался. Хотя, как уверяют мудрецы, иногда для высокой цели бывает достаточно одной лишь надежды.

Первый серьёзный труд обернулся большим разочарованием. В конце апреля 1820 года, как пишет сестра Лора, Оноре явился к отцу с готовой трагедией. Во всё лицо белозубая улыбка, а в глазах – торжество триумфатора. Молодой писатель уверен: его «Кромвель» гениален! Кропотливый труд во время бессонных ночей должен был окупиться сторицей.

Для начала организовали чтение в кругу друзей. И вот все в сборе.

«Друзья являются, начинается торжественное испытание, – вспоминает сестра. – Восторг автора постепенно стынет, ибо по лицам слушателей, холодным либо удрученным, он замечает, что не производит большого впечатления. Я была в числе удрученных. То, что я выстрадала во время этого чтения, предвосхитило тот ужас, коий довелось мне испытать при первых представлениях “Вотрена” и “Кинолы”. “Кромвель” еще не был отмщением г-ну ***; последний с обычной резкостью высказал свое мнение о трагедии. Оноре, повысив голос, отвергает его суждение, но прочие слушатели, хотя и в более мягкой форме, тоже говорят, что произведение весьма несовершенно. Наш отец собирает все суждения и предлагает дать прочитать “Кромвеля” какому-нибудь почтенному лицу, знающему и беспристрастному. Г-н де Сюрвиль, инженер, строитель Уркского канала, который впоследствии станет его зятем, предлагает своего бывшего учителя из Политехнической школы. Брат принимает этого литературного старейшину в качестве верховного судии. Славный старик добросовестно прочитал пьесу и объявил, что автору следует заняться чем угодно, только не литературой. Оноре мужественно принял этот удар – он не дрогнул и не разбил себе голову о стену, ибо не признал себя побежденным.

– Трагедии не мое дело, вот и все, – сказал он и снова взялся за перо»⁴².

Кажется, Цицерон заметил: поддержи талантливого, ибо бесталанный пробьёт себе дорогу сам! Бесценный дар Оноре нуждался в поддержке. Неужели труду стольких бессонных ночей уготовано бесславно желтеть в письменном столе? Нет, этому не бывать! Ему просто завидуют! А если нет?..

Близкий товарищ Оноре Даблен, видя состояние друга, взялся помочь:

– Стоит ли грустить, Оноре? Твой «Кромвель» просто великолепен, но кто его видел?

– Ну… моя трагедия… некоторые считают её скучной…

– Ерунда! Если предлагать – то труппе Comédie-Française.

– Comédie-Française? – удивился тот.

– Вот именно. Там халтура не пройдёт! А «Кромвель» – никакая не халтура. Все будут сражены глубиной твоего таланта и отточенностью исторических персонажей…

Друг познаётся в беде. И очень хорошо, когда рядом этот самый друг имеется. Бескорыстный поступок добряка Даблена позже найдёт отражение не в одном бальзаковском романе. А пока он, скромный торговец скобяными товарами, имевший к театральным подмосткам не бо́льшую близость, чем Колумб к индийским берегам, пытается найти кого-то, кто смог бы помочь начинающему гению.

«Ценитель» нашёлся в лице некоего мсье Лафона – отнюдь не театрального кумира, тем не менее настоящего актёра. Его никто не знает, ибо роли, которые тот играет в Комеди́ Франсе́з, безнадёжно проходные – «подай-принеси» и «кушать подано». Это для изысканной театральной публики: если уж актёра – так непременно уровня Рокур или Франсуа Тальма. Но в глазах Оноре и Лафон за счастье. Ведь если он (сам Лафон!), ознакомившись с «Кромвелем», представит трагедию молодого драматурга (а она просто не может не понравиться!) своим партнёрам по театру, то драма будет немедленно поставлена в столичном Comédie-Française. А это несомненное признание таланта! Трагедией заинтересуются члены правительства и, кто знает, быть может, сам король Луи! Вот он, прямой путь к Славе и Богатству.

Однако в последний момент уже заупрямился сам Оноре:

– Нет, с меня хватит! Если и этот, как его…

– Мсье Лафон…

– Если и этот именитый актёр скажет, что мой «Кромвель» – тягомотина, у меня окончательно сдадут нервы, после чего вообще не останется сил писать дальше.

– Но как же быть? – воскликнул Даблен.

– Хватит критиков, они мне просто надоели! Я им всем докажу, что Оноре Бальзак кое-что может. Поверь, настанет час, когда все эти критики при упоминании моего имени будут снимать шляпы…

* * *

Как бы то ни было, пока для начинающего писателя всё выглядело довольно безрадостно. Из окна мрачной мансарды Оноре видел лишь унылую повседневность – редких прохожих да кровли парижских домов («бурые, сероватые или красные, аспидные и черепичные»). Тоска и неопределённое будущее. Впору вешаться…

Впрочем, последнее в планы юного Бальзака никак не входит. Дитя Империи, он вместе с молоком матери (правильнее – кормилицы) впитал в себя почти фанатичное обожание Наполеона. То было поколение, влюблённое в своего императора больше, чем в родного отца. До мозга костей. До умопомрачения. И пусть императорская армия разбита, а кумира французов отныне называют не иначе, как узурпатором, не так-то просто отнять предмет всеобщего обожания. Выходец из простой семьи, покоривший полмира, – это ли не тот, которому следует поклоняться? И если Наполеон стал императором, завоевав Европу оружием, то почему бы ему, Бальзаку, молодому и талантливому, не стать… императором пера? Фантастично? Конечно. Только кто сказал, что не осуществимо? Ведь он не простой писака, а Бальзак! Оноре де. Последняя маленькая приписка, появившаяся не столь давно у всей семьи, ещё больше укрепляла его веру, придавая смелости и окрыляя надеждой.

Из письма сестре Лоре: «…Великий Расин потратил два года на отделку “Федры”, предмет зависти всех поэтов. Два года!.. два года!.. подумай только, целых два года!.. Но мне сладостно, изнуряя себя день и ночь, мысленно связывать свои труды со столь дорогими мне существами! Ах, сестра, если небо одарило меня хоть крупицей таланта, великой радостью для меня будет увидеть, как моя слава озарит всех вас! – писал он сестре. – Что за блаженство победить забвение и еще больше прославить имя Бальзака! При этой мысли кровь у меня бурлит! Когда мне случается набрести на удачную идею, мне кажется, что я слышу твой голос: “Ну же, держись!”

…Какие страдания приносит любовь к славе! Да здравствуют бакалейщики, черт побери! Они весь день продают, вечером подсчитывают выручку, время от времени упиваются какой-нибудь мерзкой мелодрамой – и счастливы!.. Однако они проводят все свое время между сырами и гостиной. Живут полной жизнью скорее литераторы; однако все они сидят без гроша и богаты только спесью. Да что там! Пусть себе живут, как знают, и те и другие, и да здравствуют все на свете!»⁴³

И всё-таки ему тяжело. Рядом с гением всегда кто-то должен быть рядом – тот, кто бы помогал, баловал, заботился и любил. Без любящего «кого-то» трудно втройне.

Однажды он сообщил Лоре, что нанял слугу:

«…У него такое же смешное имя, как у слуги доктора. Тот слуга зовется Тихоня, а мой зовется Я-сам. Право, скверное приобретение!.. Я-сам ленив, неловок, нерасторопен. Его хозяин хочет есть, хочет пить, а он не предлагает ему ни хлеба, ни воды – он даже не может защитить его от ветра, дующего в дверь, и в окно, как Тюлу в свою флейту, только не так приятно.

Следует выговор хозяина слуге.

– Я-сам! – Чего изволите, сударь? – Видите вы эту паутину, в ней жужжит большая муха, да так громко, что я чуть не оглох! А эту живность, прогуливающуюся по постели, а эту пыль на оконных стеклах, от которой я слепну?..

Лентяй глядит, но не трогается с места! И несмотря на все эти недостатки, я не могу расстаться с этим тупицей Я-самом!..»⁴⁴

В другом своём письме он продолжает начатую тему со слугой Я-самом:

«Новости насчет моего хозяйства самые плачевные: работа вредит опрятности. Бездельник Я-сам все больше распускается. Он выходит за покупками только раз в три-четыре дня к самым близким лавочникам, продающим самую скверную провизию во всем квартале; прочие слишком далеко, а этот малый экономит даже на движениях. Так что твой брат (коему предназначено сделаться столь знаменитым) уже сейчас питается как великий человек, иными словами, умирает с голоду!

Другое зловещее обстоятельство: кофе убегает и разводит ужасную пакость на полу; требуется много воды, дабы возместить ущерб; но поскольку вода сама не поднимается в мою поднебесную мансарду (она только стекает оттуда в ненастные дни), придется предусмотреть после покупки фортепьяно установку гидравлической машины, если кофе и впредь будет убегать, пока хозяин и слуга ворон считают. Не забудь послать мне вместе с Тацитом плед, чтобы укрывать ноги; и если бы ты могла присоединить к этому какую-нибудь старую-престарую шаль, она пришлась бы очень кстати. Ты смеешься? Это именно то, чего мне недостает для моего ночного одеяния. Сперва надо было подумать о ногах, которые больше всего мерзнут; я закутываю их в туренский каррик… Вышеупомянутый каррик закрывает только полтела, верхняя часть остается незащищенной от мороза, которому надо проникнуть лишь сквозь крышу и мою куртку, чтобы добраться до кожи твоего братца, слишком, увы, нежной, дабы его переносить; так что холод меня покусывает.

Что касается головы, то я рассчитываю на дантовский колпак, чтобы спасаться от аквилона. Экипированный таким образом, я смогу очень приятно существовать в своем дворце!..»⁴⁵

Но это быт, каков он есть у одинокого молодого человека. То – некий занавес, скрывающий от остальных главное – работу. Бальзак трудится не покладая рук: он пишет. Ибо знает: не будет писать – потеряется смысл его теперешней жизни. Ведь просто брызгать чернилами – не самоцель. Цель в другом – стать не просто писателем, а знаменитым, кумиром читателей!

«Ты спрашиваешь, что нового? – обращается Оноре в очередном письме к сестре. – Надо тебе рассказать; на мой чердак никто не приходит, значит, я могу говорить только о себе и болтать всякий вздор, например: на улице Ледигьер № 9 случился пожар, прямо в голове одного бедного молодого человека, и пожарные не смогли погасить огонь. Поджог совершила прекрасная женщина, с которой он даже не был знаком, говорят, что она живет во Дворце четырех наций, за мостом Искусств; она зовется Слава. Беда в том, что погорелец рассуждает, он говорит себе: “Есть у меня талант или нет, в обоих случаях я готов ко многим огорчениям! Без таланта я пропал! Придется провести всю жизнь, постоянно чувствуя неудовлетворенные желания, мелкую зависть, горькие муки!.. Если у меня есть талант, меня будут преследовать, клеветать на меня; в таком случае, я знаю, мадемуазель Слава прольет немало слез!..”»⁴⁶

С некоторых пор на его рабочем столе появляется гипсовая статуэтка незабвенного кумира – Наполеона. К ножнам шпаги Бонапарта Оноре прикрепит «скромную» табличку: «Завершить пером то, что он начал мечом! Оноре де Бальзак».

Завершит. Правда, на это уйдут годы…

* * *

Сестра нашего героя, Лора Бальзак, была под стать старшему брату – умной и чрезмерно мечтательной. А ещё унаследовала от матушки врождённый максимализм – в частности, в вопросе о браке. Уж если любить – так достойного; а замуж – непременно за лорда! Хотя, если подумать, можно бы и за маркиза. Ведь она прехорошенькая, да ещё и умница, каких поискать. Замуж не против, но чтоб не за старика-зануду. И совсем было бы хорошо, попадись молодой, красивый, знатный да богатый. Ну и с приложением в виде «де».

Однако достойных женихов на любовном горизонте пока не находилось. Если был красив – то беден; богатый – старый и скряга; знатный – «чёрный вдовец», сменивший трёх жён… Никого. Ну вот ещё… мсье Сюрвиль. Но разве этот инженер-путеец, окончивший, кстати, Политехническое училище и что-то ремонтировавший на обводном канале реки Урк, близ Вильпаризи, – так вот, разве он пара? Нет и нет! Не тот масштаб! Да, он умён и широких взглядов. Не вздорен и, кажется, влюблён. В неё, в Лору. А Лора? Она в нерешительности.

«В ту пору я еще жила в царстве мечты, – вспоминала Лора. – Вдруг я в один прекрасный день разбогатею, вдруг я выйду замуж за лорда, вдруг, вдруг, вдруг!..»⁴⁷

Мсье Сюрвиль – не лорд, и даже не маркиз. Да и без «де». Хотя… хотя это самое «де» всё-таки имелось. Эжен-Огюст-Луи был внебрачным ребенком провинциальной актрисы Катрин Аллен. Фамилия Сюрвиль – сценический псевдоним его матушки. А вот отец скончался ещё до рождения сына. На помощь матери-одиночке пришёл родной брат умершего отца, богатый руанец, который назначил побочному сыну брата годовую ренту в тысячу двести ливров. Ещё через какое-то время по решению суда Эжен был признан «побочным сыном покойного Огюста Миди де ла Гренере, имеющим право в качестве такового считаться наследником своего отца». Хотя юный Эжен продолжал называть себя Аллен-Сюрвиль.

Таким образом, мсье Сюрвиль – наследник «покойного Огюста Миди де ла Гренере», своего отца; следовательно, настоящий дворянин с достойной наследника частицей «де». Ничего удивительного, что инженер Миди де ла Гренере-Сюрвиль, в отличие от Лоры де Бальзак, считал девушку прекрасной для себя партией.

«На Новый год он явился с конфетами, но напрасно, – пишет А. Моруа. – Его банальные подарки встречали с пренебрежением. Однако в мае 1820 года молодой инженер наконец воспользовался своим правом на отцовское имя – Миди де ла Гренере – и наследство. Узнав о брачных планах сына, Катрин Аллен открыла ему тайну его рождения. В письме, адресованном графу де Бекке, генеральному директору ведомства путей сообщения, Эжен указывал, что его матушка до сих пор не позаботилась добиться исполнения давнего решения суда, а потому ему пришлось съездить в Руан, чтобы узаконить свое гражданское состояние. И он просил отныне именовать его Миди де ла Гренере-Сюрвиль»⁴⁸.

Последнее обстоятельство многое меняло. Пожизненная рента молодого человека могла обеспечить семье жизнь в достатке. Лора извелась: но он ведь даже не маркиз!

– Послушай, деточка, такими женихами не бросаются! – насела на капризную дочурку матушка. – Мсье Сюрвиль – инженер, имеет приличное жалованье… У него впереди прекрасная карьера! Хорошенько подумай, дочь моя, хотя и думать нечего: блестящая партия!..

Пьер Сиприо: «Лора строила воздушные замки. Она хотела выйти замуж за юного и прекрасного пэра Франции, карета которого была бы украшена старинным родовым гербом. Все претенденты получали безоговорочный отказ. Один – “из-за слишком худых ног, другой – из-за близоруких глаз, третий – из-за фамилии Дюран”. Сюрвиль не вскружил голову Лоре, но к нему она в конце концов почувствовала симпатию».⁴⁹

Лора была послушной дочерью. 18 мая 1820 года она выйдет замуж за мсье Сюрвиля. Венчались в парижской церкви Сен-Мерри, куда съехались многочисленные гости и родственники. Но всё это явилось некой парадной вывеской. А суровая правда заключалась в том, что жених оказался заурядным инженером второго класса со скромным жалованьем в двести шестьдесят франков в месяц, что было меньше условий, оговорённых в брачном контракте.

Однако в данной ситуации Лора повела себя в высшей степени достойно. Победила её покладистость. Как правильно замечает Андре Моруа, не в силах похвалиться настоящим, она «сама придумывала себе блестящее будущее. Уж она-то продвинет мужа по службе, пустит в ход свои связи и добьется для него подряда на строительство всех каналов Франции».⁵⁰

Лора де Сюрвиль оказалась прекрасной женой, во многом слепившей свою семью собственными руками.

* * *

За полтора года жизни в «литературной мансарде» Оноре Бальзак набил немало творческих шишек, которых ему потом хватило на годы вперёд. От здорового духа почти ничего не осталось – впрочем, как и от здорового тела. Парнишка так отощал, что матушка почти в категоричной форме заставила сына вернуться в лоно семьи, окружив «гения от литературы» домашним теплом и заботой. Нет, это не было капитуляцией! Как считал сам Бальзак, то было кратким временем собраться с новыми силами.

«Ныне я понимаю, что не богатство составляет счастье человека, – однажды напишет Оноре в письме Лоре. – …Те три года, которые я проведу (здесь), будут для меня всю остальную жизнь источником радостных воспоминаний. Ложиться спать, когда заблагорассудится, жить, как тебе вздумается, работать над тем, к чему есть склонность, а когда не хочется, вовсе ничего не делать, не ломать голову над будущим, встречаться только с умными людьми… и покидать их, когда они тебе наскучат, видеть глупцов только мимоходом и поспешно уходить, завидя их; думая о Вильпаризи, вспоминать только хорошее; иметь своей возлюбленной Новую Элоизу, своим другом – Лафонтена, своим судьей – Буало, своим образцом – Расина и местом для прогулок – кладбище Пер-Лашез… Ах, если бы это могло длиться вечно!..»⁵¹

И всё-таки начинающий писатель угнетён. Его жизнь пролетала в постоянном труде, а на выходе… На выходе почти ничего. Пшик!

Двадцатые годы XIX века – расцвет в литературе английского романтизма. Книги Байрона и Вальтера Скотта во Франции раскупаются на ура. Читателям хотелось пиратов, рыцарей и пылкой любви. А также чего-нибудь мистического: узников таинственных замков, ведьм, колдунов, любвеобильных пажей и обиженных красоток, взывающих о помощи.

Первый роман Бальзака – «Стени, или Философические заблуждения» («Sténie»), написанный в стиле Руссо и выпорхнувший из-под его пера, как поначалу казалось, чтобы прославить даровитого автора, – очень быстро принёс разочарование. Всё то же, на потребу публики: «колдунья-магнетизёрша», узники в цепях, средневековая поножовщина… Однажды он не выдержит: «Это не роман, это оскомина!..» Со «Стенией» получилась одна морока: сто раз садился за неё и столько же раз бросал. Так и не закончил. Оскомина.

А в голове ещё один роман… и ещё…

Романы – хорошо. Но для молодых французов имелось занятие посерьёзнее, чем сочинять сказки про любовь. Например… военная служба.

А. Труайя: «Его угнетает возможность провести годы на военной службе, но первого сентября 1820 года судьба улыбнулась Оноре – он освобожден от подобной перспективы. Сертификат генерального секретаря префектуры Сены говорит о том, что у молодого человека слишком маленький рост – 1 метр 655 миллиметров. Полный коротышка с цветущей физиономией и подпорченными зубами не в восторге от того, что видит в зеркале, но уверен – божественный огонь скрывается под столь неказистой оболочкой. И хочет как можно скорее доказать это. Родным, конечно же. Но главное – тысячам незнакомых людей, которые, закоснев в ежедневных заботах, ждут, сами того не зная, появления на небосводе литературы его, и только его – Бальзака».⁵²

Романы «Фалтурна» («Falthurne») и «Корсино» («Corsino») писались быстро, но ни один из них так и не был закончен. У автора, как он сам признавался, просто не хватало терпения изводить себя и бумагу. Лишь много позднее Бальзак поймёт, почему так произошло: он писал не то, что требовал его талант. Следуя общей тенденции, романист всего лишь подстраивался под модный англо-французский роман того времени. Отсюда цепь неудач.

Нет, такое непозволительно, это не для него! Это просто немыслимо!..

И всё-таки Оноре ошибался! Он делал всё правильно. А несколько неудачных произведений оказались лишь ступеньками вверх. Проходя эти ступеньки, рождался блистательный писатель-романист. Он научился таким образом писать романы!

Из письма Бальзака сестре Лоре: «Если бы хоть кто-нибудь придал немного прелести моему холодному существованию! Нет для меня цветов жизни, а ведь я в том возрасте, когда они расцветают! К чему мне будут богатство и наслаждения, когда моя юность уже пройдет? Зачем нужен театральный костюм, если ты больше не играешь роли? Старик – это человек, который отобедал и теперь смотрит, как едят другие, а я молод, моя тарелка пуста, и я голоден! Лора, Лора, исполнятся ли когда-нибудь два самых заветных моих желания: быть знаменитым и быть любимым?..»⁵³

Но однажды всё закончилось. Basta, сказал строгий батюшка, ba-sta! Довольно сомнительного сочинительства. В январе 1821 года очередной платы за съёмную квартиру на улице Ледигьер не последовало.

– Всё, съезжай, голубок, – огорошил сына отец. – Уговор дороже денег. По крайней мере, я своё слово сдержал. А ты? Так что съезжай!

– Куда?! – опешил Оноре. – Куда ехать – не к вам же?! Ведь именно теперь мне требуется этот спокойный уголок, где покой, тишина и творческое вдохновение…

– Ты прав: будешь жить с нами, в Вильпаризи, – попыталась успокоить сына мать.

– Все в одной куче?! Но как я буду писать?..

– Не волнуйся, мы обеспечим тебе хорошие условия. Я даже готова тебе приплачивать – только работай, пиши!

«Хорошие условия»… Снова на шее у отца с матерью. Нет, с него хватит! Пора наконец самому зарабатывать на хлеб насущный. Будут деньги – будет свобода.

А пока… Пока остаётся единственное: вновь жить с родителями.

Впрочем, отцу с матерью не легче. Их жизнь медленно катилась к закату. Бернара-Франсуа мягко отправляют на отдых с годовой пенсией в 1695 франков. Деньги немалые, но в сравнении с прежним жалованьем в военном ведомстве (7800 франков) пенсия выглядит жалкой подачкой. Беда не приходит одна: почти одновременно с предложением об отставке Бальзаки из-за краха банка «Doumerc et Cie» лишились почти всех своих сбережений. Отныне приходится экономить – прежде всего на расходах. Тот самый случай, когда говорят «пора затянуть пояс потуже». Пришлось затягивать.

Прежде всего, понял Бернар-Франсуа, следовало уезжать из столицы. Тогда-то семья и переехала в Вильпаризи – в местечко по дороге в сторону Мо.

* * *

После замужества старшей сестры младшенькая, Лоранс, потеряла покой: ей тоже захотелось замуж. Долгое время девушку терзали внутренние комплексы. И это понятно: остроумие, острый язычок и насмешки Лоры не оставляли младшей сестре ни шанса блистать даже в семейном кругу. Рядом с Лоранс Лоры было слишком много. Поэтому после отъезда старшей сестры младшенькая смогла вздохнуть полной грудью. Обе сестры были во многом схожи: Лоранс была неглупа, отличалась начитанностью и смазливым личиком.

Как и старшая, младшая мечтала о богатом и щедром муже. Главное – чтобы любил. И… и обязательно чего-нибудь дарил! Задумываясь о подарках, девушка начинала чувствовать, что улетает в неведомый сказочный мир. Ведь только там тебе могут подарить… скажем… жемчужное ожерелье. Да-да, непременно жемчужное ожерелье в несколько тяжёлых нитей, с выделяющимся среди них крупным бриллиантом чистой воды. А ещё… Ещё сапфиры и яркий изумруд. Богатые камни подчеркнули бы строгость её нового атласного платья, сшитого на заказ у старика-портного Жодэ… Кашемировая шаль, расшитая узорами… Нет, две – именно две шали, ведь он (её будущий муж!) не поскупится для неё купить две – две шали! Муаровая сумочка, яркие ленты, шляпка… Капор или боливар из белого атласа? И… и… туфли! Туфли, туфли, туфли! Дабы не промахнуться и купить хорошие, по последней моде, без помощи maman вряд ли обойтись. Хотя маменька уже не та: мода для молодых! Спросить у соседки Колетт? Пожалуй. А ещё… ещё…

А потом она засыпала. Как засыпают все молодые и романтичные девушки – быстро и беспробудно крепко.

Видя такое дело (что и младшую пора определять), сметливый батюшка решил взять инициативу в свои руки, выбрав жениха по своему вкусу. «Избранника» звали Арман Дезире Мишо де Сен-Пьер де Монзегль. Отец обладателя двойной частицы «де» был знаком Бернару-Франсуа по Королевскому совету и работе в Интендантском ведомстве. Но было кое-что поважней: они оба являлись франкмасонами. Тридцатитрёхлетний жених служил в парижском управлении по взиманию городских пошлин.

– Батюшка, он же намного старше, – заупрямилась было Лоранс. – Когда у меня будет двое детей, мой муж превратится в жалкого старикашку…

– Цыц! – нахмурил брови отец. – Такой жених – куда уж лучше?! Орёл!¹³ Благородный дворянин, из хорошей семьи, на государственной службе… Замок на взгорье – их, родовой. Или будешь, милая, принца дожидаться? Время упустишь – выдам за золотаря!..

– Но ведь старинный замок уже не Монзеглей, разве не слыхали, батюшка?

– Ну и что ж с того? Не за замок выходишь замуж – за человека…

– Говорят, ветреный он, да ещё, ах, дуэлянт!

– Настоящий мужчина и погулять любит, и подраться – истинно говорю. В любом случае, ничего позорящего фамилию не совершил, так что не о чем и судачить. В совершенстве владеть шпагой и пистолетом дано не каждому. Из таких как раз хорошие мужья получаются, вот и весь сказ…

«Все наши беседы сводятся к 5-10 замечаниям о погоде и 8-10 замечаниям о пожарах, поэтому, суди сама, насколько теплы наши разговоры»⁵⁴, — жалуется Лоранс сестре.

Как бы то ни было, пришлось смириться. 12 августа 1821 года был подписан брачный контракт. На торжество, как и в случае с Лорой, прибыло много гостей. Вместе со всеми радовался и Оноре. «Было мороженое, родственники, друзья и просто знакомые, пирожные, нуга и прочие лакомства».⁵⁵

Однако в этот раз не обошлось без неприятностей.

Из письма Оноре сестре Лоре: «Празднество!.. Я могу послать тебе лишь длинный грустный перечень событий. На обратном пути со свадьбы Лоранс (праздновали в Париже) Луи попал кнутом папеньке в левый глаз и повредил его – печальное предзнаменование… Кучерский кнут прикоснулся к этой прекрасной старости, нашей общей радости и гордости! Сердце кровью обливается! К счастью, зло не так велико, как сперва показалось! Мне больно было видеть внешнее спокойствие папеньки, я бы предпочел, чтобы он жаловался, быть может, это принесло бы ему облегчение! Но он так гордится (и по праву) своею силой духа, что я не посмел даже утешать его, а видеть страдания старца – все равно что видеть страдания женщины! Я не мог ни думать, ни работать, однако надо писать, писать каждый день, дабы завоевать независимость, в которой мне отказывают!»⁵⁶

Кучер Луи, едва не сделавший Бальзака-старшего слепым, пребывал в подавленном состоянии: он сорвал Бернару-Франсуа важное торжество. Старик крепился, но скрыть неловкость было невозможно, ибо кнут повредил роговицу глаза. Досаднее всего было то, что папаша предполагал прожить с хорошим зрением лет до девяноста.

Матушка оказалась благоразумнее всех. Решив выждать несколько дней, госпожа Бальзак, ничтоже сумняшеся, посчитала своим долгом поговорить с зятьком начистоту, решив расставить точки над «i». Такой разговор состоялся, после чего Анна-Шарлотта написала Лоре: «Он дал мне честное слово, и я ему верю, что он никогда не имел дела с проститутками и совершенно здоров, его никогда не лечили, он никогда не принимал лекарств и здоровье его превосходно. У него нет детей, которые могли бы в будущем явиться. Нога его никогда не ступала в игорный дом, и, будучи первым в Париже среди игроков в бильярд, никогда не играл на деньги».⁵⁷

О, святая простота!..

* * *

Ирония судьбы – словосочетание-хлыст. В любом случае, подобное не для слабонервных. Ибо для тщедушного телом и слабого духом нежданная оплеуха страшнее выстрела у виска.

Ирония судьбы сыграла с младшей сестрой Оноре Лоранс злую шутку: она влюбилась. Нет, не в мужа, который, как мы помним, нравился лишь её батюшке. Выйдя замуж, девушка неожиданно полюбила… другого. Ну разве не оплеуха судьбы?

Бедняжка уже была готова кинуться «головой в омут», если бы не Оноре. Брат хорошо знал слабые стороны сестрицы, поэтому первым кинулся спасать «утопающую»:

– Одумайся, Лоранс, он тебе не пара! Ты молода, скоро станешь матерью, твой муж обеспеченный человек. И дался тебе этот жалкий писака Ле Пуатвен?!

– Но ведь и ты, дорогой братец, тоже…

– Хочешь сказать – писака? – перебил сестру Оноре. – Да, я писака. Но писака писаке рознь. Для таких, как Ле Пуатвен, писать – не главное. Основным для него является другое – зарабатывать на этом. А это, поверь, совсем разные вещи. Всё равно что конюха и мясника назвать любителями животных: каждому своё. Бросив мужа и уйдя к писаке, ты пропадёшь с ним!

К счастью, у Лоранс достало житейской мудрости не поддаться чувствам и вернуться к обязанностям «покладистой и любящей жены».

«…Ты еще не слышала, что бедняжка Лоранс по уши влюбилась в Огюста де л’Эгревиля? – пишет Оноре старшей сестре Лоре. – Не подсказывай ей, что я предал дело огласке, но мне с трудом удалось убедить ее, что из писателей выходят ужасные мужья, разумеется, с финансовой точки зрения»⁵⁸.

«Разбивателем» юного сердца Лоранс стал некий Огюст Ле Пуатвен де л’Эгревиль. Этот «писака» оказался в поле зрения слабонервной Лоранс не случайно: его привёл в дом родителей сам Оноре. И первый, кто поддался обаянию Ле Пуатвена, как раз и был старший брат. Познакомиться с ним посоветовал всё тот же преданный Даблен, отрекомендовавший книготорговца довольно оригинально:

– Писатель он так себе, зато по части книжной коммерции ему нет равных – тот ещё хлыщ! Но ведь тебе сейчас именно такой и нужен, не правда ли?

Ещё бы! Оноре уже не раз думал об этом: писать – полдела; необходим кто-то, кто бы помогал написанное превращать в книги и продавать. Только такой механизм способен подвести автора напрямую к читателю.

* * *

«Литературное рабство» на улице Ледигьер не оправдало надежд. Если бы подобное случилось в театре, финал звучал бы по-другому: провал. Хотя сам Бальзак чувствовал себя не столько актёром, сколько утопленником. Правда, пока не обездвиженным, но уже едва трепыхавшимся. А потому… потому готов был хвататься за любую спасительную соломинку.

«Соломинка» нашлась в лице уже упомянутого нами Огюста Ле Пуатвена де л’Эгревиля. Сын актёра, он унаследовал от своего батюшки не только актёрское мастерство, но и потрясающую предприимчивость. Актёрское мастерство вкупе с расторопностью всегда указывают на авантюриста (либо мошенника). Аксиома криминалистики. Но кто об этом знал? По крайней мере, начинающий литератор Оноре Бальзак об этом точно ничего не ведал. Да ему и некогда было заниматься дурацкими головоломками, которых вполне хватало в его повседневной жизни.

Новый друг вызывал восхищение! Высок, строен, а его военная выправка заставляла даже где-то завидовать. Будь Оноре женщиной, то обязательно увлёкся бы этим неотразимым щёголем. Да и папаша Бернар-Франсуа, познакомившись с Ле Пуатвеном, скажет:

– Ба, да этот малый настоящий патриот! Я вижу в его лице величие былой Франции!..

Однако, как показали дальнейшие события, лоск являлся лишь лицевой стороной медали по имени Ле Пуатвен. Попади он в оборот более трезвомыслящего человека, то вряд ли от прямых вопросов смог бы продержаться хотя бы пять минут. Знающий человек быстро бы вынес нелицеприятный вердикт: прохвост. Вот и Бернар-Франсуа в разговоре с Ле Пуатвеном раз за разом натыкался на ответы, которые, в лучшем случае, его смущали.

– Служили, мсье? – поинтересовался Бернар-Франсуа у гостя, когда тот впервые явился в дом Бальзаков вместе с Оноре.

– О да, – не моргнув, ответил тот.

– И воевали?

– К сожалению, мсье, повоевать не пришлось.

– Почему? – удивился Бернар-Франсуа.

– Дело в том, что, когда Boney¹⁴ завоёвывал Европу, я был призван в… э-э… ружейный батальон…

– В ружейный батальон?! – чуть не подскочил хозяин, который, будучи причастен к военному ведомству, кое в чём разбирался. – Это что ж за штука такая?

– Ну… особый род войск, – заёрзал Ле Пуатвен.

– Особый род войск?! – подозрительно посмотрел на рассказчика хозяин.

– Да-да, был такой, сформированный Boney для наступательной кампании в Италии. Нас готовили для боёв с англичанами, окопавшимися в Индии…

– Окопавшимися где, в Индии?! – вновь перебил, нахмурив брови, Бернар-Франсуа.

– Ну да, именно так, мсье. Ох, и надрал бы наш ружейный батальон загривки красногрудым, не окажись Boney в московской западне…

Как говорится, дьявол в мелочах. Ибо на самом деле этот самый Ле Пуатвен оказался сущим пройдохой и пронырливым лгуном.

Об этом человеке, подмявшем позже под себя «Le Figaro», знавшие его современники вспоминали: «Беззубый, страдающий подагрой, близорукий, он заставляет трепетать от страха блистательный Париж куртизанок, художников и даже Париж светских людей»⁵⁹.

Тем не менее идея с Ле Пуатвеном Оноре пришлась по душе. Довольный такой находкой, начинающий «гений» приглашает книготорговца в ресторанчик Фликото на площади Сорбонны, в котором уже побывал раз или два.

На Ле Пуатвена заведение Фликото произвело такое же впечатление, какое он испытал однажды, когда его товарищи, желая пошутить, пригласили того якобы в частный театр, а вместо этого затащили в грязный притон. Так и теперь. Особенно покоробила вывеска на входе: «Хлеба столько, сколько сможете съесть». Пахло брюквенными щами и какой-то кислятиной. «Не убежать ли отсюда, не входя?» – мелькнула мысль. Однако Оноре был неумолим:

– Здесь расчудесная кухня! – радушно тянул он знакомого к столику. – Почки ягнёнка – пальчики оближешь! Правда, преотвратный сидр…

– Как, мы ещё будем пить сидр?! – не удержался Ле Пуатвен.

Раздражению мсье де л’Эгревиля не было предела: ещё немного – и он пошлёт этого неудачника с его ягнёнком и сидром ко всем чертям! И, повинуясь первому чувству, уже отодвинул стул, чтобы встать и распрощаться, когда взглянул на Оноре. А тот как ни в чём не бывало, бросая в рот хлебные мякиши, мурлыкал что-то себе под нос. Лишить добряка такого удовольствия у нового знакомого не хватило сил. И он… расхохотался.

Пока его визави хохотал, Оноре, надо думать, уже что-то ему рассказывал. Молчать для этого балагура было немыслимо!

«Бальзак, несмотря на свой тонкий и изысканный ум, любил грубые шутки, – вспоминал драматург А. Монье. – В кругу друзей он гораздо чаще бывал похож на автора “Озорных рассказов”, чем на наблюдателя “Тридцатилетней женщины”… Он хохотал во все горло… Бальзак, надо признаться, был не то чтобы очень занимателен в разговоре; он почти не давал рта раскрыть собеседнику, говорил непрерывно и почти всегда о самом себе. Он был занят только своими планами, работой, идеями; и все это были сказки “Тысячи и одной ночи”, расчеты, рядом с которыми умножение зернышка пшеницы на шахматной доске было совершенным пустяком. Любая пьеска или романчик должны были принести ему миллионы…»⁶⁰

– Честное слово, ты славный малый, Оноре! – хлопнул по плечу брызгающего слюной сотоварища Ле Пуатвен. – Мне почему-то кажется, мы обязательно подружимся, а наши романы сделают нас знаменитыми… Вы будете писать, а я продавать и делать имя. Вам и, естественно, мне.

– У меня уже есть парочка готовых… ну, почти готовых романов… – начал было Оноре.

– Не имеет значения! – перебил его собеседник. – Напечатаем всё!

– Всё? – удивился Оноре.

– Ну да. Всё без остатка! Опубликуем до последней страницы столько романов, сколько сможете написать. Десять – так десять, сто – так сто! Главное, чтобы они нравились публике. Ну а уж договариваться с издателями доверьте мне, уважаемый. Я эту публику знаю как свои пять пальцев…

– Эти издатели… Они не так просты, как могут показаться, – вновь подал голос романист.

– Перестаньте, эти пройдохи у меня все в кармане. Читатель – вот кто нам нужен! Посмотрите на себя, Оноре: выглядите, как половая тряпка после того, как ею вытерли два лье дворцового паркета! Крайнее измождение – не лучший друг для начинающего писателя. Читатель – эгоист; для него главное – получать удовольствие. А потому – к чёрту муки совести! Зачем выдумывать новые сюжеты, когда можно воспользоваться тем, что уже показало себя в деле – например, создадим какую-нибудь штуковину в стиле а-ля Вальтер Скотт – с кинжалами, погонями и юным героем-сердцеедом. Интерес – вот что правит балом! Следует заинтересовать читателя. Плевать на стиль изложения, основную идею, нравственность – только писательская выгода. Да-да, именно выгода! Ну и предлагаю работать вместе – вы и я.

– Вдвоём? – удивился Оноре.

– Ну да. Так будет намного легче. Никаких бессонных ночей…

– Но ведь это уже…

– И пусть! Пусть, что у наших романов будет несколько авторов, имена которых скроют псевдонимы. Лишь бы они, эти романы, нравились читателям. А это, дорогой Оноре, деньги! Много денег! Уже в ближайшие дни мы совместно сможем сочинить какую-нибудь байроновскую фабулу – и тю-тю…

– Тю-тю?.. – окончательно опешил собеседник.

– Впрочем, остальное, если желаете, можете дописать сами. Не скрою, вы талантливы, усидчивы, терпеливы, ну а мне предстоит нелёгкая работёнка бегать по зловредным издателям… Ну что, по рукам, компаньон?!

– По рукам!

– Через год-два вместо кислого сидра мы будем пить «мадам Клико» из серебряного ведёрка со льдом!.. Наши романы будут раскупаться, как круассаны на ярмарке. Вы станете миллионером, Оноре! Только представьте: известный романист Оноре де Бальзак! Правда, не сразу, не сразу. А дальше… Дальше – СЛАВА!..

Предложенное Ле Пуатвеном глубоко запало в душу. Поначалу в это даже не верилось: писать – чтобы потом продавалось. Кто знает, если понравится читателям, его книги будут читать не только в Париже или во Франции, но и во всей Европе – в Германии, Италии и даже в далёкой России. От радужных перспектив кружилась голова…

Впрочем, манила не только слава, но и нечто другое – желание стать богатым. Богатый – значит, независимый. Получив полную свободу, он сможет достигнуть того, чего так долго добивался: полностью отдаться творчеству. Писать, писать и писать… Не думая ни о крыше над головой, ни о деньгах, ни о хлебе насущном. Это ли не счастье?

* * *

Оноре обманывал сам себя. Действительно, без того, чтобы не писать, он уже не мог жить. Это стало частью его самого: бумага, чернила и перо. День за днём, месяц за месяцем. Однако, желая стать известным писателем, Оноре не переставал мечтать о другом: схватив Фортуну за узду, оказаться богатым.

«Вечно один и тот же мучительный круговорот, – пишет С. Цвейг. – Писать, чтобы не нужно было писать. Загребать деньги, больше денег, бесконечно много денег, чтобы не было необходимости думать о деньгах. Уйти от мира, чтобы с тем большей уверенностью завоевать его – весь целиком, со всеми его странами, его женщинами, его роскошью и с его венцом – бессмертной славой! Копить, чтобы в конце концов получить возможность расточать. Работать, работать, работать, денно и нощно, не зная отдыха, не ведая радости, чтобы, наконец, зажить настоящей жизнью, – вот что отныне становится неистовой, возбуждающей, напрягающей мышцы, дающей силы к сверхчеловеческому труду мечтою Бальзака»⁶¹.

Полная свобода, к которой так стремился Оноре, давала не только возможность предаваться любимой стихии – сочинительству; её возможности были намного шире. Например, определённое положение в обществе. Та пресловутая частица «де», за которую масон Бальзак-старший боролся всю свою жизнь, оставила глубокий след и в душе его сына. Правда, Оноре решил пойти иным путём – более честным: добиться вершин исключительно своему труду и долготерпению. Почти как у Сенеки: per aspera ad astra. Именно так: через тернии – к звёздам!

Положение в обществе, безусловно, ко многому обязывало, но и открывало самые широкие возможности. Блеск хрустальных люстр, дорогих бриллиантов, скрип паркета красного дерева… И конечно – женщины! Самые ослепительные и влекущие создания, которые только могли существовать под небесным сводом. С какого-то времени женщины стали для него истинным наваждением. Он просто не мог не думать о НИХ – тех, кто приходил во сне и грезился наяву. Порой ему казалось, что он сходит с ума – тихо и с блаженной улыбкой на устах. Как мотылёк, с радостным замиранием мчащийся навстречу убийственному огню.

Ну и что. Разве не приятно умереть в объятиях желанной женщины?

Кружева… кружева…

* * *

Кто знает, быть может, думая о кружевах, Оноре как раз и совершил ошибку, связав себя обязательствами с пройдохой Ле Пуатвеном. Ведь на поверку новый знакомый оказался халтурщиком и авантюристом. Выявилось ещё одно: этому малому было наплевать как на Оноре, так и на его романы; целью Ле Пуатвена являлось заработать на ближнем и опять же через него – сделаться знаменитым самому. Этакий винегрет из тщеславия и подлости, который, по мысли книготорговца, и должен был привести к славе. Нет, не к славе Оноре, а… мсье Огюста Ле Пуатвена де л’Эгревиля.

Дав согласие работать «в соавторстве» и впустив в своё творчество изначально нетворческую личность, Оноре совершил ошибку, которую совершают все начинающие. Оказавшись в паутине ненасытного дельца, он променял индивидуальность на бульварщину. О, как Бальзак потом будет сожалеть об этом неверном шаге! Впрочем, это будет потом. А сейчас – только работа: скрип пера и чернильница.

Следующий роман «Шарль Пуантель, или Незаконнорожденный кузен» – это уже не Бальзак. Задумка «шедевра» – от Ле Пуатвена; всё остальное (то есть авторство) – Оноре. Ну а на обложке нечто винегретное: «А. де Вьелергле» (анаграмма л’Эгревиль) и «Лорд Р’Оон» (Оноре).

«Так завершается дьявольская сделка»⁶², – пишет Стефан Цвейг.

А. Моруа: «Для молодого Бальзака, который высоко занесся в своих честолюбивых мечтах, подобное занятие было шагом назад, но какого юношу не соблазнили бы кулисы маленьких театров, какой молодой человек, сидевший без гроша, мог отказаться от предложений, суливших верный заработок? Он ступил на опасный для всякого художника путь – путь пренебрежения своим искусством. Чудо еще, что пародия, подражание стали для него школой правды»⁶³.

Ещё более жесток к Бальзаку в вопросе его сотрудничества с «поденщиком от литературы» Ле Пуатвеном писатель Стефан Цвейг, назвавший тот бесславный период в жизни великого литератора творческой проституцией: «Неоспоримым остается только одно – ни одна строчка из десятков тысяч, которые нагромоздил Бальзак в годы своего позора, не имеет и малейшего отношения к литературе или к художеству, и становится даже неловко, когда приходишь к выводу, что они должны быть приписаны ему. Проституция – нельзя иначе назвать эту писанину, – и жалкая проституция к тому же, ибо в ней нет ни капли любви, разве только страсть к быстрому обогащению. Вначале это был, видимо, лишь порыв к свободе, но, угодив однажды в трясину и привыкнув к легким заработкам, Бальзак погружался в нее все глубже и все больше утрачивал достоинство. После крупной монеты – романов – он уже за меньшую мзду и во всех притонах лубочной литературы охотно шел навстречу желаниям своих потребителей. Даже когда благодаря “Шуанам” и “Шагреневой коже” Бальзак стал светилом французской литературы, он все еще, подобно замужней женщине, которая тайком крадется в дом свиданий, чтобы заработать “на булавки”, он, уже знаменитый Оноре де Бальзак, порою отыскивает темные закоулки, чтобы за несколько сот франков снова сделаться литературным соночлежником какого-нибудь неблаговидного писаки»⁶⁴.

Но кто спросил самого Бальзака? Оноре был вполне доволен всем. У него наконец появились деньги – то, о чём он так долго мечтал. Однако никакой лёгкости от чувства свободы; мало того, его раз за разом начинает что-то тяготить.

Кто знает, спрятавшись за спину Ле Пуатвена, не продал ли Бальзак душу дьяволу?..

* * *

Такое уже случалось: Паганини и скрипка, Борджиа и власть. И вот – Бальзак и перо. Оноре сильно изменился: он словно обезумел!

Кто сказал, что работу – пусть даже если это непосильный труд! – кто сказал, что её следует чередовать с отдыхом? Сон, разговоры, вкусный обед – всё это для лодырей! Подобное – прерогатива бездарей и лентяев, которые чаще отдыхают, чем вкалывают, несмотря на лишения.

Оноре потерял сон. А заодно и покой. И вместе с этим – рассудок. Последнее обстоятельство особенно беспокоило матушку, которая, безусловно, желала, чтобы её «любимый Оноре» стал известным писателем, но… не ценой же собственной жизни. Именно так! Её сына уже пора помещать в известное заведение в трущобах Пасси, где душевнобольных пытаются хотя бы привести в чувство. Не есть, не спать и даже не разговаривать – так нельзя! Ведь это и есть безумие.

Наш Оноре и в самом деле стал походить на окончательно сбрендившего холостяка. Дьявольские ростки, посеянные в нежную душу сочинителя, начинали давать всходы. Молодой человек вдруг превратился в некоего рекордсмена-безумца, который, разогнавшись, никак не мог остановиться. Действительно, зачем останавливаться, если впереди вместо финишной ленточки… маячат деньги!

Один исписанный каракулями лист, другой, третий… Десять, двадцать, пятьдесят… Безумие нарастает. Скоро задача усложняется: листы – для дилетантов. Главы! Да-да, именно главы: от их количества зависит успех. Отдыхать некогда; отдых для неудачников и тугодумов. Остальное – вздор. Другое дело – передышка. Это когда в оскудевшую чернильницу приходится доливать чернила; а заодно – заострить притупившееся воронье перо. О, эти перья! Они слишком много отнимают времени. Кто их придумал – наверняка один из чиновников-лентяев. Писать! Эти листки – словно скуроченные осенние листья: ветерок подул – и разлетелись. Потом собрать… Исписанные листы – те ещё пожиратели времени…

Приходится иронизировать: «Пачка белой бумаги стоит 15 франков. Испещренная каракулями, она стоит 100 су или 100 франков. 100 франков при условии, что произведение имеет успех. 100 су, если оно с треском проваливается…»⁶⁵

Останавливаться нельзя, катастрофа. Только работа, кропотливый труд. Лист… лихорадочный скрип пера… методичный стук о дно чернильницы… Ночь… Рассвет… И всё заново. Остановиться – значит, умереть. А смерть – это корпеть в какой-нибудь адвокатской конторе очередного адвокатишки-деспота. Никогда. Ни за что!

Кофе. Чашечка крепкого кофе помогает унять нервы, собрать их в кулак, сосредоточиться. Он уже не помнил, кто и когда заварил ему тот кофе, сделавший Оноре заядлым поклонником кавы. Кофе! Его можно пить крепким, слегка разбавленным, со сливками, молоком, водой и даже с мороженым. С арбузом и смоквой; нестерпимо горячим и ледяным… Стоя, лёжа, развалившись в кресле и даже принимая горячую ванну… Кофе! Что, вам это не особо интересно? Извиняемся. Прежде всего – я, автор; ну и конечно – мсье Бальзак.

Колесо, в которое попала несчастная белка (Бальзак), набирало обороты.

Изданы «Два Гектора», уже названный нами роман «Шарль Пуантель», а вслед за ними – и третий роман «Бирагская наследница» («L’Héritière de Birague»). (Полное название звучало так: «Бирагская наследница, или История, извлеченная из рукописи дона Раго, бывшего настоятеля Бенедиктинского монастыря, обнародованная его племянниками А. де Виллергле и лордом Р’Ооном».) В четырёх томах!

Халтурная литература, состряпанная в пылу пагубной страсти заработать. Высокая литература – для неудачников, к чёрту! Главное – деньги, не правда ли? Тем более что издатель Юбер предлагал неплохое вознаграждение – восемьсот франков за роман. «Неплохое вознаграждение» – мягко сказано! Недавний обед у Фликото с Ле Пуатвеном обошёлся Оноре в 1 франк 10 сантимов. А работа помощником стряпчего, где нужно сидеть с утра до ночи в тесной лачуге в окружении пыльных свитков из договоров и соглашений, вряд ли могла дать 80-100 франков в месяц. Ну разве он не гений?!

Поэтому Оноре и не думает останавливаться! На выходе новый (тоже четырехтомный) роман «Жан Луи, или Найдёныш» («Jean-Louis ou La Fille Trouvée»); авторы – всё те же «племянники», сочинившие «Бирагскую наследницу».

Правда, не всё так безоблачно. Сочинительство отнимало много сил.

В одном из писем сестре Лоре Оноре пишет: «Милая сестра, я тружусь, словно лошадь Генриха IV, когда она не была еще отлита из бронзы, и в этом году я надеюсь заработать двадцать тысяч франков, которые послужат основой моего состояния. Мне нужно написать “Арденнского викария”, “Ученого”, “Одетту де Шандивер”, “Семейство Р’Оон” и еще кучу пьес для театра. Скоро лорд Р’Оон станет самым модным мужчиной, самым плодовитым, самым любезным писателем, и дамы будут лелеять его. Тогда плутишка Оноре начнет ездить в коляске, задирать голову, глядеть гордо и набивать себе карманы золотом, и при его появлении будет раздаваться льстивый шепот, с которым публика встречает своего кумира. “Это брат госпожи де Сюрвилль!”…»⁶⁶

В тот же год (1822) на потребу жадной до низкопробной халтуры публики выходит ещё один роман – «Татарин, или Возвращение из ссылки», подписанный одним автором – Виллергле.

Роман «Татарин» в чём-то знаковый – он некий Рубикон: последний, написанный Бальзаком «в соавторстве» с Ле Пуатвеном. И Оноре даже не посчитал нужным поставить под ним свой псевдоним – пусть этот «перл» станет прощальным поклоном их совместной работе. Яростный пыл романиста-халтурщика, похоже, стал угасать.

Лошадка по имени «лорд Р’Оон», громко фыркнув, захотела в стойло. В дальнейшем романист будет писать только один, без всяких «помощников».

Итак, за каких-то два года им написано несколько романов! На конец 1822 года Бальзаком в «соавторстве» с Ле Пуатвеном выпущено почти двадцать томов, после которых увидят свет ещё три четырёхтомника: «Клотильда Лузиньянская, или Красавец еврей» («Clotilde de Lusignan ou Le Beau Juif»), «Столетний старец, или Два Беренгельда» («Le Centenaire») и «Арденнский викарий» («Le Vicaire des Ardennes»). Вы о них что-нибудь слышали? Признаюсь, я тоже не читал.

Но где же наш славный бумагомаратель «лорд Р’Оон»? Он безвестно сгинул. Ибо все последующие романы, если верить броской вывеске, написаны совсем другим автором, имя которому Орас де Сент-Обен. Оноре не просто так набивал шишки: придя в себя, он безжалостно уничтожает надоевшего «лорда Р’Оона». В чём разница, спросите? В цене. Орас де Сент-Обен – это вам не какой-то «племянничек-лорд», строчивший за восемьсот франков. Орас талантлив и сметлив, да и литературный язык у него не идёт ни в какое сравнение с никудышным «лордом». Так что… две тысячи франков за роман при тираже в полторы тысячи! По рукам? Ну вот и всё. Ещё пару лет – и он станет настоящим богачом!..

Впрочем, Оноре уже многому научился – например, знать себе цену. Если «Бирагская наследница» была продана за 800 франков, то «Жан Луи» ушёл за 1300, а «Клотильда Лузиньянская» – за желаемые 2000 франков.

За пять лет Бальзак выпустил девять романов под псевдонимом; причём три из них были написаны совместно с Ле Пуатвеном, ну а остальные шесть – самим писателем (кто бы сомневался!)⁶⁷.

Оставалось последнее – разогнать ретивую лошадку…

* * *

Pecunia non olet. Деньги не пахнут. Нечто подобное высказал в I веке своему сыну Титу римский император Веспасиан, установивший налог на общественные туалеты. Так вот, коварный император нагло врал: деньги как раз и пахнут!

Грязные деньги не сделали Оноре богатым и счастливым. Измазавшись с ног до головы в литературных нечистотах, великий романист будет вынужден отмываться всю оставшуюся жизнь.

«С отчаянием будет Бальзак, зрелый Бальзак, в котором слишком поздно пробудилось чувство ответственности, по десять, по двадцать раз перемарывать свои рукописи, свои корректуры, – пишет С. Цвейг. – Сорную траву уже не удается выполоть, он дал ей слишком пышно, слишком буйно разрастись в те беспечные годы! И если стиль, если язык Бальзака до конца его жизни был безнадежно засорен, то только потому, что в решающую минуту своего становления писатель был слишком небрежен к собственному дару»⁶⁸.

Когда кому-то плохо, обязательно где-то рядом, буквально дыша в затылок, находится тот, кому хорошо. Основные дивиденды от совместной работы достались отнюдь не Оноре, а его партнёру. Даже спустя годы Ле Пуатвен будет по-прежнему скакать на коне, эксплуатируя всё то же седло под названием «Бальзак». Старые газетчики «Le Figaro» хорошо помнили Ле Пуатвена, хваставшегося, как ему удалось «слепить» того или иного писателя.

– Да что там! – скажет он однажды. – Вы же знаете Бальзака, так вот, тоже моя работёнка. Я помню, как он начинал. Пришлось нелегко – и ему, и вашему покорному слуге. Несмотря на внешние данные, этот парень чем-то напоминал пушечное ядро: голова росла прямо из живота, а живот – из ног. Но это ничуть не мешало ему быть чертовски трудолюбивым. Он писал днём и ночью. Я даже не знаю, когда он спал. А сколько у нас было совместных планов! Ну а нынче мсье Бальзак сильно вознёсся и в сторону старого приятеля даже не смотрит. Вот и делай после этого людям хорошее…

Г. Робб: «Разумеется, Ле Пуатвен преувеличивал, утверждая, будто “создал” Бальзака. И все же его слова напоминают о том, что Ле Пуатвен стал одной из самых выдающихся “повивальных бабок” во французской литературе XIX века… Прежде чем Бальзак сам начал эксплуатировать себя, его эксплуатировал другой. Вот что мог припомнить ему Ле Пуатвен. Тем не менее определенная доля неловкости в их отношениях все же прослеживается… Если бы Оноре умер в двадцать восемь лет, почти никто не оплакивал бы потерю гения; его незабвенное имя фигурировало бы лишь в списках из многих фамилий. В лучшем случае автор диссертации назвал бы его “незаслуженно обойденным” и указал на несколько выдающихся абзацев или ловких подражаний Вальтеру Скотту. Сам Бальзак считал свои юношеские романы отдельным видом творчества: они для него незаконные дети, не слишком удачный результат неловких опытов»⁶⁹.

Тем не менее первые неудачные романы Бальзака имели свою положительную сторону: они отточили перо гения. Остальное уже не имело значения. Другое дело, что на всё требуется время, которое, как известно, быстротечно.

Через восемь лет выйдет «Последний шуан».

Глава вторая

Cogito, ergo sum¹⁵.

Бумагомарательство – вот единственное мое оружие, пусть и несовершенное, чтобы добиться независимости.

Оноре де Бальзак

Случившееся со стариком Бернаром-Франсуа в день бракосочетания дочери Лоранс оказалось плохой приметой. Об этом заговорили сразу после того, как местный доктор порекомендовал старику прикрыть больной глаз чистой повязкой.

Так и вышло: с выбором жениха для дочери отец явно поторопился; брак Лоранс оказался несчастен. Из Трубадура (прозвище зятя, данное ему Оноре) получился никчемный муж. С первых же дней семейной жизни мсье Монзегль повёл себя крайне безответственно, предпочитая бо́льшую часть времени проводить не в обществе молодой супруги, а с друзьями и сворой борзых, с которыми частенько выезжал на охоту. Вольный ветер и хмельные товарищи заменяли ему «оковы семьи».

Всё это Лоранс очень тревожило. Никогда прежде не жаловавшаяся на здоровье, теперь она, подавляя внутреннюю тревогу, стала чахнуть. Находясь в постоянном ожидании благоверного с буйных ночных попоек, Лоранс исхудала, её лицо стало бледным, а глаза потеряли обычный радостный блеск. Расчёсываясь как-то утром, бедняжка вдруг обнаружила, что у неё лезут волосы. И это в неполных двадцать лет! Чтение книг и вышивание раздражало. Ей хотелось покоя – прежде всего внутреннего!

А его, покоя, как раз и не было. Ведь отсутствие мужа, как оказалось, было не самой страшной напастью для семьи. С некоторых пор настоящей бедой стали… кредиторы. Эти тараканы, о существовании которых ранее Лоранс даже не догадывалась, сейчас повылазили из всех щелей. И все они требовали… мсье Монзегля. И… денег. Причём много и сразу! Азартный игрок Трубадур, живя не по средствам, за карточным столом проигрывал всё, что мог проиграть. А потому часто занимал – как у друзей-собутыльников, так и у совсем случайных людей. Лоранс в отчаянии! Атмосфера в доме раскалена добела. Семье Лоранс и Монзегля угрожает смертельный снежный ком в виде неоплаченных долгов. Катастрофа уже на пороге.

Однажды она, вся больная и в слезах, приезжает в «семейный улей» в Вильпаризи¹⁶, жалуясь на своего непутёвого мужа.

– Да как он посмел, мерзавец?! – возмущался взволнованный Бернар-Франсуа. – Ведь он из приличной семьи…

– Из семьи-то, может, и приличной, но мужем оказался отвратительным! – всхлипывала Лоранс. – Ведь я же говорила, папенька, что он мот и игрок. А вы – «хороший», «хороший»…

– Дык кто ж его, прохвоста…

– А он и не прохвост вовсе! – вмешалась в разговор бабушка Саламбье, всегда защищавшая внучку. – Он у тебя, голубушка, непутёвый распутник, вот! А зачастит по сомнительным салонам с девицами – отворот ему поворот, и возвращайся домой…

– Как это – домой? – вытерла слёзы Лоранс.

– Да так, – разошлась бабуля. – За прелюбодеяние положен развод – разве нет?

– Какой ещё развод? – набычился Бернар-Франсуа, которому подстрекания тёщи очень-таки не понравились. – Подожди, дочка, не спеши…

– Все дни на охоте… с друзьями-приятелями… да ещё… – вновь всхлипнула дочурка, раскалывая сердце отца надвое.

– Всё, хватит, не плачь! – строго сказал отец, сам едва не прослезившись. – Обещаю, я с ним поговорю. Ишь, что надумали – развод! Ещё и пожить не успела, а уже туда же, – ворчал Бернар-Франсуа, громко сморкаясь в носовой платок. – Развод… Глупость какая! На неделе поговорю…

Однако папенькины «разговоры» ни к чему не привели. Зятёк оказался истинным хитрованом, будучи «сам себе на уме». Он продолжал, сутками отсутствуя дома, играть в карты и кутить. На чьи деньги – можно только догадываться. Оправдываясь перед женой, пройдоха раз за разом рассказывал про «охоту». Тем временем продолжал занимать и не отдавать, натравливая тем самым на семью полчища разъярённых кредиторов.

То был тот редкий случай, когда папаша Бернар-Франсуа со своей, поистине звериной, интуицией попал впросак.

Бедняжка Лоранс! Будучи беременной, она сильно страдала. Хотелось домашнего уюта и крепкого мужского плеча. Но этого как раз и не было – ни уюта, ни покоя, ни тепла. О мужском плече нечего было и мечтать! Монзегль оказался безответственным тираном.

На нервной почве у Лоранс едва не случились преждевременные роды. Мамаша де Бальзак срочно выехала к дочери в Сен-Мандэ, чтобы поддержать несчастную. Представившееся её глазам повергло ошеломлённую мать в состояние шока!

– Милая, да ведь ты без всякого догляда! – со слезами на глазах обняла она дочь. – Твой бессердечный муженёк решил свести тебя со свету, а нас оставить без дочери и внуков…

Отчасти мадам де Бальзак была права: её беременная дочь, муж которой по большей части времени пребывал у ломберного стола и на охоте, оказалась предоставлена самой себе, чтобы в одиночестве решать свои проблемы. Оказавшись в долговой яме, семья была вынуждена экономить не только на прислуге, но и на дорогих докторах.

– О, Боже! – вскидывала руки Анна-Шарлотта де Бальзак. – Ну что это такое?! Юная восемнадцатилетняя женщина-ребёнок и бессильный двадцатичетырёхлетний мальчик-акушер, хлопочущий рядом… Помилуйте, что он может, такой акушер? Ведь его никто не знает во всей округе. Достаточно взглянуть на него, чтобы понять: этому акушеру страшно доверить даже кошку…

* * *

К тридцатилетнему возрасту у Оноре сформировалось своё, особое, отношение к слабой половине человечества. Следуя девизу, вывешенному им в своём кабинете на гипсовой статуэтке Наполеона, он твёрдо решил иметь любовные отношения исключительно с дамами из высшего общества. Либо с ними, либо ни с кем! По убеждению самого Бальзака, только такие отношения способны были пойти на пользу и вывести его в свет.

Неожиданный успех открывает писателю двери во многие ранее закрытые для него салоны и высокие кабинеты. В жизни Бальзака появляются первые аристократки – крестница королевы мадам де Берни и герцогиня д’Абрантес – бывшая любовница маршала Мюрата¹⁷ и австрийского канцлера Меттерниха. Последняя, к слову, познакомила Бальзака со знаменитой мадам Рекамье¹⁸. Урождённая Лоретта де Пермон, герцогиня д’Абрантес была вдовой наполеоновского генерала Жюно, и, поговаривали, что в своё время молодой Бонапарт делал ей предложение. Хотя этот брак вряд ли был возможен, ведь Пермоны были родственниками Бонапартов, и в их доме провёл последние часы отец Наполеона, Карло Буонапарте.

Впрочем, мы забежали вперёд. Ибо рассказывать что-либо дальше о любовных отношениях Бальзака, упустив его пылкую увлечённость мадам де Берни, было бы явной несправедливостью по отношению к чувствам нашего героя.

Семейство де Берни приходилось – нет, не родственниками, – но наиближайшими соседями Бальзаков в Вильпаризи. Ну а кто не влюблялся в хорошенькую соседку – тот, извините, влюблялся ли вообще когда-нибудь по-настоящему? Следует заметить, де Берни были не просто соседями, а знатными людьми. В другие времена, скажем в годы правления приснопамятного Людовика XVI, на Бальзаков ни сам глава семьи, Габриэль де Берни, бывший советник Королевского суда, ни его дражайшая супруга, г-жа Лора, урождённая де Иннер, даже бы не взглянули, не говоря уж о том, чтобы зайти в гости и о чём-то там посудачить.

Но времена изменились, и, если верить письмам Оноре, его матушка была с соседкой настолько на короткой ноге, что преспокойненько выезжала в Париж в «элегантной коляске своей соседки госпожи де Берни, над которой она всю дорогу посмеивалась».

Мало кто знал, что Лора де Берни была дочерью Луизы де Лаборд, камеристки Марии-Антуанетты. Ничего удивительного, что крёстным отцом маленькой Лоры стал Людовик XVI, а крёстной матерью – сама королева; над купелью её держал герцог де Ришелье. Да и имя Лора было неполным, так как на самом деле оно звучало более торжественно: Луиза-Антуанетта-Лора. Будучи ребенком, Лора жила в королевском дворце; она получила придворное воспитание и прекрасное образование, поражая окружающих благородством манер. Если помните, когда мы говорили о неудачной попытке побега королевы из Тампля, упоминалось имя некоего шевалье де Жаржэ. Так вот, этот самый господин являлся не кем иным, как отчимом Лоры де Берни: именно за него выйдет замуж после смерти мужа госпожа Иннер (мать Лоры).

У этой женщины был ещё один известный родственник – граф де Лас Каз. Мари-Жозеф-Эммануэль-Огюст-Дьёдонне де Лас Каз (1766–1842) был морским офицером. Блестящий картограф, судьбе которого было уготовано оказаться личным секретарём Наполеона на острове Святой Елены. В связи с тем, что события Великой французской революции застали этого человека в должности всего лишь капитан-лейтенанта Королевского флота, всей последующей карьере офицер будет обязан исключительно Наполеону Бонапарту.

В 1809 году он стал бароном (ещё бы, с таким-то именем!), а потом и камергером. Барон барону рознь: де Лас Каз по натуре был учёным, и «Исторический атлас» Ле Сажа – творение именно его рук (и головы). В 1810 году барона включили в список докладчиков в Государственном совете; к 1814 году он стал капитаном первого ранга и государственным советником. К этому времени де Лас Казу уже пятьдесят, но его преданность Наполеону столь велика, что он требует разрешения сопровождать Императора в изгнание. Даже его сын Эммануил – и тот рядом, готов ехать в неизвестность. Наполеон соглашается. С такими людьми, понимает он, на чужбине будет легче.

Сам Лас Каз вспоминал: «“Вы понимаете, куда может привести вас ваше предложение?” – не скрывая своего удивления, спросил меня Наполеон. “Об этом я не думал”, – ответил я.

Наполеон принял моё предложение, и вот сейчас я нахожусь на острове Святой Елены»⁷⁰.

В 1822 году, уже после смерти Наполеона, в предисловии к своему «Мемориалу Святой Елены» граф Лас Каз напишет: «В силу самых необыкновенных обстоятельств я долгое время находился рядом с самым необыкновенным человеком, какого только можно сыскать в истории. Восхищение побудило меня последовать за ним, не зная его; а узнав его, я готов был остаться при нем навсегда»⁷¹.

В отличие от прочих компаньонов, Лас Каз на острове Святой Елены становится для Наполеона неким летописцем дней – минувших и настоящих; тех, что ему пришлось прожить рядом со своим Императором. И в этом – особое искусство секретаря Наполеона. Лас Каз, пожалуй, тот единственный, кто ненавязчиво, достойно и уважительно завязывал с Бонапартом беседы на те или иные темы. Внимательно слушает. Записывает. Аккуратно и корректно задаёт вопросы. Снова записывает. И снова слушает. Почти не дыша, чтобы, не дай Бог, не сбить Императора с мысли.

Таким образом, этот удивительный человек позволил Пленнику раз за разом раскрывать душу, что-то переосмысливать, подвергать события собственному анализу, отзываясь о них иногда с сожалением, иногда – с восхищением или душевным трепетом. Воспоминания помогали Наполеону выживать в одиночестве и сохранять чувство реальности. Это поддерживало его, не давая впадать в крайности. И наконец, рисуя картины минувшего, Наполеон продолжал оставаться Наполеоном.

Тем не менее по приказу британского военного губернатора острова генерала Хадсона Лоу граф Лас Каз и его сын Эммануил были высланы на материк. 30 декабря 1816 года сторожевой корабль «Грифон» вывез неугодных из бухты Джеймстауна в сторону мыса Доброй Надежды…

* * *

Теперь о самой Лоре. В шестнадцать лет её спешно выдали замуж за графа де Берни. Почему – спешно? Да потому, что на дворе стоял суровый 1793 год: в январе гильотинировали Людовика XVI, в октябре та же участь постигла Марию-Антуанетту. Что уж говорить о сотнях простых смертных – менее знатных и богатых? Этих казнили почти ежедневно и группами. «Чихали в мешок» с частотой боя курантов на парижской ратуше. У главного столичного палача Шарля-Анри Сансона начались приступы депрессии; для стекания потоков крови с платформы гильотины пришлось прорывать дополнительные канавы… Молох террора набирал обороты.

Такова оказалась цена Свободы, Равенства и Братства. Как говорится, разделяй – властвуй!

Габриэль де Берни для королевской крестницы оказался спасительным мостиком. Хотя это полностью не избавило от нависшей опасности: вскоре новобрачные были арестованы. Казалось, что гильотины уже не избежать. Однако казнь Неподкупного (Робеспьера) спасла им жизнь. После этого кое-кому удалось выйти по амнистии. В числе этих «кое-кого» оказалась и чета де Берни.

Ну а потом… Потом всё смешалось, на горизонте появился Баррас с его продажной Директорией. Консульство, империя Наполеона Бонапарта… На волне послереволюционной пены Габриэль де Берни быстро пошёл в гору. Сначала он был принят на службу в армейское ведомство продснабжения; в 1800 году возглавил отделение министерства внутренних дел. Через одиннадцать лет г-н де Берни был утверждён советником парижского суда. Должность не ахти какая, но хорошо оплачиваемая и предполагавшая определённое влияние в столичном обществе.

Тем не менее лишения предыдущих лет дали о себе знать: к своим пятидесяти годам глава семьи выглядел лет на двадцать старше, напоминая ворчливого старика. Это был больной и желчный человек, слывший ко всему прочему неуравновешенным ревнивцем, который при виде цветущей жены испытывал неприкрытое раздражение. Когда же взгляд ревнивца упирался в какого-нибудь молодого повесу, вертевшегося рядом с его ветреной женой, самообладание окончательно покидало старикана: он начинал кричать и ругаться, а ещё «молоть всякую чепуху» относительно супружеской верности.

Ветреной свою супругу прозвал сам Габриэль де Берни. И не без причины. Дело в том, что в годы бурной молодости, когда г-жа де Берни пребывала во всей своей женской красе, она, потеряв голову, дала себя увлечь некоему «свирепому корсиканцу». Всё закончилось грандиозным скандалом и последующим разводом. Лора ушла от мужа к любовнику, красавцу Андре Кампи, от которого вскоре родила дочь Жюли, чей смуглый цвет лица подтверждал отцовство уроженца Корсики. Однако крепкой новой семьи создать не удалось: корсиканец исчез с той же скоростью, с какой появился. Пришлось возвращаться к Габриэлю; правда, произошло это через пять лет. И, как судачили соседи, истинным украшением семьи на сей раз стал «цветок Бенгалии» – внебрачная дочь Жюли.

Впрочем, с годами страсти мужа и жены поугасли, а с ними – и ревность г-на де Берни. Супруги запросто общались с соседями, стараясь не выпячивать свою принадлежность к высшему обществу. В какое-то время с ними довольно тесно стали общаться и Бальзаки, и письма Оноре это полностью подтверждают.

Вот одно из них, написанное сестре в феврале 1822 года: «Хочу сообщить, что мадемуазель де Берни… упала и чуть было не переломала себе все ребра; что мадемуазель Элиза… вовсе не так глупа, как мы воображали, у нее большие способности к живописи, особенно ей удаются карикатуры, кроме того, она музицирует; что госпожа де Берни торгует овсом, отрубями, зерном и сеном для скота, ибо после сорокалетних размышлений она поняла, что деньги – это все. Господин де Берни видит в этом году не лучше, чем в прошлом, в доме у них теперь тише, ибо он отдал двоих сыновей в коллеж (говорят, все дело обстряпал господин Манюэль). Одному из них выхлопотали стипендию… А вообще-то дети госпожи де Берни одни только и умеют смеяться, танцевать, есть, спать и разговаривать как должно; да и сама она женщина все еще очень любезная и любвеобильная»⁷².

Во всём этом имелся один нюанс: приличное образование Оноре позволяло ему давать уроки младшим детям де Берни. В результате частого общения 22-летнего молодого человека с матушкой своих учеников – 45-летней Лорой де Берни – произошло то, что и должно было произойти, когда имеешь дело с юностью: Оноре влюбился.

Правда, случилось это не сразу. Поначалу г-жа де Берни всего лишь посмеивалась над честолюбивым и хвастливым увальнем, который хотел казаться не таким, каким он был на самом деле. Но Лора всё видела и понимала. Язвительные колкости бывшей придворной дамы приводили молодого человека в замешательство, однако он ничуть не обижался, скорее – наоборот: чем больше эта опытная женщина измывалась над ним, тем сильнее заинтересовывала. Выходило так, что ненавязчивые колкости мадам де Берни как раз и привлекали неопытного юношу. Ну а её смех… О, этот достающий до самого сердца смех! Казалось, он мог свести с ума даже бесчувственный пограничный столб на окраине Вильпаризи. Безжалостный смех г-жи де Берни Оноре убивал наповал. Слыша его, он приходил в какое-то необъяснимое состояние – то ли восторга, то ли безумия. Одно точно: после этого смеха у него вдруг появлялось непреодолимое желание подойти к его виновнице и… и… и впиться своими губами в Её губы! Страстно и долго. До щемящих колик в груди. Ну а потом… потом можно было и умереть. Ведь что должно было произойти потом, Оноре даже не представлял.

Зато прекрасно представляла мадам де Берни. Потому как прекрасно знала: только потом и начинается Любовь. И, зная это, она издевалась. Искусно, тонко, как может издеваться над флейтой искусный флейтист – талантливо и терпеливо.

Оноре боязлив: он юн и неопытен. Даже дерзкая мысль (в его понимании – сквернейшая сама по себе!) о том, какое сокровище могло таиться у мадам де Берни там, за тугим лифом, бросала юношу в нервную дрожь, раскрашивая лицо в яркий багрянец. Но если бы только это! Хотелось немедленно убежать и затаиться где-нибудь в тёмном углу-уголочке. Ведь на воре и шапка горит. А на молодом «воспитателе» горела не только шапка (из густых чёрных волос), но уши и нос. Ну а губы, становясь сухими, буквально пылали пламенем. Этот безжалостный пожар сжигал Оноре заживо, превращая в некую раскалённую безвольную головёшку. Потому-то и хотелось бежать и прятаться – так далеко, чтобы никто не видел и не издевался.

Лишь тишина и одиночество позволяли остынуть и прийти в себя. Однако всё это не избавляло от главного – от желания вновь очутиться в объятиях жаркого пламени. Но для этого следовало вновь увидеть ту, ради которой… подумать только!.. Да, да, да! Ради которой он живёт. О, Лора! Лора… Её имя заставляло сжиматься, как от сильной пощёчины, одновременно вызывая чувство необыкновенной радости. Как подснежник, пробиваясь сквозь ледяную корку, тянется к свету и жизненной тёплой неге, так юный возлюбленный тянулся к той, которую звали нежным именем Лора. Ло-ра… Единственное слово, способное высечь желанную искру для горячего пламени…

* * *

Вскоре Оноре понял (вернее – почувствовал), что окончательно влюбился. Страстно. Безумно. И, как ему казалось, на всю оставшуюся жизнь. Ничего удивительного, что страсть оказалась болезненной. Потому что юной страсти противостояло другое – рассудительность. Безжалостная рассудительность, давая подзатыльник, настаивала на другом: ты что, дурачок? Её погибший семь лет назад сын был твоим ровесником… А как же тот любовник, по которому она тоскует по сей день? Наконец, что делать с ревнивым мужем? Да и вообще, она же… она же старуха!

Стоп! Нет-нет, мадам де Берни отнюдь не старуха! Лора не могла быть старухой по определению: ведь она… Она принцесса! И только слепой не видел этого. С её-то сиянием глаз, голосом, похожим на воркование горлицы, и смехом… И несравненным смехом, способным ввести в гипноз! Так что – принцесса! Сильная, красивая, властная и… недоступная.

Насчёт последнего Оноре, конечно, погорячился. Мадам де Берни была обычной женщиной. А для женщины любовь не игра в кошки-мышки, но нечто большее. И когда Лора поняла, что юный воздыхатель по-настоящему влюблён, она стала… осторожнее. Ведь эта женщина была слишком опытна. А опыт – бесценный учитель. Скажем, посмеёшься над чувствами юнца, а он – бульк! – и нет его, в омут с головой. Юность – прерогатива максималистов: или – или. Без всяких «авось» и «абы как». Поэтому играть с юнцами – себе дороже…

Тем временем Оноре пишет возлюбленной письма. Очень трогательные, а потому опасные. Опасные для неё, Лоры. Всё равно что по лезвию бритвы:

«Знайте же, сударыня, что вдали от вас живет человек, душа которого – какой чудесный дар! – преодолевает расстояния, мчится по невидимым небесным путям и постоянно устремляется к вам, чтобы, опьяняясь радостью, всегда быть рядом; человек этот с восторгом готов причаститься вашей жизни, ваших чувств, он то жалеет вас, то желает и при этом неизменно любит со всею пылкостью и свежестью чувства, которое расцветает лишь в молодости; вы для него больше, чем друг, больше, чем сестра, вы для него почти что мать, нет, вы больше, чем все они; вы для меня земное божество, к которому я обращаю все свои помыслы и деяния. В самом деле, я мечтаю о величии и славе только потому, что вижу в них ступеньку, которая приблизит меня к вам, и, задумывая что-нибудь важное, я всегда делаю это во имя ваше. Вы даже не подозреваете о том, что стали для меня поистине ангелом-хранителем. Словом, вообразите себе всю ту нежность, привязанность, ласку, восторженность, которые только может вместить человеческое сердце, они – я в это верю – переполняют мое сердце, когда я думаю о вас»⁷³.

Какой ловкач: он просто ластится, пытаясь найти таинственную отмычку к сердцу обожаемой им женщины. Но пока натыкается на невидимую стену непонимания. Эта стена, конечно же, искусственная, выстроенная самой госпожой де Берни. И это понимают оба – он и она. А потому Оноре продолжает писать. Его письма вновь пылкие, но уже настойчивые:

«Великий Боже! Да будь я женщиной сорока пяти лет, но сохрани я при этом привлекательность, я вел бы себя совсем не так, как вы… Я бы отдался во власть своего чувства и постарался вновь обрести наслаждения молодости, ее чистые иллюзии, ее наивные мечты, все ее очаровательные преимущества…»⁷⁴

«Ваш возраст для меня не существует, а если я и вспоминаю, что вам сорок пять лет, то я вижу в этом лишнее доказательство силы моей страсти… Так что ваши годы, быть может, и делали бы вас смешной в моих глазах, если б я не любил вас, теперь же это, напротив, только сильнее привязывает меня к вам, чувство мое становится только острее, и то, что это кажется странным и противоречит общепринятым взглядам, еще усиливает мою любовь… Один я могу по достоинству оценить ваше очарование».⁷⁵

Что есть мораль? – спрашивает Оноре в очередном письме и сам же отвечает: «…Мы умираем бесповоротно… нет ни порока, ни добродетели, ни ада, ни рая, и нам надлежит руководиться лишь следующей аксиомой: старайся испытать в жизни как можно больше радостей»⁷⁶.

Это он уже хитрит. Хитрит – чтобы обмануть, обвести вокруг пальца. Кого – Лору?! Ха-ха… Читая подобные послания, женщина давится от смеха: этот мальчишка возомнил о себе невесть что! Жизненных радостей ему мало! А вот с неё, пожалуй, хватит; она замужняя женщина. Муж, дети, повседневные заботы…

Оноре от всего этого далёк. Его терзают сомнения совсем иного порядка: может, эта женщина настолько умна, что вся его писанина вызывает лишь смех? Ну да, Лора – бывшая придворная дама, а потому чрезвычайно умна и осторожна. Тем более что она намного старше и опытней. Всё ясно: Лора просто-напросто не может воспринимать всерьёз его галиматью! Она слишком умна, чтобы вникать в его довольно смелые намёки…

И тогда в переписке с мадам де Берни Оноре начинает некие философские рассуждения – о мире, природе и эволюции. Для него это непросто, он волнуется, поэтому пишет сначала на черновиках и лишь потом всё переписывает набело…

Как хорошо, что у юного Оноре имелась такая привычка – сначала писать на черновиках, а потом переписывать. Потому что, если бы напечатать все письма, посвящённые им мадам де Берни, получился бы целый громоздкий том, а то и два! Том, затмивший, пожалуй, какой-нибудь «Блеск и нищету куртизанок». Но, к сожалению, эту книгу писем нам не суждено увидеть – её никогда не будет, ибо практически все письма давно сожжены! Уничтожены по просьбе самой Лоры её сыном после смерти матери. Из сохранившихся – лишь восемнадцать бесценных писем, остальные – оставшиеся черновики.

Но мы отвлеклись. Философия в его посланиях к возлюбленной не приводит к желаемому результату. «Ты прав, дорогой Оноре, – пишет ему Лора, – отныне – тс-с… ни слова о любви. В конце концов, это даже неприлично. Да и вообще, нам вряд ли стоит больше видеться…»

Силки для неискушённого юного существа окончательно запутываются. Подобное всегда срабатывает: сначала оттолкнуть, чтобы потом… с разбегу слиться в тесном объятии! Но Оноре об этом ничего не знает – у него подобное впервые. А потому – всё серьёзно. И эту серьёзность Лора быстро замечает.

Остаётся сделать последний шаг. А пока… пока она его всего лишь оттолкнула. Но ещё не приблизила. Ведь, чтобы приблизить, нужно быть готовой самой. Готова ли она? Готова ли кинуться в омут? В омут Любви? Он и Она. Она – это та, которая годится ему в матери! (Анна-Шарлотта Саламбье была моложе Лоры на год!)

Это только кажется, что всё так просто. Играть завлекая – только с виду просто. На самом деле подобное поведение всегда имеет оборотную сторону: на выходе – ловушка. Для того, кто завлекает. И если к этому оказываешься не готов – рви отношения сразу! Иначе можно опоздать.

Лора де Берни добилась своего: она свела беднягу с ума. Это и был тупик. Далее следовало либо дать пощёчину и попрощаться навсегда, либо… Либо уступить. Время для пощёчины оказалось упущено: бить по щеке следовало ещё в начале отношений, когда Оноре позволил себе невозможное – намёк на близость. Но этого сделано не было. Впереди маячил тупик. Значит… значит, уступать.

Хотела ли этого Лора? Безусловно. Нужно знать внутренний мир зрелой женщины, чтобы понимать: телесная близость для неё – не самоцель. Она вторична. Ибо первична ПОБЕДА. Возраста над юностью. Женщины над мужчиной (и пусть этот мужчина – всего лишь пылкий юноша). Ума над наивностью. Расчётливости над страстью и безрассудностью.

Подобный неравный по возрасту роман – всегда самоутверждение. Причём обоих: мужчины и женщины. Ведь Оноре тоже самоутверждался, представляя, как будет сжимать в объятиях крестницу королевы! Любил ли он Лору? Судя по всему, да. Страстно и самозабвенно, как можно любить в двадцать лет. Цинизм и расчётливость к Бальзаку придут позднее. Сейчас же он находился во власти юношеской страсти и ударов своего сердца.

Но даже в тот вечер Лора его оттолкнула. Она сделала вид, что уходит. А потом вернулась и… поцеловала. И они уединились в саду. Для Лоры тупик был неприемлем. Она тоже полюбила. Конечно, то не было страстью. Любовь сорокапятилетней Лоры де Берни к двадцатидвухлетнему Оноре – это всего лишь любовь зрелой женщины к неопытному юнцу. Бывало ли такое до этого? Бывало. С тех самых пор, как зародилось человечество…

* * *

Странно, близость Оноре с той, которую он полюбил, не сделала его счастливым. Наивный, откуда ему было знать, что любовь – это патока: чем сильнее любишь, тем больше увязаешь. То, что произошло между ним и мадам де Берни, для Оноре оказалось мало. Слишком мало! И от этого он даже растерялся. Надежды на то, что Лора, став его, окажется своей, не оправдались. Ведь она продолжала оставаться замужней женщиной. И принадлежала (о, ужас!) не ему – молодому, сильному, красивому, – а какому-то… какому-то… ужасному, брюзжащему бочонку! От мыслей о том, как её, бедняжку, терзает этот ненасытный шершень, Оноре становилось не по себе. Какая несправедливость! Он в растерянности бродил по окрестностям Вильпаризи, но, возвратясь в их сад, к той скамейке, и не находя там предмета своего обожания, впадал в некую прострацию. А потом… бежал к «соседке».

Влюблённые всегда беззащитны. Даже если они достаточно взрослые, всё равно напоминают детей. Страстная любовь лишает разума. Именно поэтому влюблённый Оноре с некоторых пор для Лоры де Берни оказался опасен. Прежде всего для Лоры. Неосторожность пылкого возлюбленного с головой выдавала окружающим их отношения.

Если Оноре казалось, что свои чувства ему ловко удаётся скрывать от посторонних, то на самом деле это была всего лишь юношеская самонадеянность. Первой почувствовала неладное, конечно же, мадам де Бальзак. О, эта женщина прекрасно знала, что такое флирт и чем он отличается от страстного романа! Но – нет-нет, при чём здесь Оноре?! Ведь её сын впервые серьёзно увлёкся. А он совсем не простак, этот юный проказник, вовремя заметивший невинный нежный цветок посреди запретной клумбы аристократов де Берни. Ах, Эмманюэль, она лишь на несколько лет моложе влюблённого юноши¹⁹. И это даже к лучшему. Породниться, встроившись в престижный ряд, с крестницей Марии-Антуанетты, – это ли не удача?!

В семье Бальзаков в Вильпаризи царит тихое оживление. Семейные сплетни как молва, обронённая на птичьем рынке: нет ни шанса остаться в секрете. Все перешёптываются, перемигиваются, хихикают. Не в глаза, конечно, зато в спину. Оноре влюблён, бедняжка, и об этом знает каждый, включая служанку и любящую бабулю. Больше всех оживлена мадам де Бальзак. Деньги! Этот милый недотёпа Оноре – он что кутёнок! Де Берни – ещё те скряги; только не на тех напали. Перво-наперво – брачный контракт! Пунктик к пунктику, вслед за пером стряпчего. Может, этой многодетной мадам де Берни и всё равно, как будет житься в браке её дочери, но только не мадам де Бальзак. У Оноре должно быть всё самое лучшее: прекрасная квартира, собственный выезд, одежда наконец! Ведь он даже не знает, что такое шёлковое бельё… А это, господа, деньги! Де-неж-ки… А потому…

При мысли о том, что можно взять с этих скряг Берни, у мадам де Бальзак начинались спазмы в груди и лёгкое головокружение. Упасть бы в обморок – но не на пол же! Времена не те, кто её подхватит – эту милую, славную, мудрую женщину? Ах…

Общую суету не мог не заметить даже папаша Бернар-Франсуа.

– Ничего не пойму! – возмутился однажды старик. – Снуют, снуют… Что происходит наконец?!

– Оноре… – шепнула в ухо мужа, уколовшись жёсткой щетиной, мадам де Бальзак.

– Ну… Оноре… ну…

– Он… Он…

– Тьфу, чертовка! Что он – что?!

– Дожили, милый: влюбился!

– В кого?

– В Эмманюэль…

– В дочь Гастона из мясницких рядов? Не бывать! Ведь этот Гастон – прощелыга!..

– Дурашка, – шлёпнула благоверного по мясистому носу жена. – Будь это дочь Гастона, разве мы с тобой сейчас бы о ней говорили?..

– Ну?..

– Что – ну? Готовься к свадьбе, дивизионный интендант! Эмманюэль – дочь наших соседей, аристократов де Берни.

– Этих богатеев?!

– Вот именно. Что скажешь, дорогой?

– Брачный контракт и…

– Это понятно! – перебила мужа мадам де Бальзак. – Кому доверим дело? Мсье де Мервилю?..

– Э-э, так дело не пойдёт, – насторожился Бернар-Франсуа. – Подобные вещи на коленке не решаются. Деньги, как, впрочем, и вопросы стряпчего, любят тишину. Отличные новости, жена! Есть над чем подумать и о чём помолчать…

* * *

Разочарование бывает двух видов: лёгкое и убийственное. Всё прочее не относится к этому понятию, являясь всего лишь игрой в это самое разочарование.

Бедные родители Оноре! Даже в самом жутком кошмаре они не могли предположить, какое разочарование их ждёт впереди. Правда, с которой пришлось столкнуться чете де Бальзак, оказалась не просто убийственным разочарованием, а убийственным вдвойне!

Во-первых, тю-тю все планы. Настоящие и будущие. Этот разудалый сорванец – раз! – и грязным башмаком по родительским планам. Ни безупречного брачного контракта, ни выгодной невесты, ни денежек. Следовательно, никаких перспектив. Кроме позора – ничего! Удружил, сынуля…

И во-вторых… моральная сторона вопроса. Роман с мадам де Берни – с этой старухой! – вывел Анну-Шарлотту де Бальзак из состояния былого равновесия. Эта негодная старушенция, позволившая себе шашни с её – ЕЁ! – невинным сыном, с этим нетронутым первым инеем стебельком, – надругалась не только над нежными чувствами горячо любящей матери, но и… Но и женщины! Женщины, у которой нагло, зло и цинично выкрали из семейного гнёздышка самое ценное – ЕЁ голубка! Нет, это просто какая-то вурдалачья выходка: Ведьма и Оноре…

Анну-Шарлотту будто подменили. Она забыла про ленты, театр и даже про мужа, сосредоточившись на одном – на мысли об одураченном сыне. Смириться с потерей имиджа и утраченной выгодой для мадам де Бальзак означало сложить руки и умереть. Ещё чего не хватало – она будет бороться! Поэтому пойдёт до конца. Женщины – не единственное, что заставляет кипеть кровь в жилах пылкого мужчины. Есть кое-что поважнее – перо и бумага, или сочинительство. Она встанет между ними – старухой и сыном, – взяв на себя бремя наставничества. Если понадобится – будет приплачивать будущему «гению от литературы» (а он им непременно станет!), чтобы только писал и писал.

Но! Для начала Оноре должен сделать первый шаг – уехать из Вильпаризи, покинув его на месяц, два, а если понадобится – то и на целый год. Куда? А неважно. Главное, чтобы подальше от этой распутной старухи! Скажем, в Байе, к сестре и зятю Сюрвилям. Разве у них для любимого братца не найдётся свободной комнаты? Так что в Байе, и только туда!

Литература! Что может быть интереснее и занимательнее?! Оноре удивлён: матушка штудирует его рукописи. Надменно-холодная, как айсберг, и расчётливая – теперь эта женщина вдруг превратилась в полную противоположность себе: мягкую, добрую, заботливую. И даже пытается казаться умной и начитанной, перебирая исписанные сыном листы с видом Нострадамуса.

Матушка… Как вы опоздали, мадам де Бальзак. С грустью смотрит Оноре на неуклюжие действия той, одного прикосновения которой когда-то было достаточно, чтобы он был счастлив. Эту бы нежность, глаза, полные ревностной любви, губы, готовые прильнуть к его щекам, познавшим помазок и жёсткость стали, – всё это тогда, тогда! Где вы были раньше, мадам де Бальзак?! Где были, когда ваш несчастный, затравленный, как щенок, Оноре, всхлипывая, мечтал только об одном – прижаться к материнской груди?..

Запоздалая любовь всегда отдаёт суррогатом. А всё потому, что она эгоистична и почти всегда по расчёту. В такой любви всегда есть что-то продажное, как у панельной женщины не первой свежести. О такой любви Оноре позже будет писать целые тома. Ну а матушке придётся отказать – как в её поползновениях совать нос в чужие рукописи, так и в попытке влезть в его отношения с любимой женщиной.

– Вы опоздали, матушка, – не выдержит однажды Оноре. – Пора понять: я просто стал взрослым.

Рано или поздно эгоистичная женщина жестоко отвечает за свой эгоизм. И первый удар всегда наносит самый близкий человек – собственный ребёнок. Познав детские лишения, он зачастую даже забывает сказать матери убийственное «прощай». Союз отпрыска с другой – более желанной и любящей женщиной – окончательно добивает несостоявшуюся мать. Мадам де Бальзак в этом неравном и запоздалом поединке за сына надеялась победить, совсем не ведая, что уже давно проиграла. Её сын обрёл ту, которую давно искал.

Впоследствии Бальзак скажет о мадам де Берни: «Она была мне матерью, подругой, семьей, спутницей и советчицей. Она сделала меня писателем, она утешила меня в юности, она пробудила во мне вкус, она плакала и смеялась со мной, как сестра, она всегда приходила ко мне благодетельной дремой, которая утишает боль… Без нее я бы попросту умер… Своими внушениями и поступками, исполненными самопожертвования, она помогла мне устоять в годину великих бурь. Она пробудила во мне гордыню, которая защищает мужчину от всех подлостей… Если я остался жив, то этим я обязан ей. Она была для меня всем… Ничто не может сравниться с последней любовью женщины, которая дарит мужчине счастье первой любви»⁷⁷.

* * *

Бальзак находился под обаянием великовозрастной любовницы целых десять лет – с 1822 по 1832 год. Когда тридцатитрёхлетний красавец расстанется со своей возлюбленной, Лоре будет… пятьдесят пять. Впрочем, для обоих это не будет ничего значить. Мало того, они будут продолжать относиться друг к другу с такой нежной привязанностью и уважением, что говорить о каком-либо прекращении отношений не приходится. Писатель не забудет Лору никогда! Женщина, сумевшая, как Роден из глыбы мрамора, вытесать из неопытного юноши зрелого мужчину-любовника, а из ремесленника – маститого литератора, – эта женщина навсегда останется жить не только в сердце Оноре, но и в творчестве великого романиста. В его поведении, манере одеваться и, главное, в неповторимых бальзаковских романах, в которых мадам де Берни продолжит жить в десятках узнаваемых героинь.

Именно для неё, Лоры де Берни, писатель создаст особый образ – образ женщины бальзаковского возраста²⁰. Это опытная, нежная, заботливая и готовая ради возлюбленного к самопожертвованию женщина тридцати-сорока лет. Всё это блестяще отражено в его бессмертных романах, имеющих, к слову, многоговорящие названия: «Тридцатилетняя женщина» («La Femme de Trente Ans»), «Покинутая женщина» («La Femme Abandonnée») и пр.

«Женщины наделены неподражаемым даром выражать свои чувства без пышных фраз; женское красноречие – в звучании голоса, в движении, позе и взгляде» («Тридцатилетняя женщина»).

«…Любовь не заглядывает в метрические записи. Никто не любит женщину за юность или зрелость, за красоту или уродство, за глупость или ум; любят не за что-нибудь, а просто потому, что любят» («Дело об опеке»).

«…Быть источником блаженства для мужчины – чувство, никогда не покидающее женщину» («Покинутая женщина»).

Как видим – всё там! И первый холод зрелого возраста, и одиночество, и непреодолимое желание любить и быть любимой, и очередной всплеск страсти при встрече с тем, кто смог всколыхнуть разочарованное сердце былой красавицы. И вновь всё то же: жаркая любовница превращается в нежную мать-берегиню, чьё участие в судьбе молодого человека переворачивает все его представления о взаимоотношении мужчины и женщины. Духовное единство – та незаменимая скрепа, благодаря которой удаётся сцементировать, казалось бы, ещё совсем недавно разных людей.

Бальзаковская женщина – явление абсолютно уникальное. Она самостоятельна и прекрасно осознаёт, что делает, для кого и зачем. Именно этот тип женщины в творчестве романиста занимает ведущее место. Ни яркое личико, ни юный возраст, ни ангельский голосок – ничто не привлечёт внимания Бальзака, кроме преданности и нежной привязанности. «Все данные юных, – писал Оноре, – это всего лишь маска, ибо юные слишком много хотят и требуют, но взамен не готовы ничего дать». Исследователи, говоря об этом феномене, всегда стесняются сказать главное. А главное заключается в том, что сам Бальзак «смазливую и жадную» всегда считал слишком тупой, чтобы ставить на одну планку с той, которая более опытна, страстна и умна.

С. Цвейг: «Никогда так называемая демоническая женщина или посетительница литературно-снобистских салонов не привлечет Бальзака. Показная красота не соблазнит его, юность не приманит. Он со всей энергией выскажет свое “глубокое нерасположение к юным девушкам”, ибо они слишком многого требуют и слишком мало дают»⁷⁸.

Однажды Бальзак скажет великие слова: «Сорокалетняя женщина сделает для тебя все, двадцатилетняя – ничего!»⁷⁹

Мсье де Бальзак, не согласиться с Вами – значит, выказать своё полное невежество. Bravissimo!

* * *

Как точно подметил Стефан Цвейг, «встреча с мадам де Берни явилась решительным моментом в жизни Бальзака».

«Она не только пробудила мужчину в забитом и помыкаемом сыне, – поясняет Цвейг, – она определила для него тип любви на всю его грядущую жизнь. Отныне во всех женщинах Бальзак вновь и вновь будет искать это матерински-оберегающее, нежно-направляющее, жертвенное начало, эту готовность прийти на помощь, которая осчастливила его у первой этой женщины, не требовавшей от него невозместимого для него времени и, напротив, всегда обладавшей временем и силой, чтобы облегчить бремя его труда. Благородство, общественное и духовное, становится для него предварительным условием любви; участие и понимание кажутся ему важнее, чем страсть. Его всегда будут удовлетворять только те женщины, которые превосходят его опытностью и, как это ни странно, возрастом и позволяют ему смотреть на них снизу вверх» ⁸⁰.

И Бальзак чрезвычайно польщён близкими отношениями со светскими дамами: ведь они становятся для него не просто любовницами, но хорошими и верными друзьями. Женщин-аристократок он всегда будет ставить на то место, на котором хотел их видеть, – матери, сестры, возлюбленной…

В «Шагреневой коже» он полностью выскажет своё отношение к ним:

«Ах, да здравствует любовь в шелках и кашемире, окруженная чудесами роскоши, которые потому так чудесно украшают ее, что и сама она, может быть, роскошь! Мне нравится комкать в порыве страсти изысканные туалеты, мять цветы, заносить дерзновенную руку над красивым сооружением благоуханной прически. Горящие глаза, которые пронизывают скрывающую их кружевную вуаль, подобно тому как пламя прорывается сквозь пушечный дым, фантастически привлекательны для меня. Моей любви нужны шелковые лестницы, по которым возлюбленный безмолвно взбирается зимней ночью… Наконец я хочу увидеть эту же таинственную женщину, но в полном блеске, в светском кругу, добродетельную, вызывающую всеобщее поклонение, одетую в кружева и блистающую бриллиантами, повелевающую целым городом, занимающую положение столь высокое, внушающую к себе такое уважение, что никто не осмелится поведать ей свои чувства. Окруженная своей свитой, она украдкой бросает на меня взгляд – взгляд, ниспровергающий все эти условности, взгляд, говорящий о том, что ради меня она готова пожертвовать и светом, и людьми!.. Меня пленяет женщина-аристократка, ее тонкая улыбка, изысканные манеры и чувство собственного достоинства; воздвигая преграду между собою и людьми, она пробуждает все мое тщеславие, а это и есть наполовину любовь…»

Тщеславие и любовь… Кто знает, возможно, для Бальзака это было то же самое, что для простого смертного… клубника со сливками?

* * *

Впрочем, большому семейству Бальзаков сейчас явно не до этого: возникли более серьёзные проблемы.

Не так давно госпожа Бальзак приютила у себя в доме племянника – двадцатидвухлетнего Эдуарда Малюса²¹. Круглый сирота, Малюс умирал. Он был серьёзно болен (легочной чахоткой), и ему ничего не оставалось, как попросить тётушку дать ему последний приют, где бы за ним осуществлялся надлежащий уход и забота. В отсутствие Оноре в Вильпаризи Эдуарда поселили в его комнате, где юноша медленно угасал. В тёплые дни, греясь на солнце, он ложился на складную кровать в саду, куда иногда заглядывала и «дама с околицы», как называла мадам де Берни бабушка Саламбье. Принося со своей фермы сливочное масло для больного Эдуарда, любовница одновременно пыталась выведать у бабули что-либо об Оноре.

«Мы, как обычно, видим “соседок с околицы”, – пишет внуку его негласная сообщница. – И эти дамы оказывают множество знаков внимания нашему бедному страдальцу… С большим интересом справляются о том, что слышно у тебя… Твое письмо вручено»⁸¹.

Тем временем произошли кое-какие события.

В Вильпаризи Бальзаки жили в доме, владельцем которого был кузен матушки Антуан Саламбье, сдававший родственникам жильё отнюдь не бесплатно, а за определённую плату. Однако он продал эту недвижимость своему брату, Шарлю Саламбье, неожиданно поднявшему арендную плату до пятисот франков в год. Такой поступок со стороны кузенов возмутил чету Бальзаков, решивших после этого вновь перебраться в Париж. Переезд затормозил умирающий Эдуард, который, кашляя и харкая кровью, целыми днями сидел в кресле и пытался научиться вышивать.

Госпожа Бальзак писала дочери 12 октября 1822 года:

«Вы даже не можете себе представить, милые друзья, как худо нашему бедному Эдуарду; язык у него темно-коричневый, а в глубине – почти черный; пульс у бедняжки слабеет с каждым часом… Он ничего не ест, только с трудом проглатывает шесть устриц и выпивает чашку молока… Долго он не протянет, я в этом уверена…

Только для Лоретты: Оноре уходит в полдень, возвращается в пять часов; прочитав газету, снова ускользает из дому и возвращается в десять вечера. Несмотря на то что Эдуард так плох, сынок и папаша оставляют меня одну. Оноре даже не понимает, как неприлично по два раза в день ходить в чужой дом. Он не понимает, что его хотят околпачить. Я предпочла бы находиться в ста лье от Вильпаризи. За последнее время он не написал ни строчки… Голова у него занята только одним, он не понимает, что, отдаваясь своему чувству с таким пылом, он скорее пресытится; но поведение его столь неосмотрительно, что он лишает себя возможности с честью выпутаться из этого положения в будущем. Я пыталась ему объяснить, что, несмотря на всю свою душевную тонкость и деликатность, я вынуждена поступать так, как поступаю. Напиши ему, быть может, он тебя послушает…»⁸²

25 октября 1822 года Эдуард Малюс умер. Стараниями нотариуса Виктора Пассе оставшееся после него наследство было приведено в должный порядок. «Самоотверженный уход за безнадежно больным родственником и печаль по усопшему были оплачены наличными. Буржуазная мудрость обратила милосердие в капитал» ⁸³, — пишет А. Моруа.

А ведь Моруа прав: «буржуазной мудрости» не устаёшь удивляться. После того как семейство переехало в парижский квартал Марэ (дом № 7 по улице Руа-Доре), батюшка Оноре, ничтоже сумняшеся, составил договор, согласно которому отныне Бернару-Франсуа полагалось от родного сына сто франков в месяц. За что, спросите? За кров и стол: «Господин Оноре сам будет оплачивать свечи, дрова и прачку; в годовую сумму – тысяча двести франков – входит только стоимость пропитания и жилища»⁸⁴.

Впрочем, винить батюшку не за что: Оноре сам настоял на подписании данного контракта. Жажда свободы и здесь взяла верх.

31 января 1823 года, через несколько месяцев после смерти юного Малюса, скончался верный друг Оноре – госпожа Саламбье, любимая бабушка. Надёжный союзник внука, она поддерживала его в литературных начинаниях и давала советы в сердечных делах. «Постарайся не писать больше такие мрачные книги, – увещевала она Оноре, – рассказывай лучше о любви и делай это с приятностью… Ручаюсь тебе за успех, к тому же и сам исцелишься»⁸⁵.

Переехав на какое-то время в Париж, семья продолжала вспоминать просторный дом в Вильпаризи, в котором им жилось не так уж плохо. Всё чаще Бернар-Франсуа подумывал выкупить «уютное гнёздышко», и когда выпал удобный случай, сметливый батюшка выкупил его у Шарля Саламбье за десять тысяч франков. В середине 1824 года семейка вновь вернулась в Вильпаризи.

К огорчению г-жи Бальзак, Оноре категорически отказался возвращаться в провинцию. Сняв небольшую квартирку в доме № 2 по улице Турнон, он заявил, что «намерен работать до изнеможения», для чего ему якобы и требовалось одиночество. Однако мамаша быстро раскусила причину сыновьего упрямства.

– Я очень волнуюсь за нашего Оноре, – сказала она Бернару-Франсуа, узнав о решении сына. – Он просто будет принимать у себя госпожу де Берни. Наш сын хочет, чтобы ему никто не мешал…

– Да, понять парня можно, – улыбнулся отец. – На месте малыша Оноре и я, пожалуй, поступил бы так же…

Не найдя поддержки в лице мужа, госпожа Бальзак ищет её у дочери:

«Я снова хочу поговорить с тобой о дезертирстве Оноре, – жалуется она Лоре. – Как и вы, я охотно воскликну: “Браво!”, если он и в самом деле остался в столице для того, чтобы работать и уразуметь наконец, чего ему следует держаться; но боюсь, он затеял все это для того, чтобы под благовидным предлогом без стеснения предаваться страсти, которая его губит. Он удрал отсюда вместе с нею; она провела целых три дня в Париже, я так и не могла повидать Оноре, хотя он знал, что я приехала в столицу ради него. Думаю, они вместе сняли эту квартиру, и он выдает ее там за свою родственницу. Он, верно, потому и избегал встречи со мной, что не хотел говорить, где остановился; все эти соображения заставляют меня считать, что Оноре просто ищет полной свободы, вот и все…»⁸⁶

Ну а госпожа де Берни, писавшая своему возлюбленному длинные и трогательные письма, после переезда Оноре в Париж заметно оживилась. Отныне ей никто не мешал. Наконец решившись, она продаёт недвижимость в Вильпаризи и поселяется неподалёку от дома, где снимает жильё тот, которого она любит. Теперь уж она никому не отдаст своего Оноре!

В этой партии Бальзак вышел победителем. Надолго ли?

* * *

Брак Лоранс оказался для семейства Бальзаков большой и непоправимой бедой. После рождения ребёнка она тихо жила в Сен-Мандэ, всё реже появляясь в Вильпаризи. Ну а её «благоверный» супруг, не переставая, куролесил. Как одичавший алкоголик, этот негодник уносил из дома всё, что представляло из себя хоть какую-нибудь ценность: украшения жены, деньги или, скажем, «чудесную кашемировую шаль».

Между зятем и тестем пробежала чёрная кошка. Произошло это после того, как Бернар-Франсуа отказал моту в просьбе быть его поручителем в банке при оформлении долгового обязательства в 5000 франков.

– Ещё чего! – фыркнул Бернар-Франсуа, узнав о просьбе зятька. – Уж лучше сразу головой в омут! Завтра тебя ищи-свищи, а нам не рассчитаться до смерти…

Ничего удивительного, что после отказа тестя больше в Вильпаризи Трубадура никто не видел.

Гнойник лопнул в августе 1825 года, когда после рождения второго ребёнка 23-летняя Лоранс, не выдержав выпавших на её долю испытаний, скончалась. Лечивший женщину доктор, смущаясь, сбивчиво объяснял, что у бедняжки была скоротечная чахотка. Бальзаки обливались слезами и понимающе кивали головами: да-да, их бедную Лоранс убил туберкулёз. Но знали они и другое: причиной страшной болезни и смерти их дочери и сестры стал никудышный зять, который и свёл бедную женщину в могилу.

После описи имущества всё ценное быстро перекочевало в ближайший ломбард. «Остался лишь платяной шкаф, забитый модными нарядами Монзегля, – пишет Г. Робб. – Год спустя идеальный муж женился на семнадцатилетней»⁸⁷.

Незадолго до смерти, в апреле 1825 года, Лоранс напишет брату длинное письмо, в котором выразит крайнюю озабоченность за его дальнейшую судьбу.

Прочтём его: «4 апреля 1825 года. Твои коммерческие начинания, дорогой Оноре, – а их уже целых три, не то четыре – не идут у меня из головы; писатель должен довольствоваться своей музой. Ведь ты с головой ушел в литературу, так разве это занятие, без остатка заполнявшее жизнь знаменитых людей, посвятивших себя сочинительству, может оставить тебе время для новой карьеры, может позволить тебе отдаться коммерции, в которой ты ничего не смыслишь… Когда человек впервые берется за такие дела, то, чтобы преуспеть, он должен с самого утра и до поздней ночи помнить об одном: надо постоянно заискивать перед людьми, расхваливать свой товар, дабы продать его с прибылью. Но ты для этого не годишься… Окружающие тебя дельцы будут, конечно, все расписывать самыми радужными красками. Воображение у тебя богатое, и ты сразу же представишь себя обладателем тридцати тысяч ливров годового дохода; а когда фантазия у человека разыграется, и он строит множество планов, то здравый смысл и трезвость суждений оставляют его. Ты очень добр и прямодушен, где уж тебе уберечься от человеческой подлости… Все эти размышления, милый Оноре, вызваны тем, что ты мне очень дорог и я предпочла бы знать, что ты по-прежнему живешь в скромной комнате на пятом этаже без гроша в кармане, но зато трудишься над серьезными сочинениями, пишешь, а не занимаешься блестящими коммерческими операциями, которые сулят состояние… А теперь я с вами прощаюсь, господин предприниматель. Будьте предприимчивы, как и положено хорошему коммерсанту, только смотрите, чтобы за вас самого часом не принялись… Не позволяй своей музе слишком долго дремать; мне не терпится увидеть твои новые произведения, прочитать их»⁸⁸.

Как часто Оноре будет вспоминать эти строки, написанные рукой, по сути, умирающей сестры. Милая Лоранс, как она была права! Главные произведения Бальзака ей так и не удастся прочесть…

К сожалению, в день смерти Лоранс Оноре не будет рядом с ней: он гостил в Версале у старшей сестры Лоры, которая на тот момент была беременна. Именно поэтому брат скрыл от неё эту трагическую весть. Зато поделится горем со своей новой знакомой – герцогиней д’Абрантес:

«11 августа 1825 года. Бедная моя сестра отмучилась. Только что прибыл нарочный; я уезжаю и не могу даже сказать, сколько времени отнимет у меня эта горестная церемония и все, что с нею связано. Затем я возвращусь в Версаль… Сестра ни о чем не знает. Не выдавайте же ей печальную тайну этой трагической смерти. Я уезжаю вместе с Сюрвилем. Прощайте, прощайте»⁸⁹.

Жизнь – не русская рулетка: повезло – не повезло. Она слишком серьёзна, чтобы действовать на авось. Больше всех после смерти младшей дочери горевал отец. Его самонадеянность относительно «достойного» жениха сыграла с ним злую шутку…

* * *

Вообще, кто бы как ни считал, случившееся с юным Бальзаком (мы говорим о его любви к мадам де Берни) – прежде всего результат непростых отношений между сыном и матерью, позже названных Фрейдом эдиповым комплексом. Странно, что знаменитый австрийский психоаналитик в своих работах по психоанализу не обратил своего пытливого взора на любовь великого француза к женщине, которая была намного старше его. Хотя, на мой взгляд, не обратить внимание на эту поистине патологическую страсть было просто невозможно.

Осмелюсь пойти дальше: отношения г-на де Бальзака и мадам де Берни до конца не исследованы. Могу предположить почему: влечение юного писателя к «даме бальзаковского возраста» (именно оттуда это понятие) – предмет исследования не публицистов, а именно последователей доктора Фрейда. А также психиатров. Ибо речь, как уже было замечено, о некоем девиантном поведении, если не сказать больше – о патологическом влечении.

К моменту близкого знакомства Оноре с мадам де Берни женщине его обожания сорок пять, она мать девятерых(!) детей – и это только рождённых (несколько детей умерло). Замужество с шестнадцатилетнего возраста и нелёгкая семейная жизнь (с учётом пятилетнего развода) в трудное и неспокойное политическое время – всё это вряд ли способствовало тому, чтобы в свои сорок пять многодетная мать выглядела достаточно соблазнительно для партнёра, который вдвое её младше.

Только не подумайте, что автор этих строк за какое-то неравноправие по возрастному принципу, в том числе в любовных отношениях. Ни в коем случае! Любви, как известно, все возрасты покорны. Другое дело, что страсть Оноре де Бальзака имела явные сексуальные отклонения от принятых в данном обществе неких утвердившихся норм полового влечения. Не беря на себя роль эксперта-психиатра, тем не менее отмечу некоторые особенности отношений великого французского романиста с мадам де Берни.

Итак, у нашего героя налицо эдипов комплекс, прекрасно описанный Зигмундом Фрейдом. Соглашусь, австрийского учёного критиковали, критикуют и будут критиковать. Но то, что Фрейд гениален, – бесспорный факт. И его психоанализ сексуального влечения достаточно уникален. Эдипов комплекс, если кратко, это некое бессознательное (или сознательное) сексуальное влечение, в данном случае – мальчика к своей матери.

Теперь подробнее о той стороне вопроса, которой исследователи-бальзаковеды, судя по всему, не питали особого желания касаться. Возможно, потому, что боялись навредить имиджу своего кумира. А зря. Потому что в подобных рассуждениях нет ни толики какого-либо уничижения.

У Бальзака было несчастное детство. И это даже не нужно доказывать. Если же рассматривать детское воспитание французов в начале XIX века с высоты сегодняшнего дня, то можно говорить об определённой жестокости подобного воспитания. Даже если не учитывать суровые условия содержания бедных детей в стенах частных и монастырских школ, имел место самый бесчеловечный момент – разлука с матерью, тоска по которой изъедала детские сердца, как ржавчина изъедает железо. Отсутствие материнского тепла не только меняло поведение воспитанников подобных заведений, но и коверкало психику детей.

Оноре познал изнанку детского воспитания и человеческого взросления не понаслышке. И это, несомненно, повлияло на его психоэмоциональное здоровье, а в последующем – и на половое влечение. Малыш до четырёх лет воспитывался у кормилицы; потом была череда закрытых учебных заведений. Все детские годы встреча с матерью для ребёнка являлась некой сладкой конфетой в праздничный день. Мать для него была любимой, желанной, недосягаемой и… запретной. Именно запретной, ведь ему не разрешалось быть постоянно при ней. Ни прижаться, ни обнять, ни приласкаться, ни поцеловать, ни даже полюбоваться ею (ведь мама всегда самая лучшая и красивая!). Мать для маленького Оноре превратилась в некое табу, со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Его матушка всегда была вне досягаемости: бо́льшую часть времени она уделяла себе, любимой. И это тоже не прошло бесследно. Как следствие – явления эдипова комплекса, которые, скрываемые до поры до времени, выплеснулись на мадам де Берни. Когда на него обратит внимание другая женщина – в возрасте матери, оказавшаяся более близкой, внимательной, ласковой и понимающей его сложный внутренний мир, – тогда-то пламя, тлеющее в нём, выплеснется наружу, превратившись в жаркий пожар. Всё совпало: женщина из высшего общества возраста матери, умная, понимающая и… готовая его любить, в том числе физически.

Копнув глубже, видишь, что страсть Оноре, безусловно, девиация (отклонение от нормы) полового влечения в сторону геронтофилии²². И всё это результат воспитания, приведший к некой сексуальной извращённости. После мадам де Берни и герцогини д’Абрантес будут другие – зрелые и готовые разделить с ним любовное ложе. Чуть младше окажется Эвелина Ганская. Но тоже замужняя и далеко не первой свежести дама. Зрелые женщины – они нравились Оноре!

* * *

…Если ты карабкаешься вверх, будь уверен: кряхтеть тебе придётся в гордом одиночестве. Ни справа, ни слева не поддержит тебя ни дружеский локоть, ни вовремя кем-то подставленный табурет, ни чья-то сильная мускулистая рука. Никто никогда. Готовься к другому – к извечным насмешкам, подлым подножкам (под те же насмешки), а ещё – к предательству, причём, казалось бы, самых близких.

Всё это смог бы смело подтвердить бедняга Оноре, чей тяжкий подъём на литературный Олимп оказался схож с взбиранием на шест, смазанный жиром, в составе которого оказалось столь много отвратительных компонентов (ложь, зависть, предательство – и так до бесконечности!), что добраться до самого верха, пожалуй, не было ни единого шанса. Если б, конечно, вместо нашего героя присутствовал кто-то другой – скажем, тот, у которого отсутствовало бальзаковское упорство и его изумительная напористость.

Именно поэтому очень скоро многим станет понятно: Оноре умеет побеждать!

Созданный во грехе человек изначально грешен. И зависть – не самое страшное из людских прегрешений. Оноре, медленно карабкавшийся по смазанному нечистотами шесту, ещё не достиг вершины, а ему уже начинали завидовать.

К 1824 году автора, писавшего под псевдонимом Орас де Сент-Обен, уже многие знают, причём не только пройдохи-книготорговцы, но и представители журналистской братии. Ведь и сам Оноре, подвизавшийся последние пару лет на публицистической ниве, мало-помалу становится акулой пера, безвозвратно топя одних и возвышая других. Дельце, понятно, грязноватое, но, сделав выбор в пользу звонкой монеты, пятиться назад не было ни времени, ни желания. С волками жить – по волчьи выть.

А его, и правда, ненавидели. Драматург Анри Монье вспоминал:

«В последние годы Реставрации я часто бывал в кафе “Минерва”, где собиралось несколько остроумных молодых людей, в том числе Джеймс Руссо и Орас Рессон… Эти молодые люди были ко мне очень расположены, и их, кажется, весьма занимала моя беседа.

Однажды, когда мы говорили о трагедии Казимира Делавиня, представленной накануне в “Одеоне”, Орас Рессон встал.

– Пойдемте отсюда! – воскликнул он. – Сюда идет этот скучный Сент-Обен.

– Смотрите, какого он мнения о своем сотруднике, соавторе по “Искусству повязывать галстук”; но он прав, – заметил Джеймс Руссо, – спасайся кто может!

Вошел человек еще молодой, но уже заметно располневший, с живыми глазами, круглым и улыбчивым лицом; руки он держал в карманах, шел ленивой походкой и был похож на монаха или на крестьянина. Увидев, что его друзья удрали, Сент-Обен подошел к даме за стойкой и стал рассказывать ей какую-то историю, то и дело прерывая рассказ громким хохотом»⁹⁰.

Тем временем литературная фирма «Орас де Сент-Обен, романы оптом и в розницу» неплохо раскрутилась, поставляя на суд читателя сентиментальную жвачку, поединки, убийства, экзотику и любовь с лёгкой поволокой эротики. У де Сент-Обена появились даже свои почитатели, бо́льшую часть которых составляли пугливо-впечатлительные барышни и ищущие острых ощущений прыщавые юнцы. Сент-обеновское перо отличалось особой виртуозностью, схожей с точностью ножа мясника, разделывающего звериную тушу: точно, метко, завлекательно и почти красиво. Утончённой девственнице г-н де Сент-Обен предлагал пылкое сердце храброго рыцаря; её матушке – богатого вдовца-герцога; ну а хозяину семьи – что-нибудь по части щедрого наследства в виде заброшенного замка с привидениями и несколькими акрами бесхозной земли. Бабулькам – райские кущи; прыщавым – рыцарские турниры и сонм обольстительных одалисок… Всё на ваш вкус, chers Madame et Monsieur, правда, за определённую плату в виде книжной цены. Читайте, вкушайте, наслаждайтесь…

Литературная золотая рыбка работала с методичностью ткацкого станка, принося её создателю стабильный доход в несколько тысяч франков в год. Вот уже один за другим выходят «Арденнский викарий» и «Столетний старец». Их тоже читают и обсуждают, рекомендуют почитать другим. Правда, «Викария» называют «пагубным» произведением, направленным против религии и государства, тем не менее это не мешает обывателям перелистывать его «гадкие» страницы.

Правление Луи XVIII отличалось строгой нравственностью и уважением к догмам католической церкви. Оноре перешёл запретную черту, в его сочинениях просматривалось как неуважение к церкви, так и правовым установкам социума. Прелюбодеяние, описанное в «Викарии», оказалось не самой удачной темой для романиста. Книгу изъяли, наложив запрет. Дальше – хуже: литератор должен был предстать перед королевским судом. А это строгое наказание (возможно – тюрьма), крах всех надежд.

В этот раз жертвенный удар принял на себя… Бернар-Франсуа, который, ничтоже сумняшеся, заявил, что автор «непотребной книжонки» именно он, старый ветеран и многодетный отец, который даже в мыслях не держал что-либо против государства и святой церкви. Тёртый калач, батюшка рассчитал точно: иметь дело с выжившим из ума стариком никто не захотел, поэтому скандал замяли, спустив всё на тормозах.

Тем не менее запретный плод оказался сладок. Впрочем, как и острый язычок Ораса де Сент-Обена. Запрещённую книгу читают исподтишка, передавая её из рук в руки.

Кстати, это настоящее имя автора или всего лишь псевдоним? – интересуются читатели. Ох, вздыхают девицы, неплохо бы с этим самым господином познакомиться поближе…

Разве подобное не успех? А если не успех – то что?! Другое дело, что всё это – вне Бальзака, как бы снаружи и вокруг. А что он сам?

А сам он трудится: Оноре много пишет. «Трактат о молитве», «Озорные рассказы» («Contes Drolatiques»)²³, очередной роман – «Последняя фея, или Новая волшебная лампа» («La Dernière Fée ou la Nouvelle Lampe Merveilleuse»). Новое сочинение де Сент-Обена (о фее-герцогине (на сей раз – Сомерсетской), покорившей сердце юного простака) вызывает читательский фурор своей писательской смелостью.

Книгу помогла издать верная Лора де Берни, за что автор был ей безмерно благодарен. Незадолго до своей смерти Бальзак скажет, что его «Последняя фея» была лучшим на свете романом.

* * *

«Волки» не замедлили показать острые зубы.

В начале 1824 года вышел новый роман Бальзака (всё под тем же псевдонимом «де Сент-Обен») «Аннетта и преступник» («Annette et le Criminel»). Самому автору книга нравилась – и её содержание, и как поработали издатели.

А вот дальше всё пошло не по плану: роман подвергся откровенной травле. Самый громкий разгром ждал автора на страницах «Feleton litterer», где жёсткая рецензия на книгу не оставила от неё камня на камне. Но и это не всё: писавший рецензию принадлежал к тем, с кем общался Бальзак, – к молодым столичным публицистам. Автор романа и тот, кто ударил под дых, даже были знакомы. Тем не менее бальзаковские герои были названы ходульными, а стиль изложения – никудышно-неряшливым. Да и вообще, витийствовал критик, действие романа слишком надуманное, от него за версту несёт вычурными измышлениями, не имеющими с действительностью ничего общего. Так что новый роман Ораса де Сент-Обена, писала газета, это некое варево, в котором избыток висельного юмора «без соли». Итак, налицо – разгром.

Удар был рассчитан тонко и точно – по болезненному самолюбию молодого автора. Больше всего гениев гибнет в самом начале полёта; и чаще всего именно из-за подлого удара оттуда, откуда те его совсем не ожидают. Душа начинающего гения как лягушка, ещё вчера пребывавшая в тельце вездесущего головастика; именно поэтому она слишком ранима, чтобы выдержать сильный натиск. Даже крепкий гвоздь, угодив на наковальню, плющится под ударами тяжёлого молота; что уж говорить о нежном тельце лягушонка: от него остаётся лишь мокрое пятно.

Оноре болезненно воспринимает нанесённый удар. Он знает автора низменной статьи, что придаёт ситуации некий скандальный характер. Утешало единственное: завистник неплохо критиковал, но как писатель – ха-ха! – никуда не годился. По крайней мере, как знал Оноре, ваял свои рассказы и пьески значительно хуже того, против которого была направлена критика. Этот завистник, будучи бесталанным писателем, был вынужден мстить. Именно поэтому не сдерживал эмоций…

Защищать себя и доказывать собственную значимость опять же не было ни сил, ни времени. Оставалось единственное – показать своё превосходство. И Оноре действует. Сделав некоторые правки, он готовит «Последнюю фею» ко второму изданию.

Однако процесс травли легко начать, но трудно остановить. Доработанную «Фею» демонстративно не замечают; а вот «Аннетту» продолжают безжалостно критиковать. Особенно старается «Le Diable boiteux» («Хромой бес»; название парижской газетёнки), где очередной критик резвится на костях несчастного Ораса де Сент-Обена, как циркач на батуте. Уязвлённый Оноре сильно переживает: он впадает в уныние, а по ночам беднягу изводит бессонница.

Оставалось последнее – представить завистникам и ворчунам новый роман, который смог бы заставить крикливую братию наконец замолчать. Этим романом должен был стать «Ванн-Клор, или Бледноликая Джен», выход которого сопровождался двумя лестными рецензиями известного столичного журналиста Анри де Латуша²⁴. Если верить последнему, новый анонимный роман (уже не для кого не было секретом, что «Орас де Сент-Обен» – всего лишь чей-то псевдоним) мог вполне претендовать на некое лидерство во французском романтизме.

«Среди потока книг, обрушивающегося на нас, – писал Латуш, – эта книга достойна быть отмеченной. Быстро развивающееся и захватывающее действие, драматические сцены, яркие, сильно написанные картины – все привлечет читателей, а особенно читательниц, которые любят обнаруживать в романе верные наблюдения и занимательность действия»⁹¹.

Тем не менее критики продолжают бесноваться (нужно ли говорить, что и в «Хромом бесе» – тоже). Этим крикунам, похоже, нравилось плясать на распластанном теле несчастного писателя-трудяги, каждый новый роман которого становился для завистников некой красной тряпкой для разъярённого быка. То была некая оргия бичевания.

Ничего удивительного, что «Ванн-Клор» стал последним поклоном романиста Ораса де Сент-Обена. Когда в 1827 году Бальзак получит письмо от одного переводчика с просьбой прислать что-нибудь новенькое от Сент-Обера, то ответит следующим образом:

«Ваше письмо для меня чрезвычайно лестно, и я самым искренним образом благодарю вас за ваши добрые намерения; но некоторое время назад я приговорил себя к забвению после того, как публика довольно зверским образом доказала мне, что я – посредственность. Итак, в данном вопросе я перешел на сторону публики и избавился от литератора, заменив его типографом»⁹².

Предательство собратьев по перу и зависть со стороны менее талантливых заставили Оноре спуститься с облаков на землю. Мир слишком жесток, чтобы заигрывать с ним в поддавки. Обиды не прошли даром: с милашкой Сент-Обеном пришлось распрощаться. Хватит псевдонимов, долой ненавистную маску! Хочешь быть известным, успешным и знаменитым – будь им!

Правда, это случится несколько позднее. Хотя могло вообще не произойти, ибо Бальзак едва не счёл счёты с жизнью.

Андре Моруа: «Однажды вечером, проходя по какому-то мосту через Сену, Этьен Араго²⁵ заметил Бальзака: тот стоял неподвижно, облокотившись на парапет, и глядел на воду.

– Что вы тут делаете, любезный друг? Уж не подражаете ли персонажу из “Мизантропа”? Плюете в воду и любуетесь расходящимися кругами?

– Я смотрю на Сену, – отвечал Бальзак, – и спрашиваю себя, не следует ли мне улечься спать, завернувшись в ее влажные простыни…

Услышав такой ответ, Этьен Араго остолбенел.

– Что за мысль! – вскричал он. – Самоубийство? Да вы с ума сошли! Вот что, пойдемте-ка со мной. Вы ужинали? Поужинаем вместе…»⁹³

Это было уже второе покушение Бальзака на собственную жизнь. Или третье? А может, четвёртое? С некоторых пор Оноре стал довольно часто подумывать о том, о чём, как правило, задумываются сумасшедшие…

Сначала лорд Р’Оон, потом – Орас де Сент-Обен… Они продолжали умирать. Как отмирает отслужившая своё спасительная оболочка-куколка, под которой таится прекрасная бабочка. До появления великого БАЛЬЗАКА оставалось совсем немного…

* * *

В те дни Оноре действительно походил на сумасшедшего. И причиной его кажущейся невменяемости являлись деньги. Работая день и ночь как вол (сбылись твои слова, матушка!), ему так и не удалось стать богатым. Ведь любой на его месте, будь то стряпчий, адвокат и даже чернорабочий, отдавая столько времени труду, уже давно стал бы зажиточным буржуа. А что же наш герой? Да ничего хорошего, ибо всё ещё продолжает ютиться в тесной каморке на пятом этаже на углу улиц Турнон и Сен-Сюльпис. И пашет как вол!

В какой-то момент Оноре приходит к неутешительному выводу: вкалывая круглые сутки, он по-прежнему нищ! Если и не нищ, то уж точно беден. Конечно, бедность не порок, но принимать всё как есть – значит, смириться с поражением. Ведь он мечтал о славе и богатстве. Тем более что уже многого достиг. Поэтому работать в убогой каморке, исписывая кипы листов, сидя в прохудившихся штанах, это, извините, слишком! Может, зря он выбрал стезю литератора?

Действительно, с его-то хваткой Оноре мог стать прекрасным торговцем – скажем, удачливым финансистом или земельным дельцом. Можно было заниматься чем угодно – хоть продажей скобяных изделий, как это делает Адриен Даблен. Главное – заработать. О, эти зловещие золотые кружочки… и стофранковые купюры, чей шелест заставляет замирать сердце! При мысли о деньгах у Оноре кружится голова: они ему очень нужны!

И однажды он решился. Сказать по правде, Оноре решился давно, но лишь ждал удобного случая. Случай представился в лице некоего мсье Канеля, прилетевшего с радостью мотылька на свет того, кто жаждал быстро разбогатеть.

С издателем Урбеном Канелем, владельцем книжной лавки на площади Сент-Андре дез Ар, 30, Оноре познакомился, когда принёс тому свой новый роман «Ванн-Кнор», который, как надеялся, должен был, во-первых, восстановить попранное имя талантливого писателя; а во-вторых, утереть нос всем бесталанным, строчившим в парижских газетёнках мерзкие критические опусы в адрес бальзаковских романов.

Забежав вперёд, скажу: «Ванн-Кнор», несмотря на две хвалебные статьи Латуша в «Le Pandore», критики разнесут в пух и прах, обвинив автора в подражании Томасу Мору.

Впрочем, это будет потом, а сейчас мсье Канель с радостью принимает молодого романиста. Да-да, кивает он, как же, кто не читал увлекательных сочинений Ораса де Сент-Обена?! Ведь романы этого автора публика всегда встречает на ура. Так что никаких затруднений при заключении контракта не возникнет, заверил издатель. Однако именно эта встреча с Канелем сыграла не самую лучшую роль в судьбе самого Бальзака.

Случай – всегда игра: его либо используют, либо игнорируют. Как бы то ни было, всё зависит от готовности человека воспользоваться подвернувшейся возможностью – то есть этим самым случаем. И Бальзак был готов вступить в игру. Не будь мсье Канеля, заменившего Ле Пуатвена, Оноре доверился бы кому-нибудь другому – такому же ушлому и оборотистому.

А как издатель Урбен Канель и в самом деле оказался оборотистым. Именно он предложил наивному романисту то, чего тот давно жаждал: идею. Ту самую ниточку, идя за которой, можно было, как обещал книготорговец, дойти до самого клубка – желанной кубышки с золотом. И таким образом быстро разбогатеть.

Как и в случае с Ле Пуатвеном, Оноре тут же завораживается навязанной идеей! Ещё бы, ему даже не придётся писать, изводя тонны бумаги, а нужно будет всего-навсего… продавать классиков. Если верить мсье Канелю, все те, кто распространял произведения классиков до этого, подходили к делу неправильно. Кому, спрашивается, хочется держать в руках ветхо-обшарпанный том Лафонтена – ведь это даже как-то противоестественно. Лафонтен – и такая рвань! А если подобных книг несколько? Кроме того, прочитав один том, обывателю обычно бывает этого недостаточно, хочется полистать и прочие сочинения полюбившегося мыслителя. Вот и получается, что в доме накапливаются стеллажи истерзанной макулатуры! Следует заметить, всё это занимает немало места во внутреннем пространстве квартиры. И это, скажем, только Лафонтен. А ведь ещё Корнель, Руссо, Вольтер, Ларошфуко наконец! Как быть с ними, ведь это тоже горы книжной макулатуры. А виноваты всё они – прощелыги-издатели, для которых главное – извлечение максимальной прибыли при минимальных затратах. Так не помочь ли несчастному читателю?

Когда мсье Канель раскрыл секрет заветного «клубочка», Оноре от неожиданного «озарения» стукнул себя по лбу: эврика! Как всё просто! Нет, не нужно многотомных изданий – это нонсенс, чепуха, фарисейство. По сути – большая глупость. Действительно, кому нужны пять или десять тяжеленных томов, когда можно… нет, просто невероятно!.. когда можно того же Лафонтена втиснуть в одну книгу! Мечта любого читателя: весь классик в одном-единственном томе. Да, придётся пожертвовать размерами шрифта, уменьшив его чуть ли не вдвое-втрое, но и что с того? Зато удобно. Читай и наслаждайся, уважаемый читатель, всё в одном флаконе – вернее, в одном переплёте.

Бальзак долго не мог поверить в подвернувшееся счастье. И, ведомый неисчерпаемым желанием разбогатеть, уже начинает домысливать – следовательно, действовать. Уменьшение шрифта должно быть восполнено доработкой и усовершенствованием самой книги, в частности – её внешнего вида. Листы – их шуршание под рукой просто обязано наполнять сердце книгочея блаженной радостью бытия. То есть эти самые листочки следовало заказывать из самой лучшей и дорогой бумаги королевства. Если понадобится – сделать в цветовом фоне: скажем, Лафонтена – в розовом, а Вольтера или Руссо – в зеленоватом или голубом. По углам книги – изящные виньетки… Да ещё изящная графика и завитушки при написании названия каждой графы… В общем, много чего. Главное – сделать «фолиант» привлекательным. А для этого…

Деньги! Да, теперь многое зависело именно от них. Очередное коммерческое предприятие всегда слишком прожорливо. Где что-то новое, там обязательно слышится звон золота и шелест ассигнаций. В лавке старьевщика пахнет плесенью, ветхостью и прошедшими годами; золото там, где суета, молодая энергия и жажда жизни. Впрочем, это и есть сама жизнь, которая всегда куда-то торопится.

Итак, per aspera ad astra. К звёздам! С тремя компаньонами (помимо мсье Канеля ещё двое) не страшно никакое начинание. Оноре готов хоть на Марс. Как уверял Канель, с этим дельцем он бы справился и сам, ведь Лафонтен почти на выходе, но дорогие титульные листы съели весь его капитал, именно поэтому он и вынужден был пригласить компаньонов…

Этот мсье Канель пришёлся как нельзя кстати. Как те ноты, которые когда-то переписывал оказавшийся в нужде Руссо; а Бомарше первым издал собрание сочинений Вольтера, хотя мог запросто лишь печатать свои пьесы…

Сомнений больше нет. Оноре со всей горячностью юного сердца бросается в доменную печь очередного нового дела. Ибо уверен: из этой раскалённой печи на него обрушится нечто обжигающе-горячее. И это будет…

Это будет золото.

* * *

Вообще, с ним явно что-то произошло. После встречи с мсье Канелем Оноре очутился… во власти грёз. Молодого человека теперь мучило только одно: как это он, такой умный и догадливый, сам не додумался до столь простой и выгодной идеи обогатиться одним махом? Тогда уж точно не пришлось бы делить барыши на четверых. Ведь, помимо него самого и мсье Канеля, пришлось привлечь ещё двоих… как их… сразу и не вспомнишь. Арифметика проста: вдвоём разбогатеть намного быстрее, чем вчетвером. Впрочем, думалось не только об этом – думалось о том, о чём хотелось думать. Тогда-то на наивного Оноре и навалились грёзы.

А грезились будущему миллионеру очереди. То были толпы читателей, стремящихся купить в книжной лавке шикарное издание в кожаном или сафьяновом переплёте с тиснёным золотом названием… И не важно, Лафонтен это или Корнель; главное, что загипнотизированный внешним лоском читатель стремится приобрести книгу во что бы то ни стало. Причём не завтра и не когда-нибудь потом, а прямо сейчас и немедленно! А ещё, помимо очередей, Оноре грезятся толпы – толпы грузчиков и разносчиков, снующих в книжной лавке мсье Канеля и занятых только одним – срочными заказами, которых так много, что уже начинает двоиться в глазах. Заказы – это деньги. Много денег! Потому что все эти расписки и договоры – все они требуют одного: товара! Книги и есть товар. Взамен которого – деньги.

Вот и вся цепочка, призванная изменить в корне жизнь книготорговцев, в том числе его, Оноре. Хватит быть нищим доходягой. Надоело! Ведь он даже не может пригласить любимую на достойный обед куда-нибудь… скажем… Словом, куда молодые люди приглашают уважаемых барышень. А вот когда у него будет расчудесный тильбюри²⁶, запряжённый парой чистокровных рысаков, тогда-то он и пригласит Лору покататься по Елисейским полям. Сначала в карету сядет она, а уж потом, покручивая тростью (непременно с серебряным набалдашником!) вслед за дамой последует и кавалер. Трогай, скажет он лениво кучеру, давай, не томи… И вот они едут вдоль медленной Сены, напротив Лувра, а прохожие с завистью оглядываются вслед. Оглядываются и вздыхают. Ещё бы! Не каждому выпадает такое – с любимой женщиной в тильбюри…

Ради этого счастливого мига Оноре был готов разбиться в лепёшку. Но для начала следовало пожертвовать несколькими тысячами франков… Но что такое деньги, если на кону – жизнь. Другая жизнь! С тильбюри, рысаками, тростью и… И новым особняком где-нибудь на Монпарнасе!

Грёзы. Они оказались намного слаще, чем предполагал Оноре. Иногда казалось, что грезить было приятнее, чем даже писать. Хотя – вряд ли. Ведь что такое писать, может знать лишь настоящий сочинитель, для которого перо и бумага – нечто большее, чем всё остальное, вместе взятое. Писать для сочинителя значит жить. Да, Оноре мечтал стать богатым. Но это отнюдь не мешало заниматься главным делом жизни. Свой выбор в пользу литературы Оноре уже сделал. Поэтому будет писать, даже если с тильбюри ничего не получится. Ну что ж, размышлял он, не будет тильбюри с рысаками, будет что-нибудь другое. Например, трость с набалдашником, которую ему никто не сможет запретить. Никто! Даёшь Лафонтена, а там – посмотрим!

Грёзы. Это так же сладко, как… Как свобода!

* * *

Иллюзии обманчивы: они толкают на необдуманные поступки. Так и с Оноре: поверив в мечту быстрого обогащения, он ошибся. Причём дважды.

Во-первых, он явно недооценил читателя. Тот, кто обожает Лафонтена, не станет покупать дорогущий «фолиант» с уменьшенным шрифтом (да ещё в две колонки!), рискуя по прочтении полностью лишиться зрения и потерять интерес не только к автору, но и к прочтению книг вообще. Намного приятнее держать в руках вожделенный томик, чтение которого и глаз не утомляет, и является прекрасным… снотворным.

Идея мсье Канеля провалилась. Несмотря на то что «идеолог» проекта, а вслед за ним и Оноре (иже с ними некий доктор и отставной офицер) внесли почти восемь тысяч франков на издание однотомника Лафонтена, эти бестолковые читатели словно сговорились: покупать дорогущий «фолиант» никто не спешил. Нет, вы видели подобных глупцов?! Им предлагали тиснёного золотом всего Лафонтена, а эти брюзги и не думали раскошеливаться!

А во-вторых, наш герой вновь доверился проходимцам. Видя, что корабль идёт ко дну, трое из четверых компаньонов быстренько решили выйти из игры. Первым, как и следовало ожидать, заёрзал доктор, привыкший пожинать плоды своего труда на месте. Ему, по всей видимости, впервые пришлось столкнуться с работёнкой, за которую ещё следовало доплачивать. Смекнув, что обратно вложенных денежек уже не вернуть, лекарь вспылил и, засучив рукава, принял боевую стойку. Хотя быстро остыл. Так и не решив, на кого кинуться первым, он вдруг поймал себя на мысли, что ругать следовало прежде всего самого себя, а не компаньонов: участвовать в рискованной авантюре никто никого не заставлял.

Тем не менее паника, охватившая одного, перекинулась на остальных. Четырёхглавый литературный дракон, взмыв вверх, оказался увлечён бурными ветрами бизнеса и, не успев набрать высоту, рухнул вниз и развалился.

Первого мая, то есть ровно через год убыточной работы, соучредители разбегаются кто куда. В выживших остаётся самый живучий – Оноре, неисправимый оптимист. Стиснув зубы и взяв на себя все расходы (почти девять тысяч франков!), герой-одиночка решает продолжить начатое дело, надеясь довести его до конца.

Лора Сюрвиль: «Вместо того чтобы заработать на этом первом деле, Оноре нажил на нем лишь денежный долг; то была первая ступенька жизненного опыта, который впоследствии привел его к такому глубокому знанию людей и вещей! Несколькими годами позже он не стал бы издавать книги на таких условиях, он понял бы заранее обреченность подобного предприятия. Но опыт не предугадывается»⁹⁴.

«Откуда взялись эти деньги? – задаётся вопросом С. Цвейг. – Быть может, юный издатель в свободные часы снова состряпал два или три романа, или его зажиточные родители решили, наконец, выделить двадцатишестилетнему Оноре небольшой капитал? Записи в бухгалтерских книгах разрешают эту загадку. Все три долговые расписки Бальзака выданы на имя мадам де Берни, которая, как впоследствии Франция и все человечество, явно поддалась магии его красноречия. И опять подруга, возлюбленная пытается проложить ему дорогу в жизнь»⁹⁵.

Лора! Всё это время мадам де Берни была рядом и бережно поддерживала неуверенный локоть того, кто ей был небезразличен. Отвернуться от любимого человека в трудный момент означало бы его предать. И Оноре это прекрасно понимает. Но он молод, горяч и темпераментен. А потому… идёт дальше и, как запутавшийся в паутине мотылёк, увязает всё глубже и глубже. Увязает в собственной авантюре. Оптимизм – единственное, что толкает нашего героя продолжать трепыхаться в тенётах. Первые неудачи не беда, – делает вывод Оноре. И, пользуясь поддержкой Лоры де Берни, он расширяет проект. Так наряду с Лафонтеном появляется… «фолиант» Мольера.

Стефан Цвейг: «Бальзак уже не способен оперировать малыми числами, существовать и трудиться в стесненных обстоятельствах. Из бережливого студента, который трясется над каждым су, он превратился в нетерпеливого игрока, в человека, не знающего удержу и не ведающего предела, – таким он и останется до своего смертного часа. Итак, поскорей прибавим к Лафонтену Мольера! Два тома сбыть с рук куда легче, чем один. У нас здесь не мелочная торговля!..»⁹⁶

Действительно, чего мелочиться: если уж торговать – так на широкую ногу! Только слабый в коленках способен отступить при первых порывах ураганного ветра. Выдержать штормовой натиск способен лишь сильный, с несгибаемой волей. А для этого отважному капитану требуется достойная команда, ведь с горсткой сорвиголов всегда сподручней. В этот раз в команду вписывается друг семьи, некто Жан-Луи Дассонвиль де Ружмон, готовый внести в выгодное, с его точки зрения, предприятие пять тысяч франков «под Мольера».

В результате в оба «фолианта» (Лафонтена и Мольера) Оноре вбухивает целых четырнадцать тысяч общих (то есть и чужих тоже) денег, надеясь, что не сегодня-завтра вложение окупится сторицей. Он уверен: намного выгоднее покупать не один, а сразу два тома. Если уж быть счастливым – так вдвойне!

* * *

Однако реальность оказалась суровее грёз. Вдруг выяснилось, что торговля тем же Лафонтеном могла стать прибыльной при условии, что его продажная цена составит не менее двадцати франков за книженцию. Для кого-то подобная цена, возможно, показалась бы мизерной, но только не для среднего обывателя. Поэтому безумная цена отбила охоту приобрести «фолиант» даже у самых фанатичных читателей. Следовательно, об очередях в книжных лавках можно было забыть. От Лафонтена и Мольера бальзаковского творения очкарики-книгочеи демонстративно воротят нос. За целый год Бальзак-коммерсант сумел сбыть всего лишь… двадцать томов. Невероятно!

Это был провал. Чтобы как-то выправить положение, Оноре наконец догадывается снизить цену: сначала до тринадцати франков, а потом – и до двенадцати. Однако проклятые книги по-прежнему пылятся на складе, их никто не берёт. Бизнесмен в отчаянии…

Вообще, какой-нибудь биржевой делец на его месте уже давно бы приставил к виску дуло «кухенрейтора», после чего с облегчением нажал на курок. Но только не Оноре! Впрочем, такая мыслишка всё же была: пистолет ко лбу – и нет проблем. Хотя – тс-с… Ведь подобное, понимает Бальзак, явно для слабаков. Понимает и другое: хладнокровная игра с вертлявой Фортуной в кошки-мышки стала для него чем-то вроде привычки. Серьёзная неудача, размышляет Оноре, всего лишь следствие ошибочной тактики, но не стратегии в целом: он сделал неверный ход, отсюда и поражение.

Была уже полночь, когда неожиданная мысль вытолкнула романиста из постели: нет, не сами книги, а их печатание – вот где корень зла! И если… и если всё совместить – да-да, именно совместить!.. тогда… Эврика! Вот она, формула успеха книжного бизнеса от Бальзака:

написание + издание + продажа = высокая прибыль.

До утра уснуть не пришлось (а он, к слову, уже привыкал не спать ночами). Голова, словно раскалённый чугунок, переваривала всё то гениальное и бредовое, которое, варясь и перемешиваясь, извергало пар. «Везувий мыслей» утихомирился лишь после доброй порции (десяти чашек? двадцати?) спасительного кофе. Браво, браво, мсье Бальзак! Вы, сударь, неисправимый оптимист. Вы – гений!

* * *

Ну что ж, пора богатеть. Ха-ха, он всё понял. Чтобы в его деле разбогатеть, надо на время… стать печатником. Все эти ле пуатвены и канели – о, как они жалки, с их ненасытным желанием оседлать Фортуну, ничего не делая. Стать богатым можно, если начать вкладывать. Больше вложишь – больше получишь. Ещё одна аксиома (читай – формула) от Оноре.

И, усвоив это (главное – поверив!), Бальзак… покупает типографию. Наивный мотылёк, окончательно запутавшись, приговаривает себя к самоуничтожению. Ведь, начиная что-либо, следует хотя бы немного разбираться в том, с чем ты будешь иметь дело. То есть знать основные постулаты начинания, на чём всё зиждется. Иначе никак, иначе – катастрофа; не сейчас – так потом.

На пути к типографу у Оноре имелся ряд объективных препятствий. Так, для начала следовало получить некий «королевский патент» на печатание. Да ещё станки… помещения… Но, главное, финансирование! Всё это даже не препятствия – крепостные стены, возведённые как раз для неопытных и заблудших, путь которым за эти стены заказан.

Впрочем, не для нашего Оноре, который в тот момент напоминал, скорее, не наивного романиста, а кое-кого другого – например, Наполеоне Буонапарте. Да-да, именно так звали артиллерийского офицера корсиканского происхождения, коему впоследствии суждено будет стать императором Наполеоном. Так вот, когда однажды капитан Буонапарте очутился у стен осаждённого Тулона (в крепости засели англичане), он быстро понял, как можно оттуда выкурить противника: следовало бить в одну точку в крепостной стене до тех пор, пока та не рухнет. Он так и сделал и, ворвавшись с солдатами в образовавшуюся брешь, самолично пленил британского командующего и провозгласил Тулон французским.

Не будем забывать, мы ведём разговор о будущем императоре – Императоре Пера. Так что этот малый был не менее талантлив, чем Бонапарт: он добивался цели любой ценой! Даже ценой лишений и потерь. Поэтому молодой Бальзак, собираясь основать собственную типографию, брал быка за рога. Ведь рядом снова преданная Лора. Рекомендательное письмо г-на де Берни сыграло свою роль, и желанный патент типографа был получен.

Далее следовало найти опытного наборщика. Нашёлся и он – некий Андре Барбье, бывший мастер в типографии Тасту, издававшей Лафонтена. Опять же связи г-на де Берни позволяют получить необходимое разрешение на право заниматься книгопечатанием. Уф! Теперь дело оставалось за малым: придать типографской конторе некое поступательное движение, которое позволило бы выжимать из задуманного прибыль.

Ах да, помещение. Оноре уже давно присмотрел нужный дом, но как-то всё не получалось. Здание нашлось близ улицы Рив Бош²⁷, в узком переулке Марэ²⁸, в двух шагах от дома, где столетие с небольшим назад умер великий Расин.

Эта захудалая лачуга, которая, надо полагать, когда-то называлась типографией, давно просилась на слом, что в глазах её хозяина выглядело бы большой глупостью. Скажем, проделав в испорченном яйце маленькое отверстие и выпотрошив его до самой капельки, можно наполнить пустоту водой, а дырку заделать чем-то клейким. После этого яйцо может вполне сойти за свежее. И если найдётся какой-нибудь простофиля, то… Ну, вы меня поняли.

Так вот, мсье Лоран, как звали владельца развалюхи-типографии, был из тех, кто надеялся разбогатеть благодаря протухшему яйцу. А потому ждал и надеялся, надеялся и ждал… И вот однажды к нему заявляется некий разбитной малый и предлагает… ба! не может быть!.. Он, этот малый, предлагает купить убогую типографию всю без остатка! Со станками, прессом, столами, свинцовыми шрифтами… В услышанное просто не верилось. Был бы женщиной – упал бы в обморок. Однако мсье Лоран в обморок падать не стал, ибо быстро смекнул: его хотят обмишурить. В лучшем случае – посмеяться. А потому быстро собрался:

– Не продаётся! – холодно ответил хозяин, едва не вытолкав за дверь пришедшего к нему Оноре.

– Может, договоримся? – ответил удивлённый посетитель.

Точно, этот пижон явился поиздеваться, решил про себя мсье Лоран. Ну хорошо же, получай:

– Хотите купить, мсье? – упёрся он сердитым взглядом в весёлую физиономию наглеца.

– Ну да, – ответил тот. – Для этого сюда и явился…

– Хорошо, – напыжился хозяин. – Так вот, знайте, моя типография старейшая в округе, поэтому и цена… соответствующая.

– Ну? – не выдержал Оноре.

И тут продавец-хитрован, не ожидавший от себя ничего подобного, выпалил такую сумму, от которой готов был зажмуриться. Иногда с ним такое бывало. И при этом его оттопыренные уши-лопухи начинали гореть ярким пожаром. Вот и сейчас… Ну и что, сердился мсье Лоран, хотел – получай!

А далее произошло неожиданное. Дело в том, что посетитель… согласился. Несмотря на убогие помещения, битые стёкла, расшатанные станки и… и на всё остальное. Тут-то мсье Лоран не выдержал и как-то неуверенно привалился к грязной стене. Он вдруг понял, что продешевил…

Итак, благодаря ссуде, полученной от госпожи Жозефины Делануа (дочери банкира Думерка, у которого начинал молодой Бернар-Франсуа), типография на рю Марэ-Сен-Жермен была куплена. Оноре прыгает от счастья: наконец он отыскал то, что сделает его богатым. Нет, он просто гений!

* * *

«4 июня 1826 г.

Я, нижеподписавшийся, владелец типографии в Париже, извещаю настоящим, что переношу свое местожительство и свое предприятие на улицу Марэ, № 17, в Сен-Жерменское предместье.

О. Бальзак»⁹⁷.

Даже если ты, уважаемый читатель, не дружишь с алгеброй, тем не менее, уверен, готов задать вопрос: а на какие, собственно, деньги нашему герою удалось начать собственное дело? Тем более что и не с нуля вовсе, а с минус пятнадцати тысяч долга, повисших после эпопеи с Лафонтеном? А вот и суровая арифметика: 30 000 франков ушло на патент и типографию; 12 000 – в качестве гарантии наборщику Барбье, который, к слову, сильно сомневался, начинать ли ему очередную авантюру с этим отчаянным парнем, у которого, видимо, что-то с головой. Да, и вспомним, что в халупу, приобретённую Оноре у ремесленника в переулке Марэ, следовало вкладывать и вкладывать. Так что на выходе получилось аж за пятьдесят тысяч франков! И эти, минус пятнадцать тысяч. Каково? Повторюсь: другой какой давно б в петлю иль за пистолетом…

Теперь – откуда денежные ручейки?

Перво-наперво – преданные родители. Бернар-Франсуа и его благоверная, как ни покажется странным, в этот раз всё восприняли всерьёз. Ещё бы! Это ведь не какая-то жалкая писанина. На кону – типография, серьёзное дело, а по факту – фабрика. Солидное предприятие, пусть и крохотное, но дебет-кредит, какое-никакое производство. В общем, шутки в сторону, господа. А так как людьми они являлись степенными и зажиточными, то их двести тысяч из личных закромов пришлись как нельзя кстати²⁹. (Можно только догадываться, как красноречиво убеждал их сынишка добровольно лишиться части нажитого, вложившись в своё опасное предприятие.)

Поручительство, подписанное отцом, сыграло свою роль, и близкая знакомая семьи, Жозефина Делануа, прибавляет к оборотному капиталу ещё тридцать тысяч. Плюс ко всему этому – догадайтесь сами. Правильно: остальное добавила самая преданная – мадам де Берни. «Она приходила каждый день, как благодатная дрема, усыпляющая все горести».

Всё. Далее следовало работать и надеяться на лучшее. Оставалось всего лишь… разбогатеть!

А разбогатеть очень хотелось. Хотя, такое впечатление, что, заполучив типографию и заручившись финансовой поддержкой близких и друзей, Бальзак уже с самого начала почувствовал себя богачом. С первых же дней работы своей типографии так называемая контора управляющего (читай – офис) расположилась чуть выше, на втором этаже мрачного здания, которому, как об этом мечтал Оноре, суждено будет стать неким центром столичного книгопечатания.

«…Железная винтовая лестница, – пишет Стефан Цвейг, – ведет на второй этаж, где новый патрон оборудовал себе квартиру – передняя, темная кухня, крохотная столовая, украшенная ампирным камином, и, наконец, собственно жилая и рабочая комната с маленьким альковом. Это его первый настоящий очаг, и Оноре прилагает много любви и стараний, обставляя свою квартирку. Он обтягивает стены голубым перкалем, выстраивает в шеренгу изящно переплетенные книги и расставляет недорогие безделушки. Словом, делает все, что только может, чтобы порадовать взор своей преданной и верной помощницы, которая изо дня в день посещает Бальзака в эти самые трудные его годы»⁹⁸.

Ба, да наш Оноре сибарит! Он явно неравнодушен к роскоши. А ещё желает порадовать изяществом своего нового жилища мадам де Берни. Лора, безусловно, гордится «отважным капитаном», которому пока удаётся справляться с сонмом наборщиков, посыльных и грузчиков (в типографии почти четыре десятка рабочих). Он выписывает счета, делает распоряжения и даже – невероятно! – покрикивает. Нет, это, конечно, не «свистать всех наверх!», но, если понадобится, понимает Лора, может крикнуть и нечто покруче. И это при том, что гроссбухи, счета и балансовые отчёты – явно не его стихия. Да что там: бедолага в этом ничего не смыслит! А потому Оноре сильно рискует.

Графиня, правда, особо не вникает в тонкости бизнеса обожаемого ею молодого человека – женщине это без надобности, лишь был бы счастлив возлюбленный. Видя внимание Лоры, Оноре очень старается, дабы не ударить лицом в грязь. А в душе считает себя не «капитаном» вовсе (это слишком мелко!), а самым что ни на есть адмиралом, под началом которого целых семь кораблей – настоящих печатных станков, основная задача которых – поддерживать на плаву всю эскадру. То есть бесперебойно работать. А настоящая работа – когда всё шумит, тарахтит и вертится; когда всё в движении – даже сам «командующий эскадрой».

Умение ловить парусами нужный ветер – то основное, от чего зависит скорость движения. А нужный ветер – это выгодные заказы. Чем сильнее натянуты паруса, тем легче двигаться в заданном направлении. Ну а цель одна — прибыль! И не важно, откуда ветер: зюйд, ост, норд или вест. Тугие паруса – залог успеха. Именно поэтому мсье Бальзак берётся за любой заказ, будь то рекламный буклет, инструкция по выведению глистов, уроки «Искусства повязывать галстук» или гигиеническая памятка для квартала «красных фонарей». В этой пёстрой куче (речь о заказах) можно найти всё – от поздравительных открыток до озорных частушек какого-нибудь повесы-стихотворца. Всё в паровой котёл, движущий флотилию вперёд. Чтоб не притормозить, не остановиться, не впасть в отчаяние… Это и есть бизнес.

К слову, там же, в типографии Оноре, Альфред де Виньи³⁰ выпустит третье издание своего нашумевшего романа «Сен-Мар, или Заговор времен Людовика XIII».

Вспоминая Бальзака-типографа, де Виньи писал: «Я видел его лишь три раза в жизни, но всегда уважал в нем упорство и настойчивость, с которыми он трудился, несмотря на природу, никакими дарами не облегчившую ему жизнь, несмотря на публику, которая с презрением отнеслась к первым его сочинениям. Впервые я встретился с ним как с типографом; он вручал мне гранки второго издания “Сен-Мара”. Тогда это был очень грязный и очень худой молодой человек, очень говорливый, чьи сбивчивые речи трудно было разобрать, отчасти из-за пены у рта, в котором было слишком много слюны и совсем не было верхних зубов»⁹⁹.

Впрочем, было отчего и тревожиться. Ведь основная задача адмирала заключается не в управлении парусами и вёслами, а совсем в другом: не сбиться с намеченного курса. Ибо, не зная, к какому берегу дрейфовать, велика вероятность наскочить на рифы. Тем более что в истории Бальзака с типографией имелось одно «но»: романист на поверку оказался блестящим матросом (быть может, даже боцманом!), но как адмирал показал свою полную профнепригодность. Сам того не ведая, он гнал несчастную флотилию туда, куда гнать как раз не следовало – на те самые рифы. Хотя, если бы внимательно всмотрелся в подзорную трубу, то быстро бы обнаружил неладное: впереди маячил огромный утёс!

Первым почувствовал опасность осторожный мсье Дассонвиль. Он категорически отказался участвовать в деле, если здание и оборудование не будут принадлежать лично ему! Ничего не подозревающие компаньоны согласились, после чего Бальзак и Барбье стали арендовать у Дассонвиля типографию за пятьсот с лишним франков в год. Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь!

А вскоре ударил настоящий ураган: в который раз Бальзака подвели компаньоны.

* * *

Если помните, у Оноре оставались нераспроданные залежи Лафонтена и Мольера, которые следовало куда-нибудь сбыть. Тогда-то и возникла идея по реализации неликвида в виде продажи пылящихся на складе «фолиантов» (2,5 тысячи экземпляров) некоему мсье Бодуэну. Последний предлагает купить весь товар одним махом, правда, по смехотворной цене: книготорговец был готов заплатить Бальзаку всего 22 тысячи франков. Оноре такая цена вполне устраивала. Ему не до сантиментов, ибо срочно требуются деньги. Поэтому, поразмыслив, Бальзак соглашается. Тем более что этот самый Бодуэн идёт дальше, предложив наивному коммерсанту выгодный бонус: он обещает увеличить сумму до 27 тысяч.

– Ваши издания, мсье Бальзак, стоят того, чтобы заплатить за них дороже…

Подобное признание Оноре растрогало, и он подписывает договор, почти не вчитываясь в его содержание. А зря. Потому что, как выяснится позже, он подписал бумагу не только с мсье Бодуэном, но и с неким реймсским провинциалом, ставшим третьим участником сделки. «Бальзак видит только эти пять лишних тысяч, – пишет С. Цвейг, – и вместе с наживкой проглатывает и леску»¹⁰⁰.

Итак, сделка совершена, сторонам остаётся заполучить каждому своё. Кому-то – книги, кому-то – деньги. Для Оноре оборотный капитал в этот момент нужен позарез! Получив деньги, можно будет смело вести флотилию к неизведанным богатым берегам.

И вот тут-то на пути армады возникает настоящая проблема: её флагман садится на мель. Пройдохи, подписавшие с Бальзаком договор, неожиданно объявляют себя банкротами. Банкрот – это мыльный пузырь, пустышка. Он есть, и его нет. Иметь дело с банкротом – бесполезно тратить время и силы. Банкрот – головная боль того, кто поимел неосторожность к нему приобщиться, ведь на другом конце либо конченый болван, либо отпетый мошенник. Банкрот – вскрытая кубышка, разорённый клад. Пу-зырь…

Ничего удивительного, что дальше происходит некий криминальный водевиль: Бальзака, как сейчас бы сказали, мастерски разводят. Ему нужны деньги, а вместо этого перспектива ходить по судам. Кричать: «Свистать всех наверх!» – оказалось поздно. Под килем отмель, а штиль схлопнул паруса. Следовало договариваться – то есть преодолевать прочие рифы, один за другим. Восемь франков за книгу – вот всё, что ему предлагают. Восемь – не двадцать, и даже не двенадцать. Восемь – это себе дороже. Однако больше, чем совсем ничего.

Но, как выясняется, и этого у пройдох нет. Провинциал вместо обещанных денег предлагает Оноре векселя книжных магазинов, ничем не обеспеченные. То есть бесполезную, залежалую макулатуру в виде пожелтевших от времени книг, долгие годы пылившихся чёрт-те где. Таким образом, оказавшись на рифах, наш горе-адмирал, оглядываясь назад, видит безрадостную картину. На деньги возлюбленной (графини де Берни) Бальзак напечатал однотомники Лафонтена и Мольера, которые ему всё-таки удалось продать, причём по самой невыгодной цене. Однако на выходе получил не деньги, а какую-то ветхую макулатуру, которую невозможно было не только выгодно сбыть, но даже заводить об этом речь. Оставалось только выбросить.

«Бальзак словно шел по стопам счастливчика Ганса из старинной немецкой сказки, – смеётся С. Цвейг, – который променял свое золото на корову, корову на козу, козу на гусыню, гусыню на камень и, наконец, обронил этот камень в реку»¹⁰¹.

А пока все подсобные помещения бальзаковской типографии завалены тюками бумажного старья. Но не денег! И в этом весь трагизм ситуации. Ведь наборщикам, разнорабочим и грузчикам – всем им нужны деньги. И только деньги! Но отнюдь не макулатура. Та же картина и с поставщиками бумаги, которые категорически отказываются вместо денег принимать необеспеченные векселя. Кому нужны эти бесполезные бумажки, возмущаются они; ешьте их на обед сами! Будьте добры, милостивый государь, заплатить по счетам!

Опасный шторм, усиленный ураганным ветром безденежья, топит один корабль за другим. Поставщики требуют немедленной оплаты, а типографские служащие увольняются, даже не соизволив бросить прощальное «au revoir». Стоя на разбитом капитанском мостике, адмирал гибнущей эскадры, крича в рупор, обращается то к знакомым банкирам, то к родителям, то к небу. Тщетно. Последний «девятибалльный» удар в виде отказа всех и сразу – и бушующее море наживы безвозвратно пожирает несчастных моряков и самого адмирала. Типографская флотилия мсье Бальзака приказала долго жить.

И вот когда всё погрузилось в мрачную пучину, между волн показывается голова адмирала, который с трудом выгребает в сторону близлежащей отмели. Оноре! Он, оказывается, и не думал сдаваться! Нет-нет, с типографией ещё не покончено, кричит он, выплёвывая воду и обращая свой взор на тех, кто на него махнул рукой. Вон там, указывает тонущий адмирал, я вижу землю, это спасение!.. К нему подплывают ещё двое – мастер Барбье и такой же прогоревший типограф Лоран, готовый хвататься за любую соломинку. Земля! Мы спасены! Держитесь, ребята, кричит им Оноре. И отчаянные сотоварищи верят ему. Теперь остаётся последнее: чтобы злые волны не расшибли утопающих о гигантский утёс…

В который раз Оноре не желает тонуть, отказываясь сложить лапки в ожидании, когда его слопают кровожадные акулы. Я вижу, следовательно, я ещё жив – так, вроде, вещал неисправимый оптимист Декарт.

Спасение Бальзак увидел в некой фонтерреотипии – новейшем в те годы методе печати, суть которого заключалась в быстром печатании посредством набора не отдельных слов из букв, а отдельных предложений из готовых слов. Своеобразное шрифтолитейное производство. В просторечии – словолитня. Не один делец, взявшись за словолитню, сделал себе состояние. Но только не Оноре!

Дело, едва начавшись, не выдержало и первого дуновения ветерка: один из пайщиков (уже известный нам Барбье), смекнув, что и этот худой корабль (речь об акционерном обществе «Бальзак, Барбье & К») долго не протянет, предпочёл откланяться. Оноре в отчаянии. И если б не хрупкое плечико Лоры (в виде девяти тысяч франков!), вовремя подставленное растерявшемуся бизнесмену, всё бы, пожалуй, закончилось, так и не начавшись. Но Лора тут как тут: тонуть – так вместе!

Хотя и этот самоотверженный шаг, как оказалось, запоздал. К середине апреля 1828 года коммерческое товарищество Оноре Бальзака объявило себя банкротом. И если мы скажем, что наш герой вернулся к тому, с чего начал, то это, мягко говоря, окажется лукавством. У спасшегося в бурном водовороте бизнеса Бальзака теперь за плечами не только прожитые годы: Оноре превратился в некую «батарейку» со своими плюсами и минусами. Из плюсов главным являлся бесценный жизненный опыт, приобретённый им в это неспокойное время. Ну а минусы… Минус только один – деньги. Потерянные деньги.

«Достояние девятнадцатилетнего Оноре было равно нулю, и он никому не был должен ни гроша, – пишет Стефан Цвейг. – У двадцатидевятилетнего Оноре по-прежнему ни гроша, но должен он около ста тысяч франков своим родным и своей подруге. Десять лет он работал без передышки, без разрядки, без наслаждения, и все напрасно… Сто тысяч франков долгу за три года коммерческой деятельности станут тем сизифовым камнем, который Бальзак всю жизнь с нечеловеческим напряжением вновь и вновь будет толкать ввысь и который, вновь и вновь срываясь, будет тащить его за собой в пропасть. Эта первая в жизни ошибка обречет его навечно остаться должником»¹⁰².

В результате своей неудачной коммерческой деятельности Бальзак-предприниматель в конечном счёте не получил ничего. Вернее – дырку от бублика с крупной солью. Солью на бублике оказался огромный долг! Нет, это была не соль, а жгучий перец. Сотни, тысячи франков не поддавались подсчёту…

То был крах.

Лора Сюрвиль: «Оноре вот-вот должно было стукнуть двадцать восемь, а у него были только долги и перо, чтобы их оплачивать, – перо, коему цены еще никто не знал; в делах все считали его бездарностью – ужасное слово, которое лишает всякой поддержки и нередко приканчивает неудачников. Надо было опровергнуть такое мнение, призвав на помощь все глубокое знание людей и вещей, коим он обладал. Это отрицание за ним деловых качеств больше уязвляло его, нежели отрицание его таланта, которое не утихло даже и после того, как он представил блистательные доказательства своего литературного дара. Иные друзья мучили его больше, чем многочисленные враги. […]

– Мне надо умереть для того, чтобы они поняли, чего я стою! – говаривал он с горечью»¹⁰³.

Оставалось единственное: надеяться на успех.

* * *

Если взглянуть на нашего героя с точки зрения пессимиста, то он оказался гол как сокол. Но нам интересно мнение антипода первого – оптимиста. Так вот, с точки зрения оптимиста, Оноре не так уж мало приобрёл.

Во-первых, оказались испытаны на верность любовные и товарищеские чувства мадам де Берни. ЕГО Лоры. Ведь если б не она… Впрочем, что об этом говорить. А во-вторых, ураганные ветры двадцатых, обрушившиеся на Оноре, хоть и были губительны, но ему удалось-таки выстоять (опять же не без помощи Лоры и собственной матери). Всё, что ему пришлось пережить, управляя своим флагманским кораблём, позднее найдёт отражение в блестящих романах, таких как «История величия и падения Цезаря Бирото» («Histoire de la Grandeur et de la Décadence de César Birotteau»), «Утраченные иллюзии» («Illusions Perdues»), «Шагреневая кожа» («La Peau de Chagrin»), «Луи Ламбер» («Louis Lambert») или «Поиск Абсолюта» («La Recherche de l’Absolu»).

Ураганы закалят Бальзака как писателя, научив изображать своих героев живыми, а не вымышленными манекенами. Сама судьба заставит писателя пройти серьёзные испытания. Отсюда и бальзаковские герои – цельные, где-то жестокие и циничные, но порой довольно сентиментальные. Некоторые из них будут, безусловно, походить на самого автора. Правда, об этом, кроме Оноре, будет знать совсем небольшой круг близких ему людей. В том числе – та, которая всегда была либо рядом, либо позади, прикрывая незащищённый тыл. Назовём её ещё раз: госпожа Лора де Берни. Муза нашего героя, воплотившая в себе лучшие черты бальзаковской женщины – любящей, верной и надёжной. И её роль в судьбе Оноре трудно переоценить.

Как известно, жизнь полна неожиданностей. Главной неожиданностью в судьбе Бальзака стало нечто обратно пропорциональное в произошедшем с ним. Его беспощадная борьба, принесшая столько страданий и лишившая средств, обернулась сторицей. Пашня жизненного опыта неожиданно дала обильные всходы. Произошла переоценка ценностей: бизнесмен-неудачник, которого многие считали гадким утёнком, однажды превратится в гордую, прекрасную птицу. «Эскизы» с натуры останутся позади. Отныне он будет лишь воплощать их на бумаге, описывая жизнь своих бессмертных героев.

Так было всегда: куколка и бабочка, «гадкий утёнок» и прекрасный лебедь, горе-предприниматель и гений-романист. Рассказывают, что Бальзак, говоря о себе, как-то заметил, что он ещё не решил, кем будет – то ли Ротшильдом, то ли посвятит себя литературе; Ротшильдом было бы интереснее, заметит он.

Оноре прав: Ротшильдом, действительно, было бы интереснее. Только, говоря это, Бальзак не знал главного: Фортуна делает ставку на избранных. И эта ставка уже была сделана. Мировую литературу ожидало появление нового гения.

* * *

Крах деловых проектов явился спасительным душем от иллюзий. Выявилась и оборотная сторона ситуации: скинувший коммерческие оковы Бальзак оказался свободен. Правда, только для сочинительства, но никак не от долгов, которые отныне будут тяготеть над несчастным Оноре до последних его дней. И где бы он ни был и чем бы ни занимался, всегда великий литератор будет ощущать рядом с собой кого-то ещё; и этот «кто-то» будет не кто иной, как кредитор. Тот, хуже и омерзительней которого, как знал Оноре, не может быть никого на свете!

Кредитор – это живое воплощение разрушителя иллюзий. Даже если этот человек с виду всего лишь неказистый хлюпик со смешной лысиной, его внешность обманчива. Ибо он – безжалостный монстр, целью которого является неприятная функция по выколачиванию долгов. О, это целая наука, которую за долгие годы Бальзак познал на себе в полной мере.

У непрошенного гостя всегда две задачи: первая – встретиться с должником, вторая – заставить своего визави отдать-таки требуемое или хотя бы часть. Цель визитёра, как уже было сказано, всегда одна – деньги. До остального ему нет дела. Даже если должник болен, и у него дюжина детишек, чахоточная жена и мать-старуха. Наплевать! На детей, жену и старушку. Да и на него самого, готового окочуриться. Деньги! Только звон монет способен вызвать в груди бессердечного нечто вроде систолического трепета…

А потому… лучше отдать. Хотя бы что-то. Например, старинную дедушкину трость, завещанную на веки вечные для внуков и прочих наследников. Так вот, и эту трость с почерневшей от времени серебряной Афродитой вместо набалдашника – туда же, в жадные щупальца монстра… Или золотую табакерку, украшенную чудесным, чистой воды изумрудом в несколько карат, которую опять же дедуля-генерал привёз из разграбленной Бонапартом Москвы. С этой табакеркой, изъятой у какого-то русского князя, старик не расстался даже тогда, когда ему, умиравшему с голоду во время бегства по Старой Смоленской дороге, предлагали за раритет пять фунтов спасительной конской падали…

Наплевать! На безжалостного деспота все эти сказки наводят смертную тоску и ещё больше озлобляют. Оценив изумруд в сущий мизер, он требует вырвать его из металла, за который даёт ломаный грош. Все эти цацки – для простаков, визжит чудовище и в который раз требует живые франки. Франки, которых как раз и нет.

Оноре очень быстро усвоил одно важное правило: дискутировать с кредиторами себе дороже. Больше потеряешь, чем найдёшь. Поэтому гордиев узел следовало рубить одним ловким взмахом: не встречаться с деспотами вообще! Лишь такой вариант позволял сохранить силы, нервы и, главное, деньги, которые для должника в подобные моменты дороже собственного сердца. Угождая в долговую пропасть, несчастный приговаривает себя иметь дело не с одним и даже не с двумя плешивыми недоумками, а с когортой неугомонных цепных псов, идущих по пятам. И всем им нужно только одного – живого мяса жертвы. Сам заём, плюс процент, плюс расходы на поиски, плюс какой-нибудь штраф… Плюс, плюс, плюс… За то время, пока несчастный должник совершает с кредиторами марафонский бег, его долг по мановению волшебной палочки увеличивается в разы. Даже если что-то успел вернуть одному, второй уже требует вдвое больше. Вот и получается, что он требует мясо, которое сдирается вместе с кожей. И спасение из замкнутого круга многие видели в единственном – в мутном омуте Сены.

Сена – для слабаков. И Бальзак это усвоил давно. Зачем убиваться, терзаясь муками совести и жалким самобичеванием? Если противник силён и напорист, его можно обвести вокруг пальца. Ох уж эти смешные кредиторы! Пусть бегают, ищут, убиваются. Работа у них такая – бегать, вынюхивать и топить утопающего.

Только не на того напали! Борьба с ненавистными врагами – кредиторами – до конца его дней станет личной войной Бальзака.

«Когда-то, встречаясь на улицах Парижа с банковскими посыльными, этими укорами коммерческой совести, одетыми в серое, носящими ливрею с гербом своего хозяина – с серебряной бляхой, я смотрел на них равнодушно; теперь я заранее их ненавидел… Я был должником! Кто задолжал, тот разве может принадлежать себе? Разве другие люди не вправе требовать с меня отчета, как я жил? Зачем я поедал пудинги а-ля чиполлата? Зачем я пил шампанское? Зачем я спал, ходил, думал, развлекался, не платя им?.. Да, укоры совести более снисходительны, они не выбрасывают нас на улицу и не сажают в Сент-Пелажи, не толкают в гнусный вертеп порока; они никуда не тащат нас, кроме эшафота, где палач нас облагораживает: во время самой казни все верят в нашу невинность, меж тем как у разорившегося кутилы общество не признает ни единой добродетели» («Шагреневая кожа»).

Пройдут годы, и Оноре им всем (мы о кредиторах) отомстит. Кредитор в романах Бальзака будет самым мерзким, низким и ненавидимым всеми персонажем. По «служебной лестнице» автора он будет ниже полового, куртизанки и даже сутенёра. Кредитор же…

* * *

Если кто-то считает, что жизнь молодого Бальзака – сплошная череда неудач и падений, а сам он, несчастный, оказался незаслуженно забыт изменницей Фортуной, – спешу успокоить: это не так. Падать всегда больно. Даже спотыкаться очень-таки неприятно. Проблема в другом: суметь восстановить дыхание после случившегося. И в этом отношении молодой Оноре показал себя в полной мере цельной натурой. Надеясь на успех, он безбоязненно брался за любое рискованное дело, мчался вперёд, спотыкался, валился навзничь (порой – разбивая лицо), вставал, отряхивался, быстро приходил в себя и… снова мчался туда, где его поджидало очередное испытание.

Всё это говорит о незаурядном характере нашего героя, главной чертой которого являлась целеустремлённость. Доводить начатое до конца с какого-то времени становится неким девизом его внутреннего «я». Только такой человек и мог достигнуть высот, которые удалось покорить Бальзаку.

Осмелюсь сказать больше: молодой Бальзак – это счастливый Бальзак! Как и капитан Буонапарте, наш герой в свои двадцать с небольшим вовсю покоряет крепкие крепостные стены, отличаясь при этом некой избирательностью: ему по нраву исключительно непробиваемые твердыни, подход к которым требует изрядной дерзости, отваги и небывалого мужества. Ибо крепостные стены Бальзака – это женские сердца.

Овладение таким мощным фортом, как «мадам де Берни», окрылило надеждой на вседозволенность: почему бы не польститься на большее? И когда вдалеке замелькали штандарты крепости «герцогиня д’Абрантес», Оноре, потеряв голову, со всей бесшабашностью пылкого сердцееда кинулся покорять очередную твердыню. Нет, я не ошибся: «бесшабашность» – то самое слово, которое, вне всякого сомнения, больше всего подходит для характеристики Бальзака тех лет.

Сбросив с глаз пелену иллюзий, можно увидеть, что молодой Бальзак – баловень судьбы: он удачливый покоритель женских сердец. Словесная паутина, которой наш герой, изводя одно писчее перо за другим, овладел в полной мере, сделала его дамским угодником, способным тонкой лестью пробивать женские сердца не хуже пушечного ядра, разрушающего крепостные стены.

Герцогиня д’Абрантес появилась в жизни Бальзака в 1825 году, в разгар бурного романа нашего героя с мадам де Берни. И вздыхать по данному поводу («ну да, та ему надоела…») вовсе не следует: «свою Лору» юный любовник по-прежнему обожал! Другое дело, что ему явно не хватало чего-то большего. Молодому Оноре, которого влекло высшее общество, недоставало некой авантажности.

Мадам де Берни для Бальзака – это Тулон для Бонапарта; герцогиня д’Абрантес – парижский Тюильри. Де Берни олицетворяла высший свет канувшего в Лету «блистательного века» Людовика XVI; герцогиня д’Абрантес – времена Первой империи и Наполеоновских войн. Даже после того, как смолкли пушки и стих шелест боевых знамён, вдова прославленного наполеоновского генерала Жюно оставалась в свете этаким эхом минувшей эпохи: герцогиня продолжала олицетворять вчерашнюю Францию. А потому её с удовольствием принимали в модных салонах (скажем, в салоне³¹ мадам Рекамье) и там, где сновали философы, дипломаты, литераторы и банкиры.

Дивизионный генерал Жан Андош Жюно (1771–1813) при Наполеоне I руководил французскими оккупационными войсками в Португалии; за отличие при взятии Лиссабона в январе 1809 года получил победный титул герцога д’Абрантес (duc d’Abrantès). Личная отвага подарила ему прозвище «генерала-урагана».

В 1792 году, будучи сержантом, Жюно в составе Северной армии принял участие в войне с Австрией. В бою при Глизюэле он чудом не погиб: австрийский кавалерист едва не раскроил храбрецу череп. Однако, отлежавшись в госпитале, раненый сбежал на войну. Во время осады Тулона Жюно, писавший каллиграфическим почерком, стал личным писарем капитана Буонапарте.

Произошло это так. Однажды во время передислокации командир попросил подойти к нему какого-нибудь капрала из числа толковых. Из строя вышел неприметный сержант и прямо на бруствере стал записывать все приказания начальника. Едва Буонапарте закончил диктовать, как упавшее поблизости ядро запорошило письмо землей.

– Славно! Благодарю вас, – весело воскликнул писарь, обращаясь в сторону неприятельских позиций. – Вот и песка не нужно…

Невозмутимость, с какой это было сказано, покорила сердце Буонапарте. Он заприметил храброго бургундца, которым, как вы поняли, оказался Андош Жюно.

«Этот случай решил его судьбу, – пишет о Жюно герцогиня д’Абрантес. – Он остался при начальнике артиллерии и не возвратился в свой корпус. Когда город был взят и Буонапарте сделан генералом, Жюно просил, в награду своего отличного мужества при осаде, только одного: звания адъютанта при генерале, предпочитая низший чин тому, какой мог бы он получить, оставшись в своем корпусе; но для этого надобно было расстаться с Бонапартом, а Жюно уже не мог сделать этого»¹⁰⁴.

После Тулона Жюно, став лейтенантом, будет сопровождать Бонапарта во время первой Итальянской кампании. Являясь доверенным офицером главнокомандующего, именно он доставит в Париж радостную весть о победе и захваченные у неприятеля знамёна. В августе 1796 года в сражении при Лонато Жюно, преследуя отряд противника, окажется в окружении, будет сбит с лошади и изрублен саблями. К счастью, выживет, а позже, оправившись от ран, примет участие в знаменитой битве при Арколе.

Далее военная карьера этого отчаянного драчуна продвигалась стремительно. В 1799 году Андош Жюно уже в звании бригадного генерала принимает участие в Египетском походе Бонапарта. В сражении при Назарете во главе трёхсот солдат отважный бургундец отразит атаку 10-тысячного авангарда турецкой армии, лично зарубив сына Мурад-бея; прославится в сражениях при Абукире, Александрии и Яффе. Будучи отчаянным дуэлянтом, едва не прирезал на дуэли генерала Ланюсса, позволившего себе непочтительное высказывание в адрес патрона (Наполеона). Правда, едва не погибнет сам, получив тяжёлое ранение в живот.

Герцогиня д’Абрантес: «Жюно хорошо владел шпагою… Он был ловок, храбр и совершенно хладнокровен… Улучив мгновение, он рубанул Ланюсса так, что снёс верх его шляпы и пуговицу, за которую прикрепляется галун: удар ослабел на щеке. Если бы противник его был без шляпы, он остался бы на месте. Но Жюно сам едва не пожертвовал жизнью, потому что Ланюсс воспользовался движением, которое открыло его, и нанес ему сбоку удар в живот: рана была так велика, что простиралась более нежели на восемь дюймов в длину…»¹⁰⁵

Одно время Жюно занимал должность коменданта Парижа; в битве при Аустерлице (1805 г.) командовал гусарами.

Но до этого произошло одно событие, поставившее крест не только на всей последующей военной карьере Андоша Жюно, но и на его доверительных отношениях с Бонапартом. Дело в том, что этот бесшабашный храбрец, как это часто бывает, поскользнулся совсем на другом – он пал жертвой придворных интриг. А если быть точнее – пострадал из-за собственного языка.

Пока генерал Бонапарт находился в Египте, его супруга Жозефина закрутила шашни с неким смазливым красавчиком, над чем похохатывал весь Париж. Не знал об этом только обманутый муж, страдая от мизерного количества писем из дому. Так вот, из тех, кто был с Бонапартом на «ты», в Египте рядом находился лишь преданный Андош Жюно. Последний не только догадывался об изменах супруги своего командующего, но и был хорошо об этом осведомлен.

Жак Бенуа-Мешэн: «…Жюно получил письмо от своей семьи, в котором говорилось о том, что Жозефина открыто обманывает своего мужа, а весь Париж над этим потешается. Возмущенный, даже не представляющий той ярости, которую он спровоцирует, Жюно показал это письмо Бонапарту. Тот же был этим потрясен»¹⁰⁶.

Да, Жюно не выдержал. И однажды выложил патрону всю правду (произошло это недалеко от сирийского городка Эль-Ариш).

– Кто?! – не поверил ушам Бонапарт. – Кто этот негодяй?! – набросился он на Жюно.

– Ипполит Шарль. Ну, тот щеголь, который постоянно вертится рядом с вашей супругой…

– Почему я узнаю об этом только сейчас? Почему, якорь тебе в печень! – крикнул, перейдя на корсиканский, обманутый муж и подошел вплотную к испуганному товарищу. – Я в недоумении, Жюно…

Бонапарт был в ярости. Полгода, всего полгода – и уже рогоносец! Жозефина, как она могла?! Ведь никто так не любил эту женщину, как он, ее преданный Наполеоне…

Потом он вызвал секретаря Бурьенна. Требовалось хоть на кого-то излить накопившийся гнев. Луи-Антуан Бурьенн – именно тот, кто обязан был рассказать ему обо всём первым. Но личный секретарь главнокомандующего, во-первых, не был болтуном, а во-вторых, он не хотел расстраивать патрона, к которому был сильно привязан.

– Жюно – вот истинный друг, – вскричал Бонапарт при виде растерявшегося секретаря. – Почему вы об этом ничего не сказали мне раньше?

– Но… мне… мне было неловко… – бормотал испуганный Бурьенн.

– Вы не совсем искренни, mon cher. И я уже сомневаюсь, привязаны ли ко мне настолько, как я об этом думал ранее…

Письма во Францию прекратились. Теперь Бонапарт почти не писал. Корреспонденция шла «единственному другу» – старшему брату Жозефу. Только ему он мог сейчас доверить свои самые сокровенные мысли и чаяния. «Сердце мое очерствело, – напишет Наполеон в одном из писем брату. – В двадцать девять лет я чувствую себя опустошенным…»

Результат доверительного разговора с патроном окажется для генерала Жюно роковым. Обманутый Бонапарт не забудет того болезненного удара, который нанёс ему боевой товарищ, и последний жестоко поплатится за свою несдержанность.

Герцогиня д’Абрантес: «Он [Наполеон. – В.С.] различал своих друзей от тех, кого награждал только за услуги. Он был гораздо меньше привязан к ним, меньше благосклонен, но часто награждал их щедро. Фаворитство не было в употреблении при его царствовании и редко перевешивало истинное достоинство. Он оказывал милости тем, кого любил, например, Жюно, Дюроку, Ланну и многим другим. И когда эти самые друзья заслуживали высоких наград, он осыпал их ими. Но эти люди являлись столпами государства, служа ему пером или шпагою…»¹⁰⁷

Жюно ошибся. И, став императором, Наполеон ему этого не простит. Он удалит от себя бывшего друга, которому отныне придётся с завистью наблюдать, как другие полководцы (на его взгляд, менее талантливые) будут получать из рук императора маршальские жезлы. Но только не он – самый преданный и отважный! Андош Жюно станет единственным из близких к Наполеону генералов, кто так и не станет маршалом.

В июле 1813 года во время одного из приступов сильной головной боли находившийся в отцовском доме в Бургундии Жюно выбросится из окна. Но погибнет не сразу. Ему ампутируют поврежденную ногу, после чего начнётся гангрена. Наполеон, узнав о смерти соратника, скажет: «Это был храбрый парень, этот Жюно. Он ходил в огонь как на бал».

Так закончит свои дни герцог д’Абрантес.

* * *

Теперь о его супруге.

О, мадам Жюно была ещё той штучкой! И многое из того, что об этой женщине знал весь Париж, мемуаристка прекрасно рассказала в своих воспоминаниях. Самым пикантным из всего написанного ею был, конечно, случай, связанный с её «шалостями» с… Наполеоном.

Произошло это летом 1803 года, в бытность Бонапарта Первым консулом, когда будущий император со своей свитой отдыхал в Мальмезонском дворце, предаваясь удовольствиям псовой охоты, а также играм и танцам. Ничего удивительного, что вместе с мужчинами там присутствовали и дамы из высшего общества, к коим принадлежала и двадцатилетняя жена военного коменданта Парижа мадам Жюно.

Как-то поутру в спальню будущей герцогини зашёл Первый консул и принялся невозмутимо читать какие-то письма. И это в пять часов утра! Быстро проснувшаяся Лоретта от изумления не знала, как себя вести. Сжавшись, она просто лежала и выпученными глазами смотрела на посетителя. К счастью, Бонапарт вскоре ушёл. Однако только… до следующего утра. Подобное повторилось несколько дней подряд, и с каждым разом Бонапарт становился все фамильярнее и смелее. Как уверяла в мемуарах герцогиня, он даже несколько раз ущипнул молодую женщину за ногу – правда, всего лишь сквозь одеяло.

Пикантность ситуации заключалась в том, что её муж, генерал Жюно, не мог покинуть Париж без особого на то разрешения. Поэтому Лора попросила мужа срочно (и тайно!) прибыть ранним утром в Мальмезон. И стала ждать.

Ну а следующим утром Бонапарт (уже по обыкновению) вошел в спальню замужней дамы, надеясь, надо думать, вновь попугать (и пощипать!) бедняжку. И когда было совсем разошёлся, тут-то в спальню и вошёл её супруг. Немая сцена – мягко сказано! Мужчины с удивлением смотрели друг на друга. Первым взял себя в руки без пяти минут обманутый муж, поинтересовавшись у патрона, что ему, чёрт побери, нужно в столь ранний час в спальне его жены? На что обомлевший Бонапарт, ничтоже сумняшеся, заявил:

– Успокойся, Жюно, я просто хотел разбудить мадам на охоту. Однако, как вижу, она нашла другого, кто разбудил её ещё раньше. Только почему вы, Жюно, находитесь здесь без разрешения?

Генерал Жюно был вынужден что-то пробормотать в своё оправдание, однако Бонапарт его прервал:

– Хорошо, генерал, если когда-нибудь поступок был более достоин извинения, то это в данном случае… Так что я прощаю тебя. Ну а чтобы доказать, что я на тебя не сержусь, то позволю поехать вместе на охоту…

На этом инцидент был исчерпан.

Правда, во время охоты Первый консул всё-таки отомстил коварной комендантше, назвав её во время разговора несколько раз… дурёхой.

Вот такая история. Отдадим должное герцогине д’Абрантес, которая в своих мемуарах постоянно защищает Наполеона. Вспоминая этот случай, в одном из более поздних томов она напишет: «Кровь моя кипит, что он [Наполеон. – В. С.] хотел развращать умы: это то же, что его жёлтый цвет лица, и табак, который он носил в своих карманах! Тысячи подобных вздоров были сказаны на его счёт. Может быть, мне самой возразят, указавши на сцену в Мальмезоне… Наполеон не употребил бы никакой хитрости, желая увлечь меня. Если бы я исполнила его желание, он презирал бы меня, как часто видела я это, потому что жена его друга, изменяющая мужу с Властителем, справедливо казалась бы ему презрительной»¹⁰⁸.

В год смерти генерала Жюно герцогине д’Абрантес (ур. Лора (Лаура) Аделаида Констанс Пермон) было всего 29 лет – цветущий возраст для любой женщины, а для великосветской дамы особенно. Правда, после сокрушительного разгрома Великой армии Наполеона в России звезда Бонапарта неумолимо клонилась к закату. Ссылка «узурпатора» на о. Эльба, Ватерлоо, возвращение на французский трон Бурбонов – всё смешалось в несчастной стране, в которой вынутый однажды кирпичик из бастильской стены вызвал цепную реакцию всеобщего разрушения.

С падением императора Наполеона в жизни герцогини многое изменилось. Как утверждала в своих мемуарах («Memoires ou souvenirs historiques», 1831) мадам д’Абрантес, семья её матери находилась в родственных отношениях с Бонапартами; как уже говорилось, в доме Пермонов умер отец Наполеона – Карло Мария Буонапарте. Выйдя замуж за адъютанта Наполеона Андоша Жюно, Лора очутилась в парижском высшем свете, ослепив столичный бомонд красотой и остроумием. Кроме того, Лора отличалась известной экстравагантностью, за что Первый консул шутливо называл её чертовкой («petite peste»). Всё это также нашло отражение в мемуарах герцогини.

Тем не менее в 1814 году вдова наполеоновского генерала примкнула к противникам свергнутого императора и даже какое-то время являлась любовницей австрийского князя Меттерниха³². Расточительный образ жизни герцогини обернулся огромными долгами, что не позволило ей после смерти мужа вести светский образ жизни. Распродав всё имущество и получив небольшое (в 6 тысяч франков) пособие, она поселилась в Версале на улице Монтрей, решив заняться литературным трудом. Тем более что рассказать этой женщине было о чём, ведь она являлась ровесницей целой эпохи – «от Людовика до Людовика», то есть от свержения Людовика XVI до реставрации Бурбонов в лице Людовика XVIII. А ещё была и Первая империя Наполеона Бонапарта!

Хозяйка парижского литературного салона, известная мемуаристка Маргарита Луиза Виржини Ансело писала о герцогине: «Эта женщина видела Наполеона, когда он был ещё никому не известным молодым человеком; она видела его за самыми обыденными занятиями, потом на её глазах он начал расти, возвеличиваться и заставил говорить о себе весь мир! Для меня она подобна человеку, сопричисленному к лику блаженных и сидящему рядом со мной после пребывания на небесах возле самого Господа Бога»¹⁰⁹.

Когда дочь герцогини предложила (через Лору Сюрвиль) познакомиться с подающим надежды писателем, та согласилась. Возможно, дав согласие на это знакомство, она полагала, что романист поможет отредактировать её мемуары. Хотя, как полагают некоторые бальзаковеды, Оноре как раз и подал мысль мадам д’Абрантес написать «бесценные» мемуары, а потом (когда их знакомство переросло в нечто большее) оказал помощь в работе над ними, собственноручно делая первые правки. Как бы то ни было, мемуары получились отменными, и кто их читал, не мог не отметить литературного дара их автора. Впрочем, нельзя не отметить и само содержание воспоминаний, посвящённых, в общем-то, своему умершему мужу и его патрону – Наполеону Бонапарту. Хотя там досталось всем – особенно европейской знати, королям и правителям, а также секретарю Наполеона г-ну Бурьенну и наполеоновским маршалам, которые, безусловно, не шли ни в какое сравнение с «блистательным генералом Жюно», оставшимся, как мы помним, без маршальского жезла. Об их жёнах и говорить нечего. Свою порцию восхищения и желчи получила и г-жа Жозефина – женщина со своими прелестями, недостатками и… И так далее.

Как известно, некоторое время герцогиня жила в Аббеи-о-Буа, где в отдельном монастырском корпусе находились квартиры знатных дам, «искавших уединения». Там же мадам Рекамье держала свой салон, где и был принят мсье Бальзак.

Итак, однажды в поле зрения «версальской герцогини» оказался некто Оноре Бальзак. И это была целая история…

* * *

Вообще, началу взаимоотношений Оноре и мадам д’Абрантес предшествовал нешуточный скандал, разыгравшийся в большой и, казалось бы, крепкой семье Бальзаков. И вдруг эта семья едва не очутилась на краю пропасти. Причём виною случившегося стали отнюдь не авантажные выходки Оноре-бизнесмена, а возмутительное поведение… мсье Бернара-Франсуа, его батюшки. Старик, что называется, завзбрыкивал. Что же произошло?

Произошло. И в этот раз – нечто серьёзное. Если помните, отец нашего героя намеревался дожить до ста и, надо заметить, немало в этом преуспел. В свои восемьдесят лет он выглядел розовощеким, цветущим крепышом, с сохранёнными зубами и озорным блеском в глазах. Решив, что вековую планку вряд ли удастся преодолеть вместе с постаревшей женой, старик размахнулся на большее. И вот однажды в отсутствие супруги (та на время уехала в Турень) завёл любовную интрижку на стороне. Приглянувшаяся Бернару-Франсуа разбитная местная девица, не будь дурой, быстренько забеременела, доказав безоговорочную фертильность (плодовитость) Бальзака-старшего. Вскоре о случившемся уже знали все кумушки Вильпаризи, а вслед за ними стало известно и мадам Бальзак.

Тот факт, что старик Бернар-Франсуа постоянно «нарывался», в семье догадывались давно. И зачастую знали о его любовных похождениях от самого главы семейства. Так, в письме старшей дочери Лоре он как-то со всей откровенностью признаётся: «У меня молодая, красивая и пылкая любовница, к которой я привык, она для меня источник радости… Я не чувствую своих семидесяти семи лет; вот каковы мои любовные дела»¹¹⁰.

Неожиданная беременность от Бернара-Франсуа то ли кухарки, то ли соседской служанки семью сильно встревожила. Подобное – всегда угроза, ведь это повод для шантажа.

Позже в своём «Отце Горио» («Le Père Goriot») Оноре напишет: «Самое ужасное из унижений – унижение, причиненное нравственным падением отца…»

Ну а семье следовало действовать. К тому времени зять Бернара-Франсуа (муж Лоры) мсье Сюрвиль, получив-таки долгожданную должность инженера в департаменте Сена и Уаза в Версале, переехал с женой поближе к месту работы. Так что лучшим выходом из создавшегося положения, как считали мать и дочь, было бы покинуть опостылевший Вильпаризи (где над оконфузившимся стариком не смеялся только ленивый) и переехать в Версаль.

«С большими предосторожностями я хлопочу о продаже дома (в Вильпаризи), – пишет госпожа Бальзак Лоре, – однако ваш отец полностью изменил свое решение. Потребуется вся ваша ловкость, чтобы вновь заманить его в Версаль. Надо запугать его, сделать так, чтобы он боялся вернуться в Вильпаризи, отбить у него всякую охоту даже показываться там. Очень было бы кстати умно составленное анонимное письмецо из Мелена или Мо. Но должен ли он получить его до своей поездки в Версаль? Думаю, что да. В Версале такое письмо уже ничего не даст; с другой стороны, нужно, чтобы письмо прибыло в последнюю минуту, тогда он не успеет до отъезда повидаться с этой особой и не услышит ее объяснений. Впрочем, первоначально твой отец решил оставаться здесь до 10 июля; однако за такой короткий срок трудно найти покупателя на дом. Но ведь никаким другим способом его из Вильпаризи не увезешь! А если он окажется тут во время родов, его как следует облапошат, от старика чего угодно добьются, играя на его самолюбии и страхах»¹¹¹.

Хотя, как видно из письма матери дочери, больше всех, безусловно, волнуется именно г-жа Бальзак: она боится шантажа со стороны девицы. В конце концов старика удалось-таки обмануть, убедив того перебраться в Версаль. Мадам Бальзак оказалась не промах: уж она-то прекрасно знала, как можно загасить скандал! Поэтому не приходится сомневаться, что анонимное письмо, о котором говорится в письме, имело место быть, после чего угрозу шантажа (если он действительно назревал) удалось пресечь в самом зародыше.

Довольно длительный период жизни Оноре в Вильпаризи остался позади. Впереди романиста ожидал Версаль (там семья поселится на улице Морепа, дом 2). Для кого как, но для нашего героя Версаль окажется таким же чарующим, как и для Людовика XIV.

Что до его отца, то случившееся станет для Бернара-Франсуа некой расплатой за собственное высокомерие. Ведь именно он когда-то сочинил некую «Памятную записку о постыдном распутстве, причиной коего служат юные девицы, обманутые и брошенные в жестокой нужде». Будь аккуратен в осуждении ближнего своего, тем более тех его поступков, к которым имеешь склонность сам. Старикан, видать, никогда не читал Цицерона…

* * *

С мадам д’Абрантес Бальзак познакомился через сестру Лору, которую с герцогиней свела её подруга, Камилла Делануа, когда-то учившаяся в пансионе с Жозефиной д’Абрантес, дочерью вдовы генерала Жюно. Услышав о знаменитой герцогине, Оноре захотел быть ей представлен. Вряд ли он вынашивал планы соблазнить «великосветскую старушку». Тут дело было в другом: г-жа д’Абрантес могла ввести литератора в то самое общество, о котором романист давно грезил: в общество избранных (что впоследствии и случилось).

По своему статусу герцогиня д’Абрантес, безусловно, была на голову (а то и на две) выше королевской крестницы мадам де Берни. Хотя бы потому, что слишком крепкие узы связывали её с недавно почившим Наполеоном Бонапартом, память о котором оказалась намного прочнее, нежели о казнённом Людовике. Ходили слухи, что герцогиня, будучи в молодости довольно отчаянной, удосужилась насолить даже Жозефине, сумев увлечь самого императора (не преминув рассказать об этом в своих нашумевших мемуарах).

Пьер Сиприо: «У герцогини было лукавое и насмешливое лицо, голова, гордо посаженная на длинной шее, которую она грациозно изгибала, если собеседник вызывал у нее интерес. Лоре д’Абрантес приписывали также “белоснежную шею, восхитительно выточенные грудь и плечи, ослепительные обнаженные руки, заканчивающиеся знаменитыми пальцами» герцогини де Шолье”…»¹¹²

С высшим обществом у Оноре не задалось с самого начала. Свет – это прежде всего каста: самовлюблённая, циничная и жестокая по отношению к чужакам. То есть к таким, как наш герой, – бедным и незнатным. Не будем обольщаться: в середине двадцатых Бальзак ещё никто. Он даже не писатель, а так, некий начинающий, терзающийся мыслями: стать Ротшильдом или всё-таки литератором? Он готов даже в омут с головой, если, конечно, понадобиться. Ведь в этой самой голове – cherchez la femme! И ничего более.

Но, положа руку на сердце, хотелось всего и сразу – Ротшильдом, Вальтером Скоттом и… Дон Жуаном. Пока никак не получалось лишь с первым: денег по-прежнему сильно не хватало, одни долги. Что до остального, то писчее перо уже находилось в его полном подчинении, ну а женщины… Да они просто обожали милашку Оноре! А цель оставалась всё той же: стать известным и богатым.

Правда, разрываться на три части становилось всё труднее и труднее. Следовало срочно определяться: бизнес, литература или донжуанство? Впрочем, последнее, скорее, окрыляло, чем мешало. Тем не менее обстоятельства диктовали своё, медлить не было времени, отстанешь – не догонишь.

В середине двадцатых Бальзак всё ещё безвестен, и это сильно терзает его болезненное самолюбие. Обиднее всего было то, что кое-кто рядом уже заставил о себе не только говорить, но почти кричать! Например, Альфред де Виньи. По годам почти ровесник, зато потомственный аристократ, офицер, бонвиван, но – главное! – успешный литератор. О нём судачит весь Париж – да что там! – вся страна, обсуждая последние поэмы. В 1826 году в столицу приезжает Вальтер Скотт, и ему представляют «французского Вальтера Скотта» – всё того же Виньи. И кем после этого быть на литературном небосклоне несчастному Бальзаку? Безликим Орасом?! Холодная мансарда-лачуга, кипы исписанных листов и сломанных перьев, бессонные ночи – неужели всё это напрасно?! Как теперь со всем этим быть – взять и бросить? Бумагу – в огонь, а о сочинительстве забыть?! Да, именно так: бумагу – в камин, с остальным же распрощаться навсегда. А потом…

Дальше «потом» мысли Оноре путались. Он слишком многое прошёл, чтобы это «потом» оказалось без литературы. И подобные мысли, понимал он, явно от лукавого. Рубикон перейдён, мсье Бальзак: «я» и так называемое сочинительство – некое единое целое. Путь в обратную сторону – это путь в никуда. Оставалось единственное – двигаться вперёд, и только вперёд. Без литературы всё для него теряло смысл – даже любовь!

«Французский Вальтер Скотт» уже есть, и с этим следовало смириться. Зато скоро – очень скоро! – всем придётся смириться с другим – с появлением очередного известного писателя. Нет, на сей раз его не нужно будет сравнивать с кем-то, ведь тот, другой, будет единственный и неповторимый. И его будут звать Оноре Бальзак.

Впрочем, нет: Оноре де Бальзак.

* * *

Лора де Берни переживала сложные дни. И если сказать, что она сильно волновалась, значит, просто промолчать. Оноре – её Оноре! – возмужал настолько, что, став настоящим мужчиной, не прочь был «поволочиться» на стороне. По крайней мере, как уверяли болтливые кумушки, женщины за ним буквально увивались. Всё это очень не нравилось влюблённой даме. Когда же до г-жи Берни дошли слухи, что романист сдружился с «версальской затворницей», мадам де Берни насторожилась: герцогиня д’Абрантес не такая уж и затворница. Светская львица, пусть и постаревшая, остаётся таковой всегда. Несмотря на то что с годами появляются морщины и утрачивается лоск, аппетиты никуда не деваются. Как и желание окружать себя если и не влиятельными, то, по крайней мере, молодыми поклонниками. Без этого никак, иначе – старость, тлен, никчемность. И понять это способен лишь тот, кто уже пережил нечто подобное. Например… мадам де Берни. Потому и волновалась, и помогала запутавшемуся любовнику, покрывая его немалые долги. Если бы молодость знала, если бы старость могла…

Оноре молод и талантлив, что мадам де Берни поняла сразу. И она много сделала для того, чтобы поддержать его литературные начинания. Волновало другое – ветреность друга, с которой было трудно справиться. Оноре был неисправимым транжирой. Едва его финансовое положение выравнивалось (не без помощи Лоры), этот мальчишка начинал вести себя самым неподобающим образом. Неблагодарный!

Так и есть: неблагодарный. Ибо, пока верная Лора де Берни помогала избавляться от наседавших кредиторов, её бесшабашный любовник вовсю осаждал новую крепость. Герцогиня д’Абрантес олицетворяла собой неприступный форт с множеством запоров, самым крепким из которых являлись её острый ум и богатое прошлое. Кто-кто, но эта женщина была превосходной укротительницей богатых повес, привыкших коллекционировать женские сердца, развешивая их на знамени амурных побед. Имевшие дело с герцогиней хорошо знали: мадам д’Абрантес допускала к себе далеко не каждого. А потому слыла сущей врединой. А ещё, как поговаривали, терпеть не могла «легковесных шалопаев» (её выражение), позволявших себе (благодаря смазливому личику) волочиться за дамами намного старше. Ум! Только умная находчивость в диалоге с герцогиней была способна пробить брешь в её сердце.

При всём своём уме, должной смекалке и смелости Оноре не хватало главного – должного опыта. Да, благодаря стараниям мадам де Берни молодой человек кое в чём достаточно поднаторел, но в этот раз вид неприступной крепости его явно смущал. Взять крепкий форт можно либо напором, либо хитростью. А так как напористости не хватало, пришлось действовать хитростью, напялив на себя овечью шкуру. Хотя Оноре и был напуган, из общения с мадам де Берни он всё-таки усвоил, что в отношениях с женщинами безукоризненно срабатывает ещё один фактор – жалость.

Жалость – таранное бревно, разбивающее женское сердце вдребезги. Разжалоби женщину – и ты её быстро покоришь. Именно эти слова любил повторять товарищ Оноре некто Рессон.

– Кому нужен жалкий и никчемный кавалер? – удивился, услышав из уст Рессона подобное, Оноре.

– Неужели не понимаешь? – улыбнулся тот. – У них, женщин, это в крови – защищать и жалеть несчастных…

– А как же рыцарская доблесть, смертельно опасные турниры и прочее?

– Ерунда! Всё ерунда. Хотя, конечно, когда за тебя бьются на турнире или, скажем, на дуэли, это всегда приятно, но всё же погладить по голове несчастного – это у женщин от природы…

Познакомившись с романистом, герцогиня по достоинству оценила ум и весёлый нрав собеседника; не оставил её равнодушным и живой разговор с молодым человеком. Не понравилось вчерашней светской львице другое – прямолинейность визави. Этот мальчишка вёл себя как слон в посудной лавке. Он, не стесняясь, домогался. Кем он себя возомнил?! Нахал! Хотя в душе герцогиня, конечно, ликовала! Если по отношению к ней проявляет пылкость столь юное дарование, значит, есть ещё порох в пороховнице, посмеивалась она про себя. Тем не менее «нахала» пришлось осадить. Всяк сверчок знай свой шесток. Так-то.

Первый штурм был с лёгкостью отбит. Далее Оноре оставалось либо, зализав раны (то бишь обиду), развернуться и, послав всё к чёрту, двигаться дальше; либо, закусив удила, броситься в очередную атаку. Оноре не привык отступать. Даже неся большие потери, его боевая конница была способна вынести и не такое. Он был упрям, дерзок и до неприличия молод – необходимые качества для успешного канонира, осаждающего мощную твердыню. Крепость на то и крепость, чтоб её завоёвывать, иначе это и не крепость вовсе. А потому в ход пошло крайнее средство – всё та же жалость. У него, обращается Оноре к герцогине, никогда не было настоящего друга – это ли не несчастье?! Вот и теперь он одинок, а женщина, которая ему нравится, холодна и надменна. Она даже боится сделать шаг навстречу. Все женщины слишком самолюбивы, чтобы жертвовать собой ради несчастного влюблённого, упрекает Оноре герцогиню; и тут же добавляет: хотя любая из них лишь тогда хороша для мужчины, когда она покоряется ему – своему господину…

Нахал. Он слишком самоуверен, этот сын бывшего армейского интенданта. Но умён, плутишка. А ещё… слишком молод и неопытен. А потому столь заносчив…

Герцогиня сердилась. Но только внешне. Потому что понимала: этого наглеца вряд ли стоило отталкивать. Он будет хорошим другом. И, кто знает, при ином раскладе даже… любовником. Впрочем, это ещё стоило заслужить. А пока… пока этот малый всего лишь наломал дров. Всё то же: всяк сверчок знай свой шесток.

Оноре всё понял: герцогиня – ещё та твердыня. Но не неприступная. Она слишком сентиментальна, чтобы не поверить ему. Именно это, сентиментальность, и станет первой брешью для доступа к сердцу дамы. Смешно, она предлагает ему всего лишь дружбу! Какая дружба может быть между мужчиной и женщиной? Разве между братом и сестрой. В иных обстоятельствах – либо любовь, либо… ничего.

«Дружба – это химера, за которой я вечно устремляюсь в погоню, несмотря на разочарования, часто выпадающие на мою долю, – пишет в сердцах Оноре. – С детских лет, еще в коллеже, я искал не друзей, а одного-единственного друга. На сей счет я разделяю мнение Лафонтена, но я до сих пор еще не нашел того, что в самых радужных красках рисует мне романтическое и взыскательное воображение… Однако мне приятно думать, что есть такие натуры, которые сразу же понимают и по достоинству оценивают друг друга. Ваше предложение, сударыня, так прекрасно и так лестно для меня, что я далек от мысли отклонить его»¹¹³.

Пасть к женским ногам, уничтожив себя словесно, – о, как это нравится дамам! Унизить, оскорбить, растоптать, чтобы потом… приблизить. Эти женщины – они все сумасшедшие! Да, да, жалость – это таран!

«Во мне всего пять футов и два дюйма роста, но я вобрал в себя множество самых несообразных и даже противоречивых качеств; вот почему те, кто скажет, что я тщеславен, расточителен, упрям, легкомыслен, непоследователен, самонадеян, небрежен, ленив, неусидчив, безрассуден, непостоянен, болтлив, бестактен, невежествен, невежлив, сварлив, переменчив, будут в такой же мере правы, как и те, кто станет утверждать, что я бережлив, скромен, мужествен, упорен, энергичен, непривередлив, трудолюбив, постоянен, молчалив, тонок, учтив и неизменно весел. Тот, кто назовет меня трусом, ошибется не больше, чем тот, кто назовет меня храбрецом… Я всего лишь послушный инструмент, на котором играют обстоятельства»¹¹⁴.

Потом будет ещё одно письмо, в котором Оноре, убитый горем, расскажет герцогине о смерти младшей сестры Лоранс. Послание окажется по назначению. Сердцеед не скупится на эпитеты; мало того, он обращается к г-же д’Абрантес³³ (напомню, ему 26, а даме – 42) на «ты» и называет её… «дорогая Мари».

В его жизни одни «обворожительные Лоры»: мать (Анна-Шарлотта-Лора), сестра, мадам де Берни, г-жа д’Абрантес… Любимое имя, сладкое, нежное, терпко-пахучее… Писать одной женщине, называя её Лорой, и в тот же день другой с тем же именем – истинное кощунство. Да что уж – свинство! Поэтому для мадам де Берни он придумывает особое уменьшительно-ласкательное имя – Dilecta (лат. «избранница»); а для герцогини – Мари. Как умудрился наш изворотливый врунишка убедить герцогиню д’Абрантес стать «Мари», история умалчивает. Но, как видим, всё-таки убедил.

Месяц – время, которого г-же д’Абрантес хватило, чтобы передумать много раз передуманное. Этот милый мальчик, конечно же, будет принадлежать ей: он станет её любовником. Малыш истосковался по женской ласке и теплу, и после смерти сестры ему требуется живое участие. Бедный, несчастный юноша… Необходимо, чтобы он срочно прибыл в Версаль. Прямо сейчас! Сей-час…

И вот, когда герцогиня внутренне уже оказалась готова на большее, чем просто дружба, теперь Оноре, будучи далёк от неё, распаляет пылкое воображение герцогини: «…Надеюсь, что вскоре вновь буду опьяняться милым взглядом, любоваться дивным личиком. Я не уеду отсюда раньше 4 октября; таким образом, я еще надеюсь получить нежное письмо от моей Мари, но не от недоброй Мари, а от Мари обожаемой. Мари, которую я так люблю. Я готов лететь к тебе на крыльях, дорогая, но прежде хочу получить письмо, полное любви и примирения. Тогда я приеду, проникнутый благодарностью; теперь ты можешь полностью рассчитывать на мое возвращение»¹¹⁵.

А потом наступит осень. Сентябрь 1825 года слил в единое целое юного Бальзака и герцогиню д’Абрантес – женщину бальзаковского возраста. Разбежавшись, они столкнулись, чтобы разлететься на мелкие осколки любви…

Оноре продолжал познавать жизнь такой, какова она есть. Чтобы потом рассказать об этом на страницах своих романов.

* * *

Итак, пока наш герой развлекался на два фронта, мадам де Берни сильно страдала. Трудно представить боль влюблённой женщины, которой стало известно, что её обманывают. Особенно нестерпимо, если избранник чертовски молод, красив и талантлив, а его напористость заставляет не только стонать, а буквально кричать! Когда на горизонте появляется разлучница, приходит осознание непоправимого и понимание того, что всё это – молодость, красота и напористость – превращается в безжалостный бумеранг – оружие, направленное в обратную сторону.

Некий доброжелатель нашептал обеим Лорам (Dilecta и Мари) о неверности «милашки Оноре». Можно предположить, что этим «доброжелателем» стала г-жа Бальзак, которая, узнав о новом романе сына от Сюрвилей, постаралась, чтобы «добрая весть» дошла до ушей мадам де Берни. Ну а у герцогини имелись свои «глаза» и «уши», чтобы всё видеть и всё слышать.

Кавалер извивался как уж под вилами. Лора де Берни требовала объяснений, она негодовала! И категорически не желала быть «одной из». Что делать с клятвами в вечной любви и верности?! Как, ту, другую, тоже зовут Лора?! Нет, подобное недостойно дворянина. Это… это предательство! Либо Я, либо ТА женщина! Иного просто не может быть по определению! Мы не должны встречаться, это низость, позор!..

Франсуа Тайяндье: «…Ему надо было соблюдать осторожность. Хотя Лора де Берни более или менее смирилась с тем, что этот молодой талант принадлежит не ей одной, ему следовало всё же не доводить дело до того, чтобы две его дамы столкнулись лицом к лицу у его дома на улице Кассини. Тем не менее он жил с обеими, словно какой-нибудь паша. То его видят в Булоньере близ Немура с Лорой де Берни, а немного погодя он уезжает оттуда вместе с госпожой д’Абрантес в Мафье, что севернее Парижа, откуда направляется в Турень, в Гренадьер, чтобы вновь встретиться с Лорой де Берни… У молодого романиста всё шло впрок, а женщины были для него в некотором смысле источником информации… Из рассказов своих любовниц, которые многое пережили, он собирал забавные случаи, особенности поведения тех или иных людей»¹¹⁶.

Оноре насторожился. Да, его отношения с г-жой д’Абрантес зашли слишком далеко. Герцогиня ему очень нравилась. Невероятно, он под одним одеялом с той, которой (как рассказывала сама) гладил ножку император Наполеон! А ещё князь Меттерних… опять же генерал Жюно – не последний человек в увесистой колоде именитых и знатных. И вот он, безвестный Оноре Бальзак, скромный сын интенданта; даже не адвокат и не стряпчий… Просто начинающий литератор. Романист и герцогиня. Забавно, не правда ли? Об этом следует обязательно написать…

Однако прожорливые кредиторы уже прочно вошли в жизнь молодого повесы. Следовало выбирать. За стенами павшей крепости оказалось много тщеславия и мало сокровищ; герцогиня была бедна как церковная мышь. Вспоминая, она могла много рассказывать, но обращаться к ней за помощью не имело никакого смысла: долги усопшего мужа обрекли вдову влачить жалкое существование (в сравнении, конечно, с тем, что герцогиня когда-то имела). Другое дело – мадам де Берни. Она неплохо управлялась с торговлей и могла в любое время помочь (что, к слову, и делала).

* * *

Запутавшись в делах любовных, Оноре ещё больше увязает в тенётах собственной коммерции. Нашему славному Дон Жуану теперь уже не до баловства. Долговые оковы затягивались на шее смертельной удавкой: свободно дышать становилось всё труднее. Обстоятельства вновь складывались не в пользу романиста: его бизнес катился в тартарары. Следовало либо поднимать лапки, либо сопротивляться до последнего вздоха. Все сотоварищи разбежались кто куда.

Лишь двое в это поистине тяжёлое время продолжали оставаться рядом, сохранив присутствие духа: г-жа де Бальзак (матушка) и мадам де Берни. Оноре – этот талантливый романист и никчемный бизнесмен – очутился у разбитого корыта. Плюс груз долга: почти 50 000 франков собственным родителям и столько же – мадам де Берни.

Словолитню решено было перепродать. Владельцем сомнительной фирмы становится сын Лоры, 19-летний Шарль-Александр де Берни. (В обмен на это мадам де Берни погасила 15 000 франков долга.)

Об этом договоре литератор Ролан Шолле напишет следующее: «Александр де Берни, назначенный матерью своим преемником, беспрепятственно становится совладельцем шрифтолитейного предприятия. Он отвечает за финансовую деятельность. Он единолично обладает правом подписи от имени товарищества. Своего компаньона Лорана он держит в полной зависимости из-за кабального контракта, который, помимо всего прочего, гласит, что права Александра могут быть переданы его братьям Арману или Антуану. Когда Бальзак попытается создать Общество всеобщей подписки, Александр де Берни вновь окажется ответственным за финансовую деятельность (первоначально), а весьма двусмысленный пункт договора сделает его держателем 25 % акций»¹¹⁷.

Пьер Сиприо даёт такую характеристику мадам де Берни: «Госпожа де Берни любила предаваться страсти, но если давала денег взаймы, то быстро превращалась из похотливой мамаши в сурового кредитора, не знающего жалости еще и потому, что она чувствовала себя покинутой любовницей. Если бы Бальзак преуспел, он наверняка ускользнул бы от нее. Не следовало помогать ему выбираться из денежных затруднений, тем самым содействуя осуществлению его грандиозных планов. Лучше пусть пишет романы»¹¹⁸.

Жёстко. Но справедливо ли? Думаю, лишь отчасти.

И вот почему. Многодетная мать и успешная предпринимательница, эта женщина, несмотря на её роман с писателем, оставалась порождением своего времени. Напомню, то был сложный период в истории Франции: в круговерти наживы и ростовщичества выживали сильнейшие. И мадам де Берни выживала. Ну а интимная связь с молодым любовником этому ничуть не мешала – скорее, удовлетворяла её женское самолюбие. Помогая Оноре, она его отнюдь не обдирала: протягивая одну руку утопающему, другой рукой мадам де Берни помогала себе удержаться и не упасть вслед за утопающим в воду, утонув вместе с ним.

Пришла в себя и г-жа Бальзак. Она сильно боится, чтобы её сын не оказался в долговой тюрьме. Огласка сильно бы всем навредила. Углядев на водной глади бизнеса её сына крупные пузыри, она бросается спасать никудышного пловца. Через своего кузена, Шарля Седийо (занимавшего должность помощника судьи в Торговом суде), ей удалось убедить одного из компаньонов (всё того же Барбье) выкупить типографию Оноре целиком за 67 000 франков. Оставшиеся несколько десятков тысяч франков долга г-же Бальзак пришлось выплачивать из собственного кармана.

Пора было вплотную приступать к тому, в чём Бальзак действительно являлся гением: за сочинительство.

«Чтобы создать гениальное произведение, требуется не только настойчивость, но и время, а для этого надобно обладать или солидным состоянием, или мужеством глядеть в глаза вопиющей нищете» («Отец Горио»).

Слова о нищете – это крик отчаяния. Но что делать, если этих проклятых денег не хватает всё больше и больше? «Ум – это рычаг, которым можно приподнять земной шар. Но… точкою опоры для ума служат деньги».

Где, где?!! – найти эту «точку опоры»?

* * *

Жить в постоянном напряжении способен лишь тот, кто лишён нервов и полон сил отдать себя ежедневному экстриму. Подобное существование есть некая эквилибристика сумасшедшего. Ибо покой и уверенность в завтрашнем дне – именно то призрачное счастье, к которому стремится каждый здравомыслящий человек.

Оноре не хватало тишины. Постепенно он становился слишком публичным. Все эти наборщики, грузчики, дельцы и кредиторы – они окончательно задёргали, измучили и откровенно надоели. Особенно те, кто постоянно требовал денег – расчёта по выданным векселям, которые никчемный Оноре-делец раздавал направо и налево. И ему уже не раз хотелось сбежать. Никого не видеть и не слышать; и чтобы никто не мешал.

Стол! Его письменный стол, ставший за несколько лет самым желанным, преданным и молчаливым другом. Лишь вдвоём они могли, не проронив ни слова, свернуть горы, чтобы после ожесточённой ночи, исписав кипы бумажных листов, испачканных чернильными кляксами, поблагодарить друг друга и расстаться до следующей баталии. И так каждый день, вернее – каждую ночь и полдня. Ночь и полдня…

Но однажды график меняется, сузившись лишь до бессонной ночи. Весь день отнимает типографская беготня и морока с кредиторами. Эти паршивые мухобои отнимали слишком много сил, чтобы на них тратить себя. Стало понятно: следовало что-то менять. Именно тогда и возникла мысль скрыться. Не пора ли заняться настоящим делом – сочинительством?

На помощь вновь приходят самые близкие, на этот раз – Сюрвили. Зять Бальзака, мсье Сюрвиль, снимает для него квартиру близ Обсерватории, на улице Кассини № 1, и даже вносит плату за три месяца вперед. Новая квартира в стороне от центра и в то же время не так уж далеко от оживлённых бульваров. Позади дома Люксембургский сад, который с полным правом можно назвать лесом. В пешей доступности Монпарнас, с его кабачками, беседками и праздными влюблёнными парочками.

Дом на улице Кассини с двумя флигелями удобно вписывается в переулок; он имеет большой двор и тихий тенистый сад, а оба флигеля соединены стеклянной галереей. Всё по-французски мило; кроме того, и дом, и сад со двором обнесены железной оградой, а на входе посетителя встречала вывеска: «Абсолют, торговец кирпичом». Эта вывеска своего рода охранительная грамота – что-то вроде: «Осторожно, злая собака» или «Посторонним вход воспрещён, частная собственность». Хозяин, сдавший мсье Сюрвилю жильё в наём, совсем не предполагал, что именно железная ограда вокруг дома и строгая вывеска окажутся для квартиросъёмщика важнейшим для него обстоятельством.

«Эта улица, собственно, уже не Париж, но все же она принадлежит городу. В местности, где она расположена, есть и площади, и переулки, и бульвары, и фортификации, и сады, и проспекты, и проселочные дороги. Это уже почти провинция и все-таки еще столица. Это и город, и сельская местность. Собственно говоря, это настоящая глушь»¹¹⁹.

Оноре в восторге! Наконец-то он сможет, скрывшись от надоедливых кредиторов, предаться любимому делу. В лице одного из товарищей, Латуша, он нашёл единомышленника, который, как и Оноре, был неравнодушен к роскоши. Вместе с ним (а также с неким Оже) они обивают стены шикарным голубым коленкором. И пошло-поехало! Из жалкого банкрота Оноре неожиданно превращается в щедрого реставратора. Он покупает дорогие ковры, антикварные напольные часы на мраморном основании, книжный шкаф чёрного дерева, в котором красуются книги в дорогих сафьяновых переплётах, тиснёных золотом…

В этот раз это не задрипанная комнатушка с окном из растрескавшихся стекол. Квартира на улице Кассини для Оноре всё равно что княжеский замок: гостиная, спальня и, конечно, отдельный кабинет. А ещё – о, чудо! – настоящая ванна! Правда, всё это требовало соответствующей оплаты: вместо 60 франков, которые он платил за комнату на улице Ледигьер, сейчас приходилось выкладывать кругленькую сумму в 400 франков за год. Но что такое деньги, если отныне у романиста есть то, о чём он мечтал все эти годы: достойное жильё с отдельным кабинетом и шикарной ванной, в которой он будет отдыхать после трудов праведных…

Эдмон Верде³⁴: «Дом расположен в переулке, что начинается налево от конца аллеи Обсерватории и тянется до улицы Сен-Жак. Главный вход заперт железной решеткой, рядом с которой отворяется маленькая калитка, прямо напротив выхода из женского монастыря. Какое совпадение! Автор “Озорных рассказов” нос к носу с целым роем юных монашек!..

Два красивых павильона, глядящих на запад, каждый в два этажа и с крутыми кровлями, вдаются метра на четыре во двор, просторный и отделенный от сада низкой стенкой, на которой размещены вазы с цветами. От основания левого павильона поднимается лестница, ведущая на второй этаж, в застекленную галерею, которая соединяет оба павильона и служит прихожей или комнатой для ожидания. …Эта веселая галерея была обтянута перкалем в белую и синюю полоску; вдоль стены стояла длинная банкетка в форме дивана с голубой обивкой, паркет покрывал ковер с коричневым рисунком по темно-синему фону. Наконец, редкостные цветы, в любое время года стоявшие в прекрасных фарфоровых вазах, наполняли благоуханием всю комнату, превращая эту прихожую в прелестную гостиную.

Галерея вела в маленькую гостиную, размером всего в пять квадратных метров, освещенную с востока большим окном, выходящим во дворик соседнего дома. Напротив входной двери галереи вырисовывался черный мраморный камин. Через другую дверь можно было проникнуть в рабочий кабинет писателя, рядом была его спальня. Направо из гостиной выходила дверь в столовую, а оттуда по особой задней лестнице можно было спуститься в кухню. Таково было расположение необыкновенных комнат, из которых состояло это странное и причудливое жилище; обычной была лишь маленькая столовая…

В ванную можно было пройти через маленькую потайную дверь, скрытую за драпировкой между окном и стеной гостиной; стены этой комнаты были оштукатурены под белый мрамор, сама ванна была белая мраморная, свет падал через большое потолочное окно, чьи красные матовые стекла давали розовые отблески в комнате. Два красных сафьяновых кресла с высокими спинками составляли единственную мебель этой элегантной ванной комнатки, достойной какой-нибудь хорошенькой женщины!..

[Спальная] комната слепила глаза. Потоки солнечного света заливали ее, проникая через два окна, из которых одно выходило на юг, на пристройки Обсерватории, другое на запад, в обширный сад, полный цветов, фруктовых деревьев и таинственной тени. Комната была… вся белая, вся розовая, благоухающая самыми душистыми цветами, вся так и переливающаяся позолотой! То был настоящий брачный покой пятнадцатилетней герцогини! …В изголовье кровати, заботливо скрытая под пышными складками розового и белого муслина, имелась потайная дверца, отворявшаяся в столовую, прямо напротив той двери, что вела из столовой в кухню, а оттуда во двор… по маленькой черной лестнице»¹²⁰.

И лишь кабинет (шесть на четыре, с двумя окнами и мраморным камином) отличался скромностью: деревянный стол под зелёным сукном, четыре стула с высокими спинками, серебряный канделябр на столе, письменный прибор с чернильницей и набором писчих перьев; книжный шкаф чёрного дерева, заполненный книгами. На полу дорогой ковёр в чёрно-синих тонах, при ходьбе по которому ноги приятно утопали, погружаясь, словно в мягкий снег.

* * *

Но всё это, как считал сам Бальзак, было всего лишь некой «оправой» для бесценного «алмаза», которым в глазах Оноре являлся он сам. Следовательно, «алмаз» нужно было огранить до состояния настоящего «бриллианта». А для этого, понимал хозяин жилища, он должен был соответственно выглядеть. И его знакомый портной Бюиссон (улица Ришелье, дом № 108) в подобном деле, безусловно, знал толк.

Мсье Бюиссон – большой поклонник литературного творчества Бальзака, поэтому он принимает заказы, не считаясь с задержкой оплаты. Портной одевает клиента в долг, принимая раз за разом переписанные векселя. Видя бедственное финансовое положение Оноре, Бюиссон стал подкармливать своего клиента, исподтишка рассчитываясь с его кухаркой.

Надо заметить, работа портного стоила недёшево. Каждый заказ у мсье Бюиссона обходился почти в 200 франков – сумма оплаты за новое жильё на улице Кассини в течение полугода. Ничего удивительного, что добряк Бюиссон будет увековечен писателем в ряде его романов, став личным портным бальзаковских героев – Растиньяка, де Марсе и прочих модников, встречающихся нам на страницах «Евгении Гранде» («Eugénie Grandet»), «Прославленном Годиссаре» («L’Illustre Gaudissart») и других.

Этот мот Оноре оказался никудышным бухгалтером: он был не способен сводить концы с концами! Глядя на него со стороны, можно предположить, что этот человек стремился к самоуничтожению. Не отдавая отчёта в собственных поступках, он напоминал некоего безумца, который, идя ва-банк, ничуть не смущался собственного поведения. Даже тогда, когда в затылок Оноре дышали уже не кредиторы, а судебные приставы, требующие возврата неподъёмных долгов, для него ничего не менялось: должник устраивал некий пир во время чумы. Расхожее мнение, что отсутствие долгов или незначительные долги делают людей бережливыми, а исполинские – расточительными (цитата из романа Бальзака), стало его жизненным кредо.

Заказы Оноре у портного Бюиссона говорят сами за себя:

«29 апреля – черные выходные панталоны стоимостью 45 франков и белый пикейный жилет за 15 франков; 23 мая – синий сюртук из тонкого сукна за 120 франков, тиковые панталоны цвета маренго за 28 франков, светло-коричневый пикейный жилет за 20 франков»¹²¹.

Но это лишь некая верхушка айсберга, ведь были ещё ежедневные и еженедельные затраты, которые, к слову, стоят того, чтобы поговорить и о них.

Вот один из так называемых списков покупок Бальзака от 17 января 1827 года: «4 хлопчатобумажные рубашки (из которых 2 тонкие); 3 батистовых галстука (из которых 2 тонкие); 4 батистовых носовых платка; 1 пара нижнего белья; 2 пары носков; 1 ночной колпак; 3 жилета; 1 нижняя рубашка; 3 фланелевые рубашки; 7 съемных воротничков; 1 простыня для бритья; 1 полотенце»¹²².

Так и есть: ва-банк. Оноре хотелось больше того, чего он мог себе позволить.

Стать своим в престижных светских салонах – разве столь уж сумасшедшая мысль? Знатная герцогиня поможет ему в этом, не правда ли? Мадам д’Абрантес не против. Тем более что романист уже известен, книги мсье Бальзака многим нравятся; о героях его романов спорят, их осуждают, а то и сочувствуют. Вне всякого сомнения, этот молодой человек многим интересен, ведь о его личной жизни почти ничего не известно.

А Оноре тем временем куда-то мчится сломя голову. Но куда? Да всё туда же – в высший свет. Этот мелкий буржуа страстно желает стать одним из них. Одним из всех этих графов, герцогов и прочих «де». Именно поэтому устоявшаяся idee fixe с некоторых пор уже не покидает Бальзака. Ну как же, ведь он – один из д’Антраг! Да-да, тех самых, знаменитых французских дворян. Об этом же неустанно повторял в кругу семьи и батюшка Оноре, Бернар-Франсуа: все Бальзаки – единый род д’Антраг! И с этим, господа, необходимо считаться…

* * *

Герцогиня д’Абрантес появилась в жизни писателя как нельзя кстати. В высшее общество невозможно войти без надёжного покровителя, и уж тем более – незаметно, с заднего хода. Там, у заднего хода, толпятся только конюхи и кухарки. Высший свет слишком щепетилен, он требует завоевания и обожает, когда его очаровывают. Но даже Бонапарту не удалось очаровать горстку ханжей и банкиров, принявших корсиканца за выскочку. И когда не вышло по-хорошему, тот просто-напросто подчинил всех силой. Что уж говорить о скромном литераторе?!

Тем не менее с некоторых пор Бальзак становится одним из самых модных щёголей праздного Парижа. Молва о баснословных долгах романиста бежит впереди него; однако про слухи быстро забывают, когда встречают обворожительного, одетого по последней моде денди, кокетливо поигрывающего тростью с тяжёлым набалдашником с вставленным в него дорогим самоцветом. После этого каждый убеждается, что слухи – вздор, а обворожительный буржуа достаточно успешен, и его не следует избегать.

В этом и заключается игра Оноре. Он уже давно усвоил хитрую кухню столичного бомонда: даже если в долгах как в шелках – держись с должным уважением к себе! Чем хуже дела – тем лучше выгляди. Иначе окажешься в канаве. Ну а когда до канавы два шага – приходится маневрировать.

Эти трости – они смущали завистников, заставляя их ещё больше проявлять своё недоброжелательство. Госпожа де Жирарден³⁵ в своем романе «Трость господина де Бальзака» пишет: «Тогда Танкред заметил на верхушке этой своеобразной палицы бирюзу, золото, дивную чеканку, а за всем этим – два больших черных глаза, сияющих ярче, чем все драгоценные камни»¹²³.

Оноре нечего терять, он уже достаточно натерпелся. Но превращать себя в невольника собственных ошибок романист не намерен. Намного интереснее стать невольником собственных страстей.

Итак, цель – высшее общество. И сейчас, когда рядом герцогиня д’Абрантес, следовало действовать! Решительно, смело и самоуверенно. На карте – будущее, его положение в свете.

«Они прекрасно понимали друг друга – пишет об этой парочке П. Сиприо. – Остроумные, властные, бесшабашные, они предоставляли окружающим повод посмеяться над своими чудачествами, но посмеяться доброжелательно. Бальзак, любивший изучать женщин, часто думал, что Лора и он созданы друг для друга. Но этот роман так ничем и не закончился»¹²⁴.

Герцогиня не подвела. Зато сам Оноре… Он просчитался. Писатель оказался не готов к той сложной роли, которая, как ему виделось поначалу, вполне по силам. Наступать на «избранных», надеясь покорить их собственным интеллектом, было серьёзной ошибкой. Интеллект – не тот товар, который пользуется у света высоким спросом. Впрочем, он тоже в цене, но в качестве некоего довеска к основному – финансовому благополучию лица и древности его рода. Знатный и богатый – наиболее уважаемый. Просто богатому, но не столь знатному может проститься многое, в том числе – его мутная история с дворянством. Ну а если умный, но беден и из плебейского племени – пощады не жди: засмеют, заклюют и вышвырнут.

Ничего удивительного, что пройти «решето» света с честью у Оноре не вышло. Мало того, получилось так, что Бальзака чуть ли не высмеяли³⁶.

Мемуарист-критик Этьен-Жан Делеклюз³⁷, оказавшийся свидетелем первого появления Бальзака в салоне мадам Рекамье, где хозяйка салона, «одетая в платье из белого муслина, перевязанного голубой лентой, сновала в проходах этого живого лабиринта и говорила каждому несколько дружеских благожелательных слов», писал:

«Вдруг вошла герцогиня д’Абрантес вместе с молодым человеком, впервые явившимся в салоне. Все замолчали, и внимание обратилось на новичка. Он был среднего роста, коренаст, черты его лица, хотя заурядные, указывали на необыкновенную живость ума, а пламенный взгляд и резко очерченные губы выдавали энергию мысли и пыл страстей. Видя это выражение естественной радости на энергическом лице, можно было представить себе лицо Рабле, о котором до нас не дошло никаких достоверных воспоминаний. Этот человек был Оноре де Бальзак, тогда бедный, малоизвестный сочинитель, но после – создатель “Человеческой комедии”. Наивная радость Бальзака, когда его представили хозяйке дома, была совершенно детской, казалось, ему пришлось собрать все остатки здравого смысла, чтобы не броситься в объятия всем присутствовавшим. Такая чрезмерная радость была бы даже смешна, когда бы не была так искренна и выражена столь откровенно. Но истинное чувство всегда рано или поздно трогает, и сцена эта, хотя и слегка забавная, оставила в памяти… лишь весьма благоприятное впечатление о характере Бальзака. Впрочем, разговор его был весьма умен…»¹²⁵

Оноре ошибся. Тяжёлый бой, на который он решился, оказался проигран, ибо изначально был неравным. Необстрелянный новичок полез напролом. В этом и заключалась ошибка. То была ошибка необстрелянного.

Позже он напишет злые строки: «Дар быть всюду, как у себя дома, присущ лишь королям, девкам и ворам» («Блеск и нищета куртизанок»).

Свет не прощает ошибок. Он беспощаден к профанам и серьёзно относится к внешнему лоску. Поэтому лезть туда со своими правилами – всё равно что в чужой монастырь. Высшее общество готово принимать лишь сильных и выносливых. И конечно, знающих правила игры. Салон, где задавали тон мадам Рекамье и опытный интриган Шатобриан³⁸, вряд ли стоило брать с наскоку. Да, мадам Рекамье была уже в годах, но это ничего не значило.

Герцогиня д’Абрантес вспоминала:

«Г-жа Рекамье, как говорили тогда, была щеголиха, то есть женщина, которая доводит до излишества моду и всю шумную, бессмысленную свиту её… Её взгляд нежен и проницателен; её улыбка пленительна, её слова приятны; выражение голоса мелодично. Когда я увидела её в первый раз, она поразила меня. Я удивлялась ей с тем ощущением, какое испытывают перед созданием истинно прекрасным… В ней соединены простождушная прелесть, нежность, доброта, и всё это в таком согласии…»¹²⁶

Оноре получил щелчок по носу – почти дружеский, но болезненный. И на том спасибо, господа. Ведь могло быть ещё хуже.

«…Талантливый человек десять раз на дню может показаться простаком. Люди, блистающие в салонах, изрекают, что он годен лишь быть сидельцем в лавке. Его ум дальнозорок… он не замечает окружающих его мелочей, столь важных в глазах света» («О художниках»).

«Чтобы завоевать положение, мало одного ума… надобно еще держать себя с умом!» («Блеск и нищета куртизанок»).

Как там у герцогини д’Абрантес: всяк сверчок знай свой шесток?..