Read the book: «Сладких снов»

1

Вы когда-нибудь чувствовали себя одиноким? Да? Я так и думал. Каждый человек в определенный момент своего жизненного пути сталкивается с одиночеством. Но одиноким можно быть по-разному. Можно быть одиноким наедине с самим собой, когда кажется, что во всем мире остался только ты и никого больше, а с днем рождения поздравит только сотовый оператор, и то вряд ли. А можно быть одиноким в толпе людей, когда ощущаешь себя, как кошка среди сытых собак, вокруг тебя люди, но вы не вместе, вы все каждый сам по себе, как будто просто в какой-то момент случайно оказались в одной точке пространства.

К сожалению, ваш мир полный социальных сетей и публичности устроен, так что ты обречен на вечное одиночество. Ты можешь быть душой компании, иметь три триллиона друзей, но при этом быть вышеупомянутой кошкой. И в тоже время, когда в определенный момент тебе нужно будет найти уединение или потребуется помощь, три триллиона друзей тебя не поймут и отвернутся, и вот ты уже одинок в другом смысле. Все так, пока ты в струе – ты одинок вместе со всеми, когда ты стал собой – ты один, сам по себе, выхода нет…

Но есть и третий тип одиночества – абсолютное одиночество. То одиночество, которое испытывает человек навсегда заключенный в одиночную камеру. Обреченный провести в этой камере всю свою жизнь, он становится абсолютно одиноким. Ничто не может хоть как-то скрасить его пребывание в каменном мешке. Казалось бы, единственный шанс попасть в такую ситуацию в наше время – это добровольно стать отшельником, ну, или попасть навечно в клетку за какое-то жуткое преступление.

Но можно и по-другому, представьте, что все люди мира вокруг вас добровольно заключают себя в клетку, а ты остаешься на свободе один одинешенек. То есть все наоборот. Не тебя засунули в клетку, а весь мир добровольно залез в эту клетку, захлопнув перед тобой дверь…

И это как раз мой случай. Возможно, все, что я сказал выше покажется вам бредом, но подумайте, сохраните ли вы трезвый рассудок, три года проведя наедине с самим собой?

Итак, я Артем, да, кажется, меня зовут именно так. И если мне не изменяет память, то мне двадцать восемь лет, женат. Три года и четыре дня назад я оказался здесь, где нахожусь по сей день и вероятно останусь до конца дней своих.

Вот я сижу на старой ржавой бочке на берегу реки, курю папиросы и слушаю музыку. Это, пожалуй, единственное развлечение, которое осталось мне. Три года и четыре дня назад я не курил, и музыка в плеере казалась совершенно новой. А теперь меня мучает кашель от дрянных папирос, и я наизусть знаю все шестнадцать гигабайт музыки, которые есть в плеере.

Бочка, на которой я сижу, стоит на небольшой каменной пристани, когда-то она служила гаванью для маленьких прогулочных лодочек, на которых в былые времена с удовольствием катались жители небольшого городка, располагавшегося чуть выше по течению. Это мой родной город, но теперь, как это ни прискорбно, здесь больше никто не живет. Кстати, хоть с рождения я и жил в этом городе, данную пристань вынуждено открыл для себя лишь эти злосчастные три года назад. Так уж устроен человек: ищет что-то особенное, как можно дальше от себя, а мир в шаге от него остается для него загадкой.

Думаю, в былые времена эта пристань была отличным местом для влюбленных пар, жаждущих романтики. С пристани на реку открывался потрясающий вид, солнце катилось к закату прямо перед глазами, сначала ласково и медленно касалось верхушек деревьев, а потом садилось за лесом, и, как бы прощаясь, подсвечивало его. Чуть ниже по течению стояли огромные разросшиеся плакучие ивы, свесившие свои ветви прямо до воды. Где солнечные лучи, играя на поверхности, подсвечивали их листву. Я живо представляю, как тёплым июльским вечером, здесь, прямо на этом же месте, где я сейчас сижу, сидели в обнимку влюбленные, они отдавались самому приятному чувству в мире – любви. Ах, любовь – замечательное чувство. Да, пускай, любовь коварна, она зла, пускай она проходит со временем, толкает нас на самые безрассудные поступки, разбивает нам сердца заставляя обжигаться вновь и вновь, но достаточно того, что она дарует нам такие потрясающие моменты, те мимолётные мгновения счастья, которые мы пронесем через всю свою жизнь. За это любви можно простить все. Это потом будут боль, горечь и скука, а сейчас ты счастлив, а за счастье, к сожалению, надо платить. А любовь, даруя самое честное счастье в нашей жизни, берет соответствующую плату.

Я бы отдал последнее, что у меня есть, чтобы снова испытать что-то подобное, но судя по всему, не суждено и поделом, я сам своими руками убил свою любовь. А теперь, видимо, даже природа была против романтики. Сейчас на дворе стоял май, поэтому деревья уже проснулись, но уже вторую неделю стояла пасмурная погода, в силу чего казалось, что даже листья раскрываются не зеленые, а серые, но ничего, так не может быть всегда. Будет и на нашей улице праздник, например, в прошлом году, было очень тепло и солнечно… или в позапрошлом, я не помню.

А вот за моей спиной, метрах в трехстах, высится огромное серое здание, похожее на цех завода. Это здание стоит здесь очень давно, однако, совсем недавно его перестраивали, стройка закончилась… Как вы думаете когда? Правильно. Три года и четыре дня назад. Данное здание и является тюрьмой для человечества, точнее для его части. А я вынужденный смотритель данной тюрьмы. Я нахожусь на этом посту не насильно, никто ничего мне не скажет, если я его оставлю, но, к сожалению, я не могу покинуть его, и сдать вахту мне некому, у меня просто нет выбора, по крайней мере, я его не вижу.

Думаю, у вас возникло множество вопросов. Зачем нужно это здание? Почему оно находится именно здесь? Почему я являюсь его смотрителем? Здоров ли мой рассудок? И тому подобное.

Для того чтобы ответить на все эти вопросы, придется обратиться к истории, и так вернемся на пять лет назад.

2

Пять лет – очень длинный срок, за это время сам человек и вся его жизнь меняются до неузнаваемости. За пять лет можно стать из мелкого служащего большим начальником, или из примерного семьянина превратиться в безрассудного алкоголика. И самое удивительное, что наперёд не скажешь, что ждет тебя впереди долгожданная вершина или придорожная канава. Что ждет нас впереди? Никто не даст вам точный ответ на этот вопрос.

Пять лет назад каждый из нас был кем-то другим, вот и я пять лет назад был молодым человеком, который полгода как окончил институт по специальности психология и устроился в среднеобразовательную школу просто психологом, набираться опыта.

Годом ранее я встретил свою будущую жену, с которой мы сочетались браком сразу после того, как я окончил институт. Ее зовут Лина, она старше меня на год. Мы встретились, казалось бы, случайно, она уезжала на работу с той же автобусной остановки, что и я. Честно говоря, я давно положил на нее глаз.

Она была какой-то особенной. Я, конечно, понимаю, что когда человек тебе симпатичен, ты всегда находишь в нем какую-то изюминку и упиваешься этим, хотя другому человеку объект твоей симпатии покажется совершенно безынтересным. Но, тем не менее, было в ней то, что выделяло ее из толпы. Разумеется, она не являлась обладательницей третьей руки или хвоста, внешне она была просто хорошенькой чуть крупноватой девушкой.

Ее выделяла особенная манера поведения. Во всем, в ее стиле одежды, в том, как она двигалась, наблюдалось, некоторая неуклюжесть. И дело не в том как она одевалась, наоборот, она всегда старалась выглядеть как можно эффектнее. Лина носила платья, которые можно было бы смело одевать на званый ужин, на голове у нее всегда была красивая прическа, она никогда не могла позволить себе убрать волосы в тугой пучок как то диктовала мода того времени, а каблук ее туфель крайне редко был короче десяти сантиметров. Но при этом всегда что-то было не так. Одна непослушная прядь волос всегда выбивалась из прически, или бретелька бюстгальтера упорно показывалась из-за лямки платья. А слегка резковатая походка, больше похожая на мужскую, сводила на ноль утонченность, которой женщины добивались, надевая высокие каблуки.

Я бы сказал, что меня привлекала в ней ее естественность. Она, конечно, как свойственно всем девушкам, старалась походить на кем-то придуманные идеалы со страниц глянцевых журналов. Но при этом она не стала куклой, она была женщиной естественной и неповторимой. Именно эта некоторая ее неряшливость делала ее красивой. Делала ее особенной и желанной.

Несмотря на то, что она мне была крайне симпатична, природная скромность упорно мешала мне подойти к ней и хотя-бы познакомиться. Мы довольно продолжительное время просто играли в гляделки, часто и подолгу смотря друг на друга. Она видимо ждала, когда я решусь на какой-нибудь шаг, а я… А я не знаю чего ждал.

И все-таки волей случая мы познакомились. Как-то летним утром я стоял на остановке и ждал свой автобус. Она появилась в легком свободного покроя сером платье до колен, и как всегда на высоких каблуках. Когда она проходила мимо меня, произошло что-то непонятное. Как потом в шутку говорила она: «Стрела амура меня сразила». И так проходя мимо меня она подвернула ногу и довольно зрелищно упала.

Я бросился к ней, подал руку, помог подняться на ноги, спрашивал все ли у нее в порядке. Она тем временем спокойно отряхнулась и оглядела себя. Потом посмотрела мне в глаза и, перебив мои расспросы, улыбнувшись сказала:

– Лина.

– Артем.

– Ну, хоть так познакомились…

– Да, может…

– Ты хочешь меня пригласить куда-то?

– Если ты не против.

– Конечно не против, после такого потрясения мне теперь полагается порция мороженного.

Вот так мы встретились не благодаря, а вопреки. Кто знает, ведь не упади тогда она на мостовой, то мы наверно еще некоторое время поиграли бы в гляделки, а потом наши жизненные пути разошлись, ужасно подумать чего человеку может стоить его пресловутая скромность и нерешительность. Подумайте над этим.

Но мне повезло. Вскоре, как я уже говорил, выше мы стали законными супругами. Хоть наш достаток и был невелик, он позволял нам снимать квартиру и жить не нуждаясь. Мы жили в нашем уютном гнездышке, где каждый новый день казался прекрасней предыдущего. Моя жизнь была такой, о какой я даже не мог мечтать, и за все это я считаю, надо сказать «спасибо» Лине, ну, и ее манере ходить на каблуках.

Но все меняется, в нашем мире постоянства не существует. То, что кажется незыблемым, разрушается в считанные секунды, то, что ты считал прекрасным, становится уродливым прямо на глазах.

Я помню, тот день, когда все начало меняться, я сидел перед телевизором, и в новостях первым сюжетом показали, как диктор берет интервью у какого-то маленького лысеющего человека с густой седой бородой:

– Христо Станкич, хорватский ученый сегодня обнародовал свое сенсационное открытие, вам слово доктор Станкич.

– Да, здравствуйте, если говоря коротко и простым языком, то, благодаря определенным манипуляциям, мы научились управлять человеческими сновидениями. То есть теперь человек может выбирать себе сон, он сможет ночью побывать тем, кем хочет, при этом, не сталкиваясь с определенными трудностями с которыми непременно придется встретиться в реальности.

– Доктор Станкич, то есть вы утверждаете, что можете контролировать сны? Смелое заявление! А как это происходит?

– Для начала я бы хотел, поправить вас, контролировать сны невозможно, процесс образования сновидения до сих пор не изучен, мы называем результат нашей работы сновидением для простоты, на самом деле, все несколько сложнее. Мы пошли гораздо дальше, я и мои коллеги научились воздействовать на мозг определенным образом, так что созданная воображением человека реальность будет являться для его организма не менее реальной, нежели его бедственная жизнь. С помощью разработанного нами устройства мы обманываем мозг, заставляя его верить в то, что он сам и придумал, то есть дуновение ветра в фантазии, по полученным ощущениям, будет абсолютно не отличимым от реального ветерка. Наш метод схож со сновидениями в силу того, что все переживания происходят только в мозгу человека, и его тело абсолютно не активно в данный момент, то есть в классическом понимании человек спит, а его тело отдыхает. А главное сходство со сновидением в том, что устройство работает только в тот момент, когда человек спит, процессу пробуждения ото сна мы противостоять не можем, мы можем только позволить человеку управлять той реальностью.

– А что за устройство, которое как вы упоминали выше ответственно за данный процесс?

– Вот оно. – Христо Станкич достал из футляра, который ему поднес ассистент, небольшую микросхему, похожую на компьютерный чип. – Это и есть устройство, которое позволит людям навсегда изменить свою жизнь.

– Эммм, – интервьюер замялся. – Доктор, а как оно работает?

– Данное устройство при помощи хирургической операции помещается в мозг пациента, операция это, конечно, неприятно, но другого выхода, к сожалению, нет. Сразу после операции оно активно и уже воздействует на ваш мозг, вы можете лечь спать, и, придумывая себе новые миры, путешествовать по ним, а потом, насытившись желанной фантазией, вернуться в реальность. К сожалению, сам принцип работы прибора я объяснить не могу, он достаточно сложен, а мне не хотелось бы утомлять зрителей лишними деталями.

– Доктор, а как скоро вы начнете выпуск данных устройств?

– Он уже начат, пока мы действуем только на территории Хорватии. На данный момент проведено четырнадцать операций, конечно, в основном это добровольцы из числа работников нашего центра и члены их семей, но после успеха данных операций теперь в очереди стоит уже, ориентировочно, пятьдесят человек.

– Спасибо, вам за интервью. Напомню, с нами был доктор Христо Станкич, со своим удивительным изобретением.

– Спасибо за внимание. Надеюсь, этим изобретением я дарую миру свободу, свободу быть тем, кем они хотят быть. До свиданья.

После этого диктор переключился на новости политики. Я выключил телевизор, меня, безусловно, заинтриговало данное изобретение, но серьезно я к этому не отнесся, в мире чуть ли не каждый день разрабатывается что-то уникальное, но людям не нужно интересное и увлекательное, им нужно только выгодное. А это изобретение не выгодно, ибо человек сможет придумать себе реальность, где деньги ему будут уже не нужны…

Но все оказалось иначе, к началу осени по всему миру отрылась просто куча клиник, работавших с устройствами Станкича. Когда я считал что это не выгодно, я ошибался, конечно, было не выгодно, что человек создаст сам себе реальность, где не будет денег. Но выгодно то, что ради создания такой реальности он продаст последнюю рубашку. Цена на устройство впечатляла, на эти деньги можно было купить себе хороший внедорожник, но, к удивлению даже, наверно, самого Станкича, люди продавали свои реальные квартиры, чтобы обладать воображаемыми благами, хоть, как говорили, для тебя эти благи не менее реальны, чем та самая квартира.

Станкич выступил с речью, в которой сказал, что цена крайне высока, и он прекрасно это понимает, поэтому они работают над новым устройством. Я, честно говоря, не понимал, зачем ему делать устройство дешевле это же его прибыль, зачем делать ее меньше, никто в здравом уме так не делает, но в конце речи он сказал: «Свобода должна быть доступной». Эта фраза, по-моему, была ключевой, этот человек верил, что дает людям не просто какое-то современное ноу-хау, он действительно верил, что изменяет этот мир, верил, что делает его свободным.

И вот в середине ноября в центре Станкича выпускают вторую версию устройства. У него было четыре важных отличия:

Во-первых, теперь не было привязки ко сну, человек мысленно включал устройство и мог выключить его, когда хотел. То есть время пребывания по ту сторону фантазии было теперь неограниченно. Необходимость в этом появилась в момент, когда люди, у которых было устройство, начали пригоршнями глотать снотворное, чтобы продлить грезы, что, разумеется, вылилось в ряд неприятных инцидентов.

Во-вторых, устройство отныне не способно было передавать болевые ощущения. Связанно это было с тем, что полет фантазии человека мог завести его очень далеко. И некоторые люди в своих грезах переходили разумные пределы. А поскольку боль из фантазии воспринималась организмом как реальная, то несколько человек так и не вернулись из сновидений.

И третье, самое главное – устройство стало доступным. Теперь его стоимость была несколько больше моей месячной зарплаты. В силу этого почти каждый человек мог позволить себе это.

Так началось победоносное шествие данной технологии по нашей планете.

3

Однажды мне довелось вести классный час среди учеников десятого класса. Тема классного часа была «Выбор будущей профессии». Конечно, когда мне сказали провести это занятие, я понимал, что оно никому не требуется. Лишь бы была галочка в отчетных документах. Когда я вошел в кабинет, на местах была едва ли половина класса. Разумеется, кто задумывается о выборе профессии в шестнадцать лет, это потом, когда тебе будет двадцать пять, и ты начнешь потихоньку принимать антидепрессанты, то в сознании появится мысль, а не ошибся ли я в выборе?

Что ж я отвлекся, вернемся к уроку. Я не был наивным и понимал, что раздавать этим ребятам тесты, как минимум бессмысленно. Я решил с ними просто поговорить полчаса и отпустить по домам. Я по очереди спрашивал, какие у кого есть интересы и тому подобное. Как показал опрос, своих интересов уже ни у кого не осталось, родители старательно поработали над детьми, привив необходимые, по их мнению, интересы. Они все были будущими служащими с хорошей зарплатой. Им всем было интересно заниматься с репетирами, и всем не терпелось поступить в определенный институт. Никто не понимал, зачем это ему, но мантра «Так будет хорошо» имела замечательное свойство. Я, конечно, понимаю, что по окончанию школы человек еще не может даже себе объяснить, чего он хочет от своей жизни, поэтому его надо несколько подталкивать к решению, именно подталкивать, а не перекраивать, как захотелось. Эти мысли я оставил при себе, мне не хотелось, чтобы какая-нибудь сердобольная мамаша прибежала потом к директору и сказала: «Я так хотела, чтобы мое чадо занималось тем, чем я хочу, а из-за этого, простите, психолога у чада теперь свое мнение появилось». Ну, как-то так.

Я сидел и, пропуская мимо ушей, слушал, как интересно заниматься географией на курсах такого-то института. Потом я говорил что-то вроде: «Молодец, замечательно». Вот очередь подошла к последний парте, за которой сидел тщедушный юноша, за все время не произнесший ни слова.

– А мне ничего не надо, – сказал он и уперся взглядом в стол.

– То есть?

– Все, что я хочу, у меня уже есть, – опять взгляд в стол.

– Расскажи поподробней.

– Я хотел быть пилотом, но здоровье мне не позволяет. Точнее раньше я думал, что не позволяет.

– Прости, но ты вылечился от какой-то болезни? – я окончательно растерялся.

– Нет. – Мальчик снисходительно улыбнулся. – Вы слышали об устройстве Христо Станкича?

– Да.

– Так вот, родители дали мне возможность быть пилотом. Они подарили мне это устройство, и теперь я пилот, стоит только лечь спать.

– Но ведь это только фантазия, не так ли?

– Нет, вы не понимаете, там я пилот, это та реальность настоящая, а в этой я просто калека. Тот мир – мой мир. А этот – ваш. И я вынужден зачем-то возвращаться сюда. Может, закончим урок?

– Ты опаздываешь?

– Да, у меня скоро вылет.

– Ну что ж все свободны. Спасибо за урок, – мне не хотелось задерживать ребят, развивая тему.

Этот парень не выходил у меня из головы. Он действительно считал себя пилотом. И меня это озадачивало. Неужели тот мир, созданный устройством, настолько реален, что не отличается от нашего? И в таком случае, неужели там действительно можно быть тем, кем хочешь? Самое удивительное, что чем чаще я возвращался к этим вопросам, тем сильнее хотел установить данное устройство.

Я решил поделиться данными мыслями с самым близким человеком – Линой. Усадил ее на диван и рассказал ей историю этого мальчика, бродя туда-сюда около дивана. После чего предложил попробовать данное устройство.

– Да, конечно, давай попробуем. Я сама хотела тебе предложить, но постеснялась.

– Почему?

– Решила, что ты подумаешь, будто я бегу от тебя.

– Глупости… Стой, а ты не думаешь что я бегу от тебя? – я сел на диван рядом с ней.

– Нет, конечно, куда ты от меня денешься?

– Какая самоувереннось… – я укусил ее за мочку уха. – И все же я сомневаюсь.

– Эй, – она подсела поближе и заглянула мне в глаза. – Ты же всегда хотел побывать на Марсе, долететь до Бетельгейзе или как ее там… Не важно. Так вот что-то подсказывает мне, что это единственный шанс.

– Ты умеешь убедить. А что будешь делать ты?

– Я буду всю ночь бить своего шефа битой. Он меня допекает днем, ночью я забиваю его до смерти. Все по справедливости.

– Все я согласен.

Вот в такой непринужденной обстановке мы и приняли столь серьезное, и как покажет время, судьбоносное решение.

Если мне не изменяет память, то через шесть дней после вышеописанных событий мы сдали все необходимые анализы и прошли все обследования, которые требовались. Врачам требовалось еще четыре дня на обработку полученной информации и вынесение вердикта. Все эти четыре дня Лина провела в полном нетерпении. Помню в детстве я являлся фанатом одной книжной серии, и выход каждой книги сопровождался такими же мытарствами. Когда до заветной даты оставалось всего несколько дней, ожидание становилось особенно тягостным. Хочется, чтобы время прошло как можно скорее, и в тоже время кажется, что каждый следующий час длиннее предыдущего. Я думаю, каждый из нас знаком с подобным чувством. Так вот Лину снедало ожидание, я же относился к этому значительно спокойней, мной двигало скорее простое любопытство.

В назначенный час мы явились на прием. Вернее мы явились за полчаса до назначенного времени, в силу того, что Лине очень не терпелось сюда приехать и вообще «Сегодня выходной, маршрутки плохо ходят, а вдруг очередь, или мы последние, врач увидит, что нас нет и домой пойдет». Или за городом разобьется самолет, перевозивший образцы самых страшных вирусов на Земле. Или разразится земная твердь, дьявол явится на Землю, и наступит апокалипсис. Разумеется, последнее я добавил от себя, но некоторые заявления Лины граничили с тем, что я сказал выше.

Что ж мы сидим в коридоре около приемной, точнее я сижу. Лина в броуновском движении по нему передвигается. Мне уже начало надоедать ее метание, когда нас, наконец, пригласили к врачу.

Мы зашли в кабинет, и врач сразу пригласил нас сесть. Это был пожилой мужчина с чисто выбритым лицом, копной стильно стриженых седых волос и аккуратными очками в золотой оправе на носу. Его вид внушал доверие, но, видимо, он достаточно много пил, его выдавали заплывшие глаза и характерные красные пятна на лице. Тем не менее, сейчас он не был навеселе, это я понял по отсутствию запаха и по четкости движений, хотя из-за долго употребления его руки уже начали мелко дрожать.

– Здравствуйте, Лина. Добрый день, Вадим, – сказал он держа две папки в руках.

– Я… Артем, – сказал я.

В этот момент повисла гробовая тишина. Было слышно только, как за окном по дороге едут автомобили. Врач стал пунцовым. Отложил папку Вадима, которая была у него в руках и долго рылся в столе.

– Ах, да вот она. Как же я мог забыть интересно… интересно… – он еще долго что-то нечленораздельно бормотал, разглядывая папку с моим именем.

– Может вы нам все-таки уделите внимание? – если Лина начинала так говорить, быть беде, скоро она выйдет из себя.

– Да, конечно, прошу простить меня, – он встрепенулся, как будто его только что разбудили. – Лина, вы можете прямо сейчас пройти процедуру у нас все готово, потом пару дней вас понаблюдаем, и если все будет замечательно, а я уверен в этом, вы отправитесь домой.

– Замечательно, – сказала Лина и начала качаться на стуле вперед-назад, как душевнобольная.

– А я так не могу сделать? – спросил я. Меня неприятно кольнуло в сердце то, что Лина посчитала необходимым порадоваться только за себя.

– Тут все не так просто, – ответил врач.

– Разъясните? – меня начинало откровенно бесить, то, что Лина вообще не следила за происходящим, а сидела и пританцовывала только ей слышному мотиву, мурлыкая себе под нос.

– Артем, ваш случай в своем вроде уникален, – врач выдержал паузу – Вы не сможете пройти процедуру.

– У меня плохие анализы? – я испугался, очень испугался. В сознании всплыла статистика раковых больных, и фотографии невинных больных раком детей, после чего в ушах стало слышно, как стучит сердце.

– Нет, что вы! Могу заверить вас, что с вами все в полном порядке, – сказал врач, снисходительно улыбнувшись. – Дело в том, что… Как бы вам объяснить-то? Ну… ладно. Понимаете дело в том, что на Земле есть люди, которым нельзя установить «устройство Станкича». Я не буду углубляться в медицину, просто скажу, что есть определенное количество людей, на которых устройство не действует, мы можем провести вам операцию установить устройство, но оно не будет функционировать. Это ни в коем случае не аномалия, просто особенность работы вашего мозга.

– Неожиданно, я думал любой человек может использовать данное устройство…

– Практически любой, – перебил меня врач. – Честно говоря, статистика гласит, что людей, мозг которых не воспринимает данное устройство, всего 0,03% от всего числа обследуемых.

– То есть мне неслыханно повезло. – ухмыльнулся я.

– Ну, если брать все население земли вас таких около двух миллионов.

– Тогда мне точно будет нескучно, – засмеялся я.

– Вы не очень расстроились. Это удивительно! Обычно, когда фиксируется подобное явление, у людей возникают вспышки агрессии, были даже случаи нападения на врачей.

– Я бы не сказал, что это вопрос жизни и смерти для меня, скорее это вопрос любознательности, поэтому…

– Мы не будет делать процедуру! – Лина, можно сказать, прокричала это, к слову сказать, когда врач заговорил о моих проблемах, она вообще замерла.

– Вам вовсе необязательно…

– Нет, я так не могу поступить, мы решили сделать это вместе. Раз один из нас лишен этой возможности, то и второй не будет проходить процедуру.

– Спасибо, – я смотрел Лине в глаза, она улыбнулась, но было отчетливо видно, что улыбка натянутая, она колеблется. – Но я бы хотел, чтобы ты прошла процедуру, я знаю, как ты ждала этого и не хочу служить для тебя помехой.

– Нет, я не могу, я не должна, я не… хочу.

– Не надо обманывать себя, я же не слепой. У тебя все хорошо. Ведь я прав? – обратился к врачу.

– Абсолютно никаких противопоказаний.

Лина согласилась на процедуру, конечно, она пыталась изобразить досаду о том, что мне недоступно данное удовольствие, но у нее не очень получалось, ее глаза светились счастьем. А я был рад, сделав ее счастливой.

Сразу после выписки Лины, наш быт вернулся в прежнее русло. Она включала устройство только во время ночного сна. И каждое утро битых полчаса рассказывала мне о том, где она была прошедшей ночью. Первое время она старалась быть сдержанной в своих рассказах, понимая, что я лишен этого, она старалась подбирать эпитеты победнее. Но со временем она перестала сдерживаться, и каждое утро выливала на меня нескончаемый поток информации. Так прошел примерно месяц, и кроме как за завтраком, этой темы мы больше не касались.

И вот спустя ровно месяц после процедуры я решил сделать любимой сюрприз:

– Лин, помнишь, ты неделю назад рассказывала о том, как ты побывала в Берлине и о том, как тебе там понравилось?

– Нет, честно говоря, не помню, я много где бываю, – засмеялась она.

– Так вот, у нас же скоро отпуск. И я купил нам с тобой путевки в Берлин.

– Артем, – улыбка сошла с ее лица. – К сожалению, у меня не будет сейчас отпуска, очень много работы. Прости, что испортила сюрприз и не предупредила.

– Почему ты раньше не говорила об этом?

– Да заметалась немного. Ты можешь вернуть билет?

– Конечно, пока еще не слишком поздно.

– Прости, пожалуйста, не дуйся, – она встала из-за стола и непринужденно начала собираться на работу.

Не сказать, что данная ситуация меня рассердила, скорее раздосадовала. Причем вовсе не тем, что Лина отказалась от поездки из-за работы, это вполне логично объяснимо. Я был раздосадован тем, что ей это было абсолютно неинтересно, как будто я предложил ей сходить в соседний двор выбросить мусор, а не поездку в Берлин. Конечно, я понимаю, что благодаря устройству, она там уже «была», но это же совсем другое. Хотя, видимо, мне не понять.

4

Спустя неделю мы привычно сидели за завтраком, Лина с кружкой кофе в руке воодушевленно рассказывала мне о том, как она сегодня прекрасно отдохнула после рабочего дня, лежа на пляже Рио-де-Жанейро. Тут зазвонил телефон, и я взял трубку:

– Слушаю.

– О, привет Тема, рад тебя слышать, – в трубке раздался жизнерадостный голос. Это был Жора, он приходился двоюродным братом Лине и волею судьбы работал с ней в одной конторе.

– И я рад, какими судьбами?

– Да хотел спросить как дела ваши?

– Все отлично. А что это ты вдруг интересуешься? – действительно, мы с Жорой очень редко общались, разве что на больших семейных праздниках перекидывались парой слов.

– Ну, я же беспокоюсь за сестру. Как она там? Нашла новую работу?

– Новую работу?

– Как же, ее две недели назад рассчитали. Она как это устройство себе в голову установила, так приходила на работу и спала весь день. Начальство терпело-терпело. да и уволило ее. Так как у нее с работой?

– Я был не в курсе… – пробурчал я в трубку и отключился.

Лина тем временем беззаботно пила кофе и так же что-то лепетала, казалось она даже не заметила, что звонил телефон, и я с кем-то разговаривал.

– Лин, а я даже не знал, что тебя уволили, – сказал я, все еще пребывая в некоторой прострации.

– Бывает, – она качнула головой и продолжила пить кофе как будто я ей сообщил, что сегодня будет дождь.

– Что значит бывает!? Тебя две недели назад выгнали с работы за то, что ты «спала» все время! А мне ты говорила, что включаешь устройство только ночью! И где ты была все эти две недели!? – меня проняло, я в первый раз в жизни орал на Лину.

– Что ты разорался? Ты думаешь ты пуп Земли? Тебя же даже школьник без проблем сможет обвести вокруг пальца. Я выходила из дома делала вид, что иду на работу, а сама кружным путем возвращалась назад и ложилась «спать».

– Зачем?! Тебе что не хватает нашей реальности?

– Ты кто такой вообще мне претензии предъявлять?

– Я твой муж, если ты не в курсе!

– Да зачем ты мне нужен? Нищий психолог! Ты никому не нужен! Если бы я в тот проклятый день не подвернула ногу, у тебя бы даже сил не хватило, чтобы познакомиться!

– Лина, ты что перегрелась? У тебя никогда не было ко мне претензий. Почему ты, вот так резко поменяла свое мнени… Устройство! Конечно, ты там на самом деле не по Берлинам разъезжаешь?

– Конечно, мой дорогой идиотик! У меня там нормальная жизнь. С красивыми машинами, большими домами… и страстными мужчинами. Честно сказать, в глубине души я мечтала о такой жизни, хотела купаться в роскоши. И только познав эту сладкую жизнь, я поняла, с каким неудачником связалась. Но мне приходится жить с тобой и врать тебе, чтобы ты содержал меня в этой твоей реальности.

– Это уже перебор! Ты отдаешь себе отчет в том, что ничего этого на самом деле нет? Из нас двоих за этим столом нищей скоро будешь именно ты, а не я.

– Знаешь, – она перегнулась через стол ко мне и улыбнулась. – Я тебе очень благодарна, за то, что ты такой мягкий, как тряпочка. Ведь если бы ты тогда в больнице сказал, что не хочешь чтобы я проходила процедуру, то я бы никогда не попробовала настоящую жизнь на вкус, и не узнала какое ты все-таки жалкое ничтожество.

– Но я думал о тебе. Я не хотел запрещать тебе процедуру просто, потому что сам не мог ее пройти, это эгоизм.

– Пф-ф-ф, говорю же тряпка, – тут она продолжила похотливым голосом, – А знаешь, что на самом деле я сегодня ночью делала? Сегодня в своем доме, в гостевой спальне на втором этаже я принимала трех гостей, надеюсь, ты понимаешь, о чем я?

Тут мое терпение закончилось, я бросил в нее чашку, которая была у меня в руке. Но какая-то сила помешала мне, рука дрогнула, и я попал в стену заметно правее Лины.

– Как ты смеешь на меня руку поднимать? – завопила она, так сильно, что целостность моих барабанных перепонок казалась теперь сомнительной.

– Я на тебя и руку не поднял, такая тряпка, что даже кружкой в тебя попасть не посмел. Но лучше быть тряпкой, чем напомаженной куклой. Все! Я думаю, ты достаточно сегодня сказала! Завтра мы разводимся! Через пару месяцев с радостью буду смотреть, как ты будешь валяться в придорожных кустах, «принимая гостей», как ты выразилась, за еду! Прощай!

Я собрался и ушел, хлопнув дверью.

К вечеру злоба немного отступила, пришло осознание того, что Лина видимо просто запуталась в своих мирах. Конечно, мне было противно представлять, что она там творит в своих «снах». Но это моя жена, моя Лина, которая никогда не жаловалась на достаток и не искала роскоши. Она любила меня таким, каков я есть со всеми недостатками. Устройство извратило ее, подобно Змею-искусителю, оно превратило Лину в другого человека. Из красивой девушки, для которой роскошь просто заменитель жизни, она превратилась в очередную «принцессу», считающую материальные блага превыше всего, и только они делают людей счастливыми. Видимо, ей нужна помощь. Хотя сама она, конечно, этого не осознает, подобно героиновому наркоману. Меня весь этот день кидало из огня да в полымя. То я хотел прямо сейчас сходить в ЗАГС и подать заявление, то хотел бежать домой обнимать Лину и говорить, что все прощу и помогу ей выбраться из ее «сновидений». В итоге я решил еще раз с ней поговорить, если разговор продолжится в том же русле что и утром – то придется разойтись, если нет – найдем компромисс.

Дома было подозрительно тихо, я нашел Лину спящей, она, мирно посапывая, лежала на диване одетая в мой банный халат. Я знал, что человека с устройством невозможно разбудить пока он сам не захочет, поэтому даже не стал пытаться. Мне было любопытно, что она сейчас там делает. Может быть, она «принимает гостей», а может, сидит на вершине Эвереста и обдумывает случившееся. Я надеялся на второе, но мне никогда не узнать правды.

В тот день я приготовил себе скромный ужин, и коротал вечер с книгой. Лина так и не пожелала проснуться. Она спала как ребенок, лицо было умиротворенным, грудь мерно поднималась и опадала в такт дыханию. Я и представить себе не мог, что утром это чудесное создание могло произнести такую гневную и желчную тираду. А особенно тягостно было сознавать то, что милая, красивая Лина, лежащая передо мной на диване, прямо сейчас, в этот самый момент была где-то далеко, и там она уже не была самой собой, она была другим, абсолютно чужим мне человеком. Где ты сейчас, Лина? У меня не было и быть не могло ответа на этот вопрос.

Я прождал до одиннадцати, но Лина так и не проснулась, я накрыл ее пледом и сам отправился спать в нашу постель.

Утром ничего не изменилось, Лина в той же позе продолжала спокойно спать. Я перекусил и отправился на работу. Вероятно, было бы логичным остаться с ней и следить за ее самочувствием. Но ее самочувствие не вызывало никаких опасений, она выглядела совершенно здоровой. Более того, судя по тому, что она вчера мне сказала, ей там абсолютно комфортно. И раз у нее там своя жизнь, то мое присутствие вовсе необязательно.

Рабочий день прошел совершенно обычно, не произошло ничего, что удивило меня или как-то задержалось в памяти. Обычный рутинный день, один из тысячи таких же. Дома все было по-прежнему, Лина не сместилась и на миллиметр, точно такой же я ее оставил утром. Я поел и от нечего делать уселся на диван в ноги Лине и включил телевизор. Я попал на выпуск новостей.

«…После чего Гуннар Бриан скончался. На сегодня все, с вами была Марина Левина, до свидания».

Я сразу выключил телевизор, к сожалению, только в голливудских фильмах, когда ты включаешь телевизор, а там специально для тебя сразу начинают сначала показывать интересующий тебя сюжет. Конечно, сюжета, который бы меня заинтересовал, в сегодняшнем вечернем блоке новостей не было. И к тому же первые слова диктора были о том, что кто-то умер, а это не очень хорошо. Гуннар Бриан. Кто это? Может композитор? Я не знал. Слушать сейчас известия о чьей-то смерти мне не хотелось, у меня хватало своих бед.

Я какое-то время просто маялся бездельем, а потом отправился спать, безусловно, рановато, но вон Лина уже вторые сутки спит и ничего.

Утро в точности повторяло предыдущее, я так же сходил проведать Лину, которая так же спокойно спала. Потом так же отправился готовить завтрак, чтобы заполнить уже становившуюся гнетущей тишину в нашем доме, я решил включить телевизор.

По традиции утренний эфир заполняли различные полезные программы, которые на самом деле никто не смотрел, они нужны были лишь для фона. Я сидел за столом и пил кофе, когда ведущий сообщил, что пришла пора выпуска новостей: «Здравствуйте, в эфире выпуск новостей, с вами Денис Коршунов. Вчера вечером норвежец Гуннар Бриан стал первой жертвой, так называемого «устройства Станкича». Сорокапятилетний отставной военный, являвшийся вдовцом, прошел процедуру по установке данного устройства. Судя по всему, Бриан, проживавший один, сразу после выписки из больницы пришел домой и впал в состояние «сна». Гуннар ни разу не выходил из этого состояния и вскоре умер от истощения, поскольку не принимал пищу и не пил жидкость. Соседи вызвали полицию, когда почувствовали запах. Христо Станкич пока воздерживается от комментариев…»

Я выключил телевизор. Рука дрогнула и кружка кофе выпала из моих рук, я довольно сильно ошпарил ноги, но даже не почувствовал это.

«Идиот!!! – закричал я: – Ну как можно быть таким идиотом!».

Я вскочил из-за стола и подбежал к Лине. Я начал ее трясти, кричать на нее, даже отвесил оплеуху, но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Так что же теперь делать? Почему я даже не задумался над такой возможностью? А ведь если бы Бриан пролежал нетронутым подольше, то моя жена умерла бы, когда я находился рядом с ней и вероятно даже сообразил бы, что произошло.

Я какое-то время суматошно топтался около Лины, а потом все-таки нашел решение. Я оделся и побежал в клинику Станкича. Сам я ничего не смог придумать, так может люди, которые разработали эту штуку, смогут придумать какое-то конструктивное решение.

Не смотря на довольно ранний час, клиника была уже открыта, но молодая медсестра на регистрации попросила подождать, пока люди не выйдут из приемной. Я рассказал ей о происходящем, и о том, что моя жена видимо, решила повторить судьбу Гуннара Бриана. Она захлопала глазами и сказала: «Кто такой Гуннар Бриан?». Тут помощи ждать не следовало, но я все-таки решил дождаться врача, может он хоть что-то знает.

Я прождал всего каких-то десять минут, но эти минуты казалось, тянулись бесконечно. Я ходил по комнате туда-сюда, мое поведение иронично напомнило мне поведение Лины в этом же кабинете. Но я не мог в силу обстоятельств полностью оценить ироничность ситуации.

Когда дверь открылась из нее вышли двое, ребенок примерно десяти лет, плачущий в голос, и судя по всему его мать, держащая его за руку, что ж это их выбор. Я вопросительно посмотрел на медсестру, и когда она мне кивнула, я вбежал в приемную.

Врач на приеме был тот же, что и в тот день, когда мы пришли проходить процедуру. Я сел напротив него и вывалил на него вкратце историю. Он внимательно меня выслушал, потом снял очки и откинулся в своем кресле, потирая глаза. И немного так посидев, он заговорил.

– Для начала я хотел принести вам свои извинения касательно данной ситуации. Естественно, когда люди проходят процедуру, мы не ожидаем подобного эффекта. К сожалению, этот случай не единичен.

– Не единичен? Я думал Гуннар Бриан первый?

– Скажем, первый из обнаруженных. А сколько еще стариков, вдовцов, людей, которым просто не везло в жизни, сейчас лежат дома и «спят»? А кто-то уже не спит, вернее, спит, но другим сном, вечным.

– Ваши слова звучат бесчеловечно! Неужели вы ничего не можете сделать? Прекратите! Уберите из головы моей жены устройство!

– Успокойтесь, пожалуйста, – он примирительно поднял руки. – Я понимаю ваше негодование. Но выслушайте меня. Хорошо?

– Попробую.

– Чудесно. Так вот, пока человек видит «сон», устройство активно и воздействует на мозг, чтобы его выключить и извлечь необходимо, предварительно пропустить по нему импульс. И если устройство активно импульс приведет к тому, что мозг будет поврежден необратимо. Ну, а если же мы попытаемся просто удалить из мозга включенное устройство, то это попросту уничтожит сознание человека.

– А как же вы удаляете вообще это устройство. Или это невозможно? Вы об этом умолчали?

– Вы снова поспешили с выводами. Если человек добровольно в бодрствующем состоянии решит избавиться от устройства, то не возникает никаких проблем. Но вот есть случаи, когда человек не хочет покидать свои грезы. И это уже, к сожалению, сравнимо с пандемией по масштабам. Люди по всей Земле засыпают, чтобы не проснуться. Мы пытаемся ограничить доступ к устройствам, но это сизифов труд. Мы не делаем процедуры детям, люди теперь дополнительно проходят психиатрическую экспертизу, но это не помогает. Ничего не помогает.

– Закройте программу!

– Боюсь теперь это невозможно. Вы видели, сейчас выходили малыш с мамой?

– Да, разумеется.

– Так вот его мама уже давно обладает устройством и хочет установить своему чаду такое же. Но как я сказал это отныне запрещено. На что малыш расплакался, а мамаша открытым текстом заявила мне, что знает, где ее сыну сделают процедуру без проблем.

– Но откуда так много устройств.

– Знаете, не углубляясь в подробности, у «устройства Станкича» не столь сложная конструкция, как кажется. Поэтому и появились подделки, не уступающие оригиналу.

– Так, подождите! С ваших слов я понял, что в мире ситуация плачевна. Это безусловно печально. Но я так и не понял, что же делать мне?

– Ну-с-с.. – он порылся в столе и достал несколько прозрачных пакетов для капельницы. – Вот ваше единственное решение.

– Что это?

– Питательный раствор. Он будет поддерживать жизнь вашей супруги столько, сколько потребуется. Этого ей хватит на неделю.

– В смысле?

– Единственное, чем вы можете помочь своей жене, это сохранить ее жизнь, вы будете ставить ей капельницы с этим раствором. Она проживет еще достаточно долго. Но разбудить у вас ее не получится, пока она сама не захочет.

– А она захочет?

– Честно? Вряд ли. Будете брать? – он придвинул ко мне пакетики.

– Конечно, я не могу бросить свою жену. Хоть, что греха таить, в последнее время она и стала абсолютно другим человеком.

– Тогда берите, ровно через неделю придете еще. Вот указания, как ставить ей эти капельницы, – он протянул мне бумажку с собственными каракулями.

Я взял все это и направился к выходу, но в дверях захотел спросить кое-что еще.

– А можно личный вопрос?

– Пожалуй, да.

– У вас есть в голове устройство?

– Да, есть.

– Неужели там так прекрасно, что не хочется оттуда уходить?

– У вас есть заветная мечта?

– Конечно.

– Там она исполнится, стоит только захотеть. Захотите ли вы возвращаться к действительности после этого.

– Но ведь это иллюзия.

– Вы не сможете, прочувствовав дуновение ветра в реальности и во сне, отличить их, – цитировал он Станкича. – Так и здесь, вы не отличите счастья в сновидении от реального, разнится в том, что в сновидении счастья больше. Так что…

– Последний вопрос. Остались бы вы там?

– Да, я бы остался. Но в реальной жизни от меня зависит благополучие моей семьи, и я не могу быть таким эгоистом, до свиданья.

– Всего доброго, – сказал я и вышел из кабинета.

Я решил взять на работе отпуск за свой счет. Никто мне не препятствовал, но намекнули, что школа прекрасно обойдется и без психолога вообще. Всю неделю я заботливо менял капельницы своей жене. Я не покривлю душой, если скажу, что иногда мне это было противно. Мысль о том, что я поддерживаю жизнь человека, который сейчас меньше всего на свете хотел бы быть рядом со мной, неприятно, как дятел, стучалась в мое сознание. С этой мыслью в моей голове боролась другая: «Ведь это моя любимая жена, как я могу ее бросить».

Эти две противоборствующие мысли снедали меня всю эту неделю. Каждый раз, когда возникала необходимость менять капельницу, противоборство этих мыслей достигало апогея. Но пока в голове роились мысли, руки делали свое дело, продлевая жизнь моей жены еще на некоторое время.

Утром, перед тем как пойти в больницу за новой порцией раствора, я сидел и пил кофе перед телевизором, как бы по инерции продолжая нашу с Линой традицию. Всю эту неделю я намеренно не смотрел новости и вообще какие-либо информационные программы, вместо этого смотрел утренний эфир детского канала, где показывали забавные похождения различных странных созданий.

Однако прежде чем идти в больницу я решил осведомиться, что же все-таки происходит в мире. А в мире тем временем все шло своим чередом. Политики собрались на очередной саммит, цены, на коммунальные услуги очередной раз повысились, а очередная угасающая западная поп-звезда в очередной раз посетит нашу столицу с концертом.

Но в конце как бы напоследок ведущий сообщил:

«Сегодня мир прощается с великим изобретателем, хорватом, Христо Станкичем. Напомню, этот ученый является автором популярнейшего изобретения, устройства, которое позволяет человеку управлять своими снами. Данное устройство носит имя своего изобретателя. Хотя вряд ли в мире найдется человек, не слышавший о данном устройстве.

Напомню, пять дней назад Станкич вышел на оживленную улицу Загреба и застрелился. Все эти пять дней шло полицейское расследование, но никаких следов криминального вмешательства в жизнь Станкича не было обнаружено. Коллеги ученого утверждают, что он не проявлял никаких признаков депрессии или утомления. Поэтому мотивы, побудившие Станкича на данный поступок, неизвестны. В кармане ученого найдена записка, которая гласит: «Я дал вам свободу, а вы создали себе новую клетку». Мнения о том, что может означать данное изречение, расходятся. На момент смерти Христо Станкичу был 51 год, у него осталось дв…»

А я знаю, что имел в виду Станкич. Я знаю, почему застрелился. Я бы тоже не смог жить с мыслями о том, что по всему земному шару люди оставляют своих близких, а некоторые даже свою жизнь в погоне за мечтой. Видимо Станкич переоценил человечество. Он считал, что они смогут отделить реальную жизнь от иллюзии. Но в нашем жалком мире наши желания настолько расходятся с возможностями, что люди готовы расстаться с жизнью, лишь бы получить желаемое.

А может Станкич все сделал правильно, и это выход, просто бросить все и уйти из этой жизни. Тогда уже не придётся мучиться вопросом, чем же занята моя жена и стоит ли продлевать ее существование. Кажется, на загородной даче моих родителей есть старое охотничье ружье. Хотя это слишком простой выход, надеюсь, мне хватит сил не пойти по проторенной дорожке.

Закончив с мысленными выкладками, я оделся и направился в больницу. Я очень долго сидел на остановке, но ни один из видов общественного транспорта так и не появился. Пришлось отправиться до больницы пешком. По дороге мне встретилось довольно много людей, все они шли куда-то по своим делам. Что ж, видимо, просто что-то случилось с транспортом, наверно, что-то вроде забастовки водителей. Поэтому всем в этот день пришлось путешествовать на своих двоих.

В больнице была длинная очередь, я проторчал в приемной около двух часов, когда, наконец, подошел мой черед. Зайдя в кабинет, я обнаружил, что прием теперь ведет другой врач. Вместо того пожилого мужчины за столом сидел молодой человек. Судя по несколько дерганой манере и неловким движениям, совсем недавно закончивший институт. Не смотря на то, что он рано облысел, все равно было заметно, что он едва ли старше меня.

– Здравствуйте, заходите, присаживайтесь, – сказал он, указывая мне на стул.

– Добрый день, – сказал я, плюхнувшись на стул.

– По какому вы вопросу?

– Моя жена… она спит… В общем, мне нужен питательный раствор, – я так и не сумел толком сформулировать причину, приведшую меня сюда, поэтому просто сообщил требование.

– Как и всем перед вами.

– Все эти люди приходили за раствором?

– Да, к сожалению, не все люди могут справиться с… даром, который дает устройство. Поэтому людям приходится ухаживать за своими близкими. Как и вам.

– И всегда так много народу?

– Это мало, честно сказать. Очень многие, кто еще вчера приходил за раствором, сегодня уже сами бросают все и уходят в свои сны, обрекая и себя и близких на погибель. К сожалению, мы ничего не можем придумать. И как не прискорбно даже вы не застрахованы.

– Застрахован, – усмехнулся я.

– Простите?

– У меня нет устройства, мне нельзя его установить по медицинским показателям.

– На самом деле вам повезло. Я считаю, что вы счастливчик.

– Раз я пришел к вам с раствором, то не такой уж и счастливчик.

– Верно, – смутился врач и полез в ящик за знакомыми пакетами.

– А другой врач, бывший здесь до вас он… «спит»? – спросил я, беря пакеты.

– Да, – кивнул мне врач. – Я же сказал, никто не застрахован.

– Да, и еще вопрос. Вот эти «сны» они выбираются подсознательно или как?

– Скажем так. Исследования показывают, что сначала человек несколько теряется, но потом постепенно находит свою стезю. То есть, если он где-то в глубине души хотел стать космонавтом, он в своих грезах рано или поздно придет к этому. Никто не уходит от истинного «я», как не прячься. А к чему вы интересуетесь?

– Да так, мои наблюдения показывают, что моя жена на самом деле меркантильная шлюха! Всего доброго.

С этими словами я вышел из кабинета.

Вероятно, следующая неделя была самой длинной в моей жизни, как мне показалось. Мне было решительно нечего делать, да и, если честно, тяги к каким-либо свершениям я не испытывал. Иногда я представлял себя киборгом, который просто выполняет определенную программу, ни на секунду не задумываясь о смысле происходящего. Я прилежно ухаживал за женой: менял ей пакеты с раствором, мыл ее, менял белье. Но я делал это на каком-то автомате. Как будто и не жена она мне вовсе, как если бы меня просто привели сюда и сказали: «Вот теперь твоя обязанность ухаживать за этим человеком».

Мне было несколько противно от собственных мыслей. Хотелось заорать самому себе: «Это же твоя жена, черт подери! Она попала в беду, помоги ей!». Но потом этот порыв проходил, и я возвращался к дальнейшему выполнению программы.

Телевидение перестало функционировать. Я не могу достоверно сказать, была ли причина в том, что телевидение как таковое перестало существовать, или просто у меня в квартире где-то отошел кабель. В тот момент мне было все равно. Я читал, готовил себе непритязательную пищу, выполнял работу по дому. Все, это полный список моих свершений за всю неделю.

Когда пришло назначенное время я, как полагалось, отправился в больницу за раствором. Поскольку я просидел всю эту неделю взаперти, то мысль о том, чтобы воспользоваться общественным транспортом отпала сразу. Идя по улице, я корил себя за то, что не совершал хотя бы короткие прогулки на протяжении прошедшей недели. Ведь на улице благоухала весна. Возможно, мне она казалось такой прекрасной просто, потому что всю прошедшую неделю вокруг меня были только стены, и потолок вместо неба. Ведь никто так не радуется свободе, как узник после долгого плена.

На улице почти не было людей, если быть точным я был единственным человеком, который совершал пешую прогулку. По проезжей части мимо меня пронеслось несколько машин, где-то вдалеке выла сирена служебного автомобиля. Но пешком по улице шел только я один.

Придя в больницу, я застал полный хаос. В приемной стояло огромное количество каких-то ящиков. Везде валялись кипы бумаг, видимо больница готовилась к переезду. Но никого не было, ни единой души. Ведь если больница переезжает, вокруг должны толпиться грузчики, но нет, в здании никого не было. Я подошел к стойке регистрации. Несколько раз громко осведомился, есть ли кто живой. Но никто не объявился.

Я заглянул в кабинет, там естественно никого не было. Стол стоял на том же месте, но никаких бумаг или письменных принадлежностей на нем не лежало. Казалось, что за этим столом никто, никогда не работал. Я обошел стол и сел на стул, на котором некогда сидели врачи, осуществлявшие прием. Если мне не изменяет память, то врачи доставали пакеты с раствором из этих ящиков.

Я начал открывать ящики один за другим снизу вверх, во всех было пусто, но верхний ящик имел замок и в данный момент оставался закрытым. Я несколько раз сильно дернул ящик, но он не поддался. Ладно, попробуем по-другому. Я вывернул из стола все остальные ящики и варварски раскидал их по кабинету. Далее я присел рядом со столом так, чтобы можно было просунуть ногу в развороченную стойку с ящиками и носком ботинка ударить по дну закрытого ящика. Я хорошенько размахнулся и ударил. Фанера поддалась, и я пробил дырку в днище. Далее я начал руками доламывать фанерное днище ящика. Вскоре на дно стойки упал пакет. Да, это был он, тот самый пакет с раствором. Я радостно засмеялся и продолжил курочить днище ящика. Но радость моя была преждевременна, больше в ящике ничего не было.

Взяв пакет, я вернулся в коридор. Одного пакета хватит совсем ненадолго. Вероятно, где-то в ящиках хранятся еще пакеты, вряд ли на всю больницу есть всего один пакет с раствором. Я аккуратно положил пакет на стойку регистрации и принялся перебирать ящики.

К сожалению, редко сразу находится то, что тебе нужно. Я перебрал гору ящиков и не добился результатов. Сначала я аккуратно складывал просмотренные ящики в стороне, а потом меня разразила непонятная злоба и я, открывая каждый новый ящик и видя, что пакетов в нем нет, отшвыривал его в стену, будто именно он виноват в сложившейся ситуации. В ящиках было что угодно, какие-то трубки, бумаги, коробочки из гладкого белого пластика, напоминающие современные флешки, и даже ампулы с какими-то неизвестными мне надписями. Но нигде, ни в одном из ящиков не было пакетов с раствором. Вероятно, кто-то побывал здесь до меня, или раствор вывезли из клиники. Так или иначе, я потратил битые два часа впустую. Взяв единственный найденный пакет, я покинул клинику.

Придя домой, я сразу пошел на кухню готовить себе трапезу. Я просто побоялся подходить к дивану, где лежала Лина. Мне было страшно, за нее. Было страшно понимать, что она умрет. Я корил себя за то, что найдя всего один пакет раствора, обрек ее на скорую смерть. За едой я тщетно пытался придумать, где еще можно раздобыть раствор. Я не сумел ничего придумать, тем временем пришло время ставить капельницу. Ладно, этот пакет даст мне время, и я смогу что-нибудь придумать.

Я подошел к дивану с пакетом в руках. Лина неподвижно лежала на диване. Интересно где она сейчас? С кем развлекается? Меня передёрнуло. Я очень живо представил, как Лина сейчас в своих грезах предается плотским утехам с каким-нибудь мачо с обложки журнала, а то и не с одним.

Я так и остался, неподвижно стоять с пакетом в руках. Лина, так безмерно далекая сейчас от меня, одновременно с этим находилась всего в одном шаге. Она даже не осознает, что остается в своих грезах, только благодаря мне. Именно я продолжаю обеспечивать ее оргии или чем она там занимается. Кто знает, что ее ждет после неминуемой смерти, может продолжение этих грез, а может и серная гиена.

Что ж у меня в руках последний пакет с раствором. Вероятно, другого такого просто нет в этом городе. У меня в руках какое-то время жизни для моей жены. Но хочет ли она этого? Хочу ли я этого?

Выбор, у нас у всех есть выбор, даже когда мы этого не видим. Каждое наше решение, даже самое незначительное, направляет нашу жизнь в иное русло. Но есть, скажем, так, точки разветвления, моменты, в которых мы делаем выбор такой, что навсегда и безвозвратно меняет нашу жизнь. Даже если мы стараемся прожить жизнь как можно тише, забившись подальше в свой уголок. Все равно наступит момент, когда потребуется выбраться из кокона и что-то сделать, и если остаться в собственном мирке, тем самым тоже совершается выбор. Каждому из нас приходится делать судьбоносный выбор в самый, иногда, неожиданный момент.

Так Лине после нашей ссоры пришлось неожиданно выбирать между реальной жизнью и вымышленной. И она выбрала пасть в объятия грезам, взамен реальной жизни. И теперь выбор предстоял мне, я стоял с пакетом раствора, который может продлить жизнь моей любимой жены, самого дорогого человека на всем белом свете. Но я знаю, что являюсь для нее теперь последним человеком во всей вселенной, которого она хотела бы увидеть. Я понимаю, что она все равно умрет в ближайшее время, но вопрос в том убью ли я ее, выбросив пакет, или она умрет сама после того как раствор закончится.

Каков мой выбор?

Я хочу дать ей шанс еще раз сделать выбор!

Я подхожу к дивану, кладу пакет с питательным раствором Лине на живот. Беру ее руку с катетером и кладу на пакет сверху.

«Теперь ты сама должна решить: проснуться и жить или уснуть навсегда!» – говорю я ей громко, будто пытаясь разбудить.

Я наклоняюсь к ней и целую ее в губы, она взамен обдает меня своим теплым дыханием. «Прощай», – одними губами говорю я ей. Ком в горле не дает мне сказать ни слова.

Что ж, я, кажется, говорил, что за городом на даче моих родителей есть охотничье ружье. Видимо пришло время наведаться туда.

5

Мне необходимо было зайти в магазин, дома осталось достаточно еды, но я, веря в чудо, оставил ее нетронутой на тот случай, если Лина очнется. От голода уже сводило живот и необходимо было подкрепиться. Мой выбор пал на магазин, в котором мы с Линой всегда закупались продуктами, видимо ноги принесли меня туда по привычке. Я взял тележку и пошел по рядам. Честно сказать, в еде я абсолютно непритязателен. Я не испытываю какого-то эстетического удовольствия от поедания ультрамодной и безумно дорогой, но при этом абсолютно несъедобной пищи. Но сегодня я изменил себе и наполнил тележку всякими экзотическими яствами. Потрачу последние деньги, вряд ли они мне еще когда-нибудь пригодятся.

Я побоялся, что могу не решиться на столь ответственный шаг в трезвом состоянии, поэтому покидал в тележку еще и несколько бутылок водки. Именно водки, много водки. Она бьет без промаха и наповал, что мне и требовалось.

Подъехав к кассе, я обнаружил, что на кассах нет кассиров. Ни одного. Может у них какая-нибудь очень срочная пятиминутка. Я подождал пару минут, потом огляделся, охранников тоже не было видно. Мне терять точно уже нечего, поэтому я, пожав плечами, спокойно выехал из магазина с тележкой доверху наполненной продуктами.

Я решил никуда не перекладывать продукты, так и ехал, отчаянно гремя своей телегой на всю улицу. Пару раз я обернулся посмотреть, не бежит ли за мной охранник или не подкатил ли к магазину наряд полиции. Однако никто не желал уличить меня в краже. Ну и славно.

Примерно через пару часов с того момента, как я вышел из дома меня догнала ужасная мысль. Я уже покинул пределы города и сейчас грохотал телегой уже по грунтовой дороге, которая приведет меня прямехонько к даче, как вдруг, словно молния, откуда из глубины мозга меня пронзила мысль.

Я убил свою жену!

Я остановился посреди дороги. Я стоял абсолютно неподвижно, ужас сковал мои движения. В глазах потемнело, руки, казалось, пронзали тысячи малюсеньких иголочек, живот и без того замученный голодом начало крутить.

Я убил свою жену!

Быстрей! Наверно я еще успею ее спасти. Я развернулся и бросился назад. Я бежал что было сил, но споткнулся о какой-то корень и плашмя растянулся на дороге. Я стер руки в кровь, рассадил щеку и, кажется, рассек бровь о какой-то камень на дороге. Боли я не чувствовал абсолютно, но встал и побежал дальше и только, пробежав метров триста, остановился как вкопанный.

Умом я понимал, что даже если успею к Лине, то это лишь отсрочит неизбежное. Второго пакета с раствором у меня все равно нет. И где его взять я не знал.

Я убил свою жену!

Снова пронзила меня мысль. Зверь! Мразь! Ублюдок! Если бы я поставил ей капельницу, то она умерла бы сама. А так я позволил себе распорядиться ее жизнью. Кто я такой, чтобы так поступать?

Я стоял и неотрывно смотрел в одну точку. Отупение понемногу сходило, а вместе с этим вернулись ощущения. Все лицо дико зудело, только сейчас я заметил, что бровь опухла и глаз заплыл.

Собрав все силы в кулак, мне удалось сдвинуться с места. Но поплелся я не домой, я поплелся к тележке с продуктами. Каждый шаг ухал в голове. Но постепенно ко мне вернулась способность соображать. Безмерный отчаянный ужас немного уступил трезвому рассудку. Я дал ей выбор, дал ей шанс. Она может в любой момент проснуться и сама себе сделать инъекцию, на пакете подробно написано, для чего он предназначен и как им воспользоваться. Но тот самый ужас настойчиво нашептывал в голове: «Ведь ты знаешь, что она не проснется, тебе хочется это отрицать, но ты уверен в том, что она не проснется, а это значит, что ты ее убил, хладнокровно, бездушно. Убил самого дорогого человека, как злейшего врага».

Возможно, это и правда. Может быть, где-то в глубине души, я знал, что она не проснется, и разыграл комедию только для очистки совести. Но в тот момент я думал только о ней, я дал ей выбор, пускай, и иллюзорный, но выбор. Я дал ей шанс вернуться. Ведь если бы я поставил ей капельницу, она бы умерла, если бы я порвал пакет или выбросил, она так же умерла, при любом раскладе. А так у нее есть шанс, есть шанс проснуться. Проснуться и поставить себе капельницу, которая даст ей какое-то время прийти в себя, а еды и питья дома предостаточно.

Но в тот момент, когда я начинаю верить, что дал ей шанс, откуда-то из темной пустоты в моей голове доносится: «Убийца!». А когда окончательно свыкаюсь с мыслью об убийстве, та же пустота откликается: «Выхода все равно не было. А так есть надежда!».

Я не могу ответить себе на вопрос. Убил ли я свою жену или дал ей шанс? Пожалуй, я позволю вам судить меня. Ответьте сами на поставленный вопрос. Я в вашей власти, сам я не могу найти ответа. Я никогда не узнаю вашего ответа, но прошу вас, не останьтесь равнодушными, подумайте пару минут и вынесите свой вердикт.

Тем временем я кое-как доковылял до нашего дачного домика. Оставив телегу на улице, я зашел в, дом, с размаху упал на старую кушетку и тут же провалился в беспокойный сон.

Я проснулся посреди ночи. Тело ныло, глаз окончательно заплыл, но почему-то абсолютно не болел. Кое-как я приподнялся на кровати.

Старая кровать, которая, вероятно, была вдвое старше меня, жалобно заскрипела. Домик был построен моими родителями много лет назад еще до моего рождения, как временный, пока они не построят новый. Но что-то пошло не так и из временного он превратился в постоянный. Маленький домишко, четыре на четыре метра, с одной комнатой, прихожей и маленьким чердаком доверху забитым старым хламом. Домик давно не использовался, все пришло в запустение, мягкая мебель отсырела, со стен отвалились обои, да и сам дом начал накренятся в сторону.

Я встал с кровати и кое-как выбрался на улицу. Участок моих родителей был давно необрабатываемым куском земли в 4 сотки. В моих планах есть… был пункт собраться и привести все в порядок. Я хотел подкопить денег и построить здесь домик, маленький уютный домик. Домик для нас с Линой. Но не судьба. Лина, при мыслях о ней у меня создавалось ощущение, будто мой мозг засунули в тиски и медленно их сжимают. С момента пробуждения, я даже не вспомнил о ней, видимо это какая-то защитная функция моей памяти. Но как бы не старался я бежать от этой беды, она все равно настигала меня. Я старался думать о чем угодно, но мысли совершали хитрый круговорот, и я снова возвращался к мыслям о Лине.

Что ж пора искать ружье. Не стоит откладывать дело в долгий ящик. Мои мысли могут свести меня с ума, и я, честно говоря, боюсь, что тогда я превращусь в овощ, буду бродить по окрестностям и бормотать что-то себе под нос с пустыми глазами. Я боялся даже не столько такой участи, сколько того, что тогда я остался бы «безнаказанным».

Поиски на первом этаже не принесли успеха, я залез на чердак и начал разбирать горы различной одежды, садовой утвари и тому подобного. Тут в руки мне попала старая семейная фотография. На ней были моя мама, отец и я где-то пяти лет от роду, держащий на руках нашего кота. Естественно, данная фотокарточка разбудила во мне воспоминания о счастливом детстве.

Детство мое ни в чем не переходило рамки среднестатистического, у миллионов людей моего возраста оно было абсолютно таким же. Но когда мне было пятнадцать, мой отец основал свое дело. И дело быстро пошло в гору. Никаких особенных талантов за своим отцом я не припоминаю, наверно, он просто оказался в нужном месте в нужный момент.

Вскоре отец начал вести себя так же как это делают все внезапно ставшие обеспеченными люди. Он начал относиться ко всем, как к мешкам с навозом. В том числе и к нам с матерью. Он считал, что теперь он стал сильным мира всего и все ему обязаны. Начал чуть ли не домой водить своих «секретарш», при этом говоря, что мы должны вообще помалкивать.

Мне не пришлось это долго терпеть, я поступил в институт и сумел устроиться в общежитие. Отец требовал, чтобы я перевелся в тот институт, в который он хотел. Я не особо слушал его.

Мама тоже не стала это терпеть и вскоре ушла от него. Стала снимать квартиру и не хотела о нем больше слышать. Периодически он звонил нам и сообщал, что мы не благодарные и вот прямо завтра он перепишет завещание на первого встречного. Мы же ему обязаны всем. Сначала я просто пропускал это мимо ушей, потом однажды порекомендовал ему употребить все его деньги в виде клизмы. Он рассвирепел, прокричал, что я ему больше не сын, что за мной приедут, и мы поговорим.

Но никто не приехал, вечером позвонила мать и сообщила, что отца избили и он в больнице:

– Ты навестишь его? – спросила мать.

– Нет.

– Но он же твой отец.

– Нет, сегодня днем он сказал, что это не так.

– Может все-таки навестим.

– Навестим? Вместе?

– Да, мы же семья.

– У него есть куча денег, друзей и так называемых подруг. Они теперь его семья.

– Так нельзя говорить.

– Он так говорит.

Этот разговор я помню практически дословно. Через пару часов он сам мне позвонил и сказал, что ему очень надо меня увидеть, просил прощения, плакал.

Я не помню точно, что сказал ему тогда, но что-то вроде: «Ваш сын здесь больше не живет».

А ночью его убили. Прямо в больнице засунули в рот кляп и перерезали горло. Плохо помню похороны и все, что было потом. Завещание он, конечно, не поменял, он его вообще не составил. Поэтому его ушлые партнеры довольно быстро растащили наследство. Хотя нам все равно досталась крупная сумма. Я вообще не хотел иметь отношение к его деньгам. Но мама разделила их пополам и положила мою половину в банк. Сама она купила себе землю где-то недалеко от Байкала и теперь живет там, изредка присылая поздравительные открытки.

О деньгах, которые лежали на счете, я старался не думать. Я ни разу не снимал с него деньги и не собирался. Лина даже не знала об этих деньгах. Опять мои мысли вернулись к Лине, знакомые кошки заскреблись на душе.

Возможно, меня несколько оправдывает тот факт, что Лина променяла меня на, то, что я ненавидел всю свою жизнь. Видимо где-то в подкорке крепко спала ненависть к подобным ценностям, и когда мой любимый человек избрал для себя подобный образ жизни, я воспринял это как предательство. Хотя я не нахожу это оправданием, скорее мотивом. Нет, меня ничто не может оправдать. Когда эта мысль посетила меня я, наконец, нашел что искал.

Взяв ружье, я вышел на улицу, где потихоньку начинало светать. Небо было ясным, ни единого облачка, замечательная погода для последнего дня. Я подошел к брошенной посреди участка тележке с продуктами. Увидев продукты, я понял, что голоден настолько, что затряслись руки. Но еда мне больше не нужна. Я взял бутылку водки и выпил столько, насколько хватило сил. Из-за того, что я пил на голодный желудок меня чуть не вырвало. Но я удержал водку в желудке и еще несколько раз повторил процедуру. Когда сознание начало мутиться, я выкинул бутылки и отошел от тележки подальше.

Меня всего затрясло, из глаз текли слезы, сердце бешено стучало. Я запихнул дуло ружья себе в рот. Из-за того, что руки ходили ходуном я расцарапал себе все небо. Я никак не мог положить пальцы на курки, руки тряслись настолько сильно, что я скорее удушу себя дулом, чем смогу выстрелить. Но вот мои пальцы нащупали курки, я поставил пальцы так, чтобы выстрелить дуплетом. Руки продолжали трястись, слезы продолжали течь градом, а из горла доносился непонятный хрип вперемешку с всхлипами.

Как же страшно все-таки умирать. Ну ладно собаке собачья смерть. Я глубоко вздохнул, пытаясь не трястись. «Прощайте,» – сказал я в дуло, и нажал на спуск.

Ружье сухо щёлкнуло, но не выстрелило. Из горла вырвался хрип, в этот момент я кажется, обмочился. С большим трудом я достал дуло изо рта. С горем пополам я преломил стволы негнущимися руками, там не было патронов. Конечно, какому идиоту придет в голову хранить оружие заряженным.

Я упал на колени и отшвырнул ружье как можно дальше от себя. Потом я закричал. Я орал во весь голос так, как кричат новорожденные, неистово, неумолимо. Замолчал я только, когда воздух в легких закончился, и то я продолжал издавать сухой хрип. Желудок свело судорогой и меня начало рвать. Кроме водки в желудке ничего не было, но спазм продолжал сгибать меня даже, когда в желудке осталась только желчь. Я почувствовал, что теряю сознание, но все, что я смог сделать, это слегка изменить траекторию падения, чтобы не упасть в лужу с рвотой.

6

Очнулся я в ужасном состоянии, от росы вся одежда промокла, мне было очень холодно. Желудок крутило и вертело из-за интоксикации. Я попытался встать на ноги, но их сразу же свело судорогой. Кое-как ползком я добрался до крыльца, у входа меня снова вырвало, стало немного легче.

Тут сквозь гул в голове я услышал звук работающего мотора. Как будто кто-то ехал по дороге мимо моей дачи. Видимо, галлюцинации, немудрено, согласно моему плану, я уже должен был лежать в траве с разбросанными по округе мозгами. Я вовсе не собирался валяться с тяжелым алкогольным отравлением на крыльце и понимать, что рассудок медленно, но верно покидает меня. Тем временем шум стал громче. Я подполз к стене и сумел принять сидячее положение рядом с входной дверью, конечно, желудок сразу запротестовал против этого, но это было не важно. Видимо, вот сейчас мое сознание и покинет тело, и я буду бегать по округе, прячась от несуществующего автомобиля.

Гул все нарастал. Неужели так и сходят с ума? Что-то медленно забирается тебе в мозг, а потом твое сознание не выдерживает и разрушается? Так, например, есть люди, которые бегают от НЛО, интересно, как у них происходит «превращение»? Может быть, они сначала краем глаза где-то на периферии видят огоньки, потом пару раз неявно замечают очертания космического корабля. А потом их «похищают». И все: дальше шапочка из фольги и тому подобное.

Тем временем гул раздался прямо за забором. И в этот момент пролет забора буквально разлетелся в щепки, на территорию участка влетел старый армейский джип марки УАЗ. Он припарковался прямо около крыльца и из него вылетели пять человек. Четверо в полном военном обмундировании в балаклавах и шлемах и один в белом лабораторном халате.

Ну, вот и все, финита ля комедия, такого я от своих мозгов не ожидал. Двое с автоматами на изготовку вместе с «лаборантом» подбежали ко мне. Еще один пробежал мимо меня в дом, а последний подбежал к тележке перевернул ее, осмотрел содержимое, видимо, ему ничего не приглянулось и он принялся искать дальше по участку.

Из дома доносился грохот. «Лаборант» тем временем молча подбежал ко мне, приложил палец к шее видимо мерял пульс, посветил фонариком в глаза. После чего безмолвно отошел от меня. Я сидел и молчал. Разговаривать с галлюцинациями это лишнее.

Грохот внутри прекратился, оттуда вышел военный, показал остальным большой палец, вроде как «Все круто», и вернулся к машине. Тем временем к компании, собравшейся около меня, подошел тот, который что-то искал во дворе. Он нес в руках отцовское ружье.

– Вот и ружье твое, Петрович. Патронов нет, – военный с ружьем кивнул в мою сторону. – Видимо так расстроился, что даже ружье выбросил в траву.

– Ну и нах… спрашивается, мы так летели? – заорал тот, который стоял около машины. – Ну, нажрался он и что? От похмелья еще никто не умирал.

– Тихо! – взревел тот, кого звали Петрович. – Кто же знал, что у него патронов нет. В документах числится ружье и патроны. А если бы приехали попозже, а у него мозги вон на яблоне висят. Верно я говорю Аркадий Борисович?

– Да-да, все верно, – сказал в полголоса «лаборант» – Правда, отравление сильное.

– Ну и белка! – подал я голос.

– Что, простите? – спросил «лаборант» и начал жевать верхнюю губу.

– Он думает, что мы глюки! – сказал тот, что держал ружье и заливисто засмеялся.

Я взял первый попавшийся предмет и бросил его в Петровича. Это оказался кусок какого-то старого насоса. Он попал Петровичу точно в шлем.

– Это уже перебор.

После этой фразы Петрович подошел ко мне и двинул прикладом автомата в уже и без этого рассечённую бровь.

Очнулся я в каком-то помещении на кушетке. Помещение было маленькой комнаткой три на три метра, стены были выкрашены в голубой цвет, как в бомбоубежищах. Около кушетки стояла тумбочка, у противоположенной стены находился шкаф с зеркалом на одной из дверей. Завершали картину большие настенные часы висевшие так, чтобы лежащий на кровати их видел. Я с усилием встал с кровати и подошел к зеркалу. Выглядел я ужасно, но кто-то меня помыл и переодел. На мне были простые серые штаны из грубой ткани и такая же серая теплая шерстяная кофта без всяких узоров или рисунков.

На голове у меня красовалась аккуратная повязка, закрывающая один глаз, явно наложенная профессионалом.

Тут в комнату без стука зашел здоровый детина два метра ростом, просто груда мышц. Он был голубоглазым блондином и носил бороду, от чего был похож на былинного богатыря. Я инстинктивно отскочил в угол комнаты, ожидая скорой расправы.

– Доброе утро сонное царство, – по голосу я понял, что это был тот самый Петрович. – Почти сутки лежал, я уж забеспокоился, что тебя угробил. Все заглядывал, проверял тебя.

– Так ты все-таки не галлюцинация?

– Воооот, начинаешь что-то понимать. Я Муслин Евгений Петрович, капитан.

– А я Артем. Просто Артем. Что я здесь делаю? Кто ты? Зачем я…

– Подожди, пойдем, поедим. Торопиться не надо, спешка ни к чему. Тебя, конечно, Аркадий Борисович всякими лекарствами напичкал. Но завтрак тебе они не заменят. Ты это… Прости, – сказал Петрович, указав мне на глаз после чего удалился.

Я обулся в черные простые кожаные берцы, стоявшие тут же у кровати, и вышел из комнаты. Видимо, я и был в бомбоубежище. Дверь комнаты выходила в узкую длинную кишку, здесь с трудом могли разойтись два человека. В двух концах кишки были двери на подобие корабельных с колесом, которое надо было вращать для открывания и закрывания засова. А по бокам было пять дверей без засовов, просто с ручками, две с одной стороны и три с другой. Я вышел из двери как раз с той стороны, по которой было три двери. В соседней комнате раздавались голоса. Я решил отправиться туда.

Комната была такой же небольшой, как и та, в которой я очнулся. Только здесь, вместо кровати и шкафа, находился кухонный стол, придвинутый к стенке и что-то наподобие кухонной стенки с раковиной и электрической плиткой, на которой сейчас стояла большая кастрюля, присутствовали часы такие же, что и в той комнате, где я проснулся, только тут они висели над столом.

Сейчас в комнате находилось пять человек, они с упоением трапезничали. «Лаборанта» и Петровича я узнал сразу, а остальные, видимо, были братьями по оружию Петровича. Все они не смогли уместиться за маленьким столом, поэтому расположились кто где. Один из бойцов сидел, придвинув стул к кухонной стенке, другой просто на полу, держа тарелку на весу.

– О, проснулся наш белочник! – сказал сидящий на полу боец и звонко рассмеялся. – Ну что жить будешь? Или галлюцинации слишком больно бьются?

– Да нет терпимо! – замялся я, хотя, если честно, ничего не болело, в глазу были какие-то странные ощущения, но это было скорее пульсацией, чем болью. Да определенно глаз у меня не болел.

– Молодец казак, атаманом будешь, – сказал боец и вернулся к еде.

Какое-то время все стояли молча, а я неловко топтался в дверях.

– Так господа, надеюсь все успели отобедать. Надо освободить помещение у нас разговор с человеком. – сказал Петрович, указывая своей массивной ладонью на дверь.

Все кроме Петровича и «Лаборанта» встали, молча положили тарелки в раковину и вышли. Петрович указал мне жестом на стул, я сел.

– Покормите хоть человека, – впервые подал голос «Лаборант».

– Ой! Действительно, – Петрович неторопливо отправился сервировать мне на стол.

– Итак, здравствуйте. Я Аркадий Борисович, врач городской поликлиники.

– Я Артем…

– Да-да, я знаю, Артем, – перебил меня Аркадий Борисович. – Я думаю у вас очень много вопросов. А возможно вы до сих пор не верите в происходящее. Поэтому позвольте, я просто вкратце обрисую ситуацию, пока вы едите.

– Хорошо, – в этот момент Петрович поставил передо мной тарелку чечевичной похлебки, и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

– Вы следили за последними новостями? Нет, это некорректный вопрос, простите. Какое представление о мировой обстановке вы имеете?

– Устройства Станкича в каждой голове. Люди умирают от этого. Сам Станкич покончил с собой… Вот и все наверно.

– Что ж достаточно скупо, позвольте рассказать вам поподробнее.

После того как начался бум устройств Станкича, все только радовались. Все говорили об этом как о чуде, как о великом открытии, что, как я считаю, обоснованно. Но есть один нюанс. Пока устройство было дорогим, его покупали фактически только состоятельные люди, да и клиник в мире было открыто еще не так много. Люди не стесненные в средствах ночью исполняли во снах свои необычные желания и мечты, просыпаясь, могли себе позволить исполнение любых капризов, что для рядового жителя недоступно. То есть, то, что рядовой человек видит под действием устройства, для сильных мира сего обыденность. Устройство не сильно влияло на жизнедеятельность обеспеченных людей, как показывают исследования, в основном их сновидения заключались в чем-то крайне экзотическом, как например, кто-то отращивал крылья, а кто-то путешествовал к ядру земли. Но потом наступил переломный момент. Станкич сумел значительно упростить конструкцию, снизив ее стоимость. Теперь каждый мог позволить себе устройство.

Тут и скрывается опасность. Среднестатистические жители Земли, просыпаясь, не имели возможности предаться праздности. Когда люди пробуждаются, они видят серый мир, в котором у них есть куча проблем, неинтересная работа, ненавистные люди вокруг и тому подобное. Поэтому праздности они предаются во сне. И в какой-то момент они теряют желание жить в реальном мире и перестают просыпаться для будничной деятельности. Разбудить человека невозможно. И организм обмануть нельзя, он продолжает потреблять энергию, ему так же требуется еда и вода. Люди, особенно одинокие, начали гибнуть. Станкич ограничил производство и ввел предварительную фильтрацию в виде тестов. Но, как я ранее говорил, устройство вышло весьма простым в производстве, его скопировали. И теперь люди могли обходиться и без клиник Станкича.

Было найдено временное решение. Это питательный раствор, родственники человека, который не хочет просыпаться, ставят ему капельницы, которых достаточно для жизнедеятельности.

Но эта система быстро рассыпалась. Раствор достаточно дорог, Станкич пытался раздавать его бесплатно, но деньги быстро подошли к концу. Но еще раньше разрушилась система доставки. Все больше людей, не отдавая себе отчет в том, что делают, засыпали, чтобы не проснуться. Производители, поставщики и наконец, врачи, выдававшие раствор на руки, все они потихоньку засыпали…

– Я в курсе про раствор. У меня же жена… уснула.

– Да? – сказал Аркадий, не скрывая удивления.

– Вот, а говорите все знаете.

– Минутку.

Он вышел из комнаты и быстро вернулся с папкой в руках. Очевидно, в папке хранилось моя карта из клиники Станкича. Он быстро пробежал глазами по записям, после чего положил карту на стол.

– Здесь сказано, что вы женаты. Но никакой информации о вашей жене нет.

– Она есть в ее карте. Это же логично.

– Разумеется.

– Ну… – повисла тишина.

– Я вас не понимаю Артем? Ваша жена уснула, какие у вас вопросы?

– Я хочу узнать, что с ней случилось?

– Простите?

– Я… Я… Больше не было раствора… Я не знаю, что с ней.

– Понимаю, вам тяжело говорить. Я сейчас попрошу кого-нибудь связаться с центром нашей операции и справлюсь о ней.

Он взял мою папку и вышел, я успел спокойно поесть и даже налил себе добавки, еда мне не очень нравилась, но очень хотелось есть, а выбирать не приходилось.

Я успел съесть добавку и сидел, просто глазея в одну точку, когда Аркадий Борисович, наконец, вернулся.

– Артем.

– Да?

– Дело вот в чем. Архивы всех клиник не так давно были собраны в большую картотеку в центральном филиале, где были переработаны все дела и выяснено текущее состояние всех пациентов. То есть люди в прямом смысле проходили по всем адресам и проверяли состояние пациентов. Но тут есть один существенный нюанс. Клиника, в которую вы с женой обращались, как раз накануне вывоза архива была подвержена акту вандализма. Кто-то забрался туда и фактически уничтожил все данные. В связи с этим никаких новостей о состоянии вашей жены у нас быть не может. К сожалению, мы никогда не узнаем о том, что сталось с вашей женой.

Мне сразу подступил комок к горлу, ведь именно я перевернул все вверх дном в той больнице, именно я уничтожил архив. И теперь в расплату за это я никогда не узнаю, что же случилось с моей женой. Более того, кто-то еще уже никогда не узнает о судьбе своих близких из-за моей тупости. Мне стало совсем мерзко. Неужели было мало просто убить свою жену, я умудрился еще и уничтожить надежду на ее спасение.

– Давайте я назову вам адрес, и вы навестите ее. Или я сам схожу? Где я вообще?

– Артем! Уже слишком поздно, никто туда не пойдет! Дослушайте меня до конца, и вы поймете почему. Вы сами не хуже меня понимаете, что с ней произошло. Возьмите себя в руки. – Аркадий Борисович заметно повысил голос.

– Подождите. А мое дело? Как у вас оказалось мое дело? Оно же было в том же архиве.

– Артем, – Аркадий Борисович снисходительно улыбнулся. – Надеюсь, вы понимаете, что ваш случай уникальный, людей, которые как вы не могут пройти процедуру по медицинским параметрам, единицы. Ваше дело сразу после посещения врача было включено в центральную картотеку, а экземпляры разосланы чуть ли не во все клиники для ознакомления и изучения.

– А почему дело моей жены сразу не отправили в центральный архив?

– Тогда в этом не было необходимости. Простите за грубость, но она рядовой случай и интереса для науки не представляет. Вы готовы слушать дальше?

– Да, рассказывайте что уж там, – я с досадой ударил кулаком по столу.

– Я понимаю, что вы подавлены этими известиями, и я приношу свои извинения за то, что так давлю на вас. Но у нас слишком мало времени.

– Просто… продолжайте.

– И так все больше и больше людей засыпали, вскоре ситуация стала катастрофической. Станкич всеми силами старался придумать какое-либо решение. Но, так и не выдвинув ни одного предложения, он покончил с собой. Еще через некоторое время ситуация окончательно вышла из под контроля. Инфраструктура городов развалилась. Все жизненно необходимые системы просто некому стало обслуживать.

Мир можно сказать опустел. Произошел ряд аварий, вследствие которых энергосистема фактически была уничтожена. Ученые умы уже начали паниковать, не находя решения, да и самих ученых осталось не так много. Сотрудники клиники Станкича тем временем решили создать единый архив…

– Подождите! Вы говорите, что электричества не было. Но могу биться об заклад, что… – в этот момент я чуть не сказал «в тот день, когда я был в больнице и искал раствор», но спохватился – незадолго до описанных вами событий я включал телевизор и он работал, хотя и показывал помехи, но электричество присутствовало. Я уверен.

– Это невозможно, Артем. Ваш город был полностью обесточен. Хм, хотя у меня есть объяснение, вероятно в состоянии столь тяжелого стресса ваш разум несколько помутился. Вы же кажется по образованию психолог, как вы думаете, такое возможно?

– Возможно, – язык мой все-таки, мне враг. Судя по взгляду Аркадия Борисовича, он взял себе на заметку мою реплику.

– Позвольте, продолжу. Архив был обработан в рекордно быстрое время и в ту же минуту люди Стаккича предложили решение.

Оказывается, Станкич еще задолго до этих событий все продумал, но потребовал от своих людей сохранять все в секретности до определённого момента. Этим моментом было время, когда число людей на Земле сократится до определенного количества.

– Не совсем понял, – все я на самом деле понял, но отказался поверить своим догадкам, вдруг мое сознание действительно «шалит».

– Грубо говоря, когда количество спящих людей сократиться до определенного количества, путем естественной смерти… Давайте лучше озвучу вам план, так будет понятней. Станкич предложил создать что-то вроде хранилищ. Под эти цели он предложил использовать складские здания, цеха и прочие промышленные комплексы. Видимо, он понимал, что строить что-то новое будет уже некому. Эти комплексы должны были переоборудоваться под нужды хранилища, что было успешно выполнено несколько заблаговременно. Хранилище это, грубо говоря, завод по производству раствора. Станкич сумел придумать собственный питательный раствор, который может синтезироваться самостоятельно без участия извне. Я не буду углубляться в химические процессы, вы вряд ли сможете что-то понять. Но, тем не менее, не смотря на то, что это все выглядит, как авантюра, испытания раствор прошел успешно. Далее, здесь же в этих же хранилищах будут располагаться и потребители, люди будут находиться в состоянии сна, а раствор будет поступать к ним прямо из системы синтеза. Как вы поняли, число мест в таких хранилищах ограничено объёмом этого самого хранилища и количеством синтезируемого раствора.

Поэтому дабы не усугубить мировую обстановку, Станкич завещал сообщить об этом решении только в тот момент, когда места в хранилищах уже гарантированно хватит на всех. Но он немного перестарался, когда архив был создан, выяснилось, что людей уже осталось на треть меньше, чем могут вместить в себя хранилища. С того момента людей и начали вывозить в хранилища.

– А я? Все это замечательно. Но я не могу уснуть, мне то, что от всего этого?

– Вам Артем уготована участь оператора-смотрителя. Вы будете жить здесь, смотреть за состоянием хранилища и выполнять каждые двенадцать часов одну нехитрую процедуру. Нехитрую, но чрезвычайно важную. Скажу больше, хранилища располагались специально вблизи городов, в которых проживали люди вроде вас, которые не могут уснуть, чтобы облегчить их доставку к хранилищу. Предупреждая ваш вопрос о том, где мы сейчас находимся, заранее скажу, мы сейчас находимся на территории старого асфальто-бетонного завода, который расположен в нескольких километрах от вашего родного города.

– Я понял где я, но до сих пор не понимаю зачем я здесь?

– Система в достаточной мере автоматизирована, но есть один узел, который требует вашего участия. Позже я отведу вас туда и все объясню.

– То есть пока люди будут там спать, мы с вами будем обеспечивать их раствором?

– Не совсем так. Вы один будете это делать, после того как я введу вас в курс дела, и проведу медосмотр, мы с отрядом Евгения Петровича присоединимся к спящим.

– То есть вы предлагаете мне сидеть тут безвылазно одному, пока я не умру от старости? Вам не кажется, что я пошлю вас с вашим поручением куда подальше?

– Нет, нам не кажется. Артем, подумайте. Во-первых, где вы будете брать еду? Еда в магазинах рано или поздно испортится. Кто будет ее туда подвозить? А? Артем, вы не создаете впечатление глупого человека. Человека, который достиг предела и готов ударится в панику – да, но не глупого.

Во-вторых, зима, Артем. Зиму в нашей полосе никто не отменял, даже если вы откажетесь от возложенной обязанности, вам придется с наступлением холодов вернутся сюда, где есть электричество и тепло. Как это и не мрачно звучит, но выхода, к сожалению, нет.

И наконец, в третьих, моральная сторона. Артем, вы способны убить? Вы сможете жить с осознанием того, что убили достаточно внушительное количество людей? Вы человек другого сорта. Ваша совесть не позволит вам сделать этого. Люди вроде Евгения Петровича смогли бы, но не вы. Подумайте.

«Вы ошибаетесь, я могу убить», – подумал я, но вслух этого, естественно, не мог сказать.

– Вы к каждому находите индивидуальный подход? Говорите, как по писанному.

– Разумеется, – Аркадий Борисович немного смутился. – К каждому нужен свой подход. Ситуация, когда возникает аномалия в мозгу подобной вашей, при которой невозможна установка устройства, не поддается систематизации. То есть, не выделено каких-то групп риска, которые поддержаны аномалии. С равной вероятностью таким человеком можете быть вы или Евгений Петрович или коренной житель Гренландии. Поэтому нам пришлось к каждому человеку искать индивидуальный подход. Как показывает ваш случай иногда не совсем удачный.

– И что теперь делать?

– Хотите честно?

– Пожалуйста.

– Я думаю, что вам это нужно даже больше, чем нам.

– Неужели?

– Мы уйдем в хранилище и уснем. Нам будет все равно, что творится в мире, хоть апокалипсис. То, что мы до сих пор не отошли ко сну, говорит только о том, что мы оказались чуть более ответственны, чем другие. На нас была возложена миссия доставить вас сюда и объяснить суть ваших обязанностей. К каждому хранилищу приписана такая группа, состоящая из научного работника и вооруженного отряда. Я сам слышал как по радио сообщалось, что какие-то группы не нашли свою цель. Некоторые по каким-то причинам отказались ее искать. Но мы это сделали, наша миссия завершена, и теперь мы можем уйти в мир грез, плевав на все. Но вы же не можете этого. Мы уйдем, а вы останетесь. Всем нужен смысл: смысл того, что мы до сих пор не спим, в том, что у нас есть задача доставить вас сюда. Теперь мы свободны. А какой смысл жить у вас?

– Я… Ну, я точно не вижу смысла в том, чтобы продлевать вашу жизнь.

– Это с одной стороны. С другой, в вашей жизни будет цель. Спасать жизни людей, которые подобно вашей жене, погрузились в сон. Ей вам не удалось помочь, но ведь люди в хранилище тоже чьи-то мужья, жены, сестры, братья, дети, родители. У вас есть шанс помочь им, у вашей жены не было такого шанса. А у них есть, благодаря вам.

Я смотрел на него и ужаснулся. По его суровому взгляду я догадался, он понял, что случилось с моей женой. Он все понял. Он понял, что я сделал, он понял, кто разгромил архив. И теперь использует это против меня. Хоть и без охоты, но бьет в самое больное.

– Вы очень страшный человек, Аркадий Борисович.

– Приходится, – мрачно улыбнулся он. – Давайте тогда уж прямо! Таким образом, я предлагаю вам искупить вину.

– Это логично, но очень уж больно. Как вы догадались?

– Я, так сказать, бил наугад. Вы заметно нервничали, когда разговор коснулся вашей жены и разгрома архива. Все мои доводы вы отмели, поэтому я попробовал ударить в эту больную точку, а дальше вы сами сознались.

– Очень жестоко.

– Зато действенно. И ведь, если подумать, когда мы уснем, вы останетесь один на один с самим с собой, с тем, что вы сделали. Если вы останетесь здесь, то у вас есть смысл жить так, чтобы помогать людям. Если вы уйдете, боль со временем станет нестерпимой и сведет вас с ума.

– Я, честно говоря, не знаю, может я уже сошел с ума. А вы не более, чем галлюцинация. И в данный момент я на самом деле сижу в лесу и беседую с деревом.

– Простите за грубость, но для подтверждения реальности вам не хватило удара Евгения Петровича?

– Может мой мозг так все изобразил? А на самом деле я с размаху намеренно ударился головой о какой-нибудь предмет.

– Вы переливаете из пустого в порожнее.

– Все похоже на очень странный, фантастический сон. Вот! Например, откуда здесь свет и тепло? Вы сами говорили, что энергосистема разрушена.

– Артем, – опять снисходительная улыбка. – Разумеется, в хранилище есть собственный источник энергии. Я не буду говорить вам о том, какое топливо используется в нем, поскольку это может вызвать у вас необоснованное беспокойство. Но скажу, что на сто лет его хватит при любом раскладе.

Повисло долгое молчание. Я понимал, что Аркадий в собственных интересах просто надавил мне на больное, разворотил лишь чуть затянувшуюся рану. Но по-своему он прав. Оставшись один, я очень скоро гарантированно сойду с ума. А так у меня будет хоть какое-то занятие, хоть какой-то смысл существования. Он был прав, когда сказал: «Всем нужен смысл». Мой смысл в искуплении вины.

– Вы согласны?

– У меня нет выбора. Вы предоставили мне лишь иллюзию выбора. – «Как и я, своей жене» – пролетело у меня в голове. – Я согласен.

– Хорошо. Я понимаю, что вам необходимо обдумать произошедшее. Можете вернуться в вашу комнату, пока не захотите, никто вас не будет беспокоить.

– Спасибо.

Я немедленно воспользовался его советом и вернулся в мою комнату. Надо же, это теперь мой дом. Я хотел было еще раз воспроизвести в уме нашу беседу, но меня почему-то быстро одолел сон.

7

Мне снилось, что я продолжаю жить, как и раньше: просыпаюсь утром, завтракаю с Линой, иду на работу. Все как в обычный день, но уже как будто из какой-то другой жизни. После работы я иду домой, где меня ждет ужин. Все в тумане, Лина мне что-то говорит, что-то спрашивает, я не могу разобрать ее слов.

Я словно нахожусь на дне колодца. Звук доходит откуда-то издалека и многократно искажается эхом, я не могу разобрать ничего из того, что говорит Лина. Гул в голове начинает нарастать. Уже ломит виски.

«Что происходит?» – кричу я Лине, пытаясь перекричать этот гул.

Она беспокойно смотрит на меня и что-то говорит, я опять же ничего не могу разобрать. Я вскакиваю со стула, голову будто сжимает в тисках, я чувствую, как боль растекается по голове. Меня шатает по комнате, Лина несколько раз споткнувшись, подбегает к аптечке и пытается что-то найти. От боли я начинаю скрежетать зубами.

Сквозь гул в голове я слышу, что Лина зовет меня по имени. Она кричит мне: «Витя, подожди, я сейчас!» – я пытаюсь понять, почему она меня так зовет, ведь я Артем. Но тут голову пронзает острый приступ боли.

«Прости меня!» – кричу я.

Лина замирает с аптечкой в руках и что-то мне говорит. Кажется, она что-то кричит. Я падаю на колени, Лина подбегает ко мне, я вижу перед собой ее бледное лицо и ее испуганные глаза. Тут меня настигает пик боли, и я просыпаюсь.

Я вскакиваю с постели, вся постель и белье, мокрые от пота. Я тяжело и часто дышу, через пару секунд боль превращается в шум в голове и вскоре совсем сходит на нет. Сердце продолжает бешено биться о ребра, но постепенно замедляется. Если мне теперь всегда будут сниться такие сны моему разуму недолго осталось. Я постепенно прихожу в себя, чувства возвращаются. Тут я понимаю, что гул в голове стих не до конца и это вовсе не гул, а сигнал тревоги.

Я прямо в белье выбегаю в коридор. В кишке у одной из крайних дверей стоит Аркадий. Он подзывает меня к себе.

– Извините, Артем, но вы спали почти десять часов. Не волнуйтесь на счет тревоги это лишь часть процедуры, о которой я вам говорил, – тут он замечает, что я весь мокрый и не совсем ровно дышу. – Артем, что с вами? Вам нездоровится?

– Тре… – я пытаюсь что-то ему сказать, но у меня пересохло в горле, кое-как, прочистив горло, я хриплю ему в ответ. – Тревожные сны. Видимо, теперь они будут меня посещать часто.

Аркадий Борисович понимающе кивает головой и меняет тему.

– Артем, это сигнал того, что вам пора выполнять свои обязанности. Сирена включается каждые двенадцать часов, на пятнадцать минут раньше срока. Это значит, что у вас есть эти пятнадцать минут для выполнения вами нехитрых манипуляций. Готовы?

– Конечно, – я хотел придать голосу уверенности, но вместо этого опять прохрипел что-то неразборчивое.

Аркадий открывает корабельную дверь. За ней нас встречает комнатка, очень маленькая, хотя, возможно, так кажется из-за того, что здесь много оборудования. В одну из стен встроен монитор. На экране очень много цифр, половина из них подсвечены зеленым, а другая половина вообще не подсвечена. Аркадий, перехватывая мой взгляд, говорит:

– Это табло показывает состояние людей в капсулах. Зеленый оповещает о том, что состояние человека нормальное, красный оповещает о том, что признаков жизни нет. И не подсвеченные – это пустые капсулы. В связи с пропажей архива мы не смогли найти довольно большое количество людей… – Аркадий несколько смутился.

Я сделал вид, что меня это абсолютно не задело, и продолжил осмотр. Кроме табло, в комнате находилось что-то на подобие трех бочек. От бочек отходила целая куча железных трубок и уходила куда-то в стену. Так же у каждой бочки имелся кран и устройство для присоединения шланга. К одной из бочек в данный момент был присоединен достаточно увесистый шланг, другой конец шланга уходил куда-то в противоположенную стену. В верхней части этих сосудов находилось по дисплею. Их показания мог считать и орангутанг. Очевидно, что это были показатели уровня жидкости в бочке, причем показания были наглядными, на дисплее была отображена эта самая бочка, рядом с ней шкала с красной зоной внизу, зеленой вверху и просто бесцветной посередине, желтым отображался уровень жидкости. У той бочки, к которой был подсоединен шланг, уровень находился в красной зоне. В двух остальных бочках показатель уровня был в зеленой зоне.

– Достаточно наглядно, не так ли?

– Да, просто интуитивно я бы сказал.

– Есть пара нюансов, для которых вы здесь и находитесь.

– В смысле.

– Минутку.

В этот момент Аркадий взглянул на часы и поторопился к бочке, которая сейчас сигнализировала о малом уровне. Он аккуратно перекрыл кран, скрутил шланг, подсоединил его к другой бочке и открыл кран. Сирена тут же перестала визжать.

– Простите, но мы с вами замешкались и не осталось времени для того, чтобы все объяснить.

– Да, – я кивнул, в принципе объяснять тут было нечего, все просто как два пальца. – Так что за нюансы?

– Как вы заметили, тут три сосуда, к которым можно подсоединить шланг. На каждом есть дисплей. Такая наглядность нужна вам, то есть их оператору. Это, можно сказать, некоторое упрощение. Эти сосуды являются расходными баками, в них раствор попадает из большого сосуда расположенного в цеху. Уровень самой жидкости набирается за считанные секунды, но в силу особенностей процесса синтезирования раствора необходимая концентрация веществ достигается уже в расходном баке, именно эта информация предоставлена вам в виде уровня жидкости. То есть ваша обязанность проста. Сирена оповестит вас об опорожнении одного из расходных баков, вы отсоединяете шланг от опустевшего бака и присоединяете его к тому баку в котором показатель находится в зеленой зоне.

– Сейчас оба бака были в зеленой зоне.

– Вообще двух баков вполне достаточно для функционирования системы. Третий запасной. Вообще по проекту было два запасных бака. Это обусловлено определенными правилами строительства подобных систем. Но производство давно не функционирует в должной мере, поэтому в ходе строительства данного хранилища мы не смогли получить четвертый бак, в силу этого обстоятельства тут лишь три сосуда. Вам ясны ваши обязанности?

– Да все просто. Только один вопрос. Что если ни в одном из баков уровень не будет находиться в зеленой зоне?

– Это уже поломка системы, вы ничего не сможете с этим сделать. А значит тем самым освобождаетесь от ваших обязанностей. Сейчас давайте пройдем в вашу комнату, я осмотрю ваш глаз.

Мы вышли из комнаты c баками. В коридоре топтался один из подчиненных Муслина. Он ничего нам не сказал, но смотрел на нас с диким нетерпением и переминался с ноги на ногу.

Мы зашли в мою комнату Аркадий осмотрел мою рану, обработал ее и наложил свежую повязку. Он еще не успел отложить медицинские принадлежности, как в комнату ворвался тот самый человек, стоявший в коридоре.

– Ну что?

– Все вроде в порядке… Но я хочу понаблюдать за ним еще сутки, ведь надо снять швы.

– Бл… – человек грязно выругался. – Ну да ладно сутки не такие уж и длинные.

С этими словами он выбежали комнаты и куда-то оправился, громко причитая.

– Некоторые люди борются со своим сном только благодаря выдержке, – сказал Аркадий, хотя я его не о чем не спрашивал. – Муслин и его отряд давно бы уже спокойно спали, если бы не жесткая дисциплина, которую Евгений Петрович соблюдает в своем отряде. Их от сна уберегает долг, им приказали проследить за доставкой вас в хранилище и, пока они не исполнят приказ, не успокоятся. Но их нервы на пределе, видите, начинаются мелкие срывы. Никто не хочет быть собой, когда есть возможность побывать кем-то другим.

– А что удерживает вас?

– Голова на плечах.

– Не совсем понял?

– Я понимаю, что если усну до того как буду уверен, что хранилище работает нормально, то умру от истощения. А этого бы мне совсем не хотелось.

– Мой глаз действительно плох? Или не это причина?

– Артем, вы очень проницательны. Глаз ваш, конечно, доставляет вам неудобства, но у меня он не вызывает опасений. У меня две причины остаться с вами еще на сутки. Первая: я хочу увидеть, как вы сами проделаете операцию по подсоединению сосуда. Вторая: ваше душевное здоровье все-таки внушает мне некоторое опасение. Я бы остался здесь более чем на сутки, но тогда отряд Евгения Петровича окончательно выйдет из под контроля.

– Я понял вас. Можете не беспокоится, я не позволю вам умереть… от голода, – я улыбнулся, Аркадий тоже мрачновато ухмыльнулся. – Еще вопрос. Неужели нельзя было автоматизировать этот процесс?

– Артем, я не знаю, я не проектировал это сооружение. Конечно, логичнее все было бы доверить автомату. Но вероятно проектировщик решил, что устанавливать и настраивать эту систему будет уже некому и возложил эту обязанность на человека. Я не уверен в этом, но это самое логичное предположение.

– Действительно, логично.

– А сейчас можете прогуляться. Сходите на улицу, проветритесь. Вы уже достаточно давно не были на улице. Выйдите в коридор и идите к двери, которая находится с противоположенной стороны от входа в комнату с резервуарами. Приятной прогулки.

Я вышел из комнаты и направился к двери, находившейся прямо противоположено той, которая вела в комнату с баками. Прокрутив колесо, я открыл дверь, она вела в маленький предбанник с одной единственной дверью. Собравшись с мыслями, я толкнул простую, но массивную деревянную дверь без засова, которая очевидно вела на улицу.

На улице же стоял теплый весенний вечер, на небе не было ни облачка, звезды и луна достаточно освещали все вокруг. Я огляделся, однако, здесь очень красиво, тогда я, честно говоря, не задумывался, что спустя три года одного взгляда на окружающий пейзаж будет достаточно, чтобы впасть в уныние. На пристани, которую я позже облюбовал, сидели люди, как нетрудно догадаться, это были ребята Петровича. Я мешкал думая подойти к ним или нет. Я и они, люди с разных планет, к тому же они из-за меня застряли здесь на сутки и, по-моему, были весьма огорчены данным обстоятельством. Да и без этого, о чем нам говорить? Человечество нередко задает себе вопрос о том, какими загадочными и чужеродными будут инопланетяне, когда мы встретим их. Хотя зачастую два человека отличаются, друг от друга на столько, что кажутся двумя разными созданиями: один с одной планеты, другой с другой. Так и здесь я и эти люди. В обыденной жизни мы бы никогда не встретились, а если бы и встретились, то прошли бы мимо друг друга, понимая, что у нас нет ничего общего, никаких точек соприкосновения. Но судьба-злодейка любит сталкивать людей. Причем, кто знает, с кем плечом к плечу ты окажешься завтра.

Тем временем, пока я стоял и переливал из пустого в порожнее, меня заметил один из ребят, помахал рукой и поманил к себе. Я неспешно спустился на пристань. Трое ребят сидели на лавочке, Петрович и тот парень, который поджидал результатов перевязки, сидели на какой-то старой бочке, наверно, она валялась здесь никому не нужная уже много лет. Они все негромко переговаривались, но когда я подошел ближе все затихли. Повисла настолько неловкая тишина, что мне захотелось бегом вернуться в хранилище и запереться в своей комнате.

– Ну что мы как нелюди в самом деле? – заорал один из солдат, сидящих на лавке. Встал и подошел ко мне с протянутой рукой.

– Олег.

Все остальные обступили меня и повторили этот жест. Артем, «Роман. И даже Петрович представился зачем-то еще раз. Но тут я заметил, что парень, который сидел на бочке остался недвижимым. Я посмотрел на него вопросительно. Неужели он затаил такую глубокую обиду.

– Нет, ты не подумай, я не со зла, – будто прочитав мысли, сказал он. – Ты все равно не запомнишь наши имена, даже если постараешься. Через пару лет, да что уж там, через пару дней, все это вылетит у тебя их головы. А вот парня, который отказался с тобой знакомиться, ты запомнишь на более долгий срок, а я почему-то очень хочу, чтобы кто-то из живых меня помнил.

Повисла пауза.

– Мы же будем тебя помнить, – сказал, кажется, Роман.

– Я сказал из живых. А мы с вами завтра перестанем относиться к их числу.

– Ты же сам сегодня взбесился, что останешься здесь на сутки, – не выдержал я.

– Знаешь… Присядь я попробую объяснить, – он похлопал по бочке рядом с собой. Остальные, махнув на нас рукой, вернулись к своему разговору, который я прервал.

– У тебя же нет устройства в голове? Правильно? – после того как я кивнул, он продолжил – Давай построим такую параллель. Давай возьмем опиаты. Пусть будет героин. Ты пробовал героин?

– Нет.

– Отлично. Но ты знаешь, что он приносит удовольствие, верно?

– Да. Но не только…

– Подожди. В первую очередь он приносит удовольствие. Ты никогда не пробовал его, но знаешь что это приятно. Тебе не понять, что это за удовольствие, но ты знаешь, что оно существует. Понятно излагаю?

– Да. То есть ты хочешь сказать, что мне не понять этого и пытаться не стоит?

– Да, но с выводом ты несколько поторопился. Так вот, а теперь представь удовольствие, которое ты понимаешь. Причем возможно, ты сам не знаешь, что в этом мире приносит тебе наибольшее удовольствие.

– Не понимаю.

– Когда устройство только попадает тебе в голову, сначала ты как бы выполняешь во сне свои поверхностные желания. То есть покупаешь себе виллу или становишься рок звездой. Но потом понимаешь, что теперь тебе нечего бояться и стесняться, а в средствах ты больше не стеснен, и тут открывается твое настоящее я. Причем оно может тебя удивить или даже шокировать. Например, ты всю жизнь хотел, допустим, Феррари. Ты какое-то время наслаждаешься этим, но потом бах и понимаешь, что это оказывается совсем не то, что тебе нужно. А нужно тебе как оказывается, чтобы тебя связывали и натирали соски солью. Ну, или что-то в этом роде.

– Удивительно.

– Удивительно то, что наши «мечты» на самом деле продукт воспитания и промывания мозгов обществом.

– Моя жена вот, например, оказывается любила… Любит, чтобы ее ублажали на каком-нибудь лазурном берегу сразу несколько человек. А мне говорила, что путешествовала.

– Я думаю, поначалу она путешествовала на самом деле. А потом истинное я взяло свое. Просто было стыдно признаться. Ты бы признался, если бы оказался, например, гомосексуалистом?

– Нет, я думаю.

– Или тоже бы рассказывал ей, как ты летаешь на ракете, – безымянный захихикал.

– Подожди! – меня внезапно осенило. Я вскочил с бочки. – Вы же, когда меня искали, наверняка, ко мне домой заходили. Что вы там видели?

– Не были мы у тебя дома, – вместо безымянного ответил Петрович который, как оказалось, невзначай слушал наш разговор. – Оставшись одни, люди, вроде тебя, быстро сходят с ума или накладывают на себя руки. Надо было тебя быстро найти, а кроме дачи и дома у нас не было координат. Поэтому я разделил отряд, половина пошла к тебе домой, а другую ты видишь здесь.

– Ну, так, где же они?

– Спят. Они пришли к тебе домой, тебя там не было. Они быстро прибыли сюда и присоединились к спящим. И ты не хуже меня знаешь, что разбудить спящего нельзя. Прости… – сказав последнее предложение Петрович смутился и извинение звучало, как минимум неискренне.

– А отчет какой-то сохранился? – уже скорее из надежды выпалил я.

– Да кому нужны теперь эти бумаги? Они сообщили по радио, что тебя на квартире нет, и запросили добро на отправку в хранилище. Их задача была выполнена, и я со спокойной душой отпустил их. Кто же знал, что ты захочешь что-то узнать? – Петрович опять замялся, видимо, кроме него и Аркадия никто ни о чем не догадывался.

Я кивнул и молча вернулся на бочку к безымянному. Он ничего не сказал, только вопросительно на меня смотрел. Потом достал пачку сигарет и так же молча закурил. В тот момент я понял, что мне хочется кому-то рассказать о том, что случилось, как будто сделать чистосердечное признание. Я открыл было рот, чтобы вывалить на него всю свою историю, но он опередил меня и заговорил.

– Знаешь, что видим мы в своих снах? – спросил он, смотря куда-то вдаль.

– Я… Нет, – мне каким-то чудом удалось сдержать словесный поток, который был готов вырваться из меня.

– Я, правда, могу с уверенностью говорить только за себя, но тем не менее. Всю свою сознательную жизнь я посвятил службе, был в разных горячих точках. И что таить греха довелось лишать людей жизни. Я не терминатор, которому на все плевать, и, конечно, все это отразилось на моем характере. Поэтому мне не повезло завести семью, конечно, девушки у меня были, уж не знаю, что они во мне находили. Но все это было так скоротечно, в один момент я понимал, что все, она меня бесит, прости, прощай и все дела. Причем они не были какими-то стервами-оторвами, одна из них, когда я сказал, что все, мол, отвали, побежала варить мне борщ и неделю бегала ко мне в слезах, просила простить ее. Не знаю, за что, может, конечно, она мне рога нарастила и решила, что я об этом узнал, не знаю, не узнать, да и плевать. Другой я в порыве ярости чуть не сломал челюсть, так она с утра, как ни в чем не бывало, напудрилась, накрасилась и говорит, давай забудем вчерашний вечер. Моя совесть велела бежать от нее со всех ног. Иногда женщины меня удивляли, когда я старался показаться девушке шелковым и мирным, она быстренько сбегала сама, а когда на меня накатывало, я бил ее или оскорблял, она старалась сблизиться со мной. Не знаю, наверно, когда программировали женский мозг, допустили какую-то ошибку.

Так вот, когда мне вшили эту штуку, я твердо решил, что хочу быть счастлив с семьей. Во сне я создал себе некоторый собирательный образ девушки, которая и будет моей женой. С ней я был нежен и добр, а она при этом не пыталась вытереть об меня ноги. Потом мы поженились… ну в этом… во сне. Потом решили завести детей, все было, как в мультиках, и жили они долго и счастливо. И в один момент я понял, что это ужас. Я во сне сидел рядом с колыбелькой и понял, что меня все это просто раздражает до ужаса. Я боролся с желанием перевернуть нафиг колыбельку и раздавить ногой это кричащее нечто, а после этого подойти к жене, пробить ей с вертушки и выкинуть с балкона.

Я проснулся и понял, что больше в этот сон я не вернусь, не быть мне добрым семьянином. Позже, вернувшись ко сну, я создал себе реальность, в которой идет третья мировая, если можно так сказать, и я такой же солдат, как и сейчас, только вокруг не опустевший мир, а царство насилия. Все новые операции во все новых точках мира. И я понял, что вот она оказывается моя мечта – я пес войны. Безжалостный и кровожадный варвар, а не добрый христианский семьянин.

– Даже так… – промяукал я себе под нос.

– Нет, это так и работает. Вот тот парень, – он ткнул пальцем в одного из людей, с кем я недавно знакомился. – Как его зовут, кстати?

– Иван.

– Вот о чем я и говорил, но не суть. Так вот мы с ним только в аду не были. Он всю жизнь мне в уши заливал, что мечтает о том, чтобы купить остров. Но поставили ему устройство, пожил он месяц на острове, а потом понял, что ему надо на самом деле. Дело в том, что он из деревеньки глухой, там у его семьи дом свой. Где-то через полгода как он в армию ушел, дом взорвался, газовые трубы были старые уж больно, ничего не осталось. Ни дома, ни семьи, так он в армии и остался. И вот во снах он от виллы на острове перешел к кособокому дому, где его семья живет.

– Хорошая мечта.

– Никто и не спорит, но хотел-то он на остров, мечтал о нем. Так вот, а вот тот парень, он указал на соседа, он все говорил, что хочет себе фотомодель в любовницы, «сисястую блондиночку» как говорится. Вот он с этой блондиночкой два месяца развлекался, все помню нам в подробностях рассказывал так, мол и так он ее. А потом бац, – безымянный хлопнул в ладоши. – И замолчал. Совсем, на вопросы не отвечает, краснеет.

И выяснилось, что он там блондинку «сисястую» поменял на свою школьную любовь, к которой нежные чувства в одиннадцать лет испытывал.

– Ну и что тут такого-то.

– Да ничего. Только вот ей как одиннадцать лет было, когда он по ней воздыхал, так в его сне и осталось.

Когда до меня дошло, я, видимо, ощутимо скривился.

– Вот! – сказал он, подняв вверх указательный палец. – О чем я и говорю. А о чем мечтаешь ты?

– Я… Я хочу, чтобы всего этого не было. Чтобы Станкич не придумывал устройство, чтобы мы жили как раньше.

– Как по писаному говоришь. Хотя мы с тобой не можем друг друга понять.

– Верно.

Тут группа, где стоял Петрович, разразилась смехом, кто-то видно рассказывал старую хохму. У меня на короткую секунду создалось впечатление, что ничего не произошло, все это был сон, и я просто на пристани со старыми друзьями. Но наваждение быстро прошло.

– Знаешь, – сказал вдруг безымянный. – Не надо никому рассказывать свою историю, и не надо мне тут заливать про то, что ты не собирался. Я же не слепой. А кроме того я не тупой, все догадываются, что произошло. Но никто тебе ничего не скажет, потому что никто не знает, как он бы повел себя в этой ситуации. Никто не может тебя в чем-то обвинить, но и никто не будет тебе сочувствовать. Вот лучше покури, а то как не родной.

– Я так-то не курю.

– У тебя там курева лет на двадцать в загашнике, я бы на твоем месте начал.

– А давай.

Я закурил, когда-то в юности я, как и все, пробовал курить – ведь это было так круто. Но потом бросил за ненадобностью. Поэтому, как в кино, когда человек закуривает и сразу закашливается, как старый туберкулезник, не получилось. Сигареты были дрянные, но, видимо, это единственное, что осталось в этом мире.

Я какое-то время посидел с безымянным, ожидая, что он что-то скажет, но он молчал и смотрел куда-то в пустоту перед собой. Остальные все так же травили хохмы. Посидев еще немного, я притомился и, сославшись на усталость, отправился спать.

Утром Аркадий снял швы и перевязал мне голову, сказав, чтобы я завтра снял повязку и не беспокоился больше об этой ране. Поскольку при этом глаз не болел абсолютно, он констатировал, что у меня, видимо, поврежден нерв, но с этим ничего нельзя сделать. Я не очень переживал по этому поводу, меня вообще мало, что трогало в последнее время.

Потом заорала сирена. Я засек по настенным часам, висящим в каждой комнате, она начинала пищать ровно в 9.45. Я прошел в комнату с сосудами и выполнил те нехитрые манипуляции, что мне были предписаны. Аркадий был доволен.

– Поздравляю, Артем, теперь мы можем со спокойной душой покинуть вас. – Аркадий улыбнулся, но настолько натянуто, что я поспешил успокоить его.

– Аркадий, не волнуйтесь, пока ваше состояние зависит от меня, я вас не подведу, обещаю.

Аркадий снова улыбнулся, еще более искусственно. Видимо, мое замечание только встревожило его, а не успокоило. Мы вышли из комнаты с баками, Аркадий называл ее аппаратной.

– А что за теми двумя дверьми? – я указал на две двери, которые находились на одной стороне. Напомню, на другой стороне находились три двери спальня, кухня и санузел. Про санузел я узнал по характерной табличке на двери. А вот на этих дверях не было никаких надписей, и никто в эти комнаты не заходил, насколько я видел. Я решил, что там находится тот самый источник энергии, про который мне лучше не знать.

– Дурак, – сказал Аркадий и смачно хлопнул себя по лбу. – Простите мне мою глупость. Как я мог это забыть?

– Я вас не совсем понимаю, Аркадий Борисович.

– Проходите, – и он толкнул ближайшую дверь. – Я забыл провести вам экскурсию по вашему месту обитания, у меня нет оправданий, я не знаю, как мог так жестоко ошибиться и забыть показать вам ваши апартаменты. И объяснить, что здесь к чему. – Аркадий густо покраснел.

За дверью находился, по всей видимости, склад, здесь было большое количество стеллажей, все они были полностью заполнены, и сбоку от каждого был список, очевидно, того, что хранится на стеллажах.

– Это склад ваших припасов. Тут еда, одежда, инструменты и прочие принадлежности.

– Я, конечно, не семи пядей во лбу, но уже понял.

Я подошел к одному из стеллажей, здесь в списке значились консервы, я взял банку тушенки повертел ее в руках, обычная банка тушенки. Я обратил внимание на срок годности изделия.

– 25 лет. Что ж, а дальше что? – спросил я Аркадия, показывая ему банку.

Его глаз дернулся, и он изобразил невинную улыбку.

– Я понял, что у нас с вами один срок годности с тушенкой, – блеснул наичернейшим юмором я.

– Занимательно. А вы умеете готовить, Артем?

– Да не очень.

– Тогда, пожалуйста, пройдем в следующую комнату.

Аркадий пулей вылетел со склада, видимо, ему моя шутка не понравилась. Да и не удивительно, я так понял, что он, показав мне мои обязанности, забыл объяснить мне, как мне тут собственно жить. Он гордился своей, пускай, и грязной, но все-таки уверенной психологической победой, благодаря которой убедил меня, что это все надо и мне. А теперь из-за такой ошибки вся его победа уже не выглядела так безупречно. Он, наверняка, корил себя за то, что теперь я уже буду относиться к нему иначе.

Почему-то мне было жалко Аркадия, он все время казался таким уверенным и внутренне сильным. А теперь выглядел как нерадивый школяр. Он слишком серьезно отнесся к данной собственной оплошности, если бы он сделал лицо кирпичом, и сказал, что, мол, теперь давайте проведем экскурсию, я бы даже не обратил внимания. Но он растерялся и теперь вел себя совершенно иначе чем до этого. Кто знает, может это и есть настоящий Аркадий, замученный и затравленный врач провинциальной больницы. А не уверенный в себе успешный доктор, каким он был до этого? Я еще немного побродил по складу, на самом деле, чтобы дать время Аркадию прийти в себя, и нашел полку с сигаретами и спичками и взял себе по пачке. Сигареты были другой марки, нежели имелись у безымянного, насколько мне позволяет судить память мои были более престижными. Что ж надо будет поделиться.

Я пошел в соседнюю комнату, у двери меня ждал Аркадий, который за это время взял себя в руки, и снова выглядел спокойным и непоколебимым.

– Артем, прошу вас простить мое поведение. Я допустил оплошность, а оплошности всегда выбивают меня из колеи.

– Аркадий, успокойтесь, все в порядке. В моем душевном равновесии ничего не поменялось. Мне все так же надо что-то есть, склад еды в соседней комнате. А где еще в этом мире осталась еда мне неизвестно, поэтому я отсюда никуда не денусь. А два раза в сутки покрутить вентиль меня не обременяет.

– Я рад, что вы включили логику, проходите.

Аркадий впустил меня в комнату. Комната была по размерам как кухня, но из мебели в ней был только диван посреди комнаты и книжные полки. Везде, где только можно, были полки с книгами. От них были свободны только дверь и пространство напротив дивана. Нельзя было угадать, что там, ибо это что-то было закрыто брезентом. А над брезентом висели традиционные часы, одинаковые для всех комнат.

Я подошел к полкам на них, как и на складе были подписи. «Современная проза», «Научная фантастика» – кто-то очень педантично подошел к поиску литературы, здесь было представлено на удивление большое разнообразие литературы. Вскоре я добрался и до книг о кулинарии, взял оду из них наугад – «Японская кухня». Неужели у меня на складе есть припасы даже для приготовления японской еды.

– Аркадий, на складе что есть даже водоросли и осьминоги?

– Простите?

– Ну, тут имеется книга о японской кухне.

– А, некоторые экзотические продукты имеются. Но только те, которые долго хранятся. Поэтому приготовить любое блюдо, к сожалению, не получится.

– Что это? – все еще держа в руках книгу о японской кухне, я кивнул на брезент.

Аркадий молча подошел к брезенту и сорвал его. Под ним оказался огромный телевизор, такие обычно вешают в питейных заведениях для трансляции матчей.

– Вот вам еще один способ развлечения. К сожалению, нет возможности пользоваться дистанционным управлением, это связанно со спешкой в подготовке, пульт просто потерялся. Но можно управлять и с лицевой панели. Тут есть видео на любой вкус, – Аркадий заулыбался, видимо, он очень гордился этой подборкой. – Тут есть огромное количество фильмов, большое количество популярных сериалов имеется целиком, самые значимые спортивные репортажи и даже имитация телевидения. Вы включаете видео, и оно работает будто телевидение, в случайном порядке смешивая имеющиеся видео. Посмотрите, как управляться с этой вещью.

Аркадий показал мне, как пользоваться телевизором, очевидно, что если бы у меня был пульт, все было бы значительно удобнее, но на нет и суда нет.

После всех этих манипуляций Аркадий сообщил, что они отбудут ко сну через два часа, и я могу попрощаться со всеми. Он уже собирался покинуть комнату взялся за ручку, как я остановил его.

– Аркадий, а можно личный вопрос?

– Вас интересует, что мне снится? – улыбнулся своей фирменной снисходительной улыбкой Аркадий.

– Да.

– Артем, я, пожалуй, оставлю эту тайну при себе. Мои сны, скорее всего, покажутся вам бесчеловечными.

– Вы там препарируете людей?

– Нет, что вы. Просто мои мечты не совпадают с общепринятыми.

– Вы педофил? Пес войны? Меня уже этим не удивишь.

– Вы упрощаете, Артем, – Аркадия явно развеселили мои догадки. – Все гораздо сложнее. Есть люди, для которых та жизнь, которую вы сейчас ведете, является пределом мечтаний.

– Для этого надо быть конченым кретином. Если бы у меня была возможность покинуть это место и вернуть время назад, я бы сделал это с радостью.

– Вы уверенны в этом? Вдруг вы там, где хотите быть.

– Уверен. А вы, что хотите поменяться со мной местами?

– Нет, но во сне я в схожей ситуации, и тоже думаю, что хочу покинуть это место.

– Это вам надо беспокоится о своем психическом здоровье, а не переживать за мое!

– Как же у вас все просто, Артем! Черное и белое – все ясно и понятно. Педофил? Мерзость. Пес войны? Маньяк. Кто-то сказал что-то, не входящее в вашу картину мира? Больной. Я вам завидую, честно. Ну что ж, мне пора собираться, встретимся через два часа снаружи у входа.

Я прошелся по убежищу, все, кроме безымянного, находились на кухне. Мы попрощались, говоря друг другу дежурные фразы. Я и они, мы не были близки, просто случайные знакомые, которых столкнули обстоятельства, и эти обстоятельства разъединят нас через два часа навсегда. Поэтому после пары стандартных подбадривающих слов и ритуального обнимания с похлопыванием по плечу, повисла неловкая тишина, в которой казалось, что секунды становятся длиннее, нарушая постоянство времени. Я решил, что этим людям есть о чем поговорить и без меня в последние два часа бодрствования, и удалился.

Я вышел на улицу и пришел на ту самую пристань. На той же бочке, что и вчера, сидел безымянный. Я подошел и сел рядом.

– Чего не с остальными?

– О чем нам говорить?

Я молча достал сигареты и сначала предложил их безымянному.

– Нет, спасибо.

– Но они же лучше, чем твои.

– Кто это сказал? Ценник?

– Ну, просто…

– Да ладно, не переживай. Просто не обязательно, что дороже – лучше. Так же как и не обязательно, что вещь, нравящееся тебе, будет дорогой. Но, как я говорил, промывка мозгов – злая штука. Выбирая между штанами, которые стоят всего ничего, но будут удобными и дорогой рваниной, которая натирает тебе яйца, ты выберешь рванину. Это модно и так красиво. А кто так решил? Какой-то дядя, которому надо срочно продать гору рваных штанов, которые натирают яйца.

– Но ведь важно выглядеть стильно. Есть же люди, которые ходят на важные встречи, там нужно выглядеть презентабельно.

– Стильно можно выглядеть и не следуя очередному витку в моде. А то, что тебе пытаются сунуть под «Новым стилем» и «Элитными шмотками», просто вещи, которые нужно продать, как можно большему числу народа. А большим боссам на важных встречах, на самом деле, плевать, как они выглядят, важно, сколько стоит их костюм, этим они и меряются, как… ну ты понял.

– Откуда у тебя все это в голове?

– Когда у тебя на прицеле человек, мир вдруг становится честнее. Он как бы откровенно говорит тебе: «Наша жизнь мимолетна, мы и сами не знаем, когда она закончится, и как тот человек на мушке сейчас явно не думает о том, что его жизнь оборвется через секунду. Так зачем тратить время на переливание из пустого в порожнее, тратя время с бешеной скоростью на то, что этого не заслуживает». С тех пор я думаю о жизни несколько иначе. Знаешь, я тебе даже завидую.

– Что?

– Ты остаешься жить. Не тратить время, а жить. Конечно, тебе так не кажется. Но может когда-нибудь ты это поймешь.

– Пока не понимаю.

– А у меня для тебя подарок, – безымянный начал рыться в карманах разгрузки. – Держи.

– Спасибо.

Он протянул мне плеер. Обычный мп3 плеер и шнур зарядки к нему. Меня разобрало любопытство, что же слушает этот человек, и я ,вставив наушники в уши, нажал на плей. Я ожидал чего угодно, но в ушах раздалась, можно сказать, оркестровая музыка. Я несколько ошарашено посмотрел на дисплей. Надпись гласила «Mono».

– А почему не стерео? – спросил я.

– Ха-ха, – издал издевательский смешок безымянный. – Это коллектив так называется “Mono”. Там вся музыка на плеере примерно такая же.

– Неожиданно.

– А что ты ожидал, что там будет играть метал?

– Да, что-то вроде того.

– Почему?

– Ну, она тебе больше подходит!

– Кто это сказал?

– Не знаю! Что ты хочешь-то от меня?

– Я хочу, чтобы ты понял, люди, даже которые кажутся тебе примитивными, например, алкаш Володя из подворотни, гораздо более сложны, чем кажется. И не надо всех грести под одну гребенку. Ты гораздо сложнее, чем кажешься даже себе. То, что ты сделал со своей женой, как я понимаю, ты сам определяешь как жестокость. Кто-то скажет, что это просто слабость. А я скажу, что это проявление силы, способность вырваться из под власти обстоятельств – это настоящая сила.

Мы надолго замолчали. Мне нечего было сказать, тогда как он со своими убеждениями был бесконечно далек от меня.

– Знаешь где другое хранилище? – вдруг выпалил он.

– Нет, конечно. Где?

– Вверх по течению, километрах в пятидесяти.

– Так близко?

– Да. Их же строят там, где есть такие как ты. Вот там, в пятидесяти километрах, располагается старая ткацкая фабрика, в ней то и располагается хранилище, я видел на карте. Если одиночество станет невыносимым, и ты захочешь уйти, там есть человек, который не спит.

– Почему никто не сказал об этом?

– Страх. Мне плевать, я научился жит,ь и теперь мне не страшно уходить. А остальные боятся за свою жизнь, поэтому молчат.

– Тогда почему ты отправляешься спать?

– Я не так прост. Я тебе попозже что-то покажу.

И мы замолчали, безымянный открыл рот только, чтобы попросить наушник, и потом мы сидели молча, слушая музыку группы со странным названием “Mono”.

Вскоре пришло время отбытия, назначенное Аркадием, и мы подошли к входу. Все уже были здесь и явно были в приподнятом настроении. Все только ждали команды Аркадия, и тот не заставил себя ждать. Все поспешили куда-то в сторону. Мы шли вдоль цеха, пока не подошли к металлической двери, расположенной ровно посередине этого самого цеха. Аркадий открыл дверь, за ней был шлюз, в котором военные начали скидывать свое оружие и снаряжение.

– Артем, сейчас мы заварим дверь изнутри, отойдите немного мало ли что.

– Без проблем, удачи вам ребята, сладких снов.

Все по очереди еще раз обняли меня, кто-то бормотал слова благодарности, кто-то пытался подбодрить.

– Так, стоп! – заорал безымянный. – Надо хоть в уборную в последний раз сбегать, товарищ капитан?

– Только быстро!

– Есть.

Безымянный шустро побежал по направлению к лесу.

– Кто еще желает оправиться на природе? – закричал Петрович, когда безымянный скрылся между деревьями. – А то потом все трусы обд…

Он не успел договорить, раздался взрыв. Я машинально зачем-то пригнулся. Петрович заорал благим матом, и все побежали в сторону леса. Я побежал следом, неужели безымянный бросил гранату в хранилище или что-то вроде того, но тогда зачем мы бежим в лес. И тут все резко остановились как вкопанные, я от неожиданности налетел на одного из вояк, но они были достаточно массивными, поэтому я просто врезался в него как в стену. Когда я, наконец, посмотрел в то место, куда они уставились меня сразу вырвало. Там на спине лежал безымянный в луже собственных мозгов и крови. Аркадий зачем-то проверил пульс от чего меня еще раз вырвало. Безымянный лежал на спине, отверстия во лбу не было, наверно, он стрелял себе в рот. Задняя часть черепа превратилась в месиво, а из носа ручейком струилась кровь. Только глаза бессмысленно продолжали смотреть куда-то в небо. Почему я решил, что это был взрыв, я не знаю. Но от того что это был выстрел, проще мне не становилось. Ведь безымянный пятнадцать минут назад сидел и размышлял о жизни, а теперь он так легко с ней расстался.

Меня все также мутило. Аркадий снял халат и накрыл им безымянного. Петрович и остальные бурно переругивались. В конце концов они решили сбросить его труп в реку, а здесь в лесу, на скорую руку, соорудить крест. Чем они и занялись. Я остался стоять тут, Аркадий подошел ко мне и что-то говорил, я не понял, просит он меня о чем-то или просто говорит. Я что-то ему ответил, он кивнул и куда-то ушел.

Вскоре из двух толстых веток березы один из бойцов и Аркадий соорудили крест. К тому времени я пришел в себя и принялся им помогать. Хоть слабость и не прошла, но я уже был в порядке и мог соображать.

– Я думал это взрыв, – сказал я просто в воздух.

– Не мудрено, у стены ведь стояли, звук так отразился, – сказал боец. – Ты как?

– Средне.

– Не мудрено, не каждый день такое видишь, чтобы человек себе из автомата голову разнес. Ты же с ним сейчас сидел, он ничего такого не говорил?

– Сказал, что что-то покажет.

– Молодец. Показал, бл…

Больше боец ничего не сказал. К тому времени как мы водрузили крест, подошли остальные, которые, видимо, и предали безымянного воде. Мы еще немного постояли у креста, переводя дух, потом кто-то, кажется, Аркадий, прочел молитву, и мы медленно пошли в сторону хранилища.

Аркадий и военные еще раз попрощались и зашли в шлюз. Они закрыли за собой дверь, и я услышал как изнутри сработал засов. Я стоял метрах в пяти от двери, не двигался. Со стороны я, наверно, больше походил на статую, чем на человека. Даже когда стихла сварка и люди отправились внутрь хранилища, я все еще стоял на том же месте.

Вскоре пошел дождь. Теплый весенний дождь, он лил так, как будто старался смыть с лица земли все живое. Я мгновенно промок до нитки, но продолжал стоять и неотрывно смотреть на дверь. Только звук грома вывел меня из прострации, я очнулся и побрел к своему жилищу. А дождь нещадно лил, видимо, он скорбел по безымянному или, наоборот, просто спешил отмыть лес от его останков. Мне не узнать.

Что ж, вот так началось мое одинокое бдение, длящееся уже три года и четыре дня.

8

Как описать вам те три года, что я прожил здесь? Я бы хотел разделить жизнь здесь на несколько этапов, если так можно выразиться.

Первый этап – отчаяние.

Когда я остался один, первые несколько дней ничего не происходило, я жил как раньше: ел, спал, читал книгу, подсоединял шланг к резервуарам. Никаких трудностей с этим я не испытывал, ну, остался я один и что? Мне даже было комфортно и спокойно, я мог спать, сколько хочу, и делать, что хочу.

Но потом однажды вечером я сидел на диване в игровой (так я называл комнату с книгами и телевизором) и спокойно читал книгу. И тут меня кольнуло в сердце. Было такое ощущение, что меня будто коснулся призрак. Я не верю, во всякие параллельные миры и прочую белиберду, но в тот момент во мне проснулись одновременно все суеверные страхи, которые долго томились где-то далеко в мозгу и вдруг нашли выход на поверхность. Страх растекся по всему телу, и тут раздался какой-то скрип. До сих пор не знаю, скрипнуло ли что на самом деле или это просто мое воображение, но перепугался я не на шутку. Я вскочил с дивана и выбежал в коридор, там стояла абсолютная тишина, но в воздухе витало предчувствие чего-то ужасного. Я крикнул: «Кто здесь?». Мне ответила тишина. Я прошел по комнатам, никого не обнаружив.

Но чувство опасности не покидало меня, и я отправился на улицу. Я толкнул дверь в предбанник, она легко поддалась. Я выругался про себя. Почему я не закрыл дверь, кто угодно мог попасть сюда. Страх стал практически осязаемым, мурашки побежали по спине. Я все-таки справился со страхом, и вышел на улицу. Нет, я не вышел, я выбежал на заплетающихся ногах.

Лето уже почти вступило в свои права, поэтому сегодня днем стояла удушающая жара. Однако уже вечером разыгралась непогода. Гроза нещадно обрушивала на землю потоки воды, щедро сопровождая все это всполохами молний и треском грома.

По времени сейчас должно было смеркаться, но из-за тяжелых, черных грозовых туч казалось, что уже наступила ночь. Я топтался у двери, промокнув насквозь за долю секунды. Я силился что-то разглядеть сквозь пелену дождя, но никого не было видно, только ветер завывал в лесу. Я снова крикнул: «Эй! Здесь кто-то есть?». Мой голос потерялся в треске грома. И тут вспыхнула молния, она осветила лес на долю секунды. Но в этом всполохе мне показалось, что я увидел силуэт человека. Как раз там, где покончил с собой безымянный.

Я заорал как сумасшедший и вбежал в свое жилище. Когда я закрывал внутреннюю дверь, мне показалось, что кто-то открыл дверь в предбанник. Я в панике побежал на склад и схватил первую попавшуюся банку с едой, после чего я забежал в комнату с резервуарами и закрыл на засов и эту дверь. Банку с едой я отбросил куда-то в сторону, а сам уселся напротив двери и стал, как сумасшедший таращиться на дверь. Из транса меня вывела сирена. Я быстро переставил шланг, и, когда она затихла, я весь обратился в слух.

Стояла тишина, здесь даже не было слышно грозы, или она просто уже закончилась. Но мне упорно казалось, что там кто-то есть. Я решил переночевать прямо здесь. Через пару часов бдения меня все-таки сморил сон. Я улегся прямо на полу. Ночью меня что-то разбудило, снова приступ страха. Я подполз к двери и прислонил с ней ухо. Вдруг тишину нарушил какой-то грохот. Я в ужасе отпрянул от двери. Воображение рисовало мне картину, в которой изрядно распухший от воды труп безымянного сейчас бродит по складу. Глаза против воли наполнили слезы, к горлу подступил комок, я не мог пошевелиться, страх полностью мной овладел.

Тут сам не зная почему, я начал бормотать молитву. Всю свою жизнь я относился к религии прохладно. В моей семье не было религиозных людей, поэтому в детстве мне не привили любовь к всевышнему. Моя жизнь не была ни плохой, ни хорошей, поэтому обращаться к религии, затем чтобы узнать, за что мне такие муки или, наоборот, поблагодарить за дары мне не требовалось. А тут я сидел, забившись в угол, и читал молитву. Я даже не был уверен в том, что произношу правильные слова, но почему-то становилось легче. Вскоре я забылся тревожным сном. Разбудила меня опять же сирена, я уже на автопилоте поменял шланг.

После этих манипуляций, я подошел к двери и снова прислушался. Стояла тишина, ничто не нарушало ее. Я собрался с мыслями и открыл засов. Естественно, никого в помещениях не было. Я осмотрел все помещения по кругу, никого. Когда дошел до склада, мне стало одновременно стыдно и смешно. Когда я накануне схватил банку с едой, то задел соседние, и ночью они повалились с полки. Заметно успокоившись, я пошел в комнату с резервуарами и взял банку. Думаю, будет занятно сказать, что я взял с собой в свое импровизированное убежище поваренную соль, а не еду.

Позавтракав, я, наконец, собрался с силами и отпер дверь в предбанник. Там, как не трудно догадаться, никого не было. Выйдя на улицу, я опять же не увидел ничего криминального, ничьи следы не вели к моему жилищу. Утро выдалось погожим, свежесть и прохлада вчерашней грозы еще не улетучились. Я рассмеялся уже в голос, как же меня угораздило, как маленькое дитя испугаться грозы, но, тем не менее, в лес я решил пока не ходить.

Я закурил, от сердца заметно отлегло. Что ж, видимо, человек и прикоснулся к религии, чтобы защититься от неизвестного. Это сейчас мы можем объяснить если не все, то многие явления на Земле с научной точки зрения. От грозы до землетрясения. Человек стал умным, нас стало много, мы перестали бояться и теперь легко отказываемся от религии, которая давала нашим предкам то спокойствие, которое мы приобрели в знании. Мы редко остаемся одни, и уж тем более прогресс сделал нас, беззащитных людишек, опасными тварями. Теперь можно и посмеяться над религией. Но, когда мы остаемся одни наедине с тайной или попадаем в ужасную ситуацию, мы лицемерно начинаем искать ответы у всевышнего. Наука не научилась лечить рак, поэтому человек, еще вчера тайком от жены бегавший к соседке для ублажения, уже сегодня, узнав, что у него рак, начинает неистово молиться и поститься, спрашивая у всевышнего, за что ему это. Когда же человечество научится лечить рак, мы снова посмеемся над своими просьбами к всевышнему.

Человечество создало себе религию, чтобы не бояться. Прогресс дал нам знания, чтобы понять, что не надо бояться. Но когда знания не могут чего-то объяснить, человек перестает противно хихикать, и лицемерно бежит просить у всевышнего пощады.

Я просто человек, винтик в механизме. Такой же как все. Вчера, когда я запаниковал, я сидел и молился. Лицемерно надеясь, что всевышний мне поможет. А сегодня, поняв, что мой страх происходит из примитивных страхов и обмана зрения, мне смешно. Вчера мне было не до смеха, и я звал на помощь, а сегодня мне стыдно за то, что я дал слабину.

За следующий месяц еще несколько раз происходили похожие случаи. Видимо, мозг начинал рисовать мне странные картинки из-за отсутствия общения с живыми людьми. Я научился бороться с этими приступами, когда на меня накатывала волна, я начинал говорить. Просто говорить с пустотой, как будто рядом со мной кто-то есть, это помогало. Потом приступы страха стали слабее.

Очень хорошо помогала музыка. Я просто включал плеер и сидел, потихоньку обретая спокойствие. И, как я уже сказал, по истечению месяца приступы прекратились совсем. И наступил новый этап.

9

Второй этап – скука.

Каждый из нас когда-нибудь ловил себя на мысли, что ему становится скучно. Кажется, что все опостылело и просто нечего теперь делать. А голос в голове навязчиво интересуется: «Ну чем же теперь заняться?». Мы сидим и думаем, как же занять внезапно освободившийся часок. И в момент, когда скука становится удушающей, приходит, наконец, решение, например, позвонить давно забытым друзьям и сходить куда-нибудь, или вспомнить, что вы, когда-то давно очень хотели посмотреть фильм, но почему-то этого так и не сделали.

А теперь представьте, что может случиться с человеком в моем положении, ведь никакого «спасения» от скуки у меня нет. И вот однажды вечером я посмотрел какое-то кино, кажется, это был старый ужастик, не помню точно. И тут я понял, что мне абсолютно нечего делать. Я был сыт, в хранилище был порядок, кино я посмотрел, читать мне не хотелось. И все! Вот тут-то и возникла проблема, в мирное время я бы позвонил кому-нибудь или полез бы в интернет читать, что нового произошло в мире. Но звонить теперь решительно некому, да и нового в мире ничего теперь не происходит.

Весь тот вечер я просто бродил по хранилищу, пока не уморился в конец и не лег спать. Утро не принесло мне облегчения, ведь раньше, скажем так в прошлой жизни, утром я бежал на работу, у меня были какие-нибудь дела, обязанности, потом домой, а там меня ждала Лина, с которой мне никогда не было скучно.

Но теперь время тянулось угрожающе медленно, часы казалось, издеваются надо мной и намеренно медленно двигают по кругу секундную стрелку. Первые дни я через силу заставлял себя читать и смотреть кино, чтобы просто скоротать время, при этом я все время поглядывал на часы, всегда оставаясь недовольным, ибо я считал, что прошло уже несколько часов, но настенные часы не разделяли моей уверенности, сообщая, что прошло всего несколько минут. Через неделю я научился спать после обеда, опять же чтобы просто ускорить бег времени. Но это слабо помогало, я чувствовал, что скоро сойду с ума. Мне начала докучать головная боль, даже не боль, а какая-то тяжесть, пару часов бесцельного брожения по хранилищу и от висков по всему черепу растекалось это ощущение.

К концу четвертой недели я уже был на грани, я снова вспомнил всевышнего, только теперь я просил его не спасти меня, а, наоборот, избавить от этого бремени, забрав мою жизнь. Понимая, что он мне вряд ли поможет, я уже начал придумывать, как максимально безболезненно покончить со всем этим.

Но как-то утром я осознал, что поспешил на тот свет. За время пребывания в хранилище я выходил на улицу только для того, чтобы покурить, да и то не отходил далеко от двери, тот суеверный страх все еще жил где-то глубоко во мне. В одно утро я привычно закурил на привычном месте, но не остался на месте, а, шаркая, поплелся в сторону причала, на котором мы беседовали с безымянным.

Я уселся на бочку, ту самую бочку, на которой мы сидели с безымянным в день его кончины. Тут я совершенно автоматическим движением достал плеер безымянного и включил музыку, я не разбирался в музыке данного жанра, поэтому включил первый попавшийся альбом. Пейзаж передо мной поменялся, что было не удивительно, когда я сидел здесь в последний раз была еще весна, а теперь бушевало лето, удивительно красиво, безымянному бы, наверно, понравилось. Хотя, я не могу знать нравятся ли ему летние пейзажи, я вообще не могу знать, что ему нравилось в этой жизни, а что нет, ведь мы были знакомы всего пару дней. Но отчего-то я был уверен, что ему бы здесь понравилось. Наверно, потому что музыка, играющая в наушниках, идеально подходила к такому пейзажу. Здесь бы очень понравилось Лине. Она у меня любит такие места, вернее любила. Или же вообще не любила никогда. Откуда мне знать. И тут откуда-то из глубины меня вырвался вопрос к самому себе. Интересно, а любила ли она когда-нибудь меня? Я никогда не смогу ответить на этот вопрос. Сейчас я понимаю, что все эти слова вроде «Я люблю тебя», «Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь» просто набор букв. Мы сначала вкладываем в это некоторый смысл, не до конца понимая ответственности за эти слова, а потом просто повторяем их по инерции, боясь, разуверится в них. Любил ли я Лину когда-нибудь? Я не уверен в этом. Когда-то я был уверен в себе, в ней, я считал, что все это по-настоящему. Но теперь я задумываюсь, вдруг все это просто самовнушение. Мы прикидывались счастливой семейной парой, а на самом деле нам просто было удобно вместе.

Сейчас, конечно, кощунственно об этом говорить, когда я почти гарантированно отправил на тот свет свою жену, но вряд ли в других обстоятельствах я задумался бы над этим. Мы так бы и прожили всю жизнь, давая ложные обещания. Эти мысли даются мне очень тяжело, совесть кричит: «Да как ты смеешь вообще так думать, убийца! Мало того, что лишил жизни свою жену, так теперь решил попрать ее память?». Но мозг, сдаваясь под натиском совести, говорил, что я прав. Наверно, это время дало шанс мне подумать, еще через пару лет и совесть сдастся, и я решу, что Лина заслужила этой участи. Как же сложна и неоднозначна наша жизнь, безымянный много в ней понимал, но это ему не помогло.

Почему же он все-таки покончил с собой? Еще одна тайна. В мире есть вещи, знать которые нам не дано, что может и к лучшему. Кстати, давно я не был на его могиле. Точнее я не был там с момента похорон.

Я встал с бочки и пошел по направлению к лесу теми же ленивыми шаркающими шагами, как вдруг я пнул что-то металлическое. Я нагнулся и от удивления отскочил. Под ногами у меня лежал пистолет. Наверно, это безымянный выкинул его, когда решился на самоубийство. Я аккуратно поднял пистолет. Раньше я никогда не держал в руках огнестрельное оружие, поэтому очень боязливо вертел его в руках. Кое-как я разобрался, как достать обойму. Патронов в ней не было, но вместо патрона в обойму была всунута сложенная бумажка. Я достал ее, это записка написанная обычной шариковой ручкой. Пистолет достаточно долго лежал здесь под дождями, и она сильно размокла, но можно было разобрать, что на ней написано. Большими буквами неровным подчерком было написано : «РАЗМЕЧТАЛСЯ!!!», и чуть ниже маленькими буквами: «P.S. зато им можно напугать».

Я засмеялся, кстати, я не смеялся, наверно, уже целую вечность. Эта находка повеселила меня, у безымянного весьма специфичное, хотя хорошо развитое чувство юмора. Убрав пистолет за пазуху, я отправился к его могиле. Я постоял там совсем немного, но когда глянул на часы, оказалось, что эта прогулка заняла у меня без малого четыре часа. Я пообедал и лег спать.

Когда еще через целых три часа я проснулся, на меня, наконец, сошло озарение. До этого я жил как все, бегал на работу, потом бежал еще куда-то и снова куда-то и так по кругу. Мы жили в бешеном темпе и вероятно именно это ставил безымянный нам в укор, говоря, что наша жизнь мимолетна, а мы переливаем из пустого в порожнее.

Мы не успеваем понять, что мы делаем. Мы бежим на работу, которую не любим, но мы не успеваем понять, что она нам не нравится, потому что нам уже пора делать что-то другое. Что? Ну, например, хобби, непременно дорогое чтобы было, на что тратить деньги, заработанные на нелюбимой работе и чтобы во время работы не возникало вопросов вроде: «Зачем?». Потом мы торопимся обустроить личную жизнь, скорее, быстрее, надо жениться и родить детей, а то потом не получится. И никаких вопросов, «так надо!» или «так у всех!». А зачем надо как у всех? Затем чтобы не думать, не утруждаться. А потом финита ля комедия – развод. Почему? Зачем было тогда торопиться? Не стоит ли попытаться сохранить брак? Нет, некогда, «все разводятся ничего страшного». Главное быстрее и поменьше об этом думать. В таком бешеном темпе и пролетает наша жизнь, и с такого ракурса она действительно мимолетна.

И только теперь оставшись абсолютно один, я понял, что жить-то я начал именно сейчас. Сознательно проживая каждый день, отдавая себе отчет, что я делаю и зачем. Все, что было раньше, это не жизнь, это просто слепое следование по чужим следам. Я не думал, я торопился делать, делать так, как делал до меня кто-то другой и еще тысячи людей до него. У каждого человека на Земле была программа, которую он выполнял, как заводная игрушка, а когда завод кончался, отправлялся в утиль. Самое страшное эту программу нам никто не навязывал, правительство, тайные организации, нет, все проще, и если грубо, то люди поимели себя сами. Мы настолько отвыкли жить с пониманием, что даже отказались придумывать себе мечты, используя уже готовые заготовки, которые помогают нам следовать заранее установленной программе.

И теперь у меня что-то вроде ломки. Программе больше не надо следовать, но мои собственные мысли и идеи настолько атрофировались, что им тяжело снова рождаться в моей голове. А может они просто не могут рождаться, ведь с самого рождения я попал в этот бешеный водоворот. Но теперь я на суше. Меня спасли. Меня спасли все те люди, которые добровольно залезли в клетку. Я свободен, я просто еще не научился пользоваться этой свободой.

Раз я сейчас думаю об этом, то, видимо, мои собственные мысли уже оттаивают и приобретают форму. Или же мой рассудок просто немного помутился, я не вправе исключать этого. Но мне стало заметно легче. То, что так нестерпимо давило на голову, понемногу разошлось.

Со временем я приходил все к новым выводам на счет моей жизни, и это радовало меня, теперь я все делал медленно и степенно, обдумывая свои действия, принимая решения. Мысль о сумасшествии не покидала меня, ведь годом раньше я бы даже не задумался над тем, что теперь являлось для меня непреложной истиной. Но пусть будет так, я несколько помутился рассудком, зато взамен я получил какое-то приятное чувство легкости и свободы. Меня это устраивало.

Полностью справиться с одиночеством все равно пока не получалось, и иногда, когда я, например, сидел у телевизора, на меня неожиданно накатывала тоска. Пока как-то раз, сидя и смотря в пустоту сдавливаемый неведомой пустотой, я не заговорил.

– Здравствуй, дружище.

Естественно мне ответила только звенящая пустота.

– Как у тебя там дела-то? У меня тоже все неплохо.

И в таком духе я проговорил с пустотой минут десять.

И мне сразу полегчало, та тоска мгновенно испарилась. Как будто рядом со мной кто-то сидел. Я мысленно действительно представлял себе абстрактного собеседника, который мне даже что-то отвечал. Я думаю, с этого момента мое сумасшествие можно считать окончательно подтвержденным фактом.

Но это работало, вскоре вместо абстрактных людей я начал представлять себе знакомых. Безымянного, Петровича, Аркадия, других людей из прошлой жизни. Иногда я разговаривал с Линой, но наш «разговор» быстро переходил на повышенные тона, поэтому я редко общался с ней. Чуть позже я начал включать на телевизоре имитации дневных эфиров. Мне было глубоко все-равно, что там показывали, просто, когда в хранилище работал телевизор, мне казалось, что мои собеседники отвечают мне. Вот такая вот интересная форма сумасшествия. Теперь тоска ушла, скука больше не приносила головной боли. Наконец, мое существование здесь стало похоже на жизнь.

10

Этап третий – побег.

К началу осени меня начала посещать новая навязчивая идея – сходить домой. Нет, не сбежать, просто бросив людей в хранилище умирать, а именно сходить туда и проверить, что же там. Одним глазком взглянуть на диван, на котором я оставил спящую Лину. Поставить точку, если так будет корректно выразиться в моей ситуации. Сначала эта мысль проскакивала в моей голове абсолютно мимолетно. Начавшись с воспоминаний о Лине и былых временах, она тихо возникала где-то на задворках сознания и так же незаметно исчезала без следа, уж больно фантастичной и ненужной казалась она мне.

Так пришла золотая осень, мне казалось, что я уже обрел полное душевное спокойствие. Каждый день я встречал если не с радостью, то с теплым чувством начала нового дня. Кстати, забавно, что в прошлой жизни я никогда не чувствовал этого. Каждый день воспринимался как должное, а то и как мучение. Я и не знал, что утро – это не только время, когда необходимо быстро поесть, одеться и сломя голову бежать на работу. Это еще и время, когда вокруг тебя просыпается мир, этот день абсолютно не такой, как предыдущий и с такой же уверенностью можно сказать, что завтрашний будет отличаться от нынешнего. Жаль, что я понял это только теперь. В прошлой жизни я часто путал даты, дни недели и всегда считал, что это из-за моей рассеяности. Но теперь я понимаю, что причина в том, что тогда дни, и, правда, были неразличимы между собой.

Одиночество научило меня понимать ценность проживаемых минут, а вынужденная праздность научила меня обращать внимание на мелочи и восторгаться ими. Конечно, иногда я усмехаюсь над собой думая, что это просто легкое помутнение, адаптация к новым условиям, но со временем все чаще мне кажется, что эта жизнь мне нравится больше прошлой.

Но одной, еще по-летнему теплой, сентябрьской ночью эта душевная идиллия была подорвана. Мне приснился странный и ужасающе реалистичный сон.

Мне снилось, что я просыпаюсь. Просыпаюсь на своем диване в квартире, где мы жили с Линой. На том самом диване, где я оставил Лину. Я осматриваюсь, в квартире тишина и порядок. Кто-то, кажется, хлопочет на кухне. Я пытаюсь что-то сказать, но понимаю, что в горле у меня сухо, как в пустыне, поэтому вместо речи, я выдаю только нечленораздельный хрип. Я пытаюсь подняться, но и это у меня выходит с большим трудом. Я обращаю внимание на свою болезненную худобу и неестественно бледный цвет кожи. У меня никак не получается сесть, тело наполнено иголками, ощущение такое-же, когда отекает рука, только по всему телу. Я снова пытаюсь позвать того, кто на кухне, но снова лишь хриплю.

Отчаянная попытка сесть, но тело пронизывает спазм, и я с грохотом падаю с кровати. Я лежу лицом вниз и не могу пошевелиться, надеюсь, тот, кто у нас на кухне, услышал грохот и сейчас придет. Я слышу топот, кто-то бежит сюда из кухни, очень характерная манера бежать, чуть припадая на одну ногу, так бегает только один человек. В этот момент кто-то поднимает меня и усаживает на диван. Лина, ну, конечно же, это она.

Только она не похожа сама на себя. Сколько я ее помню, она всегда очень щепетильно относилась к своей внешности, но сейчас она выглядела, как минимум плохо. Волосы лежали в каком-то хаосе, видимо, после сна она не расчесалась. Лицо заметно осунулось и побледнело, под глазами были синяки, будто она не спала неделями или все время плакала. Ее шелковый халатик, который всегда элегантно подчеркивал ее формы, сейчас свободно болтался на ней.

Если бы Лина не была моей женой, а скажем одноклассницей, то я бы вряд ли узнал ее сейчас. Но это она – моя Лина. Лина смотрела на меня, улыбка появилась на ее лице, и вдруг из ее глаз ручьем брызнули слезы. Она бросилась меня обнимать, рыдая и причитая: «Слава Богу! Слава Богу! Слава Богу!». Я хриплю, пытаясь что-то сказать, чувствуя, что мои глаза тоже готовы наполниться слезами, но слез почему-то нет. Она отстраняется от меня, смотря мне прямо в глаза:

– Что-то надо? Где-то болит?

– Хрррррммм, – я пытаюсь сказать, что ужасно хочу пить, но не могу.

– Не понимаю. Вить, покажи как-нибудь, не говори.

Я несколько раз открываю и закрываю рот. «Воды?» – догадывается она. Я долго моргаю в знак согласия. Она убегает и возвращается со стаканом воды в руках. Придерживая мне голову, она поит меня. Я несколько раз давлюсь, вода, попадая мне в желудок создает ощущение, будто меня ударили ножом в живот, но мне сразу становится несколько лучше.

Все это время Лина смотрела на меня с улыбкой и плакала. Несмотря на кажущуюся реальность происходящего где-то в глубине души я понял, что это лишь сон. Она назвала меня Витей, но ведь я не Виктор, я Артем.

Я думаю каждому из нас приходилось во сне осознавать, что все вокруг иллюзия. Я смотрел на Лину, стараясь уловить каждую секунду, что мне даровало сновидение.

Я попытался обнять ее, тело не особо слушалось, но она поняла мои намерения и обняла меня, так крепко, как никогда раньше. Мне даже показалось, что у меня хрустнули ребра.

– Я.. Вернусь… – попытался сказать я.

– Что? Повтори, я не понимаю, – она вновь отпрянула от меня и теперь внимательно смотрела за моими губами, повторяя мои движения, стараясь понять, что я силюсь сказать.

– Я вернууусь…

– Вернешься? Куда? О чем ты?

– За тхобфффой, – силы покинули меня.

– За мной? Зачем? Я здесь. Я с тобой. Я тебя никогда не брошу.

Я улыбнулся этим словам. Я пытался сказать что-то вроде, я знаю. Но не получилось, и в этот момент я проснулся.

Я вскочил с кровати, весь в холодном поту, тяжело дыша. Мне даже чудилось, что в комнате витает запах Лины. Я никак не мог перевести дух, мотаясь по комнате из угла в угол. Тут мозг пронзило чувство вины, я будто только сейчас подумал о том, что Лина бы меня не бросила. Несмотря на то, что я провел не один час в этих думах именно сейчас они вызывали во мне почти физическую боль. Кто знает, какие грезы скрываются в моем мозгу, может быть, если бы мне установили устройство, то я бы дошел до таких крайностей, по сравнению с чем мечты Лины о разгульной жизни, просто детские шалости. И она бы меня не бросила, я знаю, я уверен в этом.

И тут я решил. Решил бросить все это, всех людей там, в убежище, и бежать со всех ног к своей жене. Мне просто необходимо сдержать слово, я обещал за ней вернуться.

В этот момент я, слабо соображая что к чему, стал быстро одеваться. Вбежав в помещение склада, я стал собирать еду. Естественно, никаких рюкзаков не было предусмотрено, ведь я не должен был куда-то уходить отсюда. Поэтому я схватил какой-то свитер, накидал в него консервов и связал в некоторое подобие авоськи. Закинув ее на плечо, я выбежал на улицу. Стояла темная, пасмурная ночь. С неба сильно лил дождь, его тяжелые капли срывали последние листья с деревьев. Земля под ногами превратилась в месиво.

Но мне было все равно, я бежал по направлению к реке, еще с детства я помнил, что выше по течению есть небольшой старый мост, мой план состоял в том, чтобы дойти до этого моста, перебравшись через который, я окажусь в городе. Точнее на противоположенной по отношению к моему дому его окраине.

Я бежал, то и дело падая, поскальзываясь на мокрой пожухлой траве. Но это не могло меня остановить. Я промок до нитки, кажется, порвал куртку, но продолжал бежать. Как мне казалось, я бежал безумно долго. Иногда я терял из виду реку, мне начинало казаться, что я хожу кругами. Но вот я набрел на грунтовую дорогу, верный знак того, что я иду в верном направлении.

Вскоре я начал узнавать места и понял, что до столь желанного моста осталось уже совсем чуть-чуть, буквально пятьдесят метров. Я добежал до места, где дорога сворачивает прямо к реке, прямо скажу, последние метры, я несся, будто от этого зависела моя жизнь.

Но моста там не оказалось, дорога упиралась прямо в воду. Я всматривался в воду, посреди реки находилась опора моста, но самого пролета нигде не было. Я не понимал, что происходит, пока чуть ниже по течению не увидел ржавеющие остатки металлических ферм лежащих в воде. Я был разрушен, точно также как этот мост. Судя по его состоянию, он давно уже пришел в негодность. Последний раз я был здесь ребенком, поэтому, вероятно, мост уже давно в таком состоянии. Я лихорадочно соображал, есть ли иные пути в город, но не мог ничего вспомнить.

Тем временем ужас, навеянный сном, понемногу проходил. Я понял, чем дольше я торчу здесь, тем больше вероятность простыть или даже замерзнуть. К тому же я даже не знаю, сколько сейчас времени, вероятно, надо торопиться назад в хранилище, чтобы успеть подключить другую емкость.

Я заторопился назад, но по дороге я думал только о том, как же мне теперь попасть в город. Уже подходя к хранилищу, я осознал, что потерял свою авоську с припасами. Таким образом, у меня ушли в пустоту один свитер и банок пять консервов. Так мое сумасшествие скоро оставит меня голодным и голым. Когда я уже держался за дверь хранилища, я обернулся и сказал в пустоту: «Я вернусь». Темная ночь, которая к тому моменту начинала уже немного светлеть на востоке, ответила мне только шуршанием дождя по листве.

Все мы иногда просыпаемся с тяжелыми мыслями после ночных грез. Никто не застрахован от того, что казалось бы давно забытая рана даст о себе знать с помощью сновидений. Но обычно спустя несколько часов сон теряет свою четкость и больше не тревожит нас.

В моем случае меня больше удивлял тот факт, что кошмары мучали меня достаточно редко. Но этот сон действительно выбил меня из колеи. Он как бы тыкал меня носом в тот факт, что Лина бы меня не бросила. Все то утро я провел сидя на причале, бессмысленно смотря на воду. Сны быстро теряют свою яркость и забываются, так уж устроен наш мозг, но этот сон был настолько реалистичным, что остался в памяти как воспоминание, сохранив детали, а не как сновидение, постепенно теряя краски, а потом совершенно пропадая из памяти, оставив лишь туманные образы.

Ближе к обеду я все-таки победил это наваждение. А мое кинематографичное возвращение, когда я пообещал пустоте вернуться, теперь вызывало только стыдливую улыбку. Хотя говорить о том, что я победил, будет не верно, картинки из того сна все время вставали перед глазами, просто я сумел несколько отстранится от них.

Теперь я с ухмылкой вспоминал свою ночную выходку, это было форменное безумие. Сейчас меня волновало то, что я потерял из-за собственной глупости теплый свитер и несколько банок консервов. Это, разумеется, было не критично, но когда живешь в хранилище, имея конечный запас продуктов и теплой одежды, волей неволей будешь беспокоиться о каждой банке тушенки.

Когда я смог более или менее трезво мыслить, я принялся рассуждать о дальнейших своих действиях. Мысли о Лине так и будут преследовать меня, необходимо было поставить жирную точку. Надо действительно как-то попасть домой. Но как это сделать? Моста нет, надо искать другие пути переправы.

Первым планом, который посетил мою голову, был тот, в котором я все-таки бросаю убежище и просто иду вверх по течению, где-то же должен быть мост или хотя бы брод. Но этот план я быстро выбросил из головы, ведь если не обманывать себя, то моя жена уже давно мертва, и я виноват в ее гибели. Если я брошу убежище, то я уже буду виноват смерти многих людей. Тут уже мое чувство вины дает сбой, ради того, чтобы замолить убийство одного человека, оно толкает меня на убийство сотен людей.

Поэтому первым критерием моего плана являлось то, что я не должен нарушить процедуру подсоединения сосудов. То есть моя экспедиция не должна по времени превышать двенадцать часов.

Это автоматически лишало меня вариантов связанных с тем, чтобы идти выше по течению в поисках моста, обусловлено это с тем, что река выше по течению поворачивает в сторону от города. Значит предстоит сделать крюк, а я не был уверен даже в том, что если бы тот мост, у которого я побывал ночью уцелел, мне бы хватило времени на мою авантюру.

Мост мне, естественно, не восстановить, сейчас уже очень холодно для того, чтобы просто переплыть реку, поэтому я решил соорудить что-то вроде плота. Итак мой план был следующим: утром, сразу после процедуры пере подключения сосудов я иду к месту, где был мост, там меня ждет заранее сделанный плот. Я переплываю на нем реку и иду домой, после чего таким же образом возвращаюсь. Все замечательно.

План мой быстро провалился. В силу того, что в хранилище из инструментов были только молоток, набор отверток и набор ключей. Что ж люди, которые комплектовали убежище явно не рассчитывали, что его обитатель будет строить плот.

В тот момент я вспомнил, что военные сооружали крест безымянному, значит, у них были инструменты, не голыми же руками они рубили деревья. Снаряжение – то они забрали с собой, но мало ли что-нибудь забыли впопыхах.

Однако мне опять не повезло, я обшарил всю эту опушку, нашел то место, где они срубили деревья, но, естественно, ничего не нашел. Было глупо надеяться на это. Я потом еще долго удивлялся, как я умудрился сам себе вбить в голову эту идею о том, что они вероятно что-то забыли здесь, и посвятить этой идее полдня.

Необходимо было придумать план, согласно которому не пришлось бы что-то строить или сооружать. Я вернулся к идее с переправой вплавь. Преодолевать реку в такой холод я боялся. Можно было бы, конечно, дождаться лета и переплыть ее, когда вода прогреется, но если не кривить душой, плавал я очень плохо, и даже в теплой воде вероятность утонуть была для меня далеко не нулевой.

Что ж плавание отметается, путешествие вдоль берега отметается, сооружение плота отметается. Мне видится теперь только одно решение – дождаться момента, когда поверхность воды сама по себе будет проходима. То есть дождаться зимы и спокойно перейти реку по льду.

План кажется замечательным, но есть и минусы. Минус номер один, улицы города, разумеется, никто не будет чистить от снега. Поэтому продвигаться я буду очень медленно и к тому же быстро уставать. Второй минус, в хранилище есть теплая одежда, но я сильно сомневаюсь, что она рассчитана на столь долгое пребывание на морозе. Третий минус, город фактически брошен, кто знает, что может быть под снегом, можно легко наступить на какую-нибудь доску с гвоздями или провалиться в какую-нибудь яму, которую запорошило снежком. И четвертый минус, в городе, наверно, целая куча бездомных животных, зимой есть особо нечего, поэтому они могут быть агрессивными.

Эти минусы очень весомы, я бы даже сказал, что они заставили меня отказаться от этого плана. Я сидел весь день и пытался придумать что-то другое. Но сколько я не силился, все рассыпалось в прах при критической оценке. Тем самым план с зимним форсированием реки становился действительным, несмотря на все его явные недостатки.

Предприятие становилось опасным, поэтому все требовало детальной проработки. Для начала было очевидным, что я пребываю не в лучшей физической форме для подобных марш-бросков. Уже несколько месяцев я живу в хранилище, ведя оседлый образ жизни, да и что уж таить греха, и раньше физкультура никогда не была моим коньком.

В библиотеке я нашел какую-то книгу о фитнесе. Пускай она была явно предназначена для женщин, общие указания в ней были, в соответствии с ними я составил себе программу упражнений на каждый день. Естественно, я бросил курить, хоть я уже и пристрастился к этой пагубной привычке и бросить теперь было не так уж и просто, я сумел справиться.

Кроме того, я решил детально проработать свой маршрут: времени у меня будет не так много, а учитывая, что придется идти по колено в снегу, то тогда мое предприятие вообще рискует превратиться в фарс.

В следующие дни в ходе пробежек, которые входили в мою программу подготовки, я изучал маршрут до моста. Потом прошел этот маршрут пешком, все-таки весь поход я бегом не пробегу, к тому же по снегу, поэтому надо было оценивать скорость при быстрой ходьбе. В хорошем темпе я доходил до моста за полтора часа. Той кошмарной ночью я хоть и бежал, но, видимо, все-таки сильно петлял, поэтому дорога заняла у меня порядком больше времени.

Я нарисовал по памяти карту города, конечно, неточности были, но это мой родной город, его закоулки я знаю, как свои пять пальцев. Я примерно прикинул расстояние, примерно высчитал скорость передвижения, и на бумаге все выходило замечательно, я успевал туда, обратно и еще час форы.

Спустя пару недель тренировок я стал ходить дальше вверх по течению, попутно составляя карту. Ничего радостного я там не обнаружил. Но мое тело позволяло преодолевать все большую дистанцию. И я все дальше и дальше уходил вдоль реки так, что однажды забылся и чуть не опоздал назад к смене сосудов в хранилище.

Вскоре я начал преодолевать большие расстояния за меньшее время, частенько я на целый день уходил в поход, естественно, мне требовался провиант. Из еще одного свитера при помощи ниток и иголки я соорудил себе рюкзак, зашив низ свитера и пришив к поясу рукава, конечно, это было несколько неудобно, да и еще один свитер было жалко, но ничем лучшим я не располагал.

К первым заморозкам я чувствовал себя опытным туристом. Я проходил большие расстояния, и расчеты теперь говорили мне о том, что моя фора будет два, а то и три часа. Световой день укорачивался, но я был не намерен считаться со временем, посему брал с собой фонарь.

Вверх по течению я все-таки обнаружил мост. Пускай мост являлся железнодорожным, по нему без труда можно было перебраться, к тому же судя по направлению путей, они вели к городскому вокзалу. Я сделал себе пометку на карте, ведь так можно без труда попасть в центр города, не плутая. Но для моих целей этот мост был абсолютно бесполезен в силу того, что находился в пяти часах пути вверх по течению реки, такое расстояние я собирался пройти за все свое путешествие.

Но первый снег показал, как я ошибался в своих прикидках. Когда подморозило и снег начал падать большими хлопьями, стало ясно, что это замечательные условия для испытаний. Я полностью собрал свое снаряжение и тронулся в путь. Но все пошло наперекосяк. Моя обувь очень скользила и вскоре промокла. Снег быстро промочил куртку, и двигаться было неудобно. Ветер швырял снежную кашу мне в лицо, что не способствовало скоростному продвижению. Лямки «рюкзака», то есть рукава свитера, намокли и растянулись, груз сместился вниз и теперь при каждом шаге шлепал меня по филейной части. В итоге результаты меня удивили и расстроили, до места предполагаемой переправы я добрался за три часа, а обратно и того дольше. Таких результатов я не ожидал, надо было срочно что-то предпринимать.

Самая главная проблема была в снаряжении. Уже на следующий день я предпринял такую же вылазку, но оделся гораздо теплее: одел два свитера, кальсоны и две пары носок. Результат оказался только хуже, немалую роль в этом сыграла погода, снег не прекратился, но стало теплее, от чего он теперь падал не хлопьями, а тяжелыми, мокрыми комками. К этому добавилось то обстоятельство, что, одевшись теплее, я просто превратил себя в ходячую баню. Одежда промокла насквозь, идти было крайне неудобно, лямки «рюкзака» начали потрескивать, пришлось нести его в руках. Времени на эту прогулку я потратил невообразимо много.

Когда я вернулся в хранилище и развесил одежду сушиться, меня начало одолевать странное чувство. Я сидел на кухне, кушал горячую кашу и, постепенно отогреваясь, размышлял об этом предприятии. Эта неудача заставила поднять меня вопрос: «Зачем?» Зачем я все это делаю? Зачем упражняюсь, как будто собираюсь в сборную по легкой атлетике? Зачем малюю карту города и окрестностей? Ведь мои познания в картографии слабы, и вряд ли эта карта достаточно точна. Зачем я пытаюсь попасть в город зимой? Ведь минусы такой экспедиции очевидны и весомы, конечно, ясно, что по другому мне туда не попасть, но не стоит ли тогда вообще отказаться от этой идеи. И главный вопрос. Зачем я вообще все это затеял? Что можно этим исправить? Из-за одного тревожного сна я уже достаточно продолжительное время занимаюсь бессмысленным трудом. Придя домой, я либо найду начинающий тлеть труп, либо пустующий диван. Причем во втором случае точка так и не будет поставлена. Так не бросить ли тогда эту затею?

11

Этап четвертый – жизнь.

Утро следующего дня выдалось на редкость погожим. Стоял полный штиль, щеки пощипывал легкий морозец, а на небе не было ни облачка. Если бы я вчера переждал непогоду, то сегодня без проблем бы добрался до дома. Но я слишком устал для второй попытки, да и желания возвращаться у меня не было, ведь этот поход поставил ряд вопросов, которые требовали ответов.

Я взял ту самую бутылку виски, которую оставил на кухонном столе и отправился на пристань. Весь вчерашний день шел снег, поэтому пристань замело по колено, я нашел бочку только в тот момент, когда наступил на нее ногой.

Я смахнул снег с бочки и утоптал вокруг небольшую площадку, чтобы удобно сидеть. На бочку я набросил кусок материи, еще вчера служивший мне укрытием от ветра и снега.

Я сел, открыл бутылку и сделал большой глоток. Напиток обжег рот и горло, после чего опустился в желудок, где этот жар превратился в приятное тепло, расплывающееся по всему телу. Как давно я не выпивал, это было в прошлой жизни, когда я был на даче. Да и то я не выпивал, а можно сказать делал себе анестезию.

Я сделал еще глоток, как раз в этот момент первый глоток достиг мозга, и по телу прошла волна расслабления. Ноги налились тяжестью, и все тело как будто мерно раскачивалось на волнах бытия в такт биению сердца. Я не ожидал, что виски так быстро достигнет цели, поэтому решил поостеречься, поставил бутылку в снег и закурил. Совершенно верно, я вернулся к этой пагубной привычке.

Я смотрел прямо перед собой, здесь должна была быть река, но она была скованна льдом и щедро заметена снегом. Если бы я был здесь впервые, ни за что бы не догадался, что река прямо передо мной, я бы решил, что это просто спуск с одного холма, плоская низина, а после пологий подъем на другой холм.

Я закрыл глаза, вокруг была идеальная тишина, которую редко нарушали крики ворон да поскрипывание деревьев из-за мороза. Так с закрытыми глазами, я собрался с мыслями и бегло восстановил картину вчерашнего дня.

Сегодня, спокойно сидя на пристани, я понимаю, что вчера все было против меня. Совершенно ясно, что надо было переждать непогоду в хранилище. Так же было бы логично развернуться в тот момент, когда я достиг переправы. И уж совсем глупостью было продолжить движение, тогда когда осознал, что не успеваю выполнить намеченное.

Но вчера я все делал не по уму. Как будто я специально сделал все, что было в моих силах, чтобы не попасть домой. А может так оно и есть? Может я специально пошел в поход в плохих условиях, сам себе придумал голоса, лай собак и нафантазировал себе это приведение?

Но почему? Да, еще в процессе подготовки к походу, в те моменты, когда мой план был на грани срыва, я часто спрашивал себя: «Зачем все это?». Но когда я находил выход из сложившейся ситуации, вопросы испарялись сами по себе, и я с новыми силами принимался за подготовку.

Неужели я мог потратить столько времени, убить столько сил на сам поход специально, чтобы, не достигнув цели, вернуться назад? Какая-то глупость. В голове возникла каша из мыслей и догадок. Я еще немного отхлебнул из бутылки и решил как-то структурировать поток этих мыслей.

Итак. Зачем я вообще пошел в этот поход? Я устроил все это для того, чтобы зайдя в свою квартиру, взглянуть на диван и удостовериться, лежит ли на нем моя жена. Неужели мной двигало простое любопытство? Я потратил столько времени на то, чтобы просто потешить свой интерес? Возможно, ведь я оставил ей раствор и еду в квартире, есть шанс, что она выжила. Но сколь ничтожен этот шанс!

Я понял. Нет, никакое это не любопытство, мной двигала надежда. Я надеялся, что войду в квартиру и найду пустующий диван. Хоть я и считаю себя убийцей, но продолжаю где-то в глубине души верить, что надежда есть. Несмотря на то, что Лина жестоко обошлась со мной, я еще верю в чудо, верю в то, что в ней осталось что-то светлое, и это что-то не даст ей умереть в своих грязных снах, а вернет в реальную жизнь.

Тогда возникает другой вопрос. Почему я так и не дошел до дома? При всей подготовке мне достаточно было переждать непогоду или хотя бы повернуть у переправы, чтобы не тратить силы, тогда сегодня я бы без особых проблем дошел бы до цели.

Все же просто, это чистейшей воды самообман. Я хочу верить в то, что Лина жива. Но умом я понимаю, что зайду в квартиру и увижу на диване изрядно подпорченный временем труп. Именно поэтому я не хочу идти туда. Мой мозг обдурил сам себя. Он дал мне надежду, и когда эта надежда, наконец, толкнула меня на действие, он не дал мне ее разрушить.

Такой хитрый маневр, вроде бы я сделал все, что мог, долго готовился, старался, но не дошел. Совесть чиста, ведь я действительно положил много сил и времени во имя надежды. Но если бы я достиг цели, то надежда бы разрушилась, такого нельзя допустить, я должен жить с надеждой хоть на что-то. Каждый должен на что-то надеяться. Если бы я дошел, все тайное стало бы очевидным. И как я уже сказал, результат был бы однозначно неутешительным. Это похоже на двоемыслие у Оруэлла только без политического подтекста.

Думаете все, что я говорю это бред? Нет, тут мне в голову приходит простой и повседневный пример такой работы нашего мозга. Знаете такие анекдотические случаи с телефонными звонками, которые обычно характеризуются как проявление женской логики, я имею в виду случаи, когда женщина ждет звонка от мужчины, тот не звонит, а сама она не решается набрать его номер, хоть и сама этого очень хочет. А это ведь тоже проявление надежды. Ведь велика вероятность, что она его просто не заинтересовала, и если это так, то ее самооценка несколько падет, что для женщин равносильно катастрофе. И если она позвонит, то эта вероятность перестанет быть вероятностью, а станет истиной, а так у нее есть надежда, что он сломал телефон, сидит вторые сутки на важном собрании, или выпал, из иллюминатора самолета, пролетая над Зимбабве. Она никогда не узнает правду и этим сохранит право надеяться.

Такое происходит повсеместно, не только женщины и отщепенцы, вроде меня, подвержены подобным играм разума с самим собой. Допустим, горячий болельщик хоккейной команды совершенно ясно осознает, что его команда проиграет в следующем матче, причем это будет разгром. И в день матча абсолютно внезапно из-за откуда-то взявшихся дел он не может посмотреть игру. Потом он узнает счет, который, разумеется, не в пользу его команды, и начинает рассуждать, мол, лед плохой, судья нехороший и тому подобное. Он никогда не посмотрит повтор, он сохранит надежду на то, что его команде не повезло, не было никакого разгромного поражения, был только несправедливый судья, ужасный лед и кривые клюшки.

Вся наша жизнь строится вокруг надежды на что-то хорошее. Но иногда мы надеемся на что-то настолько маловероятное, что приходится идти на явный самообман, чтобы сохранить ее.

Я обманул себя в том, что хотел дойти до дома, и в тоже время я не мог туда не пойти. Если мой разум так борется за эту надежду, то так тому и быть, пускай она сохранится. Я пообещал себе не пытаться впредь достигнуть дома. Пускай тайна остается тайной. Я так и не смогу вынести себе окончательный вердикт.

Другим важным вопросом были те необъяснимые явления в сквере. Собак я все-таки считаю реальными. Их появление не было чем-то сверхъестественным, учитывая, что я кричал там на весь город. Да и вообще я ожидал их появления изначально.

Но силуэт и голоса. Что это? Я все-таки считаю, что голоса это происки ветра, я увидел этот силуэт и впал в какое-то подобие ступора, когда уже везде начинают мерещиться странности. Помню, когда я был ребенком, смотрел репортаж о ряде терактов в спальных районах, меня эта новость столь испугала, что потом мне то тут, то там мерещилось тиканье таймера.

Так и тут первичен был силуэт, а потом уж я услышал голоса. Нет ничего удивительно в том, что в ветре мне слышались голоса, в том состоянии я мог в вихре снега увидеть ангела во плоти.

Но остается вопрос, что же это за силуэт. Вот тут уж ответов у меня нет, как я уже говорил, рыжие волосы могло подрисовать и воображение, но откуда взялся сам силуэт? Не ясно, предположить можно много чего, но все это будут всего лишь догадки. Для себя я буду считать, что меня проведал призрак той девушки, что лежала в ковре, все равно узнать, что там было, мне не светит.

И, наконец, зачем я стащил семейную фотографию со стены? Я никогда не знал этих людей, наши пути никогда не пересекались. Они чужие мне люди. Мы столь же близки как две капли в море. Вроде бы мы даже составляем одно целое, но на самом деле бесконечно далеки друг от друга.

Так зачем же? Минутный порыв? Но все минутные порывы, какими бы импульсивными они нам не казались, на самом деле имеют под собой крепкую основу. Знаете, я думаю, что это связано с тем, что моя семья, точнее обе моих семьи, и семья в которой я вырос, и семья которую я попытался создать сам, обе они не были крепкими, точнее в какой-то момент все пошло наперекосяк. Деньги, все из-за них, их отсутствие делает нас беспомощными, и при этом свободными, но в глазах окружающих мы становимся фактически изгоями. А их наличие делает нас сильными, и мы становимся зависимыми от денег сильнее, чем опиатный наркоман от героина, но окружающие же считают нас при этом небожителями.

Если бы жадность человека имела предел, то все было бы в порядке. Но чем толще кошелек, тем меньше мера. Золотые колье для нежизнеспособных собак-мутантов, бриллиантовые кольца в силиконовых грудях секретарши, это уже сверх меры, согласитесь. Может тот, кто покупает все это, и понимает, что все это, по меньшей мере, неразумно, но остановится он уже не способен. Покупай, трать, больше, еще больше. И так до тех пор, пока мозг еще может придумывать что-то беспрецедентно дорогое, пускай и бессмысленное.

Моего отца, сгубили деньги, не он владел ими, а они руководили им. Мою Лину, сгубила сладкая жизнь, это не она выбрала такую жизнь, это всеобщая мания потребления так решила за нее.

А с этой фотографии на меня смотрела счастливая семья. Обычная семья. Я помню неприхотливую обстановку у них дома. Они свободны от всех этих фальшивых ценностей, у них есть то, чем истинно стоит дорожить. Они сами друг для друга, самая большая ценность, не измеримая всякими бумажками и камешками.

Конечно, вероятно, если бы ничего не произошло, и дочери выросли, всеобщая лихорадка потребления подхватила бы и их. Но здесь на фотографии запечатлен момент, в котором существует их счастье. Эта фотография столь искренне доносит до меня их единство, что я начинаю чувствовать себя обездоленным, ведь мне подобное счастье впредь не уготовано.

Наши родители не зря столь ценят старые фотографии, ведь в них живут отпечатки радости. И мы бы ценили такие фото, но их у нас нет и не будет. И не потому, что мира того, каким он был, больше нет, даже если бы ничего не произошло, мы давно променяли простое истинное счастье на мнимое благополучие. Теперь мы будем показывать нашим детям другие фотографии и умилять. Вроде, вот твой папа в спортзале фотографирует себя в зеркало. О, а вот твоя мама в ночном клубе с минимумом одежды в призывной позе с выпяченными губами, кстати, это тот день, когда мы познакомились с твоим папой.

Я не моралист. Мне глубоко плевать, кто и чем занимается. Просто я не понимаю, зачем мы так добровольно превращаемся в набор брендов без будущего и без прошлого. Конечно, теперь уже никто не будет ходить по клубам с выпученными губами, они теперь ходят так в своих снах. Хотя может, хоть уснув, они поняли, как все их бытие тщетно и смогли все исправить.

Эту фотографию я положу в тумбочку у кровати, и в тяжкие моменты буду смотреть на нее, ибо в ней запечатлен момент радости, радости, которой я лишен. Это дарует мне спокойствие хотя бы еще на пару часов.

Закончив с мыслями о прошедшем дне, я еще немного посидел, попивая виски и когда захмелел, отправился в хранилище немного подремать.

С этого самого дня я, как и обещал себе, не приближался к своему дому. Однако моя жизнь сильно поменялась. За время подготовки к этой экспедиции я искренне полюбил пешие походы, благо теперь я был относительно готов к длинным переходам. Поэтому теперь я много времени проводил в пути. Намечая себе направление, я двигался по нему, составляя себе карту, продумывая маршрут, проходя по нему с каждым днем все дальше, я рано или поздно достигал предела своих возможностей. Я стал брать с собой в поход книги и плеер, подальше от хранилища в минуты отдыха музыка и литература воспринимались значительно живее, чем на кресле в тесном помещении. Когда я понимал, что по направлению, которое я выбрал, мной исследованы все закоулки, я объявлял себе две недели отдыха. В первую неделю я просто отдыхал, приводя обмундирование в порядок. Потом, была неделя праздника, как я ее называл, неделя, на протяжении которой я выпивал, готовил себе что-то особенное на костре, в общем, отдыхал умом.

Так я и жил, даже, более того, подобная жизнь доставляла мне определенное удовольствие, когда утром я вставал с постели и подсоединял шланг к емкости меня снедало приятное нетерпение, сейчас я возьму вещи и вырвусь на свободу. До того, как я попал сюда, я даже не мог предположить, что мне так нравятся на самом деле бывать на природе. Более того, мои мысли никогда не приводили меня к подобным выводам, а зря. Ведь если бы я в той жизни открыл бы для себя подобное удовольствие, то смог бы ходить в куда более отдаленные места нашей планеты, нежели теперь, когда я строго ограничен во времени. Но как говорят люди: лучше поздно, чем никогда.

Следующей зимой я несколько раз выбирался в город. Разумеется, около дома или аллеи я больше не показывался, как и обещал сам себе. Однако, в первый поход мне хватило смелости навестить рыжеволосую девушку. Как не трудно догадаться она так же лежала в ковре на полу около кровати, как я и оставил ее год назад. Теперь же при виде ее тела я не сбежал как ошпаренный, а присел на корточки рядом с ней. За прошедший год труп сильно испортился, но я чувствовал некоторую вину за то, что потревожил ее и хотел хоть как-то загладить вину.

Перенести труп целиком было уже просто физически невозможно. Да и зима оказалась такой же снежной, как и в прошлом году, так что могилу вырыть не получится. Придется изобразить подобие могилы прямо здесь из того, что есть. Я решил покрыть ее тело ковром, а сверху водрузить кухонный стол с предварительно отломанными ножками, он исполнит роль надгробия. Все эти манипуляции заняли у меня меньше двадцати минут. После чего я достал нож и нацарапал на столешнице: «Просто хороший человек». Я не знал, так ли это, но и в том, что это не так, я не был уверен. А как говорят, о мертвых либо хорошо, либо никак.

Я хотел положить на столешницу ее фотографию, но все фотографии, которыми буквально были увешаны все стены, были совместными с ее мужем. Я взял одну из них, на ней они были относительно далеко друг от друга, и оборвал ее мужа.

Конечно, вы можете обвинить меня в том, что я ничего не зная о произошедшем, совершил такое однозначное действие. Но я парирую тем, что это ее могила, а не их общая, так что совесть моя чиста. Завершив с этим, я почтил ее память минутой молчания, молиться я не умел, да и зачем, если даже Бог и есть, то эти земли он давно покинул.

В следующих походах я занимался тем, что можно смело назвать мародерством. Залезал через окна в дома людей и воровал у них книги, ибо моя библиотека оказалась бедна на интересные мне книги. Больше я ничего не трогал в чужих квартирах принципиально. Зато я отрывался в магазинах, забирая выпивку и разные долгохранящиеся деликатесы. Вы смело можете осуждать меня, ведь я вандал и вор. Залезаю к людям в дома, разбивая окна, ворую их вещи, потом иду в магазины и уношу то, что мне не принадлежит. Но знаете, люди сами отказались от всего этого. Им это уже не надо, зато мне может здорово пригодится. Я даже не считаю это воровством.

Помню, будучи еще мальчиком, я поспорил с дворовыми ребятами, что стащу из магазина шоколадку. Я зашел в магазин и, воспользовавшись суматохой, утащил эту самую шоколадку. Я вышел из магазина и на крыльце похвастался ребятам своей добычей. Они хвалили меня, говорили, мол, молодец, самый ловкий из всех.

Но тем временем на душе у меня скреблись кошки. Я понимал, что эту шоколадку вычтут из зарплаты продавщицы, а продавщицей здесь была приятная пожилая женщина, которая, когда мы гурьбой подходили к кассе, всегда приветливо улыбалась и спрашивала нараспев: «Здрааааствуйте деточки, что вам подать».

В этот момент я развернулся и вошел в магазин. Робкими шажками я подошел к кассе и положил на прилавок шоколадку. Продавщица удивленно смотрела на меня, тут я ей все выложил и расплакался. Плакал я не от страха, а от обиды за то, что ради какого-то спора украл то, что мне не принадлежит и пострадает от этого совершенно невинный человек.

Продавщица ничего мне не сказала, просто молча взяла шоколадку, положила ее на место и потрепала меня по голове. Но эту самую обиду я пронес через всю свою жизнь, я никогда не брал чужого и не спихивал свою вину на других. Все это вызывало во мне очень острую реакцию.

Конечно, с возрастом мир перестал делиться на белое и черное, став безрадостно серым. Я понял, что все друг друга обманывают, подсиживают, и, что уж говорить, крадут в астрономических масштабах. Конечно, живя в грязном мире сам, со временем вымажешься по самые уши. Но я старался не делать другим зла, не всегда получалось, ведь толкни меня, я толкну в ответ, таков ныне закон жизни, не усвоивший его остается за бортом.

Теперь же, залезая в дома и магазины, я не чувствовал абсолютно никаких угрызений совести, это все уже не чужое, оно просто ничейное. От того, что я заберу это, никто не пострадает. Я спокоен. Да и к тому же в этом городе я вообще единственный человек, который жив и не спит, более того именно я слежу за жизнью всего мирно спящего населения данного города, они зависят от меня, поэтому можно сказать, что все то, что я взял, моя зарплата.

В этих походах я сделал несколько поистине важных приобретений. Однажды я дошел до местного торгового центра, одного из тех, где можно купить все от трусов до истребителя. Территориально он находился на улице перпендикулярной той, где стоят свечки-башни. Параллельно аллее. Но, чтобы дойти до аллеи, надо было двигаться, держа новый район по правой стороне, а до торгового центра надо было идти в противоположенную сторону.

Там я нашел отдел спортинвентаря, мне удалось наконец избавился от своего рюкзака-свитера, и теперь я был обладателем замечательного туристического рюкзака. Да и вообще, я сильно подновил свое обмундирование, взяв про запас еще и летнюю одежду. Теперь ходить в мои походы будет не только интересно, но и комфортно.

Другим моим открытием стал магазин бытовой техники. Впринципе, мне ничего не требовалось, вся действительно необходимая бытовая техника была у меня в хранилище. Но мне ведь необходимо же как-то разнообразить свой быт. Сначала я хотел взять компьютер. Но что я буду с ним делать? Вести дневник? Обучатся обработке фотографий? Нет, все это теперь не имеет смысла. И я решил взять игровую приставку, да-да буду играться в игрушки, как малое дитя. Конечно, на компьютере тоже можно играться во все что угодно, и даже с большим удобством. Но приставка создана именно для игр, на ней нельзя будет, например, создать текстовый файл, чтобы изливать ему душу.

На стенде с приставками было представлено два варианта, каюсь, я слаб в этом, и прочтение описаний к ним не внесли ясность. Две коробки, казалось, умели одно и то же, выглядели почти одинаково, но почему-то позиционировались как абсолютно разные вещи. Видимо, чтобы понять разницу, надо в них поиграть, но поиграть я могу только в хранилище, а тащить две коробки не хотелось, поэтому я сделал выбор по принципу: «вот эта лежит поближе ко мне». Набрав так же дисков к этой приставке, я удалился.

Той же зимой я научился отгонять собак. На мое счастье в отделе с подарками продавали всякие петарды, хлопушки и фейерверки. Я взял себе несколько пачек петард и детский пистолет с пистонами. Его я взял потому, что не надо было ничего поджигать и бросать, достаточно было нажать на спуск.

Случай попробовать свою теорию мне представился в этот же день. Когда я подошел от торгового центра к сторожевым вышкам, со стороны аллеи раздался лай, я достал пистолетик и выстрелил, лай тут же затих. Не знаю, напугал ли я собак или они просто не захотели со мной связываться, но больше их не было слышно.

Как показывал опыт моих будущих походов, собаки не очень-то хотели проверять, что же там так шумит, я же не хотел проверять, как на них действуют эти самые взрывы, на этом наше знакомство и окончилось. Я слышал лай, стрелял или поджигал фитиль петарды, они затихали, я быстро уносил ноги. Все остаются при своих, никто не в обиде.

Когда лед на реке тронулся, я вернулся к привычному распорядку, только теперь к неделе праздника и неделе отдыха прибавилась неделя игры. Я долго не мог разобраться, как запустить данный девайс, и уже было думал, что поломал приставку пока нес, но все благополучно заработало, и я погрузился в мир игр.

В какие-то моменты я понимал людей, которые сидят за компьютером круглыми сутками, они очень похожи на тех, кто сейчас спит в хранилище. Они исполняют здесь свои мечты, здесь слабый становится сильным, тихоня становится душой компании. Разница лишь в том, что игры не могут охватить все аспекты нашей жизни, а устройство Станкича может. Поэтому зависимых от игр миллионы, а от устройств Станкича миллиарды.

Люди осуждали зависимость от игр, я помню статьи в газетах различных моралистов. Помню выступления по телевизору различных психологов и психиатров, говоривших о том, что это бич подрастающего поколения. Но как только появилось устройство, по сути та же игра, только ты сам мог выбирать правила и декорации, все эти моралисты, психологи и психиатры с удовольствием уснули, чтобы не проснуться.

К сожалению игры, быстро надоедали мне, эти правила и декорации не подходили для того, чтобы я стал зависим от них. Тем не менее, мне было приятно провести за какой-нибудь игрой несколько дней.

Так и проходили месяцы и уже даже года. Летом походы на природу, зимой походы в город. В промежутках отдых и развлечения. Я и сам не заметил, как с моего появления здесь прошло уже три года и четыре дня. Сегодня по расписанию как раз день, входящий в неделю отдыха, иногда в эти дни я люблю выйти на причал усесться на ту самую бочку и мыслить о прошлом.

Некоторые из этих мыслей теперь вызывали у меня снисходительную улыбку, а некоторые так же живо волновали меня, как и три года назад. Как же давно это было, я уже привык жить так, как я живу сейчас. Наверно я не совру сам себе, что я доволен этой жизнью. Конечно, на меня часто нападают приступы одиночества, и с каждым годом они все сильней. Прошлой зимой я опять было задумался о том, чтобы навестить свой дом, эту мысль тогда удалось отогнать от себя. Но удастся ли отогнать ее грядущей зимой, я уже не уверен.

Каждый раз я все меньше и меньше хочу возвращаться в хранилище. Меня уже действительно тошнит от этих серых стен. Эти три года можно считать хорошим отпуском, но даже отдых может надоесть. Видимо сейчас назревает пятый этап моей жизни здесь, и через годик, сидя на бочке, я буду вспоминать уже не четыре этапа моего бытия, а пять. Но что же он мне несет, не знаю.

Я сижу здесь целый день и думаю о прошлом, раньше мне хватало воспроизвести в памяти свою жизнь до настоящего момента и мне становилось несколько легче. Но сегодня все не так, я чувствую перемены, я их жажду. Но пока их перспектива туманна, она витает где-то в воздухе и ждет удачного момента, чтобы превратиться в мысли, а потом и в действия.

Но видимо еще рано для них, надо немного подождать. С этими мыслями я встаю и иду в хранилище. Время перемен еще не пришло, а вот время выполнять свои обязанности как раз наступило.

Когда я захожу, в хранилище уже гудит сирена. Я иду по давно опостылевшему коридору к двери на противоположенной стороне. Уже отточенным движением я поворачиваю засов и открываю дверь. Внутри за три года ничего не изменилось. Я закрываю кран, отсоединяю шланг. Это все уже доведено до такого автоматизма, что я могу все сделать с завязанными глазами. Присоединяю шланг к другой емкости, открываю кран. Сирена затихает.

Тут я замечаю, что шланг к емкости я присоединил как-то слишком криво. Со мной такое впервые, я хватаюсь за шланг одной рукой, чтобы зафиксировать, а другой в этот момент тянусь к крану, чтобы закрыть его. Но тут шланг от того, что я схватился за него слетает с крепления до того как я закрываю кран. Я замираю со шлангом в руках, но ничего не происходит. Из емкости ничего не вытекает. Я еще несколько секунд сижу неподвижно. Из крана не вытекает ни капли. Я поднимаюсь на ноги и смотрю на табло, которое оповещает меня о том, что емкость заполнена до отказа.

Я откидываю шланг в сторону. Открываю кран второй емкости, а затем и третьей. Ничего, пусто. В них пусто как в пустыне, я присаживаюсь на четвереньки и пытаюсь посмотреть в трубу, естественно ничего не вижу. Потом прикладываюсь ухом, тоже ничего, никакого шума воды.

Я снова поднимаюсь на ноги, табло показывает мне, что две емкости сейчас полны, одна пуста. У емкости, которую я пытался подключить начал чуть-чуть падать уровень жидкости. Будто бы она подключена и подает раствор. Кажется, система неисправна. Я подбегаю к табло, на котором обозначается состояние людей в хранилище. Все заполненные ячейки отображаются зеленым. Все в порядке, с ними все в порядке. Они живы. Но раствор не подавался, и кто знает, сколько он не подавался.

Очевидно, табло неисправны. Одно показывает, что с емкостями все в порядке, а другое сигнализирует о том, что люди в хранилище живы и здоровы. Что если вся система уже давно неисправна? Значит, люди в хранилище давно мертвы. А я не мог этого узнать до своей оплошности. Я еще раз закрываю и открываю кран на одной из емкостей. Но ничего так и не происходит.

Я выхожу из аппаратной, я ничего не могу сделать. Я не присоединяю шланг к емкости и оставляю все краны открытыми. Выйдя из комнаты, я в состоянии легкого ступора кручу колесо засова, закрывая дверь. Потом, тяжело шагая, я отправляюсь в свою комнату. Я ничего не понимаю, ничего. Почему система не работает? Почему она никак не сигнализировала о том, что люди в хранилище умирают?

Пару часов я сижу на кровати, мысли путаются в голове. Сон естественно не идет, но я ложусь под одеяло, надеясь задремать. Как маленький ребенок я ищу спасения от проблем во сне. До утра я пребываю на грани сна и яви, то и дело просыпаясь.

12

Утром привычно завыла сирена. Я встал с кровати и пошел в аппаратную. Из-за того, что ночью я очень плохо спал, сильно болит голова. Каждый шаг тяжело отдается в голове. Но в том, что голова болит, есть и несомненный плюс, когда болит голова тяжело думать. Это именно то, что мне нужно, отдых от тяжелых дум.

Я подошел к двери аппаратной, медленно повернул колесо и открыл дверь. Шланг все так же валялся на полу, а из открытых кранов не вылилось ни капли. Табло показывало, что емкость, к которой я вчера пытался присоединить шланг, опустела, но в двух других уровень жидкости находился в зеленой зоне.

Я взял шланг и присоединил к емкости, которая согласно показаниям уровня была полной. После этого я закрутил кран и тут же его открутил. Сирена сразу утихла, это сигнализировало о том, что емкость благополучно подсоединена. Я сорвал шланг с крепления, ничего, из крана не потекла жидкость, не завопила сирена. По показанию уровня жидкости все было замечательно. Табло, показывавшее состояние людей в хранилище, так же сигнализировало о том, что все в порядке.

Я еще немного в смятении потоптался в аппаратной, после чего бросился на улицу. Мне как будто перестало хватать воздуха, стены хранилища будто сдавливали мои легкие. Только выйдя из хранилища, я сумел вздохнуть полной грудью.

Отойдя немного от хранилища, я повалился прямо в молодую траву. И так, лежа на холодной, еще только начавшей прогреваться земле, я неотрывно смотрел куда-то в небо. Что же происходит? Почему это происходит? Не знаю.

Одно я знаю наверняка: система подачи раствора не работает. Люди в хранилище не получают раствор. Но меня сильно смущало то, что при этом система сигнализировала о нормальной работе. Так я мог уже пару лет соединять шланг с пустой емкостью и даже не задумываться об этом. Это значит, что люди в хранилище уже давно умерли, а я все продолжаю выполнять порученное мне дело, правда, тогда это уже можно сказать сизифов труд.

А что если система не работала изначально? Нет, тогда Аркадий бы заметил. Хотя как бы он понял, что система не работает, ведь приборы показывают, что все замечательно. Неужели дефект при постройке? Верно, ведь все строилось впопыхах в старом корпусе завода по производству бетона. Вполне вероятно, что система была неисправна изначально, а электроника ошибочно показывала, что все работает так, как должно.

А вдруг эта система вообще не функциональна? Что если она и не должна работать? Может это все вообще бутафория. Но тогда, правда, возникает ряд вопросов. Зачем тогда было строить такую систему пускай и бутафорскую? Зачем было тратить столько сил на поиски людей, которые не могут уснуть? Нет, система не бутафорская. Хотя сейчас она упорно сигнализирует мне о том, что все хорошо, все работает как надо. Ведь вероятность того, что так она работала с самого начала, отнюдь не нулевая.

Но, кажется, я знаю, где мне найти ответы на все вопросы. Помню безымянный говорил, что ближайшее хранилище находится в пятидесяти километрах выше по течению реки. Там точно такое же хранилище с такой же системой присоединения емкостей. Просто прийти туда и проверить.

Пятьдесят километров это приличное расстояние, но что теперь держит меня здесь? Ничего. Если система неисправна я все равно не смогу ее починить, а если она бутафорская, то мне тем более нечего здесь делать. Я дойду до другого хранилища, зайду в аппаратную и отсоединю шланг. В этот момент я разом получу все ответы.

Я решительно поднялся на ноги, вернулся в хранилище и стал собирать рюкзак. С какой-то легкой грустью я ходил по помещениям. За три года это место успело стать мне домом. Я понял это только теперь, когда собрался уходить. Еще вчера днем меня тошнило от одной только мысли о хранилище. А теперь мне было тошно от того, что я ухожу. Все вещи вокруг казались теперь родными, кресло в игровой, стол на кухне, даже эти вездесущие часы. Все это теперь казалось частью меня.

Наверно, я чувствовал отвращение к этому месту лишь потому, что знал, всю свою жизнь я проведу здесь, ничего не изменится. Но теперь, когда я был свободен и покидал хранилище, оно казалось мне родным.

Три года и пять дней это действительно долгий срок, сегодня я бы не сказал, что жизнь здесь мне не нравилась. Я свысока смотрел на прошедшие три года и думал о том, что именно их, а не всю прошедшую жизнь можно записать себе в актив. За эти три года я перестал быть пешкой в чьей-то игре, а стал человеком. Для этого пришлось много чем пожертвовать и многое пережить.

В последнее время я жаждал перемен, я чувствовал, что они близки. Но я никак не ожидал, что перемены будут носить такой кардинальный характер. Скорее я ждал перемен в себе, нового этапа восприятия этого мира, но что случилось, то случилось.

Я в последний раз обхожу хранилище, вспоминая, что бы еще можно было взять. Пускай у меня тяжело на душе, но оставаться здесь не имеет смысла. К тому же, в пятидесяти километрах от меня есть ответы на все вопросы.

Я удачно натыкаюсь на пистолет безымянного, вот это действительно ценная находка. Хоть он и не заряжен, но, как писал безымянный, им можно напугать. Кто знает, как отнесется смотритель того хранилища к гостю. Прием может оказаться отнюдь не радушным. А учитывая, что я хочу нарушить процедуру, для которой этого человека туда собственно и доставили, то точно не стоит рассчитывать на хлебосольный прием. А так все просто, я буду держать в руках оружие. А когда на тебя нацелено дуло пистолета, ты вряд ли задашься вопросом, заряжен ли он.

Также я нахожу то самое семейное фото, что взял из квартиры в городе во время первой экспедиции. Но его я намеренно оставляю на столе на кухне. Пускай оно останется здесь. Сейчас я готовлюсь покинуть свой дом, а это фото семьи, живущей в этом доме. Пускай это звучит как шизофренический бред. Но для меня хранилище было домом три года, два с половиной из них здесь находится это фото. Оно уже является частью хранилища, а значит и эта семья является частью хранилища, так пускай она останется здесь. Я оставляю этот дом им.

Будь здесь психиатр, он бы давно списал меня в запас. Но психиатра здесь нет, здесь вообще нет других людей кроме меня. А когда ты сталкиваешься с одиночеством, то рано или поздно начинаешь присваивать человеческие качества совершенно неожиданным неодушевленным предметам.

Я, окончательно собравшись, одеваюсь, закидываю рюкзак на плечо, сую пистолет за пазуху и выхожу из хранилища. Кто бы знал, как тяжело покидать клетку, уже ставшую тебе домом. Казалось бы, вот и все, ты свободен, теперь ты можешь дышать свободно и идти на все четыре стороны, но что-то тянуло назад, что-то, что связывало меня с этим хранилищем.

Только отойдя на сто метров, я позволил себе обернуться, хранилище неприветливой серой громадиной стояло передо мной. Что ж, прощай мой милый негостеприимный дом. Я развернулся и пошел своей дорогой. Сердце слегка щемило, я знал, что сюда я больше не вернусь, а всегда тяжело расставаться с тем, к чему давно привык.

Больше я не оборачивался. Хранилище осталось позади. Впереди долгий путь, а потом и первая встреча с человеком за три с небольшим года.

Взяв хороший темп, я быстро добрался до переправы, все места здесь я знал вдоль и поперек, это было, можно сказать, турне по местам моей боевой славы. В районе трех часов после полудня я достиг железнодорожного моста. Здесь я решил сделать привал, ибо мне необходимо было кое-что обдумать.

А вопрос состоял в следующем. По какому берегу реки расположена старая ткацкая фабрика? Безымянный указал мне направление, но не уточнил маршрут. Я присел прямо на рельсы, достал из рюкзака банку с едой и приступил к трапезе.

Как я уже говорил, погода этой весной была абсолютно безрадостной, плотные серые тучи висели надо мной тяжелой монолитной массой. По правую руку от меня стояла громадина моста, если пойти по рельсам в эту сторону, то довольно скоро дойдешь до вокзала.

Так может и не надо идти к фабрике, а сначала все-таки побродить немного по городу?

Нет, есть более насущный вопрос, да и хватит уже бегать. Я уже три года бегаю от ответов на самые важные вопросы всей моей жизни. Не стоит начинать новый забег, добавляя вопрос о хранилище в список моих персональных тайн.

Я посмотрел в противоположную сторону, рельсы шли по направлению к опушке леса и там делали небольшой поворот, получалось, что рельсы идут вдоль леса, не пересекая его , будто граница между деревьями и полем. Над лесом же сейчас висели особенно темные, почти черные тучи, было видно, как из них сплошной стеной изливался дождь. Все небо по ту сторону чернело от этих клубящихся исполинов. Этот вид был настолько негостеприимным, что я невольно поежился.

Может это знак? Раз там бушует стихия, может и не стоит идти по этой стороне? Что ж, все равно более надежных ориентиров у меня нет. Пускай это будет знак от высшего разума. Я встал на ноги, закинул рюкзак на плечи и перешел реку по железнодорожному полотну.

Теперь я шел вдоль реки со стороны города, стоит отметить, что я впервые зашел так далеко от хранилища, можно сказать сегодня я перешел через Рубикон, пути назад нет. Мне, правда, оставалось только лишь надеяться, что дождь был знаком, и я выбрал правильное направление. Не важно, при любом раскладе с вероятностью 50%, я все-таки выбрал верное направление.

Только представьте, еще, каких-то три с небольшим года назад я мог просто воспользоваться своим телефоном, чтобы посмотреть карту и, более того, спутник бы определил мое местоположение с погрешностью максимум метров пятьдесят, а потом указал бы мне самый короткий маршрут до точки назначения. Как бы мне сейчас пригодилась эта вещь.

Но из электроники я располагал только плеером безымянного. Хоть под конец своего существования человечество придумало засовывать карты даже в плееры, безымянный явно не любил различные новомодные технологии, посему его плеер мог делать только то, для чего был предназначен, а именно воспроизводить музыку.

Сейчас меня удивляет, как легко мы обращались с технологиями. Та самая карта в телефоне с возможностью навигации воспринималась нами как должное, как будто так и надо, и в ней нет ничего такого величественного. Только теперь, когда я вернулся к примитиву, я понял то, что все эти технологии дар человечеству самому себе. Дар, который мы неспособны были оценить. Стоило отключить все эти приборы на неделю, и тогда, возможно, мы бы поняли насколько совершенным, в технологическом плане, является наш мир, и перестали бы относится к техническим чудесам, как к обыденности.

Но этому уже не бывать. Ведь даже устройство Станкича по сути своей чудо инженерной мысли, воистину гениальное изобретение, но люди уже не способны были оценивать величественность человеческой мысли, они опошлили изобретение Станкича, сделали из него себе клетку, заодно бросив на произвол судьбы своих близких.

Уверен, что я не лучше всех этих людей, просто природа даровала мне право не присоединиться к ним, даровала мне право понять это все.

Я представляю, что если бы мог понять все это раньше, то я бы решился написать книгу. Написать про все, про устройство, про жену, про три года в хранилище, про все без купюр. Я бы попросил своих читателей просто оглянуться вокруг и задуматься о том, что их окружает. Я бы обратился к каждому, кто решился прочитать мою книгу примерно так:

«Дорогой друг, ты живешь в счастливом мире. Поверь мне. Вокруг тебя есть люди, которых ты любишь, и они любят тебя. Вокруг тебя высокоразвитый технологический мир, где для тебя уже обыденны те вещи, что еще полсотни лет назад воспринимались как нечто фантастичное. Отложи прямо сейчас электронную книгу или отойди от компьютера и подумай об этом. Представь, что гипотетически существую я, человек, оставшийся абсолютно один в этом огромной мире, без всего того, что для тебя уже обычно. Проживай каждый день, страшась стать мной. Не воспринимай своих близких как должное, ведь скоротечней и мимолетней, чем человеческая жизнь, нет ничего. Воспринимай все технологичное через призму вопроса «А если бы этого не было?». Не жалуйся на то, что пицца, заказанная тобой через телефон в два клика, опаздывает на пять минут. Еще тридцать лет назад тебе бы пришлось самому бежать через полгорода.

Но это не главное, главное это ценить людей вокруг. Слышишь? Главное цени людей, сегодня, колко пошутив над своим престарелым дедушкой, который никак не может застегнуть пуговицу на рубашке, завтра ты будешь с тягостью на сердце вспоминать этот день, ставший последним для твоего деда.

Я говорю об этом как человек лишенный всего».

По-моему хорошо сказал. Но моя книга очевидно получилась бы весьма мрачной и вряд ли бы зацепила людей, к которым я обращался бы в ней. Ведь все просто помешаны на позитивчике, на радостном мышлении, не понимая, что именно на другой чаше весов, где лежит весь мрак нашей жизни, и рождается другое понимание счастья. Счастья, заключенного не в том, чтобы чем-то обладать, а счастья уметь насладиться тем, что имеешь.

Жаль, что я не могу вернуться в старый мир с теми знаниями, что я имею теперь, ведь тогда я бы мог прожить свою жизнь абсолютно иначе. Свободным от оков нашего летящего на бешеной скорости общества, будучи благодарным за каждый новый день. Но этому не бывать, ничего уже нельзя изменить.

Уже два часа я шел по берегу реки, за это время тяжелые дождевые тучи заметно переместились в мою сторону. В воздухе уже витал запах дождя, в какие-то моменты даже казалось, что с неба уже падают первые капли, но потом я понимал, что это всего лишь игра моего воображения.

Мне абсолютно не хотелось мокнуть под дождем, но спрятаться было просто негде. Судя по тому, что в темном небе до самого горизонта не было ни единого просвета, этот дождь собирался лить весь день, а то и всю следующую ночь. Этой весной данное явление уже стало совершенно обыденным.

Конечно, я был готов к тому, что пойдет дождь. Но если дождь будет затяжным, то земля под ногами окончательно превратиться в месиво и идти будет очень тяжело. К тому же все-таки заметно похолодало, и если промокнуть, то есть ненулевая вероятность подхватить воспаление легких. Сам себе я вряд ли помогу и очень сомневаюсь, что человек, живущий в хранилище, является врачом, да и если является, то с какой стати он будет мне помогать.

Тем временем с неба упали первые капли. Теперь это уже точно была не игра воображения, одна из холодных дождевых капель угодила мне прямо за шиворот. Я невольно съежился и почувствовал, как руки покрылись гусиной кожей.

Придется мокнуть. Я накинул капюшон куртки на голову и затянул завязки. В моих зимних вылазках в город я обзавелся комплектом замечательной, а главное удобной походной одежды. Но думаю, что даже она не выдержит целый день под дождем, так еще и земля под ногами через пару часов превратится в чавкающую жижу, что, безусловно, замедлит меня. А значит, даже при очень хорошем раскладе я достигну хранилища только глубокой ночью, а тогда станет еще холоднее, вопрос о том, что можно застудиться уже не стоит, как бы не замерзнуть вовсе. А значит надо искать укрытие, иначе мне несдобровать.

Уже через двадцать минут дождь полил в полную силу, он был не сильным, но вместе с ним пришел и холодный ветер, который иногда обрушивался такими порывами, что казалось, будто капли дождя летят горизонтально. Я старался идти как можно быстрее, при этом все время, осматриваясь, все еще надеясь найти хоть какое-то укрытие от дождя. К слову сказать, ни одной переправы через реку мне до сих пор так и не повстречалось.

Через час я уже отчаялся найти укрытие и серьёзно подумывал развернуться и идти к своему хранилищу. До него я успею добраться хотя бы к полуночи, а до фабрики придется идти всю ночь, и вопрос хватит ли меня на эту ночь стоит весьма остро.

Впереди виднелся поворот реки направо, то что было за ним, было скрывалось от меня лесом, и я решил, что дойду сейчас до поворота и осмотрюсь. Если не увижу хотя бы намека на укрытие, то разворачиваюсь назад. Вернусь в хранилище, просушу одежду и попробую еще раз.

Однако, когда я дошел до поворота и осмотрелся, то понял что удача, наконец, решила повернуться ко мне своим светлым ликом. Вдалеке в низине виднелась поляна, а на ней какие-то старые постройки, окруженные деревянным, местами поваленным забором. Я, что есть сил, чуть ли не бегом, припустил к этим постройкам. Я то и дело поскальзывался на грязи, рискуя хорошенько и больно упасть, но я так хотел попасть под крышу в сухое помещение, что не сбавлял скорости.

Когда я уже подбегал к поляне, то увидел, что река здесь снова делает поворот, теперь уже влево, то есть река сохраняет свое первоначальное направление, как будто этих двух поворотов и не было. Однако именно здесь, между этими двумя поворотами, находилась небольшая полянка с теми самыми постройками. Вероятно, когда-то тут был не перегиб русла, а излучина реки, просто русло со временем выпрямилось, оставив после себя такую причудливую поляну. Такая идея пришла мне в голову потому, что поляна находилась в низине, с трех сторон окруженная невысокими пологими холмами, поросшими кустарником и лесом, четвертой стороной она непосредственно примыкала к реке.

Я подошел к первому забору. Под ногами захлюпало, будто я пришел на болото. С первого взгляда я понял, что видимо это были чьи-то садовые участки. Два идеальных прямоугольника имеющие одну общую сторону, были когда-то огорожены высоким надежным забором. На каждом участке располагалось по большому дому. Однако участки явно пустовали уже несколько десятков лет, заборы давно повалились, дома были заметно скособочены, а прошлогодняя трава покрывала землю густым желтым ковром.

Я осмотрелся вокруг, очень красиво. Однако догадываюсь, почему эти участки бросили. Здесь, безусловно, очень живописное место, тут не поспоришь, но все-таки это низина рядом с поворотом реки, уверен, что по весне здесь все затапливает паводком, и вода стоит очень долго, может даже до лета. Даже сейчас, если наступить на старую траву и отнять ногу, то след быстро заполняется водой. Через пару десятков лет дома и заборы окончательно упадут, и это место превратится в первозданное болото, природа медленно, но верно возьмет свое назад.

Я пролез свозь дыру в заборе и подошел к дому, что был ближе ко мне. Тут мне не повезло, крыша дома и часть одной из стен обрушились, а прямо посреди гостиной росла большая плакучая ива. Еще несколько лет и она перерастет в высоту сам дом. Со временем дом развалится, и одинокая ива будет расти прямо посреди этой поляны.

Я представляю как однажды, через много лет, если, разумеется, человечество возродиться и стряхнет свой сон, здесь будут проходить люди, скажем молодая семья, отправившаяся на выходные в турпоход. Изможденные длинным переходом и палящим солнцем они спрячутся в тени ивы. Жарким летом болото пересохнет, и здесь будет идеальное место для отдыха. Они будут сидеть и смотреть на всю эту красоту, думая о том, откуда же здесь посреди поляны взялась ива. Они никогда не узнают, что ива когда-то росла прямо посреди дома, они никогда не узнают, что когда-то здесь был я, один из тех, кто сохранял человечество от полного уничтожения, по крайней мере, до недавних пор я был уверен, что именно в этом моя миссия.

Доски домов и заборов уже давно истлеют, от меня же останется только прах, и история не сохранит моего имени. Кто знает, что будет через пятьдесят лет, я не знаю, что будет через десять секунд.

Что будет с тем, что нам дорого через много лет, когда наше имя уже никому не покажется знакомым, а наше тело уже давно будет единым с природой? Что будет с этим миром, когда меня не станет? Отреагирует ли он хоть как-то на мою кончину? Когда я задаю себе такие вопросы, то хочу жить вечно, чтобы всегда жить в настоящем и мыслить о будущем и знать, что будущее наступит непременно. Но мы смертны, мы живем в настоящем и грезим о будущем, а, умирая, становимся прошлым, иному не бывать.

Тут особенно крупная дождевая капля ударила меня по капюшону, я вышел из задумчивости и отправился к соседнему дому. На участке стоял большой двухэтажный дом, его тоже повело из-за того, что он стоял на топкой земле, но он не обрушился, то ли он был построен на совесть, то ли это просто случайность. Входная дверь была варварски разломана около замка, видимо сюда неоднократно наведывались охотники до чужого добра. Однако с годами дом перекосило, и дверь намертво заклинило в косяке. Пришлось лезть в окно, хотя за последнее время я к этому уже привык.

Весь первый этаж являлся одной большой комнатой, видимо хозяева планировали принимать здесь гостей, однако не судьба. Теперь все дерево размокло и очень сильно пахло сыростью. Видимо весной вода заливала весь первый этаж. Все стены в углах были покрыты плесенью. Тут конечно не льет сверху, но долго в этой сырости не просидеть, к тому же надо просушить вещи, следовательно, надо найти более благоприятное место, и я отправился на второй этаж. Он представлял собой коридор с тремя дверьми, две двери на одной стороне одна на другой. Я по очереди заглянул во все двери. Они вели в три комнаты: одна большая и две маленьких, никакой мебели, то ли мародеры все утащили, то ли хозяева, когда поняли, что построить здесь дом было не самой удачной их идеей.

Только в одной из маленьких комнат волею судьбы сохранилось окно. Сюда не задувал ветер и не захлестывал дождь, именно здесь я решил переждать непогоду. Конечно, было бы замечательно, если бы была печь, я бы быстро просушил одежду и согрелся, но спасибо и на этом, да и выбирать не приходится. Мне и так очень сильно повезло найти себе дом там, где другим не повезло его построить.

Я оставил здесь рюкзак, а сам решил отправиться на чердак. Обычно люди хранят там разный хлам, который по каким-то причинам жалко выбросить, может, удастся найти что-то полезное.

Я оказался прав, на чердаке, как водится, хранилась целая куча разнообразного барахла, все оно было покрыто толстым слоем пыли. Здесь были коробки с надписями, просто вещи связанные в тюки, какие-то старые чемоданы, закрытые на ключ. Я принялся копаться в коробках, мне было необходимо найти веревку и какое-нибудь одеяло. Где-то час я потратил на поиски, перебирая коробки, где лежали «Вещи Лиды» и «Кирилл. Детские вещи». Однако мне очень повезло, я нашел не только веревку и старое шерстяное одеяло, но и широкий двуспальный матрац, а как приятный бонус, мне попалась связка старых свечей. Я спустил все это в «свою» комнату.

С помощью веревки я соорудил некое подобие сушилки, развесив вещи, я расстелил свою импровизированную постель и прилег отдохнуть. Хоть я привык к длинным переходам и мог пройти куда большее расстояние без отдыха, именно сейчас, когда я сумел укрыться от дождя, и теперь лежал в тепле, слушая, как мелкие капли дождя молотят об оконное стекло, меня одолел сон. Думаю, каждый из нас хоть раз в жизни испытывал что-то подобное.

Матрац и одеяло пахли сыростью и пылью, но мне было все равно, я закутался в старое одеяло и сам не заметил, как уснул. Проснулся я где-то через пару часов, за окном уже заметно стемнело. Хотя в такую погоду небо обманчиво и всегда кажется, что сумерки опускаются раньше, чем это происходит на самом деле.

Я встал и потянулся, удивительно, но за эти два часа сна в отсыревшем доме, лежа на пахнущем сыростью матрасе, я отдохнул лучше, чем за все три года жизни в теплом и свежем хранилище. Удивительно. Я сладко зевнул и подошел к окну. На улице все так же лил дождь, ветер с силой бросал капли в окно, превращая пейзаж за окном в замысловатую картину авангардиста. Дождь явно не собирается прекращаться, и, видимо, мне придется пережидать эту ночь здесь. Что ж, впервые за три года я буду ночевать не в хранилище.

Однако какое-то странное чувство одолевает меня, будто что-то внутри меня кричит: «Беги, ты же не успеешь!». Вероятно, мой мозг никак не может смириться с тем, что в десять часов мне больше не надо бежать подключать очередной сосуд к системе. Я так же ловлю себя на том, что периодически озираюсь по сторонам в поисках вездесущих часов. Привычка жить между утренней процедурой и вечерней уже глубоко сидела у меня в подкорке. За три года я настолько привык, что в десять часов утра и вечера я должен отключить шланг от одной емкости и подключить к другой, что это уже можно назвать рефлексом.

Теперь же от меня больше не требовалось ничего делать, я свободен от этой ответственности, но по инерции я продолжаю думать, что в десять зазвонит сирена, и мне надо будет бежать в аппаратную. Сирена то конечно зазвонит, но здесь я ее точно не услышу. Любопытно, она выключится через какое-то время или так и будет визжать, пока в хранилище есть электричество? Почему-то сейчас эта сирена вызывала у меня стойкую и сильную ненависть. Именно сирена, я представлял, что она будет звенеть там круглыми сутками, и никто ее не заткнет. Так и будет она требовать, чтобы кто-нибудь отключил ее, но никто не ответит на ее зов. Я прекрасно понимаю, что сирена абсолютно никак не виновата в моих бедах, да и более того, она вообще является неодушевленным предметом. Какой смысл ее ненавидеть? Но почему-то я чувствовал к ней какую-то лютую ненависть. Будто именно она засунула всех людей в хранилище, а потом насильно привела меня туда и заставила два раза в день слушать свои вопли. Бред, но почему-то именно сирена, начинавшая звучать без пятнадцати десять утром и вечером, у меня ассоциировалась со всем плохим, что произошло. И теперь, когда я представлял, как сирена сутками оглашает хранилище своим визгом, и никто не откликнется ей никогда, я злорадно улыбался. Мол, теперь можешь орать сколько влезет, это тебе не поможет.

Вообще такое поведение больше свойственно детям. Они склонны приписывать что-то человеческое каждому предмету. Вырастая, мы избавляемся от этой черты, но не полностью. Вспомните, с какой силой вы наносите удар по прибору, который тщетно пытаетесь починить. И не врите хотя бы себе, что делаете это просто от злости, вы хотите, чтобы вещь испытывала боль, хоть умом и понимаете весь комизм ситуации.

Так и сейчас я сидел и радовался тому, что сирене придется много лет попусту кричать в пустоту. Чувство очень странное, но приятное, вроде я победил ее, доказал, что я здесь главный. Какая сумасшедшая мысль, наверно, это все-таки сказывается одиночество, и то, что у людей проявляется изредка, у меня уже напоминает психоз. Сначала фотография с абсолютно чужими людьми, которую я оставил в хранилище, теперь сирена. Да у меня явно потихоньку шарики заходят за ролики.

Я постоял еще немного у окна, наблюдая, как дождь рисует на стекле причудливые узоры. После чего я достал из рюкзака консервы и начал готовиться к ужину. Сначала я привычным жестом открыл банку «перловой каши с бараниной», схватил ложку и принялся уплетать за обе щеки. Но вдруг я остановился, сегодня же особенный день, праздник. День, когда я освободился от последнего, что обязывало меня на белом свете. Теперь я больше не привязан к хранилищу, весь мир для меня и я для всего мира. Завтра я дойду до ткацкой фабрики, узнаю, в каком состоянии их система подачи раствора и я свободен как ветер. Это надо как-то отпраздновать.

Я сознательно не взял с собой из хранилища алкоголь и сигареты, но праздник от этого праздником быть не перестал. Ведь можно тогда устроить праздник живота, например, съесть двойную порцию. Я сходил на чердак и принес оттуда большую картонную коробку, в которой лежали «Лида. Игрушки». Она будет играть роль стола, на нее я поставил две свечи и зажег. Из съестного я решил употребить помимо той каши, банку бычков в томатном соусе. Я ел очень медленно, будто ел не консервы, а омара в соусе из соплей бразильского енота или что там выдают за еду в фешенебельных ресторанах.

Свечи создавали несколько интимную обстановку. Лина обожала трапезничать при свечах, мы периодически устраивали друг другу сюрпризы с романтическими ужинами. Помню, она прямо мурлыкала от радости, заходя в квартиру и видя призрачный свет свечи, вместо привычного освещения. Интересно, там во сне она устраивает ужины при свечах? Если конечно она еще спит. Точнее если все-таки не спит. В общем, где и с кем бы она ни была, я надеюсь, что она сумела отойти от всяких великосветских раутов и вернулась к скромным ужинам при свечах.

Мысли о Лине всегда заводили меня куда-то далеко во мрак души. У меня мгновенно пропал аппетит, банка с бычками так и осталась практически нетронутой. Вот так, всего парой образов из памяти, я испортил себе праздник. Еще немного я просидел просто глядя на пламя свечи. Это происходило постоянно, какая-нибудь, казалось, незначительная деталь периодически неумолимо напоминала мне о Лине. И хотя уже прошло очень много времени с тех трагических событий, мне все так же тяжело было вспоминать о ней.

Тут же, откуда-то из глубины души, вновь восставало чувство вины, которое за эти годы несколько притупилось, но продолжало терзать мою душу. Вот и сегодня свет свечи напомнил мне о ней, я вспоминал те счастливые минуты и невольно улыбался. Потом из памяти всплывали воспоминания о ее снах, о том, что я ее из-за них бросил. Одновременно просыпалась злоба и совесть, и эти два пожара терзали меня с двух сторон, исхода нет, я проживу всю свою жизнь между двух огней.

Я вышел из задумчивости и резко встал, отгоняя дурные мысли. Надеюсь, когда-нибудь придет день, когда я смогу вспомнить о Лине без этих мук, смогу вспомнить только хорошее, теплое, без мрачного и жестокого, но пока что у меня никак это не выходит. Я метался по комнате, нарезая какие-то дьявольские круги, свечи за это время догорели, и комната погрузилась в сумрак.

Все еще не найдя душевного спокойствия, я подошел к окну и взглянул на низину. Наступила ночь, дождь, кажется, прекратился, по крайней мере он заметно поредел, небо оставалось таким же пасмурным. На мир вокруг опустилась ночь. Боже, только подумать, я уже три года не был ночью где-то кроме хранилища, я уже и забыл, как она может быть прекрасна.

Комната выходила окном прямо на соседний дом, посреди которого росла плакучая ива. Сейчас, в темноте казалось, будто дом в идеальном состоянии, и прямо сейчас в каком-нибудь окне загорится свет.

Ночь все делает более гладким, тенью закрывая любые изъяны. Соседний дом скоро разрушится, но ночь, вступая в свои владения, возвращает ему первозданный облик. Так же ночь поступает и с человеческими душами, ночью наши израненные жизнью души обзаводятся заплатками. Можно забыть обо всем, что тревожило нас днем. Пока царствует ночь, нам можно больше не бояться, через несколько часов наступит новый день, время, когда наши души снова будут страдать, а сейчас самое время дать им отдохнуть. Время чудес и грез пришло, я стоял и ни о чем не думал. Я так давно не был в царстве ночи. Я чувствовал, как дыры в душе временно затягиваются безмолвным спокойствием ночи за окном. Она будто шептала: «Тебе пора отдохнуть, на сегодня хватит, просто ложись, а обо всем остальном я позабочусь».

Я пошел дальше вдоль стены, между вторым и третьим окном висела уже современная цветная фотография. На ней была изображена та же пара, но уже через многие годы. Я честно говоря узнал их по улыбке женщины, она с годами сохранила свою изюминку. На фотографии пара сидела на лавке, судя по окружающему пейзажу находившейся на этом же участке. Странно когда мы проходили по нему, то не видели никакой лавки, хотя может ее не видно из-за густой травы, надо будет поискать.

Так вот, они сидели на лавке, женщина держала в руках букет пионов в одной руке и улыбалась, другой же рукой она поддерживала под руку своего супруга. В ее взоре отображалась доброта, которая читается только в глазах у бабушек. Вообще у пожилых женщин в какой-то момент начинается разделение на две категории. Одни приобретают светлый лучик в глазах и живут, радуясь жизни, внукам и огороду, понимая, что суета тщетна. Другие же приобретают во взгляде нотку безумства, таким везде мерещится обман, они становятся нервозными и брюзгливыми. Женщина на фотографии без сомнения относилась к первой категории. Дедушка же был очень плох на вид. Он сидел, положив руки на тросточку пред собой. Было видно, что его зрение со временем совсем ослабло, и он едва ли различает фотографа, но он сидел в военной форме и его почти незрячий мутный взгляд не потерял ни капли стали, пускай время сделало его дряблым стариком, и теперь он даже сидит только если его поддерживает жена, но его дух так же тверд, как и раньше.

Время поменяло их местами, мужчина, бывший опорой, столпом этой семьи превратился в старца, и теперь уже его жена, которая когда-то выбрала его за его несгибаемый дух, стала для него опорой.

Эх, время, что же ты делаешь с нами? Почему ты разрушаешь наши тела еще до того, как мы успеваем в меру насладиться ими? Почему ты превращаешь в беспомощных стариков людей, пожар внутри которых еще не погас? Время беспощадно и скоротечно, хотя, думаю, именно мы виноваты в том, что так происходит. Когда мы тратим его на то что, по сути, неважно. Только потом, в конце пути, мы осознаем, что так много не было сделано из того, что являлось действительно важным, но время имеет только прямой ход, и мы вынуждены смириться с его бегом, понимая, что уже не получится вернуться назад, и остается только сгорать от бессильной злобы и терзаться мыслями: «А что было бы если…?».

Я кивнул в ответ своим мыслям и продолжил осмотр помещения. Правая стена, как я уже говорил, представляет собой стеллаж доверху набитый книгами, рядом с которым находятся два кресла, развернутые друг к другу в пол-оборота. Около шкафа сейчас стояла Юля и листала какую-то книгу.

– Любишь читать? – спросил я, подходя к книжному шкафу.

– Нет, на самом деле, не люблю. Да и если бы любила, у меня трое детей, мне просто некогда было читать, – улыбнулась Юля, но улыбка тут же сошла с ее лица, и она помрачнела, как и тогда в хранилище, когда она упомянула своих детей. – Просто это любимая книга моего мужа, никогда ее не читала, так может теперь наверстать.

– Что за книга?

– Достоевский, «Бедные Люди». Читал?

– Нет, помню еще в школе пытался, но тогда меня заставляли из-под палки. А потом не хотел прикасаться к этим книгам просто потому, что они ассоциировались со школой и ее подходом озаглавленным «ни шагу от программы», поэтому с классикой я знаком плохо. Люблю читать, но читаю что угодно кроме школьной программы.

– Я школьную программу тоже не читала, точнее читала, но в кратком изложении, чтобы двойку не поставили.

– Как и многие. Ничто так не отбивает желание что-то делать, как насильственное требование. Даже то, что тебе нравится, будет казаться ужасно скучным и бессмысленным, если делать это через силу.

– Ты прав. Дань, все конечно хорошо, но у меня один вопрос созрел. Где тут спать то?

– В смысле?

Я оглядел комнату, и только тут понял, что здесь действительно, нет ни одного спального места.

– Может на чердаке? – предположила Юля, поняв, что я даже не обратил внимания на отсутствие кроватей и теперь пребываю в замешательстве.

– Я проверю.

И я отправился искать лестницу на чердак. Внутри дома ее не оказалось, видимо попасть туда можно только с улицы, в поисках я вышел из дома. С одной стороны к дому был пристроен сарайчик, он был не закрыт, и я на всякий случай заглянул туда, вдруг там окажется что-то полезное. Сарай был доверху наполнен дровами, а в свободном углу находился верстак, на котором были расположены различные инструменты.

Отлично, значит можно будет без проблем развезти костер. А инструменты всегда могут пригодиться, мало ли, что может случиться. Я вышел из сарая и продолжил поиски лестницы на чердак, наконец, продираясь сквозь высокую траву, я увидел, что в торце дома имеется дверь на чердак. Осталось только найти лестницу, что на практике оказалось совсем не просто. За прошедшие годы, что ей не пользовались, лестница вросла в землю, и трава оплела ее настолько густо, что я смог понять, где она, только споткнувшись об нее.

Я долго возился с ней, пытаясь вырвать ее из земли и из цепких объятий травы. Однако, в конце концов, я добился успеха, кое-как я все же сумел оторвать лестницу от земли и приставить ее к дому. После чего присел в траву немного отдохнуть. Я очевидно сильно шумел, поэтому на звук из дома вышла Юля, она несколько боязливо выглянула из-за угла. Убедившись, что я спокойно сижу и все в порядке, подошла ко мне.

– Ты жив?

– Как видишь.

– Изнутри казалось, что ты тут с медведем воюешь.

– Эта лестница настолько вросла в землю, что, по-моему, легче было бы медведя победить.

– Надеюсь этого того стоило. А так-то мог на помощь позвать, я хоть и девушка, но могу чем-то помочь, – Юля участливо посмотрела на меня и улыбнулась.

– Три года я привыкал все делать один. Не так-то просто начать снова рассчитывать на помощь окружающих.

– Я тебя поняла, но имей в виду, я рядом и если что могу тебе помочь, – Юля погрозила мне указательным пальцем

– Договорились. Ладно, пора посмотреть, что там на чердаке, а то может быть, еще придется другой ночлег искать.

– Хорошо, а я пойду пока ужин приготовлю, покушать то здесь можно в любом случае, – с этими словами она вернулась в дом.

А я полез на чердак. Дверь чердака оказалась закрыта на такой же хлипкий замок, что и входная, однако этот не захотел так же легко поддаваться. Тогда я обратил внимание, что дверь чердака была сделана из не очень толстой фанеры по краям для усиления оббитой досками, поэтому я решил просто выбить ее.

Чуть отклонившись для размаха, я со всей силы врезался в дверь плечом. Как я и думал, дверь не выдержала и поддалась. Она разломилась на две половины. Одна повалилась внутрь, вместе со мной, а вторая так и осталась висеть на петлях. Я встал и отряхнулся, упал я сильно, мне думалось, что дверь сорвет с петель, и я благополучно приземлюсь на нее, но этого не произошло, и я со всего маху растянулся на полу. Больно не было, но в голове немного шумело от удара, и при падении я достаточно сильно рассадил локоть. Тут я сквозь гул в голове услышал снаружи крик Юли. Она, кажется, звала меня, и я высунулся на улицу.

Юля стояла у лестницы и смотрела на меня с невинной улыбкой

– Дань, я сейчас в сервант за посудой полезла и вот что нашла, – с этими словами она показала мне связку ключей. – Может, пригодятся?

– Знаешь, – сказал я, осмотрев ссадину на руке, а потом переведя взгляд на остатки двери, болтающиеся на петлях. – Наверно все-таки уже не пригодятся.

– Сильно руку расшиб?

– Не особо, даже не болит.

– Выглядит плохо, может обработать?

– У меня в рюкзаке есть аптечка. Поищи.

– Да не зачем, в том же серванте есть аптечка.

– И почему мы для начала не заглянули в сервант? – я сокрушенно покачал головой.

– Если уж на то пошло, то ты вообще какой-то неусидчивый, все время норовишь куда-то сбежать, что-то сломать. Не обращал внимания?

Меня неприятно кольнула эта фраза. Мне почему-то сразу вспомнилась Лина. От нее я как раз таки сбежал, бросил ее. У меня перед глазами очень живо возник ее образ, причем почему-то я вспомнил именно тот день, когда мы с ней познакомились.

– Знаешь, – голос Юли вывел меня из задумчивости. – Не стоит так близко к сердцу это воспринимать, я просто так это сказала, для поддержания беседы.

– Да-да, договорились.

Наверно со стороны я выглядел очень странно и глупо, мы с Юлей просто разговаривали, и тут вдруг ни с того ни с сего я выпал из реальности. Хотя Юлю тоже периодически мучали подобные приступы внезапной глубокой задумчивости. Например, когда речь заходила о ее детях, то она также как и я, выпадала из этого мира. Видимо с ее детьми случилась беда, но я никогда не буду расспрашивать ее о том, что случилось, если она захочет, то расскажет сама.

И в первую очередь я не спрошу потому, что не хочу знать, как именно разрушило жизнь Юли устройство Станкича. Его появление привело к тому, что я бросил свою жену умирать, и не стоит думать, что Юле было легче.

– Эй, да что с тобой не так? – я очнулся, Юля пощелкала пальцами и помахала мне рукой. – Вернись уже на Землю.

– А… Ты что-то говорила?

– Я спрашиваю, что там со спальными местами?

– Сейчас гляну, я даже осмотреться еще не успел, когда ты мне ключи принесла, – я присел прямо около двери и оглядел помещение чердака.

Из-за покатой крыши помещение казалось очень маленьким, хоть по площади это было отнюдь не так. Дальний от входа угол был до самого потолка завален различным хламом. Там царил полный хаос, никто даже и не пытался здесь навести порядок или как-то рассортировать эти предметы, поэтому они валялись как придется, вот из кучи торчит рукав какой-то блузки, а рядом с ним коробка из под утюга.

Ближе к двери стояли две очень старых панцирных кровати, они были бережно застелены и ждали своих хозяев. Но думаю, что хозяева здесь больше не появятся, поэтому можно воспользоваться их спальней, они будут не в обиде. Между кроватями стояла старая тумбочка, она вместе с изголовьями кроватей как бы составляла перегородку, отгораживая дальний угол чердака, заваленный хламом, от спальни. На тумбочке был расположен огромный кованый подсвечник на три свечи, я достаточно живо представил, как люди располагались здесь на ночлег и засыпали при ласковом свете свечи.

Хотя судя по фотографии, дедушка давно ходил с трудом, и я просто не представляю себе, как он мог забираться по этой шаткой лестнице на чердак, из чего следует, что застеленные кровати ждут своих хозяев уже очень давно. Может быть даже не один десяток лет.

– Тут две старых панцирных кровати. Если тебя не смущает запах сырости и пыли, с ночлегом не должно быть проблем, – снова высунувшись наружу, сказал я Юле.

– Замечательно. Спускайся, поедим, рану тебе обработаем, да будем спать.

13

Юля довольно долго возилась с моей раной, хотя по сути это была всего лишь царапина, но она дотошно осмотрела каждый ее миллиметр, а потом еще и перевязала мне руку бинтом. Я хотел было обратить на это внимание и сказать, что ее дети наверно не могли спокойно чихнуть без Юлиной истерики, но, вспомнив какие у Юли возникают эмоции при упоминании ее детей, я прикусил язык.

Когда пришла пора садится за стол, уже совсем стемнело. Мы трапезничали за большим столом в комнате на первом этаже, для освещения комнаты я принес с чердака подсвечник. Конечно, неся подсвечник, я снова вспомнил Лину и ее любовь к романтике, но теперь я не дал себе глубоко погрузиться в эти раздумья, и поэтому мне удалось отогнать от себя мысли о покинутой супруге.

Хоть мы и взяли с собой только консервы, Юля все равно попыталась оформить стол, будто бы мы ели домашнюю еду. Усадив меня за стол, она начала суетиться вокруг меня, раскладывая еду по тарелкам, даже бутилированную воду она разлила в стаканы и поставила рядом тарелками.

– Юль, успокойся, мы едим даже не подогретые консервы. Сядь и поешь уже спокойно.

– Знаешь, как говорят, дома и стены греют. Так вот, если даже консервы преподнести, как домашнюю стряпню, то они будут казаться вкуснее, – с этими словами она, наконец, уселась за стол.

Я лишь ухмыльнулся этому ее замечанию, однако Юля оказалась права, сейчас я ел все те же консервы, что и последние несколько лет, но теперь, когда я сидел за столом и ел из тарелки, они показались мне другими, действительно более сытными и вкусными. Не знаю в чем дело, может это и правда потому, что Юля создала здесь уютную обстановку. А может быть все просто по тому, что сегодня был тяжелый как физически, так и морально день, и именно по этой причине организм воспринимает даже консервы, как манну небесную.

Когда мы уже поели, я просто сидел и медленно цедил воду из стакана. Юля же сидела, нервно крутя вилку в руках и смотрела куда-то сквозь меня.

– Ты не думал, что мы будем делать дальше? – вдруг Юля резко сфокусировала взгляд на мне и заговорила, от такого резкого контраста со спокойной вальяжной атмосферой тишины я даже поперхнулся водой.

– Что ты имеешь в виду под словом «дальше»? После чего?

– После того как ты сходишь домой.

– У тебя есть какие-то предложения?

– Да, но сначала я бы хотела услышать твое мнение.

– Знаешь я думал на счет того, чтобы осесть в этой деревеньке. Здесь хорошо, спокойно, она достаточно удалена отовсюду, при этом в суточной доступности и от хранилища и от города. В городе, как мне кажется, весьма опасно жить, например, на собственном опыте я точно знаю, что там точно есть собаки. Да и вообще, там очень не комфортно просто находиться, когда мы окажемся в городе, ты поймешь, о чем я говорю. А здесь нет такой гнетущей атмосферы. Пристройка этого дома полна дров, зиму переживем, а когда закончатся наши дрова, раскулачим соседей. За провизией можно делать вылазки в твое хранилище, за одеждой и прочим можно будет наведываться в город. Здесь все идеально. Поэтому я считаю, что для нас с тобой здесь самое благоприятное место. Предлагаю жить здесь с тобой.

– Ты хочешь жить со мной, ну… – Юля покраснела и неопределенно махнула головой в сторону.

– Нет, нет, нет, – я замахал руками. – Я вовсе не это имел в виду. Ты конечно замечательная девушка, но пока я даже не думал об этом, если честно. Мне надо кое-что сделать в городе, а потом… А потом, уже будет видно, – я тоже смутился.

– Я… – Юля что-то прошептала себе под нос.

– Что?

– Извини, что смутила нас обоих, но знай, если созреешь я не против, – Она смущенно опустила глаза и сделала вид, что протирает бокал. – Ты мне не безразличен.

– Я… – у меня несколько отвисла челюсть. – Я, конечно, ценю это. Однако неожиданно, если честно.

– Нет, подожди, я объяснюсь. Если бы мы с тобой встретились лет восемь назад на улице, то я бы конечно тебе ничего не сказала, просто бы подумала про себя, что мол: «А этот парень ничего» и все. А теперь я не вижу причин стесняться. Теперь уже не надо думать наперед, теперь не стоит беспокоиться о всяких там ипотеках, думать, что скажут мои подружки или родители. К чему теперь ходить вокруг да около. Теперь все проще, так зачем же намеренно усложнять.

– Я понял тебя. Только давай чуть повременим с принятием решений.

– Обычно девушки говорят подобные вещи, – улыбнулась Юля.

– Справедливое замечание, – в голове у меня даже начало пульсировать от хаотичного потока мыслей, я начал массировать виски. – А как же твой муж?

– Нет у меня больше мужа, забудь о нем, – взгляд Юли в этот момент стал стальным, и я инстинктивно втянул голову в плечи.

– Думаю, сейчас стоит пойти спать, завтра нас ждет долгий путь, – после долгой паузы добавила Юля и молча встала из-за стола.

С момента, когда она ушла, прошло порядка десяти минут, и только тогда я встал из-за стола и направился на чердак. Это был непростой разговор, но он был неизбежен, рано или поздно мы бы подняли эту тему. Однако я рассчитывал, что это произойдет в городе, когда я уже расквитаюсь с призраками прошлого. Но, что случилось, то случилось, надо сейчас лечь и все спокойно обдумать.

Когда я укладывался, Юля уже спала, она видимо хотела еще о чем-то поговорить, поэтому лежала так, чтобы ей было видно вход, но от усталости она вопреки своему намерению быстро уснула и теперь громко и сладко посапывала во сне.

Я был даже несколько доволен тем, что наш разговор оборвался, не закончившись ничем. Конечно, я не хотел ее как-либо оскорблять и не стремился уколоть ее замечанием о муже, но за счет этого я сумел оставить на время щекотливую тему на счет нашей дальнейшей жизни.

Сейчас я лежал и смотрел на Юлю. Она мирно спала, ее грудь медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. Мне предстояло ответить для себя на ряд очень важных вопросов.

Итак, чувствую ли я что-нибудь к Юле? Еще сегодня днем я шел и думал, что мне трудно воспринимать Юлю как женщину. Но потом что-то произошло, что-то изменилось. И произошло это в тот момент, когда мы стояли, обнявшись, и Юля горько плакала на моем плече. Я почувствовал это, она почувствовала это, в тот момент что-то переменилось в наших головах. Может это жалость? И мы просто сочувствуем друг другу. Но почему же тогда я сейчас лежу и думаю о Юле, вместо того чтобы спокойно спать. Нет, думаю здесь все однозначно, она мне так же симпатична, как и я ей. Это понятно, и об этом даже нечего говорить.

Конечно, той «истинной» любовью как в мыльных мелодрамах здесь и не пахнет, но я ни разу не испытывал подобное жаркое чувство, посему сомневаюсь, существует ли оно вообще где-либо кроме сознания авторов любовных бестселлеров. В реальной жизни все всегда не столь однозначно.

Я уже допускаю мысль о том, что она была симпатична мне изначально, но мое сознание как мальчик, который дергает девочку за косу. Он, стараясь привлечь ее внимание, делает ей больно, просто потому, что он не знает, как по-другому это сделать. Так, мое сознание, не зная, что делать со своими чувствами, навесило на Юлю ярлык «Не пригодна» и старательно делало из нее бесполую куклу в моих глазах, хотя при этом, где-то глубоко мечтая, как мы будем вместе с ней счастливо жить под одной крышей.

Итак я чувствую к Юле тоже, что и она ко мне. Теперь предстоит ответить на вопрос, что же нам с этим делать. Вот здесь уже сложнее. Я не знаю, как мне быть. Как только я представляю, что мы живем с Юлей, так перед глазами возникает образ Лины. Лина, она бросила меня первой, а я за это ее убил. Хотя я ее не убивал, я оставил ей возможность жить. Но нет, я убийца, я убил свою жену и не стоит себя обманывать. Пускай она более не была со мной, но я лишил ее жизни, это неравноценно измене. И я уверен, что Лина не отпустит меня, пока я не попаду домой. Тогда все станет ясно и при любом варианте история будет окончена.

Хотя, все на самом деле проще, я лежу и думаю о том, как побыстрее попасть домой и избавиться от темного прошлого, я стараюсь по скорее перелистнуть эту страницу. Я уже готов к настоящему, я уже наперед знаю, что я буду с Юлей. Все эти вопросы, которые я задаю сейчас к себе, нужны лишь для очистки совести. Я уже все решил, но теперь лежу и ищу себе оправдания.

Юля вдруг глубоко вздохнула и перевернулась на другой бок, что-то при этом бормоча. Я лежал и думал о ней, о ее простоте, о ее безмерной заботе, о том насколько легкий у нее характер, о том, как комфортно с ней. Мне определенно хорошо с ней, но Юля заслуживает правды, она должна знать о том, что произошло с Линой, я ничего не утаю от нее, если она поймет это и примет, то так тому и быть.

Лина и Юля, у них нет ничего общего. Они абсолютно разные, крупная и волевая Лина против маленькой и забитой Юли. Характеры у них как северный и южный полюс, полностью противоположны друг другу. Грубоватая, искренняя, сильная и решительная Лина на одном полюсе и мягкая, простая, покорная судьбе Юля на другом. Они даже любят по-разному, Лина всегда была искренна и сильна в своей любви, ее бросало из огня да в полымя, она всегда была на острие, готова на все, чтобы чувства были остры. Юля же готова заполонить собой все пространство вокруг, ей не надо буйных чувств, ей достаточно чтобы ей было комфортно, но Юле нужна уверенность, ей нужна опора, она отдается полностью и ждет только того же в ответ.

Так почему же жизнь связала меня с этими женщинами? Они слишком различаются, диаметрально, как лед и пламя. Выходит, что одну из них я никогда не любил, но весь вопрос в том какую из них?

Сейчас я думаю, что Лина никогда не была на самом деле моей любимой, но стоит мне допустить такую мысль слишком близко, как неприятно сильно колет под ребра, а когда я думаю, что Юля со мной всего лишь по воле случая, то я смотрю на нее и понимаю, что это бред. Ладно, завтра я расскажу Юле о Лине, а потом будь, что будет, и с этой мыслью я отвернулся к стенке и уснул.

Утром, когда я проснулся, Юли уже не было, а ее кровать была аккуратно застелена, будто никто сегодня на ней и не спал. У меня в голове снова появилась мысль о том, что никакой Юли на самом деле нет, и я просто сошел с ума. Но сегодня я сумел вовремя отогнать от себя эти мысли и не придаться панике.

Я встал и заправил постель. Конечно после того, как я сломал дверь на чердак было весьма лицемерно теперь заправлять постель, но это уже был принцип где бы я ни был, оставлять после себя порядок, а если это невозможно, то по максимуму минимизировать последствия разрушений.

Поэтому я поднял с пола остатки двери и, уже стоя на лестнице, приставил их так, чтобы на чердак хотя бы не засекал дождь и снег. Кто знает, когда мы вернемся сюда и вернемся ли вообще когда-либо. Спустившись, я опустил лестницу на землю, точно на то же место, где и взял ее.

Когда и если мы вернемся из города, я обязательно починю дверь на чердак. И как только я представил, как мы с Юлей вновь входим в калитку, то сразу вспомнил, что сейчас меня ждет не самый простой в моей жизни разговор.

Зайдя в дом, я увидел Юлю мирно сидевшую за столом и читающую книгу.

– Доброе утро! – сказала она и улыбнулась. – Садись, поешь да пойдем, время уже около полудня.

– Я так долго спал?

– Да, – Юля замахала руками. – Я тебя будила, будила, а ты как мертвый, я тебе даже пощечину дала, а ты только под одеяло поглубже залез.

– Да? – я погладил себя по щеке и сладко зевнул. – Ничего, более высокий темп возьмем и все успеем.

– Хорошо бы. – Юля с этими словами встала из-за стола и отправилась к серванту за посудой. – На, жуй скорее, – Юля поставила передо мной тарелку с едой и стакан с водой.

– Стоп! – тут я понял, что Юля помыла посуду, поскольку остальные тарелки были чисты, да и в комнате все было вычищено и вымыто. Неужели Юля потратила на это нашу воду для питья. – Юль, а где ты взяла воду?

– В колодце.

– Где? – я даже поперхнулся.

– В колодце, – сказала она снисходительным тоном. – Я проснулась в шесть утра и от нечего делать ходила по огороду пока не нашла колодец, точнее я в него чуть не упала, потому что все в округе заросло травой.

– Отлично, надо наполнить наши бутылки с водой.

– Уже.

– Ты лучшая, дай пять, – я привстал и протянул пятерню Юле, она ответила мне тем же и смеясь села за стол.

– Теперь я уверена, это место идеально подходит для жилья. Тут есть все, что необходимо. Так что сделаем все твои дела и возвращаемся сюда.

– Юль, я как раз хотел тут кое-что прояснить.

– Подожди, – Юля подняла руку, останавливая меня. – Сначала я скажу. Так вот, я вчера подумала и решила. Я буду с тобой жить, в смысле для меня мы будем парой. Ты мне нравишься, я от тебя не собираюсь так просто отставать. Ты сам сказал, что ты меня не бросишь, помнишь? Вот как-то так. Так что ты там думай, что хочешь и сколько хочешь. Но ты мужчина, я женщина тебе просто некуда деваться, рано или поздно ты созреешь, выбора то у тебя особо нет.

Она сидела и победно улыбалась, от удивления мой рот открылся так сильно, что еда вывалилась назад в тарелку. Вот так все просто, Юля взяла быка за рога. Я вчера лежал и думал о каких-то возвышенных материях, думал о любви и прочем. А Юля решила все проще. Она решила, что ей со мной нравиться и просто поставила меня перед фактом, что она теперь будет рядом и будет воспринимать нас как пару.

– А что я не права где-то? – сказала она, сделав невинное выражение лица.

– Права. Но давай я тебе кое-что расскажу. Ты может и сама передумаешь здесь со мной оставаться.

– Не передумаю, уж такая я упертая. Я все решила, все остальное уже твои проблемы. Но рассказывай свою историю.

Я как по бумажке рассказал ей историю нашей с Линой жизни. Рассказал ей все, даже свои мысли в тот момент, когда я оставил Лине запечатанный пакет с питательным раствором. Ничего не таил, до мелочей описал, как я разорял клинику Станкича, где хранился архив. Юля не смела меня перебивать, только когда перешел к рассказу о том, как приехал на дачу, она отвела взор и смотрела теперь на книжный шкаф.

– …так, что я убил свою жену, я считаю, что ты должна была это знать. Именно за это я чувствовал вину, и этим чувством манипулировали военные, привезшие меня в хранилище. Теперь ты знаешь все. Если ты сейчас скажешь, что нам стоит повернуть в разные стороны, это будет разумно.

– Почему я должна так сказать?

– Я убийца, Юля. Я убил свою жену и убил сотни людей, когда разорил архив.

– Дань, ты конечно грешник тот еще, да и богохульник к тому же. Но ты не думал, что твоя жена и все эти люди убили себя сами. Не знаю, почему ты вообще взвалил на себя вину за смерть всех этих людей. Если бы оставался питательный раствор, твоя жена до сих пор была бы жива, если бы ты знал, что в клинике документы, по которым будут искать людей, ты бы не разорил ее.

– Но ведь я своими руками просто положил пакет рядом с ней. Я мог сделать ей инъекцию, и тогда она бы прожила еще несколько дней.

– Дань, хочешь я скажу, что бы я сделала на твоем месте?

– Говори.

– Я бы вообще не пошла никуда, ни за каким раствором, тот человек, что спал на диване, это уже не твоя жена. И, как мне кажется, этим поступком она показала, что она никогда и не хотела ей быть. Просто ей было так удобно. К тому же почему ты говоришь об убийстве, ты не убивал ее, ты просто оставил ее наедине с ее же грезами, именно там, где она хотела быть. Более того, я считаю тебя слишком мягким, ты оставил ей шанс, пускай и призрачный. Я бы так не смогла и на такое предательство ответила бы жестче. А ты взвалил все это на свои плечи и нес три года.

– Твои слова жестоко звучат.

– Мы квиты, вчера ты не особо церемонился со мной, когда мы говорили о том, как меня… привезли в хранилище. А думаешь, мне было легче.

– Справедливо.

– Дань, прошло уже три года, за три года ты должен был все понять и простить хотя бы самого себя. И теперь я понимаю, что ты сейчас делаешь, ты совершаешь паломничество. Ты хочешь прийти домой и увидеть там пустой диван, и только тогда ты вздохнешь спокойно. Но ты должен понимать, что этого ты там не увидишь. Чуда не будет, мы оба знаем, что там. Неужели за три года ты еще не сумел оставить эти глупые надежды?

– Пускай глупые, но все еще надежды. Но на самом деле я хочу просто довести все до конца. Мне уже не так важен исход нашего похода. Я уже понимаю, что хочу быть с тобой. Но если мы останемся сегодня здесь, то тень Лины продолжит висеть надо мной еще много лет. Я не смогу быть полностью с тобой, часть меня будет где-то далеко с ней.

– А если там действительно никого нет? Если она действительно смогла проснуться? Тогда ты оставишь меня и будешь искать ее? Тогда мне достаточно и не всего тебя, пускай она забирает себе только частицу тебя, я только что приобрела кого-то близкого и отдавать его я не намеренна.

– Ты сама сказала, что вероятность этого ничтожна. К тому же зачем искать того, кто быть со мной не хочет, когда есть человек который ценит меня.

– Все равно мне немного страшно.

– Не бойся, через два дня все закончится, и мы вернемся сюда, и тогда для нас жизнь начнется заново.

– Ладно, пару дней то я подожду, – улыбнулась Юля.

Где-то час у нас ушел на сборы и уже вскоре мы были в пути. Мы шли довольно быстро. Юле из-за мешковатой одежды было очень тяжело идти, она постоянно спотыкалась и жаловалась на то, что натерла ногу. Поэтому вскоре наш темп упал до вчерашнего.

– Ведь мы так не успеем дойти до вокзала? – с беспокойством спросила Юля.

– Нет, точно не успеем. Но я кое-что придумал. Когда мы перейдем реку, то сразу свернем с полотна налево, там, если мне не изменяет память, старая часть города, она гораздо ближе, чем вокзал. Конечно, половина домов там заброшена, но ночлег можно найти. Завтра конечно придется идти через весь город целый день, но зато не придется идти по городу ночью.

– Хорошо, я поняла, – Юля вдруг стала задумчивой, наверно она никогда не была там или была там будучи ребенком и теперь старалась вспомнить те места.

Сам я в старой части города в последний раз был еще отроком, нас в том возрасте как раз и привлекали эти заброшенные дома. Разумеется, мы не искали там какой-то особенной атмосферы, которую хранят в себе заброшенные дома, мы залезали в эти дома просто потому, что там можно было спокойно покурить и никто никогда тебя там не заметит и не будет искать.

Район состоял преимущественно из старых двухэтажных домов, покрашенных в желтый цвет. Дома уже давно отслужили свое и их расселили. Сам район собирались перестраивать, но что-то не сложилось. Когда я родился его уже пару лет как планировали переделывать, и с тех пор собственно ничего не поменялось.

Своеобразной достопримечательностью этого района была больница для душевно больных. Покрашенное в тот же желтый цвет, старое четырехэтажное здание было украшено красивыми колоннами и лепниной. Если бы не решетки на окнах всех этажей, то его можно было бы принять за усадьбу какого-нибудь графа.

Помню, как много разнообразных легенд ходило среди нас об этом здании. Одна история была фантастичней другой, то монстры, то маньяки. Но реальность, конечно, была другой, более прозаичной и скучной.

Иногда на лавочках около больницы сидели люди в белых пижамах с очень печальными лицами, смотрящие в пустоту перед собой, они никак не реагировали на мир вокруг. Конечно, нам детям этого было мало, и мы искренне верили, что тот мужчина с седыми волосами и иссушенным лицом, который целыми днями сидит на лавке и ни на что не реагирует, на самом деле просто выбирает удачным момент, чтобы кого-то убить. Разумеется, все это было подростковой глупостью, и ничего экстраординарного на самом деле в больнице не происходило.

Кроме больницы район выделялся большим торговым центром, его построили на самой границе «нового» и «старого» города, рассчитывая на то, что скоро вместо старых обшарпанных двухэтажных домов здесь будут красоваться новенькие многоэтажные новостройки. В силу того, что стройка так и не началась, торговый центр оказался не востребован, арендаторов было мало, и половина витрин все время пустовала. Единственное, чем мог похвастаться центр, так это едой.

– Вить, все потом. Сейчас тебе не стоит волноваться.

Она, наконец, отпустила мою руку, Лина положила руку вдоль моего туловища и очень аккуратно убрала под одеяло. После этого они оба встали на ноги и о чем-то оживленно заговорили.

Они выпали из моей фокусировки, и, когда я вновь смог на них навестись, первой в фокус попала правая рука Лины. Даже не сама рука, а кольцо. Кольцо на ее безымянном пальце, то есть обручальное кольцо. Но это другое кольцо, не наше. Я прекрасно помню то кольцо, что я одевал ей на палец в день, когда мы поженились, это кольцо было совершенно другим.

Я захрипел, пытаясь привлечь их внимание. Первым отреагировал мужчина, он тут же опустился подле меня и начал что-то у меня спрашивать. Но я не слушал, что он там говорит, а внимательно смотрел на его правую руку. Когда картинка обрела четкость, я сразу увидел кольцо на безымянном пальце, точно такое же, как у Лины.

Я хотел закричать, спросить их, что все это значит, но чем сильнее я пытался что-то выдавить из себя, тем больнее спазм сводил мое горло и, в конце концов, в какой-то момент я почувствовал, что просто не могу сделать вдох. Я закашлялся, кашель выдавил из легких последний воздух, но новый на его место не поступал, и я с ужасом понял, что начинаю задыхаться.

И тут я резко проснулся.

14

Я сидел в точно такой же позе, в которой вчера уснул. Шея жутко затекла, и я с трудом смог приподнять голову. Какое-то время я сидел с закрытыми глазами и прислушивался к собственному телу. В голове тихонько переливался звон, периодически сменяя тональность, звон похож на тот, который возникает, когда резко встаешь на ноги из сидячего положения. Наверно это из-за того, что я спал сидя, свесив голову к груди.

Что-то неприятно щиплет между указательным и средним пальцем. Сигарета, ну конечно, она так и осталась тлеть зажатая между пальцев, и я представляю, что сейчас на обоих пальцах красуется розово-желтая блямба сигаретного ожога. Насколько же я вчера был вымотан, что даже не проснулся от боли? Хотя пальцы не болели, а просто пощипывали, однако я знал, что этот ожог принесет мне теперь массу неприятных ощущений. Он находится на таком месте, что я все время буду задевать его чем-то, и из-за этого он будет заживать очень долго. Хотя я думаю, что после вчерашних событий ожог пальцев сигаретой – это самая незначительная травма, из всех, что я мог получить.

Так что же мы вчера слышали? Может это был призрак? Я знаю, что в городе теперь все навевает страх, и не такое может почудиться, но почему именно призрак ребенка? И к тому же, нам с Юлей мерещилось одно и то же. Почему? Значит массовые галлюцинации? Нет, такого вроде не бывает. Тогда что могло издавать такой звук? Я с радостью спишу тот плач на какой-нибудь природный феномен. Но я никак не могу ничего придумать, уж больно ясно слышал я тогда на лестнице в больнице этот плач.

В этот момент на кухне что-то загремело, я инстинктивно отрыл глаза и обернулся на шум. Естественно не зайдя в подсобку нельзя было увидеть, что происходит на кухне, но с инстинктами же не поспоришь. И единственный факт, который я установил это то, что на улице уже давно расцвело, и обеденный зал ресторана теперь был залит мягким солнечным светом. Я встал и быстро направился в подсобку, конечно, скорее всего, это Юля гремит посудой, но мало ли что там могло произойти.

Открыв дверь подсобки, я обнаружил на диване только мою куртку. Юля куда-то пропала. За время нашего с ней знакомства я уже привык к подобным ее исчезновениям, но по спине все равно пробежал тот самый неприятный холодок, рожденный мыслью о том, что мне это все просто чудится. И я, взяв разбег, ворвался на кухню, чуть не сорвав дверь с петель. Посреди кухни стояла Юля, с испуганным выражением лица сжимающая в руках металлическую кастрюлю.

Ночью я не мог толком разглядеть помещение кухни, да и не очень то стремился. При свете фонаря кухня казалась мне весьма большим и зловещим помещением, заполненным крысами. Но сейчас, когда в окна светило солнце, я увидел, что кухня на самом деле небольшое помещение от силы шесть на шесть метров площадью, по периметру вдоль стен стояли различные духовые шкафы, холодильники и прочая кухонная техника, назначение которой я до конца не понимал. Посреди кухни стояли два стеллажа с посудой, и именно около одного из этих стеллажей стояла сейчас Юля.

– Доброе утро – сказала она, когда пришла в себя. – Я все понимаю, вчера был тяжелый день, но эти твои эти резкие появления несколько меня пугают.

– Извини. Я… Тревожные сны.

– Я знаю, – сказала Юля и с этими словами поставила кастрюлю назад на стеллаж. – Я слышала, как ты кричал во сне. Даже не кричал, а хрипел. Я от этого собственно и проснулась, и тут же побежала тебя будить. Но ты же спишь как мертвый. Я очень напугалась, если честно.

– Прости, – смутился я. – А как… Как твоя голова?

– Все в порядке, вообще не болит. Если бы не рана, то я бы даже не вспомнила о том, что треснулась головой. – Юля улыбнулась.

– Не мудрено, удивляюсь, как после вчерашнего мы с тобой не поседели.

– Дань, – Юля вдруг замерла и посмотрела на меня каким-то странным взором, как жертва на палача. – Мне есть, что тебе рассказать по этому поводу.

– Ты знаешь, что это был за звук, и откуда он взялся?

– Мне кажется да.

– Рассказывай.

– Давай сначала поедим, а потом поговорим, – Юля закусила губу.

– Давай, только зачем тебе кастрюля? Ни газ, ни электричество в городе не работают уже очень давно.

– Я просто искала красивые приборы нам к столу и вот нечаянно уронила кастрюлю, – Юля повертела в руках кастрюлю будто бы видела ее в первый раз и после паузы добавила. – Дань иди, приготовь стол, мне хочется немного побыть одной, собраться с мыслями.

Я не стал больше ничего спрашивать и вернулся в обеденный зал. Текилу и рюмку я поставил на стойку, можно конечно немного выпить для храбрости, но сегодня у меня слишком важный день, чтобы облегчать себе участь спиртным. А вот выкурить сигарету, пожалуй, можно. А поскольку подготовка стола и заключалась в том, чтобы убрать с него текилу, я решил выйти на улицу покурить.

На улице же было еще по-утреннему прохладно, но день обещал быть жарким и ясным. Закурив сигарету, я оперся спиной о стену и задумался. Сегодняшний сон никак не шел у меня из головы. Беременная Лина, мужчина-врач с бородой, которого я никогда в жизни не видел, который при этом является ее мужем. Что за бред? И почему он приснился мне именно сегодня? Мне уже достаточно давно не виделись подобные сны. Конечно, раньше мне не раз снилось, что мы с Линой меняемся местами, и это заключается в том, что именно я сплю вечным сном, а она за мной ухаживает. Я думаю, что раньше эти сны подкидывала мне моя совесть, как бы намекая на то, что Лина бы меня не бросила. Но к чему бы мне снился сон, в котором я лежу на больничной койке, а Лина уже давно живет своей собственной жизнью? Может мой мозг теперь намекает мне на то, что я могу со спокойной душой жить с Юлей? Вероятно, мое сознание вот так ненавязчиво намекает мне на то, что Лина бы на моем месте точно не стала бы так долго скорбеть обо мне и продолжила жить дальше с кем-то другим. Что ж, я еще позавчера перед сном сам для себя все решил, так зачем же было создавать такой яркий и мучительный сон. Может мое сознание не хочет, чтобы я попал домой, хочет, чтобы я прямо сейчас повернул назад, вернулся бы в деревню и зажил бы с Юлей счастливой жизнью. Но почему оно так противится тому, чтобы я попал домой?

Может и правда не стоит? Юля тоже не хочет, чтобы я шел домой и это понятно, если диван будет действительно пуст, то призрак Лины еще более явно будет преследовать меня, и тогда я точно не смогу быть с Юлей, на все сто процентов. Но ведь вероятность этого настолько мала, что является просто смехотворной. Однако она не равна нулю, что и порождает Юлин страх, а меня толкает на сумасшедшее паломничество. Возможно, Юля и мой мозг правы, и стоит просто развернуться. Но я уже не могу, я и так довольно долго бегал. Ах, Юля. Сейчас Юля нуждается во мне куда больше, чем Лина, но почему-то мне не хватает сил оставить Лину в покое, и жить сегодняшним днем.

Юля… О чем же она хочет мне рассказать? Она знает чей это плач? Тогда это ее призраки, почему же они докучали и мне?

Тут дверь ресторана открылась, и из проема выглянула Юля, на ней просто не было лица.

– Хватит курить. Пойдем, поедим? – сказала она и улыбнулась, но улыбка эта была более всего похожа на оскал черепа.

– Иду, – сказал я и бросил окурок в урну. – Юль, если ты не хочешь мне ничего рассказывать, не надо. Я прекрасно дожил до этого дня и не зная того, о чем ты хочешь мне сейчас сказать. Так может и не стоит этого делать, я же не слепой, вижу насколько это трудно для тебя.

– Нет, – Юля застыла в дверях в нерешительности. – Ты мне поведал свою тайну, теперь пришел мой черед. Я не смогу дальше спокойно жить с тобой, зная, что утаила что-то от тебя. Особенно учитывая, что ты мне открылся, рассказал самое темное, что было в твоей душе, теперь просто подошла моя очередь.

– Хорошо, – это единственное, что я смог выдавить из себя.

Юля больше ничего не ответила, и мы молча отправились за стол. Так же молча мы позавтракали. Я хотел было отметить, что Юля нашла действительно очень красивый набор посуды, но в помещении стояла настолько плотная тишина, что я не решился первым нарушить ее, а просто сидел молча и ел.

После того, как мы поели, Юля какое-то время сидела молча и смотрела на меня. Так прошло наверно минут пять, я же не решался ответить ей взглядом, когда я пытался посмотреть ей в глаза, холод ее взора мгновенно заставлял меня перевести взгляд куда-то в сторону.

Тут она резко вышла из задумчивости и полезла во внутренний карман своей куртки. От такого резкого движения я даже дернулся от испуга, но Юля, кажется, не обратила на это абсолютно никакого внимания. Она, наконец, достала из кармана то, что искала. Это была какая-то бумажка, свернутая в несколько раз. Когда Юля развернула ее, я узнал в бумажке фотографию из хранилища, та самая фотография, на которой были запечатлены Юля, ее муж, ее дети и их собака. Какое-то время она смотрела на фотографию сама, с какой-то еле различимой, но в тоже время очень теплой улыбкой на лице, а потом передала ее мне.

– Дань, это моя семья, – сказала она, я не решился ничего сказать и просто молча кивнул, принимая фотографию из ее рук. – Здесь, я, мой муж Вадим, мои детки – старший Матвей, младшие девочки-близняшки – Яна и Настя. И наша собака – Том, – Юля на минуту замолчала, тяжело вздохнула, после чего продолжила.

Сказать по правде, Вадим не отец Матвею. С отцом Матвея мы разошлись еще до того, как он родился, стоило его отцу узнать, что он скоро будет папой, так того и след сразу простыл. Я была на четвертом месяце беременности, когда встретила Вадима. Он просто оказался рядом в нужный момент и подержал меня, что мне в тот момент требовалось больше всего. Я была ему очень благодарна и с радостью приняла его предложение выйти за него замуж, стоило ему только заговорить об этом. Так что, когда Матвей родился, мы уже состояли с Вадимом в браке.

Мы жили, мягко говоря, не очень шикарно, но счастливо, по крайней мере, мне так казалось в тот момент. Вадим никак не мог найти себе работу, то и дело перебиваясь случайными заработками, но денег хватало, мы не бедствовали. Вскоре мы завели себе собаку, Том сразу стал полноправным членом нашей семьи. Как говорят, с милым рай и в шалаше, так оно и было.

Но потом все изменилось, и изменилось все в тот момент, когда я забеременела близняшками. Вадим сразу изменился до неузнаваемости, стал груб, несколько раз намекал на аборт, но я считала, что большая семья это счастье, и скоро Вадим смирится с этим, и все будет хорошо.

Вадим под моим давлением устроился на постоянную работу в солидную фирму, там хорошо платили, и я теперь была уверенна в нашем материальном благополучии. Но вскоре он начал открыто ненавидеть меня, за то, что ему пришлось менять свой образ жизни. Не то чтобы он как-то унижал меня или бил, нет, упаси Бог.

Но он часто впадал в какое-то странное состояние ступора, и когда я замечала это, то подходила к нему с вопросом: «Чем я могу тебе помочь?». Он отвечал: «Убей меня, это лучшее, что теперь может со мной произойти». И сказав это, он продолжал сидеть и смотреть в одну точку. Я чувствовала, что виной всему эта самая работа, он никогда не работал с восьми до пяти, но теперь ему приходилось это делать ради нашей семьи.

Я была уверенна, что раз у всех получается, то и у него получится. И так все и было. Вскоре я родила здоровых малышек, и материнские заботы не давали мне задуматься о чем либо другом. Так прошло еще погода, конечно в наших отношениях вернуть все назад не получалось, Вадим оставался так же холоден со мной и детьми, но иногда мне удавалось его растопить, и приступы апатии наступали все реже. Мне уже даже начало казаться, что он притерпелся, втянулся в работу и свыкся с мыслью о детях.

Но однажды он вернулся с работы пораньше, бросил портфель в коридоре и со злобой ударил его ногой так, что тот порвался, и все его содержимое вывалилось на пол коридора. Я вышла в коридор, Вадим просто прошел мимо, ничего не сказав, он будто бы и не заметил меня. Он лег на диван и тут же уснул. Я попыталась его разбудить, но он спал очень крепко. Убедившись, что он просто спит, при этом сладко похрапывая, я успокоилась и присела подле него на диван.

И только тут я заметила, что его волосы у висков стали совершенно седыми. Его лицо исказили морщины, он выглядел как старик. И тут мне стало стыдно, стыдно за то, что заставляю его делать все это. Но в то же время я понимала, что ничего такого сверхъестественного не требую, трое детей – это конечно тяжело, но другие люди справляются. Я не знала, что мне делать и решила просто немного подождать.

Когда Вадим проснулся, он с радостью объявил мне о том, что уволился с работы, и теперь все будет хорошо. Мы жутко поссорились, я помню, как говорила ему, что он обязан нас кормить, он же отец семейства, а он ответил, что теперь ему плевать. Успокоившись и придя в себя, я подумала, что он просто перегорел на работе и ему требуется отдых.

На следующий день я решила съездить в его фирму и поговорить с начальством, чтобы Вадима все-таки не увольняли, а дали отпуск хотя бы на месяц, чтобы тот пришел в себя, а там уже может быть и сам отойдет.

Одевшись наиболее презентабельно, я отправилась в контору. Вадиму же я сказала, что поеду в банк снять последние накопления, так как сомневалась, что он поддержит мою идею навестить его фирму. На прощание я попросила его искупать наших деток, так как сама не успевала этого сделать и погулять с собакой, он сказал, что все сделает.

В фирме, где работал Вадим охотно вошли в наше положение и предоставили ему отпуск за собственный счет на два месяца. Конечно, в финансовом плане будет очень тяжело, но других путей я не видела. Пришлось действительно ехать в банк и снимать те крохи, что у нас оставались. Уладив все эти дела, я со спокойным сердцем отправилась домой.

Когда я зашла в подъезд, то по привычке проверила почту. Там оказался конверт, я очень удивилась, нам редко приходила какая-то корреспонденция, если не считать квитанций на оплату коммунальных услуг. Поднимаясь по лестнице, я осмотрела конверт, на нем стоял штамп клиники Станкича, а адресатом являлся Вадим.

Разумеется, тогда я видела по телевизору сюжеты про устройство, но не придавала этому особое значение. Однако любопытство взяло верх, и я вскрыла конверт, внутри лежала какая-то бумага и квитанция на оплату первого платежа по рассрочке за устройство Станкича. Тогда оно еще стоило просто баснословные деньги и, увидев сумму первого платежа меня, чуть не хватил удар.

Я стала быстро подниматься по лестнице, стремясь выяснить у Вадима, что происходит. И тут до меня донесся звук. Детский плач, тот самый, что мы слышали вчера. Я без труда поняла, что это плачет мой Матвей. Я побежала наверх по лестнице со всех ног. Когда оставался всего один этаж, плач внезапно стал громче и истошней, будто бы Матвей кричал из последних сил, – я вспомнил вчерашний плач на лестнице и меня начало мелко трясти, Юля же сидела абсолютно неподвижно только из левого глаза медленно покатилась слезинка. – Но вдруг плач утих, я помню, как внезапно стало тихо. Я вбежала на этаж и увидела, что дверь в нашу квартиру открыта нараспашку, но в тот момент для меня это было абсолютно неважным. Я влетела в квартиру, казалось, что дома никого нет, но дверь ванной была открыта, и свет был включен. Я побежала туда. Когда я зашла, – Юля закрыла лицо руками. – Я увидела, что мои детки плавают в полной ванне. Мои близняшки – Яна и Настя, видимо уже давно выбились из сил и лежали на дне. А Матвей… – Юля громко шмыгнула носом и перевела взгляд на окно, я хотел было предложить остановиться, но не решился. – Он плавал на поверхности воды спинкой кверху. Я в каком-то неистовом порыве вытащила их всех из воды, тут же вызвала скорую помощь, попыталась сама сделать искусственное дыхание, а потом… а то, что было потом, я толком не помню. Помню только, как в ванну вбегают санитары, кажется, они о чем-то меня спрашивают и все, дальше белая пелена.

В себя я пришла уже в больнице. В той самой, где ты предлагал вчера переночевать. Прошло, кажется, около полугода прежде, чем я смогла хоть как-то воспринимать информацию. Мне рассказали, что все мои детки в тот день погибли.

Моему мужу за день до трагедии установили устройство Станкича, и, когда утром я ушла, он просто лег спать. Сначала он избавился от собаки, я не знаю, что он с ней сделал, но ее так и не нашли, хотя вряд ли кто-то ее искал на самом деле. Потом он набрал полную ванну воды, посадил в нее детей и со спокойной душой отправился спать.

Разбудить человека, который спит этим искусственным сном невозможно, хотя просыпаться он, кажется, и не собирался. Был обычный рабочий день и все соседи были на работе, поэтому никто не слышал криков тонущих младенцев, да и кто теперь вмешивается в дела соседей, теперь не принято беспокоится о ком-то кроме себя.

Так или иначе, я осталась совсем одна, просто еще одна пациентка психбольницы, у которой от горя поехала крыша. Время, проведенное в больнице, я помню очень смутно, только отрывками. Но почему-то очень четко помню, как каждый день сидела на лавке у больницы и смотрела в пустоту. Но время шло, и я постепенно шла на поправку.

Врач сказал, что скоро меня переведут в стационар, а там, через пару-тройку месяцев, выпишут совсем. Но меня не переводили, а вскоре приемы у врача стали все более редкими, более того в какой-то момент у меня вообще поменялся лечащий врач, а потом прием вовсе практически прекратился.

Медсестры все реже заходили в палату проведывать меня, а вскоре начались перебои и с обязательными процедурами, то не принесут таблетки, то не померяют утром белье. Вскоре все пациенты остались предоставленными сами себе. Я уже совсем выздоровела, по крайней мере я уже отдавала себе отчет в том, что происходит вокруг меня, и что произошло в тот роковой день. И я никак не могла взять в толк, почему, если мне больше не полагаются процедуры, меня не выписывают.

И тут в один не очень прекрасный день в опустевшую больницу прибыли военные. Да я помню, что говорила тебе, что они забрали меня из дома, но это не так. Они вытащили меня из палаты, прямо в больничной пижаме. Они позволили мне взять с собой только пачку фотографий моей семьи, да и те сначала хотели выбросить, но сжалились. Потом повезли в ту самую деревеньку, все остальное было ровно так, как я тебе рассказывала. С одной оговоркой, когда солдаты прервали попытку изнасилования, тот, что пытался это сделать заявил, если мягко выражаясь: «Да она все равно сумасшедшая, завтра и не вспомнит уже ничего». Наверно они и обращались так со мной просто потому, что считали спятившей, и думали, что ничего другого кроме насилия я уже не смогу воспринимать.

Вот так, мне, в отличие от тебя, не установили устройство отнюдь не по медицинским показателям, просто воля случая. Вот такая вот у меня грустная история.

Юля резко замолчала и какое-то время смотрела на меня совершенно спокойно, но потом ее подбородок начал предательски подергиваться, и, спрятав лицо в руки, она горько расплакалась. Я встал со стула и подошел к ней. Я присел подле нее и обнял, словами тут ничего не скажешь. Как можно словами выразить то, что сейчас чувствовала Юля. Сейчас, когда она достала из глубин памяти все воспоминания о произошедшем, ей было очень тяжело. Она годами старалась все это забыть, а теперь, когда эти воспоминания были извлечены из потайного угла, они вновь могли причинить боль.

Так мы и сидели, обнявшись, пока Юля не вымотала себя рыданиями, и не задремала беспокойным сном. Я аккуратно отнес ее на диван и снова укрыл своей курткой. После чего мне вдруг стало ужасно душно в помещении, и я поспешил на улицу. Немного отдышавшись, я закурил, да так и простоял с пустой головой, смотря в одну точку до тех пор, пока не выкурил всю пачку сигарет.

Оказывается, вчерашний призрак был сыном Юли. Странно, хотя чего странного, я же видел призрак рыжеволосой женщины тогда зимой. Но здесь все несколько иначе, ведь мы с Юлей слышали одно и то же. Конечно, я продолжаю верить в то, что все это просто шутки нашего сознания. Но как я мог слышать плач ребенка, о котором не знал? Я не знал этой истории, и ничего не ассоциировалось у меня с больницей. Так почему я слышал то же, что и Юля? Мне не хочется думать, что призраки и правда существуют, но ничем научным я в данный момент это объяснить не могу. Вера в потустороннее неконструктивна но вчерашние события заставляют задуматься о том, что сверхъестественное имеет место быть, и это пугает. Но ничего не ясно, и, судя по всему, это такая же неразрешимая загадка, как и та, зачем в хранилище установлена бутафорская система жизнеобеспечения. Поэтому даже не стоит ломать голову над ее разрешением.

Я как раз стоял и докуривал последнюю сигарету из пачки, когда дверь ресторана распахнулась и на улицу выбежала Юля. Она отбежала от входа шагов на десять и остановилась. Из-за того, что она очень резко выбежала из приятного сумрака подсобки на улицу, дневной свет ослепил ее, и какое-то время она неподвижно стояла, приложив руку к глазам. Когда, наконец, она вновь обрела способность видеть, Юля начала панически метаться из стороны в сторону осматривая окрестности торгового центра. Тут вдруг она остановилась и что было сил закричала: «Даня-я-я-я-я!». Постояв пару секунд и не получив ответ, она закричала снова.

Я стоял настолько ошарашенный подобными ее действиями, что даже замер от удивления и не ответил ей. Однако, когда Юля выскочила из ресторана, я как раз держал сигарету в зубах и теперь благополучно забыл про нее. Вспомнить о ней пришлось в тот момент, когда подул ветерок, направивший табачный дым прямо мне в глаза. Глаза от этого тут же заслезились, и я непроизвольно втянул дым носом, от чего тут же закашлялся.

Юля молниеносно обернулась на звук, и, когда она увидела меня, ее лицо тут же переменилось. Я видел, как испуг на ее лице сменила улыбка, ее плечи как будто опустились в тот момент, когда она меня увидела. Юля несколько раз шумно вздохнула, будто с момента пробуждения и до этого самого момента она вообще не дышала. Юля стояла в десяти шагах от меня и неотрывно смотрела на меня, вдруг она густо покраснела и заливисто рассмеялась. И так все еще посмеиваясь, она подошла ко мне.

– Дань, а твоя болезнь оказывается заразна, – сказала она, подойдя ко мне, краска с ее лица начала понемногу сходить, но когда она подошла ко мне, я заметил, что ее до сих пор слегка потряхивает, а голос непроизвольно дрожит.

– О чем ты?

– О твоем синдроме внезапного утреннего испуга. Когда ты просыпаешься, а меня нет рядом, то ты начинаешь носиться по всей округе с испуганным лицом. Я думала, что это из-за кошмаров, но теперь я, кажется, все поняла.

– Да?

– Еще бы. Только что я проснулась, вышла в обеденный зал, а тебя нет. Я огляделась по сторонам, рюкзака твоего тоже не нашла. И тут даже не знаю, почему я решила, что ты, узнав о том, что я бывшая пациентка дурдома, быстренько собрал вещички и сбежал куда подальше. Мне вдруг стало так страшно и одиноко, что даже в голове что-то помутилось, меня охватил испуг. Я в панике выбежала на улицу, а тут свет такой ослепительный, что я даже не могла понять, что вокруг происходит. А ты мог бы хоть сказать что-нибудь, в конце то концов.

– Я, если честно был настолько удивлен твоим эффектным появлением, что даже дар речи потерял.

– Ну да, выглядит наверно странно. Помню, как ты из моего хранилища выбежал утром, после той ночи, что ты в кресле провел. Выбежал, кофе на себя пролил, взгляд бешенный, дышал еще, как сейчас помню, так тяжело, будто марафон пробежал. Я тогда решила, что ты просто немного тронутый. Да что говорить, ты сегодня утром дверь в кухню чуть с петель не снес. А сейчас, как представлю себя со стороны, ведь ничем не лучше, а может и хуже, ты то хоть не кричал на всю округу. Теперь то я тебя понимаю, и мне так стыдно за то, что я тебя считала умалишенным.

– Рюкзак все время лежал рядом с твоим диваном, – сказал я, и тут спохватился. – Эй ты же сегодня еду сервировала и наверняка брала из него консервы, с тех пор я его и не трогал.

– Я… – и тут Юля снова густо покраснела – Дань, хватит меня смущать, я понимаю, как глупо сейчас выглядела, не усугубляй, пожалуйста.

– Хорошо, договорились, – я замолчал, рассуждая, стоит ли говорить Юле о том, что мой страх связан не с тем, что она может куда-то сбежать, а с тем, что иногда мне кажется, будто она вовсе существует только в моей голове. Но я решил ей об этом не говорить, это могло обидеть ее, да и сейчас, когда она пережила несколько не совсем приятных часов, говорить ей о том, что позволяю себе считать все ею пережитое лишь плодом моего воображения, не этично. – Ладно, нам пора в путь. Сейчас где-то два часа после полудня, и если мы сейчас выйдем, то до темноты как раз дойдем до моего дома.

– Я как раз об этом хотела с тобой поговорить, – Юля выдержала недолгую паузу, улыбка сошла с ее лица. – Дань, давай вернемся. Я очень тебя прошу. Вчерашняя ночь была ужасной, и я думаю, что ты со мной в этом согласишься. Так вот, если мы сейчас выйдем, то пока светло пересечем район с больницей и к ночи будем уже в деревне. И больше я в город не вернусь никогда, ты можешь потом вернуться сюда, если захочешь, конечно.

– Юля, мне необходимо попасть домой, к тому же мы уже очень близки к цели, идти осталось всего несколько часов. Если сейчас вернуться назад, то может потребоваться много времени, возможно даже не один год, чтобы снова собрать волю в кулак и повторить попытку. Нет, надо расквитаться с прошлым раз и навсегда, тогда мы по праву сможем жить настоящим.

– Дань, я не могу больше здесь находиться. Я вспоминаю вчерашнюю ночь и мне становиться страшно. Мне плевать на то, что Лина оставит себе частицу тебя, и это я тебе уже говорила. Только давай вернемся, пожалуйста, вчерашняя ночь… Она разбередила старые раны, и я чувствую, что у меня нет ни сил, ни желания идти дальше. Я хочу вернуться с тобой в тот дом и начать жить заново. Неужели я заслужила такие муки, Дань? Я умоляю тебя, давай вернемся. Что важнее для тебя? Настоящее со мной или прошлое с Линой? – Юля смотрела мне прямо в глаза.

– Это абсолютно бессмысленный вопрос. Конечно для меня важнее настоящее с тобой. Но неужели ты не понимаешь, что для того чтобы жить в этом настоящем и не оглядываться постоянно назад, мне надо поставить точку в своем прошлом?

– Тогда отведи меня назад в деревню, а сам возвращайся сюда.

– Юля, я понимаю, что тебе страшно, мне вчера тоже было страшно, настолько, что я и сам теперь верю в призраков. Я понимаю, что ты чувствуешь. Но я обещаю тебе, что мы и близко не подойдем к больнице на обратном пути. Мы пойдем тем путем, что собирались изначально. Мы пройдем через вокзал, и я клянусь тебе, что не отойду от тебя ни на секунду, если надо, я буду караулить твой сон, держа тебя за руку, а сам не буду спать все эти дни. Но пожалуйста, не сдавайся, сейчас не время, сделай это ради меня. И я понимаю твой страх того, что диван в моей комнате будет пуст, поэтому я обещаю, что после того, как мы вернемся в деревню, я больше никогда не вернусь в город, чтобы я ни увидел сегодня в своей квартире.

– Хорошо, – Юля сокрушенно опустила голову, когда она подняла ее, взгляд ее был каким-то неописуемо усталым, как у глубокого старца, понимающего, что конец его не далек, она посмотрела куда-то мне за спину и добавила. – Но тогда давай поскорее выдвигаться, а то скоро будет дождь.

Я обернулся в том направлении, куда она смотрела, все небо с той стороны было закрыто ужасающей черной тучей, туча быстро шла на нас со стороны реки. Я прикинул и понял, что как быстро бы мы не шли, дождь все равно настигнет нас, и видимо он будет очень сильным. Смотря на этого массивного черного исполина мне даже показалось, что где-то внутри облака блеснула молния, и гром ответил ей далеким раскатом.

– Буря, будет сильной, – сказал я вслух. – Может, переждем ее тут?

– Нет, лучше уж оказаться в непогоду на улице, чем надолго оставаться так близко к больнице. Надо выходить прямо сейчас, и тогда буря застигнет нас уже достаточно далеко отсюда, а моя душа сейчас требует только одного, оказаться как можно дальше от больницы.

– Я схожу возьму рюкзак и тронемся.

Я быстро сбегал в подсобку за рюкзаком, его я нашел на том же месте, где и оставил вчера ночью, возле дивана. Надев куртку, которую Юля в состоянии паники просто бросила на пол, и, закинув на спину рюкзак, я быстро вышел из подсобки. По пути к выходу я прихватил из барной стойки еще пару пачек сигарет и засунул в карманы куртки.

Юля ждала меня около входа и, как только я вышел из ресторана и остановился рядом с ней, она сразу взяла мою руку в свою, когда я вопросительно посмотрел на нее, она улыбнулась и сказала:

– Ты же обещал, помнишь?

– Конечно. Но зачем, сейчас же день, нам ничего не угрожает?

– Мне так спокойней. Не знаю, как это описать. Да и неважно, пойдем скорее.

И мы тронулись в путь. Поначалу я взял не очень высокий темп, чтобы Юле было не так тяжело идти, но ее страх был сильнее боли от растертых ног, и она сама взвинтила его. Я шел и думал о том, что Юля просила меня развернуться, а я настоял на своем, продолжая сейчас идти домой. Юлина беда была ужасающей, удивительно как вообще после пережитого она сумела остаться человеком, а не превратилась в безвольный овощ, сознание которого давно покинуло тело. Она была очень сильной, и ее сила проявилась только что в тот момент, когда она согласилась идти со мной дальше. Я даже не могу представить, как ей тяжело сейчас идти рядом со мной, но она всеми силами пытается справиться с собой. Ее сознание говорит ей «Беги! Спасайся!», но она сумела заглушить его крик.

Мне, безусловно, стыдно за то, что я тащу сейчас Юлю вглубь города, подвергая ее и так изорванную на куски душу новому испытанию. Возможно она была права, когда предлагала вернуться, но я два года не мог заставить себя второй раз отправиться домой. И теперь, когда я уже на финишной прямой, вернуться, это означает снова отступить и опять с нуля по крупицам начинать собирать силы для новой попытки.

Юля пошла на жертву ради меня, и я готов сейчас исполнить все обещания, которые ей дал. Но есть еще кое-что из-за чего мне стыдно, если мы придем и увидим пустую квартиру, то тогда ее жертва окажется напрасной. Нет, разумеется, как я и обещал, больше в город я не вернусь. Но меня до конца дней будет мучать вопрос, что же стало с Линой, и где она теперь.

Мне противно от собственных мыслей, мне противно из-за того, что рядом со мной есть Юля, которая готова заглянуть в лицо своему кошмару ради меня. А я ищу прощения у Лины, которая отказалась от меня при первой же пускай даже призрачной возможности. Я ненавижу Лину, так почему я сейчас иду домой узнать, что же с ней случилось, заставляя при этом страдать Юлю, человека который стал мне дорог больше всего на свете?

В этот момент я услышал раскат грома. Раскат был еще очень далеким, но уже достаточно явным, чтобы списать его на воображение. Теперь можно было с уверенностью сказать, что буря приближается.

– Знаешь, мне так спокойно, когда ты держишь меня за руку, – вдруг сказала Юля, выводя меня из задумчивости.

– Спасибо, – сказал я, улыбнувшись ей.

– Я тут вспомнила свое детство. Помню, тогда я очень боялась грозы, – с этими словами Юля обернулась, окинув взором все увеличивающуюся черную тучу позади нас. – Помню, мама держала меня на руках во время грозы, а мне все равно было страшно. Так вот, однажды была очень сильная гроза, я сидела у мамы на руках и плакала от страха. Вдруг в дверь постучали, мама посадила меня в кресло и пошла открывать. Оставшись одна, я вжалась в кресло, спрятала голову между колен и плакала, вскрикивая при каждом раскате грома. Вдруг кто-то погладил меня по коленке, это прикосновение было очень теплым и ласковым, я никак не могла понять кто это и приподняла голову, передо мной стоял мой отец.

В то время он работал геологом и довольно часто уезжал на вахты по полгода. Вот как раз из такой экспедиции он сейчас и вернулся, заросший густой бородой, сильно похудевший мужчина с обветренным лицом и потрескавшимися губами.

«Пойдем» – сказал он и протянул мне руку. Я вцепилась в его мозолистую руку и слезла с кресла. Он медленно отвел меня на балкон. Я очень боялась, но стеснялась вырвать руку и убежать. Я зажмуривалась, боясь смотреть на грозу, меня страшили молнии. Поначалу я непроизвольно пыталась вырваться, но отец крепко держал мою руку. Сам он стоял и смотрел, как молнии расчеркивают небо.

– Разве это не прекрасно? – вдруг спросил он втягивая свежий пропитанный озоном воздух.

– Гроза страшная, – ответила я.

– Ты права, но разве она не красива?

– Нет, она очень злая и опасная.

– Просто посмотри, ведь я же рядом, и я не боюсь. А я такой же человек, как и ты, только чуточку побольше.

И я принялась смотреть на молнии, сначала после каждой вспышки меня тянуло вырваться от отца и убежать назад на кресло к маме. Но его теплая ладонь как будто вселяла в меня уверенность. И вскоре я уже могла стоять и смотреть на молнии без страха, и вдруг в одном из росчерков молнии я увидела только собственно молнию, без того ореола ужаса, она больше не была так страшна, она даже показалась мне красивой.

– Как будто дерево, ветками вниз, – сказала я папе, смотря на очередной росчерк.

– Да, ты права и ведь совсем не страшно, верно?

– Да.

Я помню, как тогда страх ушел, но я никогда не могла понять почему. И поняла это только теперь.

– Когда? – спросил я, не особо понимая, к чему эта история.

– Только что. Тогда в детстве мой отец заставил меня смотреть на то, что я боюсь и держал меня за руку. Сейчас я понимаю, что он заставил меня взглянуть в лицо своему страху, при этом он, взяв меня за руку, показал, что он со мной, и если что-то произойдет, он спасет меня. И ты такой же, как он.

– Да? – я вопросительно посмотрел на нее.

– Да-да. Только ты сам этого не понял. Ты заставил меня взглянуть в прошлое, потащил меня в больницу и теперь не даешь мне сдаться под натиском моей мрачной истории. И самое главное ты теперь держишь меня за руку, проходя через все это вместе со мной.

– Как-то ты меня идеализируешь, по-моему. Я эгоист, я заставляю тебя страдать ради собственных целей и мне за это стыдно. А ты говоришь, что я прохожу через все это вместе с тобой. Нет, тут я не прав, я был бы прав, если бы мы повернули домой от торгового центра. Не ищи мне оправданий.

– Домой? Мне нравится, что ты так говоришь. Но по поводу твоего стыда я думаю иначе. Я тут подумала о том, что смысл любви в том, чтобы один преодолевал страхи, а другой держал его за руку, а вовсе не в том, чтобы бояться вместе или же обоим идти напролом, – с этими словами Юля крепче сжала мою руку.

– В этом каждый выбирает критерии сам для себя, – сказал я, посмотрев на Юлю и улыбнувшись. – Как ты считаешь?

– Разумеется, поэтому люди и одиноки, безумно сложно найти человека, у которого такие же взгляды на любовь, как у тебя, и вдвойне сложнее при этом найти человека, который тебе подойдет так же, как и ты ему. Мы слишком разные, в этом и проблема. Пускай люди пытаются что-то там стандартизировать, вывести какие-то оценки нашей деятельности и критерии, по которым нас определяют. Но все это обречено на провал, каждый уникален по своему, и, к сожалению, чем более человек уникален, а его мышление оригинально, тем более высока вероятность, того, что он будет вынужден провести всю свою жизнь в одиночестве.

На этом Юля закончила свои изыскания, и дальше мы шли молча. Два человека идут, держась за руки посреди брошенного города. Оба они потеряли все, что имело хоть какой-то смысл в их жизнях. Но один из них спешит вернуться к своему прошлому и поставить в нем точку, а другой хочет сбежать от своего прошлого как можно дальше и никогда больше не возвращаться. Но они вместе, вместе просто потому, что так получилось.

Какая-то странная получается картина, достойная кисти какого-нибудь безумного сюрреалиста, но еще больше походящая на сон, на один из тех жутких ночных кошмаров, которые мы стремимся поскорее забыть, но он почему-то остается в памяти, пускай при этом потеряв свою ужасающую ясность и лишившись деталей.

Мы шли молча и думали каждый о своем, когда услышали близкий раскат грома. Туча уже была практически над нами, ее величественная черная масса клубилась уже над нашими головами, и если еще утром я слышал, как в городе щебечут воробьи и вороны громко спорят о том, кому из них достанется больший кусок пищи, то теперь же казалось, что город опустел.

Ни одного звука кроме наших шагов и раскатов грома. Мы с Юлей не сговариваясь прибавили шаг, я хотел было освободить свою руку, чтобы идти еще быстрее, но Юля сильно сжала ее в ответ, впившись в ладонь ногтями. Любопытно было то, что хоть Юля и рассказала мне эту историю о том, как она победила свой страх грозы, при каждом раскате грома ее рука на мгновение сильнее сжимала мою, можно было судить о том, что страх остался, но он был где-то далеко.

Юля может и сама не отдавала себе отчет в том, что все еще боится грозы, понимая, что все в порядке. Но ребенок, живший в ней, все еще боялся грозы, что ж видимо во всех нас живет ребенок, бережно сохраняющий наши страхи из детства на всю нашу жизнь.

Внезапно нам в спину подул ветер, порыв ветра был такой силы, что мы еле удержались на ногах. Юля наконец выпустила мою руку, но только для того чтобы сохранить равновесие.

– Дань, да это ураган, – сказала она.

Я ничего не ответил, зловещая туча тем временем уже закрывала все небо над головой. Черные вихры облаков с гигантской скоростью неслись по небу, туча была настолько мрачной и непроницаемой, что на город тут же опустились сумерки. Испуганное лицо Юли приобрело в этом мрачном свете какие-то зловещие и резкие черты.

Тут мне на голову с неба упала первая капля. Большая тяжелая и прохладная капля приземлилась мне прямо на темя. Мир на миг замер, ничего не происходило, даже гром перестал греметь, я чувствовал, как капля течет по голове в сторону затылка, при этом медленно согреваясь до температуры тела.

И тут черная туча обрушилась на нас ливнем. Сплошная стена воды пролилась с неба на землю. Мы с Юлей за долю секунды промокли до нитки. Дождь был настолько интенсивным, что я с трудом различал Юлю, стоявшую от меня на расстоянии вытянутой руки.

И тут налетел еще один порыв ветра, еще более сильный, чем предыдущий. Он заставил дождь идти горизонтально. У меня создалось впечатление, что в мою сторону работает брандспойт. Этот порыв ветра я встретил лицом к лицу, и в этот раз он без лишних церемоний опрокинул меня на лопатки. Рюкзак смягчил падение, но из-за ветра я какое-то время не мог приподняться. Я сумел повалиться на бок и сквозь пелену дождя я увидел, что Юлю, которая значительно легче меня, ветер безжалостно провез пару метров по ставшему скользким от воды асфальту.

Когда порыв ослаб, я вскочил на ноги и бросился к ней. Юля была напугана, но, кажется, не травмирована. Я кричал ей, что надо как можно скорее уходить с улицы, но из-за ветра и раскатов грома, клокочущих теперь у нас прямо над головой, Юля не слышала меня, даже я сам не слышал своего голоса.

Я схватил ее за руку, поднял на ноги и, не отпуская ее руки, потащил ее к ближайшему жилому дому. Дождь, начавшийся от силы минут пять назад, уже создал на проезжей части и тротуаре самые настоящие ручьи с бурным потоком. Я бежал по воде, чувствуя, как вода заливается в ботинки сквозь шнуровку. За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы непогода в нашем городе так свирепствовала.

Из-за плотной пелены дождя я не различал объекты, находившиеся и в двух метрах от меня, поэтому мы с большим трудом, все время спотыкаясь, сумели добраться до ближайшей постройки. Юля же то и дело поскальзывалась и падала. Мы промокли до нитки, поэтому ладонь Юли то и дело выскальзывала из моей, но я каждый раз тут же находил ее, потому что, как только я терял ее руку, на меня тут же находил страх того, что я могу ее потерять.

Когда мы дошли до стены дома, я не стал идти вдоль нее в поисках подъезда, который, к тому же, вполне вероятно закрыт на замок, а, увидев первое попавшееся окно с деревянной рамой, тут же снял рюкзак и с силой швырнул его в окно. Окно разлетелось вдребезги, открывая нам путь внутрь.

Я подсадил Юлю, и она не без труда, но все же благополучно оказалась в помещении. После чего и я, подпрыгнув, зацепился за подоконник и, подтянувшись, перекинулся через окно и повалился внутрь на осколки стекла. Последнее, на что я обратил внимание, было то, что вода на улице в момент, когда я залезал в окно, уже доходила практически до колена.

Внутри Юля присела на корточки около стены, противоположной окну. Она сидела и тяжело дышала. В темноте невозможно было разглядеть ее лица, но я был уверен, что она в ужасе. Еще бы, даже сейчас, когда мы были в помещении, ветер дул с такой силой, что капли дождя залетали в комнату сквозь разбитое окно и сформировывали на полу у окна все увеличивающиеся лужицы. Я подхватил рюкзак и подошел к ней.

– Юля, нам надо забраться повыше. На улице вода уж очень быстро пребывает.

– Да, конечно, – Юля помедлила, а потом резко встала на ноги и протянула мне руку, ладонью вверх и я увидел, что вся ее правая рука в крови.

– Юля в чем дело?

– Неудачно приземлилась на осколки, – стараясь казаться безразличной, но все же дрожащим голосом произнесла Юля. Я осмотрел рану, вся ладонь была рассечена от основания большого пальца до основания среднего, из раны обильно текла кровь.

– Больно?

– Нет, – Юля отрицательно замотала головой, но я услышал, как она шмыгнула носом.

– Юль, мы сейчас обработаем рану, но сначала нам надо забраться, как можно выше, – я притянул ее к себе и поцеловал в лоб, в этот же момент я осознал, что это был наш первый поцелуй, пускай и в лоб.

– Пойдем.

Я взял Юлю за здоровую руку и направился в коридор. Мы находились сейчас в маленькой однокомнатной квартирке, почти всю мебель из квартиры вывезли, поэтому понять, кто здесь когда-то жил не представлялось возможным. Входная дверь оказалась вообще закрыта только на щеколду, благодаря чему мы быстро и без проблем оказались на лестничной клетке.

Насколько я помню, в этом районе почти все дома были обычными девятиэтажными коробками поздней советской постройки. Из-за урагана, царившего на улице, я не мог определить правильность своей догадки снаружи. Однако, когда я оказался на лестничной клетке, то сразу убедился в своей правоте.

Старенький лифт, двери которого были исписаны нецензурной бранью и лестница наверх, откуда до сих пор характерно пахло мусоропроводом, говорили мне о том, что моя догадка относительно характера строения, в котором я нахожусь, была абсолютно верна.

Мы помчались вверх по лестнице, я решил идти наверх до тех пор, пока не попадется дверь, которую можно будет выбить. Вода вряд ли поднимется выше первого этажа, ведь уже даже то, что сейчас происходило на улице, было аномалией для этих мест. Так что даже второй этаж подходил нам идеально. Однако дверь, которую можно было хотя бы попробовать открыть, встретилась нам только на шестом этаже.

Я отпустил Юлину руку и, взяв разбег прямо с лестницы, плечом, всей своей массой врезался в дверь. Дверь поддалась, и я завалился внутрь, от усталости я почти сразу бессильно повалился на пол в коридоре.

Мы оказались внутри квартиры, которая являлась точной копией той, в которую мы вломились с улицы. Я лежал в коридоре и чувствовал одновременно дикую усталость и какое-то подозрительное спокойствие. Юля молча присела на корточки рядом со мной.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Спасены! – все, что мог ответить я Юле, еще тяжело дыша после скоростного подъема по лестнице.

Юля ничего не ответила и только улыбнулась. Она тоже очень устала, и сейчас даже улыбка давалась ей с большим трудом. Тут я увидел, что вся Юлина куртка в крови, и вспомнил про рану на руке, которая видимо была гораздо серьезней, чем мне показалось на первый взгляд. Я вскочил на ноги и, скинув рюкзак на пол, принялся искать аптечку.

15

Пока я копался в рюкзаке в поисках аптечки, Юля прошла в комнату. Здесь, в отличие от квартиры на первом этаже, сохранилась мебель. Более того, здесь наличествовал очень хороший свежий ремонт. Он даже еще был не закончен, я видел на кухне банки с красками и ящик с инструментами, а весь пол был устелен газетами, сильно заляпанными краской. Что ж, к сожалению, ремонт здесь не закончат уже никогда, и кухня простоит в таком виде до тех пор, пока строение не разрушится под натиском времени. Чья-то семейная жизнь закончилась, даже еще толком не начавшись, и это воистину печально.

Наконец найдя аптечку, я кинулся в комнату, где меня ждала Юля. В комнате ремонт уже был окончен, и она была уже обставлена мебелью, при том весьма шикарной. На полу лежал ковер с коротким ворсом и очень аккуратным мелким восточным рисунком, такие ковры, кажется, стоят баснословных денег. Посреди комнаты стоял небольшой журнальный столик со стеклянной столешницей, сейчас на нем стояла открытая бутылка вина и два пустых фужера, штопор с пробкой лежали здесь же. Я не знал, выпили ли вино из бутылки счастливые новоселы или вино выветрилось со временем, тем не менее, сейчас бутылка была абсолютно пуста.

Стену, расположенную от меня по правую руку почти целиком занимал огромный телевизор. Напротив него располагался большой диван, который видимо по совместительству исполнял роль спального места для семьи, жившей здесь. Над диваном висела огромная фотография, видимо, хозяев этой квартиры, но мне некогда было к ним приглядываться, да и в сумраке помещения разобрать что-либо не представлялось возможным. С самого дивана еще даже не была сорвана упаковочная пленка, и именно на нем сейчас сидела Юля. Раненую руку она держала прямо перед собой, большие темные капли крови падали с ее разрезанной ладони прямо на ковер.

Я подошел к ней и присел подле нее на колени, осматривая рану. Рана была большой и глубокой, и если уж на чистоту, то такие раны необходимо зашивать. Но у меня не было ни инструментов, ни навыков для операции, поэтому я как мог обработал рану и наложил повязку, которая почти сразу же пропиталась кровью.

– Такие раны надо зашивать, – сказала Юля куда-то в пустоту.

– Я не умею, – я не нашелся, что еще можно было сказать в данной ситуации.

– Я понимаю, но и на том спасибо, – сказала Юля, рассматривая повязку и попытавшись улыбнуться. – Думаю, все будет в порядке.

– Разумеется, только заживать будет долго, но все будет в порядке, я уверен. Сильно болит?

– Совсем нет, только когда ты обрабатывал, пощипывало, но так не болит.

– Ну и славно.

– Я хочу назад в деревню, – сказала Юля умоляющим тоном.

– Мы уже почти у цели, сдаться сейчас будет просто непростительно. Буря скоро закончится.

Я встал и подошел к окну. Стихия на улице не переставала бушевать. Ветер швырял дождь прямо в окно, поэтому я не мог толком разглядеть, что происходит на улице. Единственное, что я мог различить – это размытые очертания дерева, расположенного под окнами. Ветер нещадно пригибал его к земле, пока оно прямо на моих глазах не выдержало, и ствол его подломился. Сквозь шум дождя я с трудом, но расслышал треск ломаемой древесины. Сломав дерево, ветер принялся ломать его ветви и расшвыривать их по округе. От такого зрелища мне тут же стало не по себе, но я был пленен видом этого чудовищного явления природы, поэтому не мог оторваться от созерцания происходящего.

– Что ж, видимо буря все-таки задержит нас надолго. Сегодня то точно придется здесь ночевать, а завтра посмотрим, как вода будет уходить, может еще на ночь останемся. Отсюда до дома осталось всего ничего, но идти по колено в воде не совсем приятно, – сказал я Юле, не поворачиваясь к ней.

– Вить, может хватит? – я оглянулся на Юлю, она все так же сидела на диване с перебинтованной рукой и смотрела на меня.

– Что? – Витя, так меня, кажется, называла Лина в моих снах.

– Вить, я спрашиваю, может пора остановиться?

– Я не понимаю. Почему ты так называешь меня? Я что кричал это имя во сне?

– Нет, я называю тебя так потому, что тебя именно так зовут. Другие имена ты выбирал просто потому, что они тебе больше нравятся.

– Юль, хватит дурачиться, что за комедия?

– Какая комедия, Вить? Неужели дойдя до сюда ты так ничего и не понял? Ничего не екнуло в твоем сердце?

– Бред! Что я должен был понять.

– Что ж, придется тебе самому все себе объяснить, – сказала, Юля и встала с дивана.

Она подошла к журнальному столику, взяла бутылку и, внимательно изучив этикетку, разлила вино по бокалам. Хотя я прекрасно помню, что она была совершенно пустой, когда я заходил в комнату. Юля медленно и придирчиво осмотрела содержимое бокалов, после чего, подойдя ко мне, передала один из фужеров. Я стоял, держа в руках бокал с вином, которое Юля только что налила из пустой бутылки, я повертел бокал в руках и на всякий случай я отхлебнул из него, обычное красное вино.

– Ты поменяла бутылки, пока я смотрел в окно? Хорошая шутка, – ухмыльнулся я.

– У меня же не было сумки, всю провизию нес ты.

Я замолчал. Происходило что-то странное, я никак не мог понять, как Юля провела меня, и на что она теперь намекает своими туманными фразами. Юля же подошла к столу и начала аккуратно разматывать повязку.

– Эй! Что ты делаешь? – закричал я.

– Успокойся, – спокойно сказала Юля.

И в этот момент она как раз сделала последний виток и скинула окровавленный бинт на журнальный столик. Она какое-то время постояла неподвижно, разглядывая ладонь, а потом, улыбнувшись, помахала мне раненой рукой, показывая мне рану. Точнее ее рука была абсолютно в порядке, раны через всю ладонь как не бывало, еще десять минут назад я сам лично видел, как из разрезанной ладони на ковер капает кровь, а теперь Юлина рука была в полном порядке, даже шрама не осталось.

– Что здесь происходит? – испуганно выдохнул я.

– Ты наконец-то понял, что что-то идет не так, верно? Иди сюда, посмотри на фото людей, которые здесь некогда жили.

Ноги слушались меня кое-как, я был просто ошарашен увиденным, но послушно подошел к дивану, над которым висела фотография. Однако в комнате царил сумрак, и я никак не мог понять, кто изображен на фотографии и почему это так важно для меня.

– Ой, прости, надо же включить свет, – сказала Юля и пошла к выключателю расположенному рядом с дверью.

Я хотел было сказать ей, что это бесполезно, и света в городе уже три года как нет. Но она опередила мою реплику, щелкнув выключателем. И вдруг, вопреки всякой логике, люстра на потолке зажглась, и от неожиданности я даже пригнулся, прикрыв голову руками. Когда я вновь встал, то единственное, что я мог сделать, так это уставиться на мирно горящую люстру, которая светилась даже при условии отсутствия электричества во всем городе.

– Вить, фотография, – сказала мне Юля, напоминая о том, зачем она вообще устроила весь этот цирк.

И я послушно перевел взгляд на фотографию, висевшую на стене. На ней были запечатлены мы с Юлей. Мы стояли и улыбались, Юля стояла, прижавшись ко мне, а я держал ее за талию. Странная фотография, я был одет в строгий парадный костюм, а она в красивое вечернее платье. Волосы Юли бы красиво уложены, и она выглядела просто потрясающе, как королева бала. Только все портила красная лента через плечо, на мне, к слову сказать, была точно такая же лента. На ней что-то было написано золотыми буквами, я подошел поближе рассмотреть, что же там написано. А надпись на ленточке гласила «Выпускник».

И тут меня будто ударило током. Это же фотография моего выпускного. Да, точно я, кажется все вспомнил. Когда я оканчивал школу, то встречался с девушкой по имени Аня, у нас с ней были большие планы на будущее, мы начали встречаться за полгода до выпускного и все это время до окончания школы мы прожили с ней душа в душу.

Но жизнь развела нас, Аня поступила в столичный университет, и еще где-то год после школы мы с ней мучили друг друга перепиской, а потом наши отношения совсем сошли на нет. С тех пор прошло уже много лет, я уже и забыл думать о ней. Школьная любовь всегда кажется вечной, но почти всегда заканчивается, едва мы покидаем школьный порог. И вот теперь эта самая Аня или Юля или кто она так и стояла у меня за спиной.

– Аня? – спросил я, ошарашенно оборачиваясь на ту женщину, что стояла позади меня – Или Юля?

– Вот поэтому-то я и в тридцать выгляжу на шестнадцать, – улыбнулась женщина. –Внешне я это Аня, какой она была тогда, внутренне я это она, которой ты ее сохранил в памяти, мой голос это голос твоей матери, а имя Юля тебе просто очень нравится.

– Я… Я запутался, – сказал я и плюхнулся на диван. Юля подошла ко мне и села рядом со мной.

– Ты сам создал эту комнату, что бы поверить.

– Во что? – закричал я.

– В то, что всего этого нет.

– Чего всего?

– Всего этого мира. Этой комнаты, бутылки вина, хранилищ, меня и тебя, в конце концов, таким, каким ты видишь себя сейчас, не существует. Ты все придумал и воплотил в жизнь при помощи устройства Станкича.

– Юль, ну это же бред, – я вскочил с дивана. – Вот например стол, – я схватился за столешницу. – Он существует, я ведь чувствую это, разве сон даже созданный при помощи устройства Станкича может быть настолько реалистичным?

– Ты уже сомневаешься во всем. Ты сам создал этот ураган, эту комнату и эту беседу, чтобы самому себе все это объяснить. Ты сделал все так, что ты веришь сейчас мне, ты только что заставил себя вспомнить Аню, а теперь ты уже допускаешь вероятность, что сейчас происходит нечто выходящее за рамки того, что ты видел за последние три года.

– Подожди, а что я еще придумал? Может и хранилищ не существует? Зачем мне вообще придумывать такую реальность, где я обречен на одиночество?

– Помнишь, Аркадий в хранилище говорил тебе, что человек может мечтать о чем-то, что может казаться ужасным даже ему. И что твое положение в хранилище может оказаться для кого-то пределом мечтаний. Тогда ты сам себе задал этот вопрос и сам же на него ответил.

– Откуда ты вообще знаешь, что мне сказал Аркадий?

– Я в твоей голове, как и Аркадий. Это так, пойми.

– Ну, допустим, а дальше что? Неужели я мечтал прожить три года в консервной банке, мучаясь от одиночества?

– Ты мечтал стать свободным.

– Не понимаю, я же наоборот провел это время фактически в тюрьме, – я начал метаться по комнате, Юля же спокойно сидела на диване.

– Ты хотел стать свободным от общества людей. Ты хотел быть свободен от их предрассудков и обычаев, для нынешнего общества ты совершенно не подходишь и ты понимаешь это. Вот, например, любишь ли ты свою работу психолога, приносит ли она тебе удовольствие?

– Обычная работа, не хуже и не лучше, чем у миллионов других.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Нет, – я сказал это очень неожиданно даже для себя самого.

– Вот видишь, ты каждый день ходил на работу, которая выматывала тебя морально, ты ненавидишь ее всем своим сердцем, но общество устроено так, что в твоем возрасте изменить уже ничего нельзя. Ты вынужден вечно заниматься одним и тем же абсолютно нелюбимым делом. И единственный способ избавиться от этого бремени – это уйти от общества.

– Только зачем тогда надо было придумывать тюрьму?

– Был ли ты как-то стеснен в своей деятельности, когда находился в этой так называемой тюрьме?

– Да, я был вынужден каждые двенадцать часов появляться там, чтобы подсоединить шланг к другой емкости.

– Это ты придумал сам, тебе было страшно сразу оказаться в мире без людей, и ты сам ограничил себя в рамках этих двенадцати часов, и, когда ты понял, что готов выйти в большой мир, необходимость в рамках отпала, и ты благополучно избавился от них. Вспомни, как ты радовался, заново открывая возможность жить. Как ты наслаждался размеренным течением времени в хранилище. А главное, как ты наслаждался походами, ведь это и есть главное открытие всей твоей жизни, твоя натура исследователя сумела пробиться сквозь толстую шкуру воспитания только в момент, когда ты оказался в месте, которое теперь столь опрометчиво называешь тюрьмой.

– Тогда у меня только один вопрос. Зачем была нужна эта бутафория с емкостями?

– Ты слишком торопился освободиться от оков, которые сам себе создал, и поэтому не сумел даже сам себе толком объяснить, зачем это было необходимо. Ответа на этот вопрос нет, потому что этот мир создал ты, но даже ты не знаешь, почему ты сделал все именно так. Действие ради действия и не более.

– А зачем мне нужно было убивать свою жену?

– Мотивация.

– Прости?

– Для того, чтобы люди жили и хоть что-то делали им нужна мотивация. Кто-то находит ее в злобе, кто-то в разнообразии, кто-то в деньгах. А ты нашел ее в чувстве вины. Это самое чувство вины заставляло тебя снова и снова искать все новые пути домой, совершенствоваться и достигать новых высот в том, что ты любишь.

– То есть ты хочешь сказать, что Лина жива?

– На самом деле ты спишь под действием устройства Станкича, спокойно лежа в своей квартире. Лина жива и здорова, вы оба прошли процедуру, но зависимость Лины оказалась не настолько сильной, как твоя. Те твои тревожные сны…

– Я просыпался! – от этой догадки у меня застучало в висках.

– Да, это и была на самом деле реальность. Ты несколько раз просыпался, подсознательно желая проведать Лину. Ты никогда на самом деле не любил эту женщину, но определенно испытывал к ней теплые чувства, от чего тебе было совестно за то, что ты ее бросил наедине с реальностью. Но как видишь, у нее все в порядке, за три года, что ты спишь, она уже сумела начать новую жизнь, второй раз женилась, и они теперь ждут ребенка.

– Кошмар.

– Реальность, Вить.

– Ну а ты, почему ты оказалась в моем сне? Я ведь тебя даже толком не помню.

– Я, если так будет корректно сказать, светлый образ. Школьная любовь всегда остается в памяти как образец чистого чувства. Конечно я не та Аня, которую ты знал в реальности, но я идеальная Аня которую ты сохранил в памяти.

– А зачем мне было обрекать тебя на такую страшную участь?

– Ты уверен, что убил собственную жену, и если у меня не было за плечами такой трагедии, то любую связь со мной ты бы воспринял как измену Лине. А так чувство жалости ко мне позволяет тебе попрать свои принципы.

– Но почему я должен был понять все это именно сейчас, в паре кварталов от дома? – спросил я, подходя к окну и смотря на бушующую стихию.

– Потому что ты не должен потерять мотивацию. Если ты дойдешь до дома, то чувство вины более не будет терзать тебя, а это для тебя недопустимо. Ты создал такой мир, в котором ты был обречен чувствовать вину всю свою жизнь, и ты сам себе возвел непреодолимые препятствия на пути домой. Однако тут ты смог сам себя перехитрить.

– То есть.

– Сколько раз этот мир пытался заставить тебя повернуть назад? Помнишь зимнюю вылазку? Тогда получилось с призраком девушки. Но за два года прошедших с тех пор ты воспитал в себе такую несгибаемую волю, что даже сам не смог с ней справиться. И теперь ни призраки, ни мои просьбы, ни стихия, ничего не смогло заставить тебя повернуть назад. И вот остался последний твой шанс, осознание.

– Но если я осознаю, что сплю, то зачем мне продолжать спать?

– Тебе здесь хорошо, даже не смотря на то, что ты думаешь иначе, ты сейчас ровно там, где хочешь быть, и видишь того человека, которого хочешь видеть. Подумай сам, проснувшись, нужен ли ты кому-нибудь? У Лины новая жизнь, тебе в ней места больше нет. Тот мир не изменился, ты спишь и не видишь того мира, поэтому не известно, сколько людей, так же как и ты, ушли в глубокий сон, но, судя по тому, что Лина смогла спокойно начать новую жизнь, подобных тебе не очень много. Ты уверен, что хочешь проснуться?

– Юль, это все равно больше похоже на бред.

– Что ж, тогда у тебя остался единственный аргумент против самого себя. Ответь мне, в чем главная особенность нового, доступного устройства Станкича?

– Оно не передает боль… – тут меня будто окатили ледяной водой.

– Да, Вить, все правильно. Разбирая Петровичем бровь не болела, ссадина на руке, когда ты выбил дверь в деревенском доме, не болела, и таких примеров наберется за три года не один десяток.

– Неужели я и правда сплю?

– Есть только один способ проверить, – Юля протянула мне обычную английскую булавку. – Но знай если ты сейчас осознаешь, что спишь, то тут же проснешься, если же ты сейчас откажешься от этого, то мы с тобой вернемся в деревню и будем жить, ровно так, как и собирались, ты будешь все так же мучиться виной, периодически безуспешно пытаясь добраться до дома.