Go to audiobook
Неласково встречала тысяцкого Ядрея Амелфа Тимофеевна, когда тот пришел к ней в дом рано поутру.
– Ну, чего притащился? – ворчала вдова. – Опять хочешь спровадить моего сына за тридевять земель. Месяц не прошел, как вернулся Василий из Заволочья. И какой вернулся! Худой, как щепка, и угрюмый, словно пес побитый.
– Что ты, Амелфушка, – залебезил тысяцкий, – разве ж я не понимаю. И улыбка оскомину набить может. А сын у тебя храбрец! Посему князь Святослав ныне кличет его на свой красный двор да на любезный разговор. Вот зачем я пришел.
Это известие не обрадовало Амелфу Тимофеевну.
– Знаю я, Ядрей Дорофеич, что ты у князя нашего в кумовьях ходишь, – хмуря брови, промолвила вдова. – Частенько Святослав Ольгович под твою дуду пляшет. Мой Василий под твои погудки плясать не станет. Запомни это!
– Да какая дуда, Амелфа Тимофеевна, – заулыбался Ядрей, – кто ныне нас, стариков, слушает? Уплыли годы, как вешние воды. – Тысяцкий снял шапку и похлопал себя по лысине.
Анфиска, наблюдавшая за ним из-за плеча своей госпожи, тихонько прыснула в кулак.
– Ступай, Анфиска, – строго проговорила Амелфа Тимофеевна, – скажи Василию, что воевода к нему пришел.
– А ежели Василий еще спит? – невозмутимо спросила служанка.
– Значит, разбуди.
Анфиска умчалась, только сарафан ее синий мелькнул в дверном проеме.
– Ох егоза! – усмехнулся тысяцкий. И взглянул на Амелфу Тимофеевну с хитроватым прищуром: – Когда-то и ты, Амелфушка, такой была. Не забыла, как парни за тобой увивались? И я был в их числе.
– Дело прошлое, – отрезала вдова.
– Три раза я к тебе сватов засылал, и все без толку. – Воевода досадливо ударил себя кулаком по колену. – А Буслай, купеческий сын, с первого раза тебя окрутил и под венец повел. Не иначе приворожил он тебя, Амелфушка. Ведь не любила ты его!
– Ты почем знаешь? – сверкнула очами вдова. – Чай, не тебе я исповедываюсь.
– Буслай же был старше тебя на тридцать лет!
– Зато был он телом крепок и умом светел.
– Потому и крепок был Буслай, ибо от волхованья на свет появился.
– Ложь это, Ядрей.
– А то нам не ведомо, чем отец Буслая промышлял! – Воевода погрозил вдове пальцем. – И про одолень-камень знаем, и про колдовские ночи…
Дверь в светлицу со скрипом распахнулась. Через порог, наклонив голову, переступил Василий со спутанными после сна кудрями. Поздоровался с матерью и с гостем, затем спросил:
– Что это за одолень-камень? О чем вы толкуете?
– Да ни о чем, Вася, – улыбнулась Амелфа Тимофеевна. – Воеводе нашему колдуны всюду мерещатся, поглупел на старости лет.
– Пусть поглупел, – хмыкнул тысяцкий, – лишь бы не обеднел.
– Зачем князь меня к себе кличет? – Василий остановился перед воеводой. – Поход, что ли, замышляет?
– А тебе сразу поход подавай, – усмехнулся Ядрей, – просто посидеть за столом с князем тебя не прельщает?
– Не велика честь пустозвоновы речи слушать, – недовольно бросила Амелфа Тимофеевна, покидая светлицу.
– Не велика честь, да есть, – со значением проговорил ей во след тысяцкий. Потом, подмигнув Василию, добавил: – Хоть и глуп снегирь, зато с красным пузом. А мы хоть и умны, но серые воробушки. – Ядрей расхохотался.
Рюриково городище, где с недавних пор жил новгородский князь, лежало на холме в трех верстах от Новгорода. Под холмом течет широкий Волхов, на другом берегу реки виднеются мощные каменные стены и башни Юрьева монастыря. Дорога к княжеской обители вела через лес, пробудившийся после зимней спячки.
Разгорающийся день наполнял светлый березняк звонким птичьим гомоном.
Теплый ветерок обдувал Василию лицо. Он, по привычке, гнал коня галопом. Воевода и два его дружинника приотстали. Жеребец у Василия арабских кровей, с ветром поспорить может!
Ворота обнесенной высоким частоколом с башенками по углам крепости были распахнуты, словно князь загодя ожидал гостей.
Копыта жеребца простучали по деревянному настилу подъемного моста, промелькнула над головой полукруглая арка из дубовых бревен, и Василий очутился на широком дворе, вымощенном камнем. Вокруг вздымались бревенчатые темные стены, прорезанные небольшими слюдяными окошками, двух- и трехъярусные, увенчанные двускатными тесовыми крышами. Выше всех крыш возносилась в голубое небо маковка деревянной церквушки с медным крестом.
Сзади подъехали Ядрей и его дружинники.
– Горазд ты на коне скакать, Вася, – улыбнулся воевода.
От княжьего терема подбежали челядинцы в длинных белых рубахах навыпуск, схватили коней под уздцы.
Василий легко спрыгнул с коня на землю.
Грузному же воеводе две пары услужливых рук помогли слезть с седла.
– Неповоротлив ты стал, Ядрей Дорофеич, будто колода с медом, – раздался чей-то насмешливый голос.
Ядрей и Василий разом обернулись.
Перед ними стоял князь.
Святослав Ольгович в свои сорок лет выглядел очень молодо. Был он строен и белокур. В чертах его тонкого лица с прямым носом угадывалось некое природное благородство, а синие глубокие глаза князя поражали своей красотой.
«Не зря по нем девки сохнут», – невольно подумал Василий, отвешивая князю поклон.
– Доброго здоровья тебе, князь.
Поклонился и воевода.
Князь упругой походкой приблизился к Василию и положил свою холеную руку, украшенную перстнями, ему на плечо. Он был на полголовы ниже Василия.
– Здравствуй, Василий, сын Буслаевич, – промолвил Святослав, сверкнули в улыбке его белоснежные ровные зубы. – Давно хочу я с тобой познакомиться.
И вот случай представился. Будь моим гостем на сегодняшнем застолье. – Князь глянул через плечо на тысяцкого: – Ну и ты присоединяйся к нам, воевода. Куда ж мы без тебя!
Ядрей снова поклонился.
В гриднице за столом уже сидело несколько новгородских бояр и купцов, среди которых Василий узнал шурина боярина Твердилы Добрилу и своего соседа Нифонта. У всех были самодовольные лица и в то же время какой-то заговорщический вид. Василий и Ядрей, поздоровавшись со всеми, тоже сели за стол.
Князь сел во главе стола.
Одет Святослав был неброско – в белую рубаху с пурпурным оплечьем, белые порты и красные сафьяновые сапоги. Зато золота на себя князь нацепил достаточно: на шее золотая гривна, на голове диадема из золотых пластин, на пальцах золотые перстни с дорогими каменьями и на правом запястье еще золотой браслет.
Румяные юные служанки обнесли гостей греческим вином.
Князь поднял свою чашу:
– Други мои! Призвал я вас, чтобы помянуть отца моего, скончавшегося в этот день тридцать лет тому назад. Почитай, всю жизнь добивался родитель мой стола черниговского, своей родовой вотчины, и лишь под конец жизни сумел-таки отнять Чернигов у Мономашичей. Светлая ему память!
Священник в черной рясе, поднявшись из-за стола, громко нараспев стал читать молитву за упокой «раба Божия князя Олега Святославича». Гости и князь тоже поднялись со своих мест и, склонив головы, молча внимали молитве.
Затем все осушили свои кубки. Только священник не притронулся к хмельному питью.
Вино Василию понравилось. Приглянулся ему и князь, и хоромы его. Да и гости, пожалуй, тоже, если бы не было среди них мордатого Добрилы и зануды Нифонта.
– Отведайте моего угощения, гости дорогие, – сказал князь.
Гости налегли на заливную осетрину и жаренную в соусе говядину, на заячьи потрошки и варенную в меду репу. Совсем недавно закончился Великий пост, стосковавшиеся по сытной пище желудки гостей требовали своего. Не отказывал себе в чревоугодии и непьющий священник.
Слегка насытившись, гости стали произносить здравицы. Сначала в честь гостеприимного хозяина, потом в честь его супруги черноокой, затем в честь его старшего брата великого киевского князя Всеволода Ольговича.
Хмель развязал языки, и речи, полные угроз, так и полились из уст бояр. Они грозили новгородскому посаднику и всем ремесленным концам Новгорода, которые на недавнем вече кричали против князя Святослава. Купцы были посдержаннее, но и они возмущались недальновидностью своих братчин.
– Тупые головы средь наших корабельщиков желают видеть на новгородском столе сына Юрия Долгорукого, говорят, что Суздаль ныне стоит выше Киева, под его крыло и идти надо, – выкрикивал подвыпивший Нифонт. – А того не разумеют, что Юрий потому и хочет оторвать Новгород от Киева, чтобы самому в Киеве сесть князем. Обещаниям Юрия верить нельзя, не допустит он усиления Новгорода, потому как под боком мы у него и сила наша ему не в радость!
Тысяцкий Ядрей соглашался с Нифонтом, толкал в бок Василия:
– Дело сосед твой молвит! Разве нет?..
Василий не знал, что ответить. Давно ли он вернулся в родной город из трудного похода. Похода за призраком славы! До этого два года Василий отсутствовал в Новгороде, потроша купцов на теплом море близ персидских берегов. Сколько он себя помнит, князья русские постоянно между собой грызлись, и за кем из них больше правды, Василий не знал. Он и новгородского-то князя видит всего второй раз в своей жизни, а Юрия Долгорукого и вовсе никогда не видывал.
Поэтому Василий жует да помалкивает, а за столом между тем распаляются страсти.
– Много подпевал Юрьевых в народе развелось. Да и купцы, те, что с Суздалем торгуют, тоже кричат на вече за Юрия, – возмущался Добрило. – Скоренько позабыли люди, как покушался суздальский князь на окраины наши. Устюг и Торжок отнять у нас норовил. Обломал себе зубы Юрий Долгорукий, решил не битьем, так катаньем своего добиться!
– Подпевал этих дубьем бы да головой в Волхов! – молвил рыжебородый боярин Стас. – А в посадники нам надо своего человека провести. Хотя бы тебя, Добрило Омельянович.
– Я не прочь, – проговорил Добрило, – так ведь народишко всем скопом за нонешнего посадника стоит, чтоб ему пусто было!
– Радуется голытьба, что уже в который раз верх над лучшими людьми берет, – прошипел Нифонт и опрокинул в рот очередную чашу с вином.
Князь пил мало, а говорил и того меньше.
Василий подметил, что Святослав прислушивается к речам бояр, приглядывается к гостям. И к нему тоже приглядывается, не зря, наверное. Василий, как и священник, молчком за столом сидит.
В разгар пира князь поднялся из-за стола и скрылся за дубовой дверью, возле которой застыл на страже гридень с мечом. Гостей это не смутило, словно они пришли сюда наговориться и присутствие князя для них было вовсе не обязательно.
Слуги меняют кушанья на столе, уносят объедки, а гости именитые все про свое толкуют, но и про яства не забывают. Кое-кто уже служанок за ноги хватать начал; хмель ударил в голову.
Внезапно рыжебородый Стас затянул застольную песню, все гости, кроме священника и Василия, стали ему дружно подпевать. Восемь глоток протяжно пели про храброго князя Олега, прозванного Вещим, поскольку знал он все, что в будущем случиться может. Сначала Олег княжил в Новгороде, однако мал показался вещему князю новгородский удел, двинулся он с ратью вниз по Днепру, захватил Смоленск и Киев. Объединил Олег вокруг Киева многие славянские племена, а сам стал единым князем на Руси. Ходил Олег войной и на Царьград, к вратам которого в знак победы прибил свой щит.
Василий еще в детстве слышал от ученого монаха Кирилла о вещем Олеге. Песню же о нем услышал Василий впервые, понравилась ему эта песня. Действительно, храбрый был князь Олег, всех врагов своих он сокрушил, не знал поражений в сечах, а умер по-глупому от укуса змеи. Значит, такой рок довлел над князем Олегом.
Какая же судьба уготована ему, Василию?
Святославов дружинник, наклонившись к плечу Василия, прошептал ему на ухо, мол, зовет его князь к себе в светлицу словом перемолвиться.
Василий направился вслед за дружинником.
Гости продолжали горланить песню.
Князь стоял у окна, когда Василий вошел к нему. Обернулся неторопливо, услышав голос Василия:
– Звал, княже?
– Сядь-ка, Василий. Поговорим по душам.
Святослав опустился на стул с подлокотниками.
Василий сел напротив. Его разбирало любопытство, зачем это он понадобился князю?
– Пращур мой Владимир Святой, когда княжил в Новгороде, терем свой в детинце держал, – медленно заговорил Святослав, глядя на носки своих сапог. – Прадед мой Ярослав Мудрый, получив новгородский стол, держал свой терем уже на Торговой стороне. Выгнало его новгородское вече из детинца. Меня же, правнука мудрого Ярослава, вольница новгородская и вовсе за городом поселила.
– А мне тут нравится, – признался Василий. – Место спокойное.
Святослав стрельнул в него глазами и жестко добавил:
– Но и этого спокойного места хочет лишить меня посадник новгородский и вече иже с ним.
– Мне про то неведомо, князь, – пожал плечами Василий.
– А мне ведомо, – промолвил Святослав. – Я хоть и живу на отшибе, но глаза и уши в Новгороде имею. Пращуры мои надавали в свое время вольностей новгородцам, эти вольности мне ныне и отрыгаются.
Василий нахмурился:
– Не пойму, княже, зачем ты мне про это толкуешь? Ведь и я новгородец.
– Новгородец новгородцу – рознь. За дверью тоже новгородцы пьют да песни поют, но все они за меня.
– Все равно не возьму я в толк, княже, куда ты гнешь.
Святослав помолчал, словно собираясь с мыслями.
– Хоть ты и молод, Василий, но широко в Новгороде известен. Народу ты люб. Вот кабы стал ты принародно за меня ратовать, а Юрия Долгорукого повсюду хулить, я бы в долгу пред тобой за это не остался.
Василий усмехнулся: он все понял.
– Эх, князь! Коль ехало не едет, то и «ну» не повезет.
– Стало быть, и ты против меня, Василий?
– Не видал я от тебя таких благодеяний, князь, чтобы за тебя ратовать, а от Юрия не видал такого зла, чтоб ругать его принародно. Вот и все.
– Нет, не все, Василий, – покачал головой Святослав. – Лучше послушай меня внимательно. Я ведь сразу распознал, что ты за человек и отчего тебе на месте не сидится. Огонь у тебя в сердце, и жжет сей огонь тебя! Таким, как ты, самые великие дела по плечу. Ни горы, ни моря, ни полчища вражеские не остановят таких, как ты. Даже имя твое означает «царственный», а ты прозябаешь в ничтожестве, прости Господи!
У Василия дрогнули брови.
– Неправду молвишь, князь. Я в Новгороде среди кулачных бойцов первый, один на стенку хаживал. Из лука стреляю так, как не каждый из твоих гридней сможет. И злата и серебра у меня хватает. И друзьями Бог не обидел.
– Значит, ты всего достиг в жизни, друг Василий?
– Всего не всего, но многого, князь.
– А всего ты в Новгороде и не достигнешь, друг мой. Попробуй-ка здесь выше головы прыгни, мигом в изгоях окажешься. Не зря ведь купцы новгородские тебя к себе не принимают, хоть ты и купеческий сын.
Василий промолчал.
Князь же продолжил:
– По отцовской стезе, Василий, ты не пойдешь. Торговец из тебя не получится, ибо ты – воин. Кабы был ты князь, то смог бы мечом добыть себе и лучший стол, и лучшую долю. Но раз уж не родился ты в княжеской багрянице, значит, тебе надлежит быть подле князя, среди дружинников его. Тогда и доблесть твоя, и жажда к подвигам воссияют, как полуночная звезда. Слава рождается под звон оружия, Василий. А выходить в одиночку на стенку – это не подвиг, а дурь.
Хотелось Василию уязвить князя, спросить его, мол, сам-то когда-нибудь выходил ли один хотя бы против четверых, но не повернулся у него язык. Показалось Василию, что не насмехается над ним Святослав, но стремится втолковать ему некую истину. Удивительно, чужой вроде человек, а как точно подметил самую суть в душе Василия.
– Прозорлив ты, княже, – промолвил Василий. – Ратные дела я действительно люблю больше торговли. И слава для меня ценнее прибыли. Только если уж идти мне в дружинники, то лучше к Юрию Долгорукому, ибо он-то воюет на севере и на юге. Ты же сегодня князь, а завтра в грязь.
– Суздальский князь всю свою жизнь за киевский стол воюет, пока неудачно, – сказал Святослав. – В Киеве теперь брат мой старший сидит, а случись что со Всеволодом, тогда я на киевский стол сяду. Стану великим князем. Юрий Долгорукий зарится на земли новгородские, а то, что он дружелюбие свое новгородцам показывает, так это оттого, что не одолел он покуда новгородцев в сече. Но дружелюбие это до поры, поверь мне, Василий. По правде говоря, у суздальского князя будешь ты самое большее младшим дружинником, я же гридничим тебя сделаю.
Василий пристально посмотрел Святославу в глаза:
– На Суздаль хочешь ратью идти, князь?
– Сначала мне надо на новгородском столе удержаться, – уклончиво ответил Святослав. – Поможешь мне в этом, Василий?
Колебался Василий. Не любил он влезать в вечевые дрязги, но ясный открытый взгляд князя подкупил его. И Василий решился.
– Ладно, князь. Чем смогу, помогу.
В тот же день, вернувшись домой, Василий стал совещаться со своими побратимами.
– Довольно нам не у дел сидеть, – молвил Василий. – Князь наш поход на Суздаль замышляет, а вече грозится скинуть его ради сына Юрия Долгорукого. Не хотят купцы да посадские ссориться с суздальским князем. Вот и задумал я пособить князю нашему, други мои. Князь нас за это отблагодарит.
По лицам друзей понял Василий, что не прельщает их служить Святославу Ольговичу.
– Чего вкривь да вкось глядите! – рассердился Василий. – Молвите без утайки, чем недовольны?
– На печи лежать, оно, конечно, скучно, – первым высказался Костя Новоторженин, – зато сам себе господин. А князю служить – день и ночь тужить.
– Я согласен с Костей, – коротко отозвался Домаш.
– Не тот воитель Святослав Ольгович, чтобы с Юрием Долгоруким тягаться, – вздохнул Фома. – Без своего брата Всеволода Ольговича он в поход не выступит, а у Всеволода на юге делов невпроворот, до Суздаля ли ему!
И только Потаня ответил вопросом на вопрос:
– Чем прельстил тебя князь Святослав, Василий?
– Мне показалось, он достойный человек.
– Показалось?
– Хочется верить, Потаня, что это так и есть.
– Про Святослава говорят столько нехорошего. Он и девиц соблазняет, и у резоимщиков деньги выманивает по подложным грамотам, и лжесвидетельствует в суде…
– Про меня тоже немало говорят, – пожал плечами Василий. – Стал ли я хуже от этого, чем есть?
– Ты обещал помочь князю?
– Да, Потаня.
– Слово не воробей… – Потаня печально вздохнул. – Придется тебе выполнять обещание. А коль не послушают тебя новгородцы?
Василий задумчиво потер лоб.
– Вот и выходит: впрягся баран в соху, а пахать не умеет, – беззлобно усмехнулся Потаня. – Что тебе во благо, Вася, то вряд ли будет во благо людям, пострадавшим от Святослава.
– Да что вы меня поучаете! – вскипел Василий. – Без вас обойдусь. Святослав им не по душе! Признайтесь лучше, что робеете вступиться за Ольговича, когда в Новгороде на каждом углу ратуют за Юрьевича.
Размолвка Василия с друзьями скоро стала известна всему дому.
Амелфа Тимофеевна относилась ко всем сыновним побратимам с материнской любовью, потому и не прогоняла молодцев из своего терема несмотря ни на что. «Поссорились – помирятся. Дело молодое!» – рассуждала вдова.
Друзей у Василия, конечно, хватало и кроме побратимов. Со всеми переговорил Василий, но лишь двое согласились вместе с ним за князя Святослава стоять. Это были Викула, сын шорника, и Ян, сын стеклодува, прозванный Лунем за белобрысый цвет волос. Такого с Василием еще не случалось, чтобы сотоварищи его не шли за ним по первому зову.
«Ничего, – утешал себя Василий, – выйду в воеводы, сами ко мне прибегут!»
Между тем в Новгороде нарастало зловещее противостояние. Кучка бояр и часть купечества тайно готовились к схватке за Святослава Ольговича против всего народа, возглавляемого посадником. Распространился слух, будто бы пересылается письмами посадник с князем суздальским. Это побудило сторонников Святослава однажды поздно вечером собраться на совещание в доме тысяцкого.
Пришел на то собрание и Василий.
– Коль начнут черные людишки вставать на вече против Святослава, не пересилить нам их, ибо меньше нас, – говорил Ядрей. – Действовать надо, покуда в вечевой колокол не ударили. Крикунов посадских нужно пристращать, а кого и в ножи, но только без шума. А посадничку петуха красного во двор запустить, дабы у него о другом голова болеть начала. Что скажете на это, други?
Все пришедшие на тайный совет согласились с воеводой.
И только Василий возразил:
– Запугивать людей – это одно, Ядрей Дорофеич, а ножами резать – это совсем другое. Я на такое дело не мастак, предупреждаю сразу. И с огнем баловаться не люблю. Не ровен час, от мести вашей полгорода выгореть может.
– Робеешь, Вася? – прищурился воевода.
– Не пристало тебе это, Василий, – с жаром вымолвил Добрило.
Василий усмехнулся:
– Еще неизвестно, бояре, кто из нас больше робеет.
– Что ты предлагаешь? – раздраженно спросил рыжебородый боярин Стас.
– Надо пойти к посаднику и спросить его напрямик, получал ли он грамоты от суздальского князя, – сказал Василий. Ему самому не верилось в это.
Бояре зароптали. Их гневные взгляды устремились к тысяцкому, мол, кого ты позвал на такое дело!
Ядрей постарался исправить положение.
– Неопытен ты, Вася, в государственных делах, поэтому и молвишь ерунду, – заговорил он, придав своему лицу добродушное выражение. – И в людях ты еще не научился разбираться. Обманет тебя посадник и глазом не моргнет. Не пойман – не вор. Не хочешь двор посадника поджигать – не надо, не желаешь кровью пачкаться – изволь. Дам тебе иное поручение. Сделаешь?
– Что за поручение? – насторожился Василий.
– Пригласишь к себе в гости корабельщика Гремислава и угостишь его медом хмельным, но перед этим подмешаешь в питье порошок, какой я тебе дам. Захворает Гремислав не сразу, а на третий день. Так что подозрений на тебе не будет. Не любит Гремислава князь Святослав за речи его дерзкие. Да и тебе, Вася, Гремислав успел насолить, выступив против тебя в Никольской братчине. Обид прощать нельзя!
– Не гожусь я на такое дело, – промолвил Василий и поднялся со стула.
Бояре опять зароптали.
Тысяцкий заволновался:
– Экий ты щепетильный, Васенька. Никак тебе не угодишь! Куда ты собрался? Посидел бы еще. Не все еще сказано.
– С меня довольно услышанного, – возразил Василий, явно собираясь уходить. – Не обессудь, воевода. Не хочу греха на душу брать. Прощай!
– Ты и так в грехах по уши, дурень! – сердито воскликнул Ядрей.
Василий обернулся на этот окрик уже у самой двери.
– Те грехи по молодости были, воевода. Без умысла я тогда грешил. И каюсь ныне за прошлое свое.
Выйдя из горенки, Василий решительно захлопнул дверь. Зачем он только пришел сюда! Спускаясь вниз по ступенькам к выходу из терема, Василий слышал, как бояре гневными голосами ругают тысяцкого, костят почем зря и самого Василия. «Экую овечку из себя строит! Будто не проливал он кровь человеческую!»
На темной улице обуяла сердце молодецкое грусть-тоска, словно оказался Василий один-одинешенек на всем белом свете.
В майском небе перемигивались далекие звезды, холодные и безучастные ко всяким людским делам. Тишина окутывала все вокруг, лишь скрипнула где-то в отдалении калитка да взлаял потревоженный кем-то пес на соседней улице.
Василий понуро брел по дощатой мостовой вдоль высокого тына. Он, похоже, и впрямь не умеет разбираться в людях. Что-то недоглядел он в Святославе и в тысяцком тоже. А может, Святославу невдомек, что тысяцкий такие злодейства ради него замышляет?
Надо будет еще раз потолковать с князем, неужто он одобрит смертоубийство и поджоги домов!
Свернув в переулок, Василий зашагал быстрее. Быстрее завертелись и мысли у него в голове.
«Верно молвил Потаня о Святославе. И свеж и гож наружно Ольгович, однако новгородцам он не люб! Натерпелись они, видать, от него несправедливостей. По всему выходит, в Новгороде у Святослава недругов больше, чем друзей».
Сзади послышались быстрые приближающиеся шаги.
Василий оглянулся, но никого не увидел. Улица была пуста. Через минуту тот же шум за спиной заставил Василия остановиться.
Из-за угла вынырнула темная фигура и торопливо приблизилась к Василию.
Это был Нифонт.
– Широко шагаешь, сосед, – с усмешкой промолвил купец. – За тобой не угонишься. Нам ведь по пути.
– Что, закончил свои разговоры Ядрило? – спросил Василий, двинувшись дальше.
– Не ведаю, – беспечно отозвался Нифонт и зевнул. – Ушел я, как и ты. Почти убег. Я ведь торговец, а не тать.
– Правильно сделал, – похвалил Нифонта Василий.
В нем даже появилось невольное уважение к Нифонту.
– Сильно осерчал на тебя воевода, – приятельским тоном сообщил Нифонт.
– Переживет! – буркнул Василий.
– Злопамятен Ядрей Дорофеич, – продолжил Нифонт. – От него любой каверзы ждать можно.
Василий промолчал.
– Тебе не страшно, Вася, а я вот робею, – признался Нифонт.
Василий опять промолчал. Да и чем он мог утешить Нифонта?
В конце Холопьей улицы Нифонт вдруг схватил Василия за руку и, волнуясь, забормотал:
– Не буду я нынче дома ночевать, мало ли что удумает против меня воевода. У жениной сестры переночую. Вот ее дом. Подсоби мне, Вася, через частокол перебраться.
– Почто так? – удивился Василий. – Постучи в ворота, нешто не откроют?
– Будить не хочу, – прошептал Нифонт. – Я через сад проберусь к бане, там и отосплюсь. Только ты никому ни гу-гу об этом!
– Ладно. – Василий сдержал усмешку, решив, что Нифонт лукавит, совсем не баня его интересует, а постель молоденькой свояченицы, муж которой в данное время находился в Ладоге.
Нифонт узкой тропкой провел Василия на зады, где тын был пониже, и шепотом попросил его нагнуться.
– Я взберусь тебе на спину и перемахну через забор.
– Сапогами меня не извози, – проворчал Василий, нагибаясь.
Нифонт торопливо обтер сапоги о траву и с кряхтеньем полез на забор, упираясь коленями в широкую спину Василия. Нифонт был уже наверху, когда из-за соседнего частокола выскочили четверо молодцев в надвинутых на глаза шапках и молча бросились на Василия.
Василий не растерялся.
От его сильного удара кулаком один из нападавших упал на землю и остался лежать. Трое других повисли на Василии, пытаясь скрутить ему руки.
Василий отчаянно боролся, головой расквасив нос еще одному из злодеев. Он справился бы и с двумя оставшимися, но сильный удар по голове чем-то тяжелым погрузил его в беспамятство.