Read the book: «Друид. Том 10. Грозовой цвет»

Глава 1

К ключу за купальнями мы с Лизой шли по тропе, которую за ночь замело почти до колена. Тулуп я распахнул ещё на крыльце: в своём лесу мне и в мороз было тепло, а настроение с утра стояло отличное.

– Проверим, не нуждаются ли казённые люди в чём-нибудь по хозяйству, – сказал я Лизе. – Соседи всё-таки.

– Соседи, – фыркнула Лиза и поправила платок. – Сева, они у тебя ключ как-никак отобрали, а ты улыбаешься, идёшь.

– Отобрали они по бумаге, – согласился я. – Бумагу я им и не возвращаю.

С пригорка над просекой открылся вид на ельник, и Лиза остановилась первой. Из-под еловых лап на просеку выползал казённый обоз, лошади шли в мыле, а возницы брели рядом с ними, держась за оглобли. Маги сопровождения тоже не выглядели довольными.

Полозьев у саней не было, их срезало под самое днище, и сани волокли по снегу брюхом, а в них бренчали пустые бочки.

– Вышли, называется, из леса, – Лиза прикрыла глаза ладонью от снежного блеска и усмехнулась.

– Опять? Раненые есть? – нахмурился я.

– Не вижу. Возницы на ногах, лошади целы. Полозья опять срезаны. Бочки сломаны. – Она покосилась на меня. – Как ты велел после того случая, ни капли крови.

– Хорошо.

Три дня назад одна казённая партия решила обойти мой лес по ничьей полосе, краем аномалии, и наткнулась на тамошних тварей. Думали, что там им будет проще. Троих принесли обратно на руках, а снег на кромке до сих пор лежал бурыми пятнами.

Мой лес людей не трогал и трогать не должен был. Дерево, напившееся человеческой крови, обращается в чудовище, и цена у такой победы вышла бы непомерная. Поэтому приказ я отдал простой: путать и ломать казённое имущество, но людей не ранить.

Правда, когда люди пускали в ход магию, особенно огонь, приходилось вертеться. И чаще всего лес прибегал к сон-цветам, а затем закидывал очаги пожаров снегом.

Летом так не получится, но что будет с наступлением весны, думать не хотелось. Хотя надо.

– Сани ведь ещё привезти надо, – Лиза загнула палец. – Потом собрать. А летом им понадобятся телеги, их твой лес тоже разберёт.

– Летом посмотрим, насколько его хватит, – ответил я, думая о том, что до лета надо ещё продержаться.

А желательно вернуть их и на бумаге ещё раньше. Только как?

– Ему восемьдесят четыре года, Сева. Ты его так до удара доведёшь, – продолжала Лиза. – Надеюсь.

– Удар его хватит и без моей помощи, – ответил я. – Я тут ни при чём. Лес по бумаге не подчиняется, Лиза. Он слушается лишь крови.

Лиза хмыкнула, только глаза у неё смеялись. Каждая сломанная тут рама радовала её больше, чем меня, и спорить с этим я не собирался.

Для меня это значило, что у Ржевуцкого кончается терпение. А старики, потерявшие терпение, начинают делать глупости, которые обходятся дорого всем вокруг.

Уже на подходе к лагерю Лиза взяла меня под руку и спросила совсем тихо:

– Неужели они совсем ничего не могут сделать?

Пару способов я перебрал в уме ещё неделю назад. Отвечать здесь, в ельнике, где за каждым стволом мог стоять казённый человек или артефакт, мне не хотелось.

– Не здесь, – сказал я.

После трости Гладышева я перестал доверять даже стенам собственного кабинета. Лиза про трость знала и только кивнула.

Казённый лагерь Учёного комитета стоял на поляне у ключа, под тремя засохшими берёзами. Палаток было с десяток, серых, с медными табличками на растяжках, и над каждой поднимался сизый дымок.

Дрова для костров казённые люди привозили свои: мой лес рубиться не давался.

Лаборанты в столичных пальто жались к кострам и тёрли покрасневшие глаза. Спали они, судя по лицам, урывками, и каждый треск в ельнике заставлял их вздрагивать и оборачиваться. Я впервые видел людей, которые боялись… леса.

У палатки старшего партии лежала аккуратная куча медных колышков, сложенных ровным шалашиком. Вечером колышки вбивали вокруг ключа, а к утру корни выталкивали их из мёрзлой земли, и зазимки собирали их в кучку.

Самих зазимков лаборанты ни разу не видели, им хватало и одного шалашика по утрам.

У ближнего костра молодой лаборант дул себе на руки, и пальцы у него были белые, с синевой у ногтей. Лиза отпустила мой локоть и пошла к нему прямо через сугроб.

– Покажите руки, – велела она.

– Сударыня, я... – лаборант оглянулся на палатку старшего.

– Руки, – повторила Лиза и сама взяла его ладони в свои.

Из палатки вышел старший, сухой человек с жёлтыми от табака усами, и остановился, увидев её.

– Сударыня, посторонним в лагере находиться не положено, – сказал он.

– Отморозить пальцы тоже не положено, – ответила Лиза, растирая лаборанту руки. А затем влила в них немного своей магии. – А он отморозил. Вы у себя в столице так людей бережёте?

Старший пожевал усами и ничего не ответил. Лиза достала из кармана шубы баночку с гусиным жиром и толчёной ромашкой, натёрла лаборанту пальцы и замотала их его же шарфом.

– К вечеру отойдёт, – сказала она парню. – К костру близко не суйте, кожа слезет.

– Благодарствую, – прошептал лаборант и покосился на старшего.

Старший к тому времени уже отвернулся к раме. Складная рама из крашеного дерева стояла посреди поляны на треноге, и двое лаборантов затягивали на ней последние винты.

Возле неё на снегу ждал курьер с ящиком кристаллов за спиной и с флягой в руке. Флягу набрали из ключа, и один я знал, что в этой воде плавают водоросли, слишком мелкие, чтобы их разглядеть.

– Готово, Аристарх Львович, – доложил один из лаборантов.

– Пускайте, – велел старший.

Внутри рамы загорелся ровный белый свет, и курьер шагнул к нему, прижимая флягу к груди. Нога его ещё не успела опуститься по ту сторону, когда крашеное дерево затрещало.

По планкам побежали трещины, и из сухого дерева со свистом выстрелили зелёные побеги. Побеги ветвились прямо на глазах, раздирая раму изнутри, пока та не разлетелась на куски горящей щепой.

Курьера отбросило в сугроб, и кристаллы из раскрытого ящика рассыпались по снегу. С еловых лап над поляной разом сорвался снег и засыпал лаборантов по самые плечи.

Фляга у курьера в руке лопнула от удара о наст. По снегу растеклась вода, и снег вокруг лужи на миг позеленел и тут же погас.

Водоросли в ключе получили от меня простой наказ. Впитать из воды столько силы, сколько смогут, и держать её, пока они в родной воде. Едва их выносили за пределы леса, вся сила выходила из них разом и била по всему, что рядом.

Ближе всех к ним всякий раз оказывалась крашеная рама.

– Шестая, – сказала Лиза вполголоса и закусила губу, чтобы не рассмеяться. – Каждая ведь стоит целое состояние.

– Седьмая, сударыня, – отозвался старший, не оборачиваясь. – Шестую вы вчера проспали. Вы бы шли отсюда.

Курьер выбрался из сугроба, отряхнулся и долго смотрел на дымящиеся обломки. Потом молча поднял пустую флягу без донышка и сунул её за пазуху.

У костра на дальнем краю поляны сидел мужик в армяке и ел кашу из котелка. Его, васильевского мужика, казна наняла возить бочки, и вчера он правил головными санями обоза.

– Здорово, Митрофан, – сказал я, подходя. – Как съездили?

Мужик отставил котелок, приложил руку к груди и забормотал молитву Житеню, глядя мимо меня в ельник.

– И не спрашивайте, барин, – выговорил он наконец. – Восемь часов по тракту ехали. По прямому, как стрела! А к ночи гляжу, мы опять у ваших конюшен.

– Может, свернули где не там?

– Да где ж там сворачивать, барин! Там одна дорога! – Митрофан понизил голос. – А посреди дороги лось. Ростом с избу, Житнем клянусь, с избу! Глазищи зелёные, светятся. Встал поперёк и стоит. Мы его объезжать, а он опять поперёк.

– Беда, – сказал я сочувственно.

– Беда, барин. Я ведь тридцать лет вожу, такого не видал.

Лиза отвернулась к ёлкам, и плечи у неё мелко затряслись.

– А бочки? – спросил я.

– Бочки целы, барин. Только пустые. Вода в них к вечеру вся вытекла, а щелей нету. Сам смотрел.

Полог главной палатки откинулся, и на поляну вышел Ржевуцкий.

В столице, у камина в моей гостиной, он выглядел лет на шестьдесят и ступал легко. Сейчас передо мной стоял багровый от мороза старик, и седая бородка у него заметно поредела.

Я потянулся к нему вторым зрением, не подавая вида. Чужие годы держались на нём заплатой, и швы по её краям расползлись широко, а подпитывать их здесь было нечем. Руки в перчатках у него мелко дрожали, и он сцепил их за спиной, чтобы этого не было видно.

Ржевуцкий окинул взглядом обломки рамы и рассыпанные кристаллы, а потом увидел меня.

– Дубровский, – сказал он, даже не поздоровавшись. – Если так продолжится и дальше, я буду вынужден доложить государю.

– Доложите, Юлиан Казимирович, – ответил я самым вежливым тоном, какой только нашёлся. – Только что именно?

– Вы прекрасно знаете что.

– Право, не знаю. Вы привезли повеление, я его принял. Ключ ваш, вода ваша, лес ваш. Я даже в купели не захожу, вы их сами опечатали.

Этот спектакль я играл уже неделю, с тех пор как убедился, что лес и Исток остались моими, какую бы бумагу ни подписали в столице.

Санаторий, кстати, за эту неделю забился под завязку. Дворяне со всей губернии ехали не столько лечиться, сколько посмотреть, как казна воюет с лесом, и уезжали очень довольными.

– Вам лучше начать оказывать содействие, барон, – Ржевуцкий шагнул ко мне по снегу. – И усмирить свой лес. Моё терпение не безгранично.

– Помнится, неделю назад вы говорили со мной совсем иначе, – сказал я. – В столице вы были так рассудительны, что я и помыслить не мог, будто вы умеете повышать голос. Неужели вас довёл лес?

– Я уверен, что это не лес, – сказал он. – Это вы.

– Смею вас огорчить, Юлиан Казимирович. Я друид, но не настолько сильный, чтобы отдавать приказы всему лесу разом. Вы ведь сами видите, что здесь происходит. Будь это моих рук дело, вы бы меня давно заковали в кандалы. Бумага у вас есть, исполнитель тоже.

– Исполнитель, – повторил Ржевуцкий и поморщился. – Граф Бойков исполняет высочайшие повеления со скоростью черепахи на льду. Ни одна моя жалоба за неделю не дошла дальше его приёмной.

– Граф немолод, – заметил я. – Здоровье, говорят, шалит. А купели закрыты…

Он долго смотрел на меня, а потом перевёл глаза на Лизу.

– Милочка, отойдите подальше, – сказал он. – Здесь мужской разговор.

– Это моя невеста, – ответил я прежде, чем Лиза открыла рот. – Она останется.

– Здесь казённая земля, барон. И распоряжаюсь на ней я.

– Тогда распорядитесь заодно лекарем, – сказала Лиза и кивнула на парня с замотанными руками. – Вашим людям за одну ночь отморозило пальцы троим, а помочь я успела только одному. Хотите, я уйду, а остальных вы полечите сами?

Ответа от Ржевуцкого не последовало, он только крепче сцепил руки за спиной. Лаборант с замотанными руками уставился в снег, а старший сделал вид, что считает какие-то рассыпанные кристаллы.

– Скажите, Юлиан Казимирович, – начал я, – сколько ваших людей сейчас в моём... простите, в казённом лесу?

– Несколько сотен, – ответил он сквозь зубы. – Большей частью маги.

– И чем они заняты?

– Прокладывают дороги.

Точнее, пытаются…

– И сколько дорог проложили?

На это Ржевуцкий не ответил вовсе, только дёрнул щекой. Над поляной снова затрещало, и все лаборанты разом обернулись к ельнику, но это всего лишь осела снежная шапка с высокой ели.

– Это война, барон, – тихо сказал Ржевуцкий. – Незримая. Ваш лес воюет с моими людьми.

– И побеждает, – согласился я. – Только разве я способен на такое? Это природа, Юлиан Казимирович. Она не хочет, чтобы её растаскивали по частям. Получить лес по бумаге ещё не значит его подчинить.

– Тогда отчего же ваша природа позволяла вашим больным купаться в купелях? – Ржевуцкий прищурился. – Отчего она не ломала им сани и не водила их по кругу, мешая попасть в санаторий?

– Оттого что купели под её присмотром. Больные воду из леса не выносят, им от неё нужно здоровье, а не прибыль. Злого умысла у них нет.

– А у меня, выходит, есть?

– Это вы у неё спросите, – я кивнул на ельник. – Мне она не докладывает.

Старик медленно стянул с руки перчатку и снова натянул её, палец за пальцем. Пальцы у него дрожали так, что попасть в перчатку получилось не сразу.

– Природа, барон, тоже кому-то принадлежит, – сказал он негромко, так, чтобы лаборанты не услышали. – Всякий лес слушается своего хозяина. А хозяева, знаете ли, тоже не вечны.

Он повернулся и ушёл в палатку, и полог упал за ним тяжело, с хлопком.

Лиза сжала мой локоть, и браслет на запястье отозвался у меня тупой ноющей болью.

Обратно к усадьбе мы шли через сад санатория, и до крыльца я успел увидеть всё, что хотел.

На двери купален висела казённая печать с бечёвкой и сургучом, и под ней мелом было выведено «для изысканий». Постояльцы ходили мимо печати и кланялись ей с самым почтительным видом.

Сухомлин поймал нас у оранжереи, раскрасневшийся и довольный, с прейскурантом в руке.

– Барон! Новые прибыли, трое из Саратова и двое из самой столицы! – доложил он. – Отсутствие купелей я теперь подаю как строгий столичный метод зимнего закаливания. Пишу в прейскурант отдельной строкой.

– Владимир Кириллович, мы же не столичные.

– Барон, раз столица у нас всё отобрала, мы теперь и есть самые столичные, – возразил Сухомлин и убежал к воротам встречать сани.

В кухонном окне мелькнул белый чепец Анфисы Мироновны. Кухарка помахала мне половником и тут же снова склонилась над котлом, где на бессолевой стол томились щи с сушёными белыми грибами.

У двери соляной пещеры банщик Ефим раздавал постояльцам талоны, сверяясь с тетрадкой, и спорил с какой-то генеральшей, что очередь у него одна для всех чинов.

– Барин, ну хоть вы ей скажите, – взмолился он, завидев меня. – Её превосходительство желают без очереди!

– Её превосходительство подождут, – сказал я генеральше с поклоном. – Соль в пещере, сударыня, чинов не различает.

Генеральша поджала губы, но талон у Ефима взяла и встала в хвост.

Уже на ступенях из тени под лестницей вынырнул Сенька, румяный с мороза, и сунул мне под тулуп тонкую тетрадь в клеёнчатой обложке.

– Журнал старшего, барин, – шепнул он. – Пока они там с рамой возились. К вечеру назад подкину, никто не хватится.

– Сирень не колется?

– Не колет уже, барин, – Сенька тронул воротник и удивлённо пожал плечами. – Привыкла, что ли.

– Это ты привык, – ответил я.

Под еловым сводом зимнего леса мы собрались, когда над санаторием уже зажгли фонари. Гордей Лукич встал у входа под свод с фонарём и с топором на плече, и лишнего человека сюда бы не пустил.

Под сводом было тепло и пахло хвоей, а светящийся мох на ветвях давал ровный зелёный свет. Слушали здесь только мои деревья, и это место я считал надёжнее любого кабинета.

За широким пнём, служившим нам столом, сидели Лиза, Виктор и Аркадий. Сенька привалился к стволу ели в тени и почти пропал в ней.

Я выложил на пень записку, которую утром привёз из Волгина нарочный графа Бойкова. Подписи на ней не было, зато почерк графа я узнал бы из тысячи.

– Граф держит слово, – сказал я. – Жалобы людей Ржевуцкого тонут у него в канцелярии. Сам он то болеет, то уезжает в имение, то теряет бумаги.

– Это и по лагерю видно, – усмехнулся Виктор. – Там с утра такая ругань стоит, что у моих охотников уши вянут.

– Только дальше хуже, – я разгладил записку на пне. – Граф пишет: «Ржевуцкий понял, что Исток не отдаст воду чужим рукам, пока хозяин леса жив и свободен. Берегите себя, барон. В губернии зашевелились те, кто раньше сидел тихо».

Лиза перестала крутить в пальцах еловую иголку. Виктор нахмурился и положил на пень обе ладони.

Аркадий поднялся из-за пня так резко, что чуть не опрокинул кружку с горячим сбитнем.

– Всеволод Сергеевич, вы обещали, – сказал он. – Почти два месяца назад.

– Обещал вернуть ваш дом, Аркадий Николаевич. Обещал, что быстро?

– От Юлии ни строчки! – голос у него сорвался. – Отцовские люди перекуплены, все до одного. Прислуга, которая ещё была наша, ушла или молчит. А вы тут ломаете казённые сани и смеётесь над стариком в палатке!

– Сядьте, – сказал Виктор.

– Не сяду! А если он обвенчается с ней завтра? Перед Ладеной клятву назад не возьмёшь!

– Пока ему нужна дверь в сокровищницу, Юлия в безопасности, – ответил я. – Дверь пускает только её. А распоряжаться ею он может и без венчания, опека у него уже есть.

– В безопасности? – Аркадий побелел до самых губ. – Она там одна среди его людей, барон! Это моя сестра, а не ключ от двери!

Лиза молча положила ладонь ему на рукав, и он вздрогнул всем телом. Виктор отодвинул от края пня кружку со сбитнем, подальше от его локтя.

Аркадий постоял ещё немного, глядя куда-то в светящийся мох над нашими головами. Потом опустился обратно на чурбак и закрыл лицо руками.

– Простите, – выговорил он глухо. – Отец бы сказал, что дела решают с холодной головой.

– Ваш отец был прав, – ответил я. – А ещё он был бы рад, что вы злитесь. Значит, вы не сдались.

Аркадий отнял руки от лица и кивнул. Глаза у него были сухие и злые.

Я достал из-под тулупа клеёнчатую тетрадь старшего партии и раскрыл её на пне. Почерк в ней был мелкий и аккуратный, писарский.

– «Маги Ковригин и Штольц вышли к лагерю на третьи сутки. Утверждают, что все три ночи ночевали под одной и той же сосной, хотя шли строго на восток», – прочёл я вслух. – «Живомер у ключа вторую неделю показывает ноль. Прибор исправен». – Я перевернул страницу. – «Запрошено из столицы: рам четыре, саней двадцать, лаборантов взамен выбывших шесть. Ответа нет».

– Честно пишут, – хмыкнул Виктор. – Хоть за это спасибо.

– Дальше интереснее.

На последней исписанной странице стояла одна строка, и выведена она была другим почерком, торопливым.

– «Хозяин ходит по лесу без охраны», – прочёл я.

Сенька в тени у ствола выпрямился.

– Это кто ж писал, барин? – спросил он. – У старшего рука другая. Я его каракули знаю.

– Тот, кто читает этот журнал после старшего, – ответил я и закрыл тетрадь. – Лес слушается крови Дубровских, бумагой его не возьмёшь, и Ржевуцкий это сегодня понял окончательно. Значит, путей у него остаётся два.

Я подобрал с земли еловую шишку и положил её на пень.

– Первый. Убрать хозяина. Нет хозяина, нет и защиты, и лес остаётся сиротой.

Рядом с первой я положил вторую шишку.

– Второй. Сменить хозяина. Только для этого лес должен признать над собой силу больше моей. Такой силы сейчас нет ни у Ржевуцкого, ни у кого другого в империи. Нужен именно друид.

Были ещё другие варианты, но менее вероятные, потому я их сразу не рассматривал.

– Значит, второй ему не по зубам, – сказал Виктор.

– Пока не по зубам, – ответил я. – Поэтому он возьмётся за первый.

– Когда? – спросила Лиза.

– Думаю, уже взялся. Ты сама слышала, что он сказал мне у палатки.

Лиза нашла мою руку и сжала её.

Обратно мы пошли затемно, по тропе через ельник, которая выводила к задворкам усадьбы. Впереди шли мы с Лизой, за нами Виктор с Аркадием, а Сенька скользил где-то по теням вдоль тропы.

Снег под ногами скрипел громко, и в морозном воздухе далеко разносился запах дыма от казённых костров у ключа.

На прогалине, где тропа выходила из-под елей к старой изгороди, лес вдруг напрягся. Я почувствовал это через подошвы сапог, раньше, чем успел понять, чего он испугался.

Над тропой, в двух саженях от меня, в воздухе висела стрела. Ни лука, ни стрелка рядом не было, и держалась она сама собой, остриём ко мне, чуть подрагивая.

Висела она здесь давно и ждала, и я понял это по тому, как она дёрнулась, когда я вышел на прогалину. Стрела сорвалась с места и пошла мне прямо в грудь.

Нижняя ветка ели над тропой опустилась быстрее, чем я успел обернуться к Лизе. Стрела с глухим стуком вошла в живое дерево и застряла в ветке на ладонь от моего тулупа.

Хвоя вокруг неё почернела и осыпалась мне под ноги сухим дождём.

– Сева! – Лиза рванула меня за рукав назад.

Виктор оказался рядом раньше, чем она договорила, и закрыл нас обоих спиной. Под его сапогами снег на прогалине вспучился, и земля поднялась невысоким валом вокруг тропы.

– Больше нет, – сказал я, прислушавшись к лесу. – Одна была.

Виктор обхватил древко стрелы и с усилием выдернул её из ветки. Наконечник у стрелы оказался из тёмного металла, без единого клейма.

Я перешёл на второе зрение и осмотрел стрелу внимательнее. Стрела была сплетена из чужой силы, и вся она была заточена на одного-единственного меня.

– Я днём тут ходил, когда от ключа шёл. Не было её. – Сенька вынырнул из тени у изгороди, бледный.

– Значит, повесили после полудня, – сказал Виктор. – Кто-то из его сотен.

Он повернулся ко мне, держа стрелу в кулаке, и лицо у него было тяжёлое.

– Всё, Сева. Больше ты по лесу один не ходишь. Ни к ключу, ни под свод, ни по нужде.

– Я и сегодня шёл не один.

– Ты знаешь, о чём я.

– Знаю, – ответил я. – Только охрана у меня здесь получше твоих охотников, Витя. Ты сам видел, кто её поймал.

– Видел, – Виктор глянул на почерневшую ветку. – А в следующий раз её повесят там, где ёлки нет.

Возразить на это мне было нечего, и я промолчал.

Аркадий стоял позади, и губы у него побелели.

– Отец тоже думал, что у себя дома он в безопасности, – сказал он глухо.

Прежде чем идти дальше, я положил ладонь на кору ели рядом с раной. Отдал ей немного своей магии. Дерево отозвалось мне тупой болью и тёплым упрямым гудением где-то в глубине ствола.

Лиза всё это время держала меня за рукав, и пальцы у неё дрожали. Отпустила она его только у самого крыльца.

Ржевуцкий начал раньше, чем я рассчитывал.

Метель поднялась к ночи, и в окна гостиной швыряло снегом так, что стёкла звенели.

Около одиннадцати Грач постучал ко мне и доложил, что у ворот стоит нарочный в ливрее Шатунова. Егеря намеренно пропустили его до самых ворот, чтобы разглядеть, откуда он приехал и кто с ним.

– Один, барин, – доложил Грач. – Конь загнанный. Тишь его у ворот подержала, как положено, сейчас стоит смирный.

Нарочный вошёл в гостиную весь в снегу, с инеем на усах, и с поклоном протянул мне конверт. Бумага была плотная, с золотым обрезом, и на сургуче темнел знакомый герб.

Виктор отложил на подоконник ружьё, которое чистил весь вечер, а Аркадий оставил кресло у камина и встал у меня за плечом.

Я вскрыл конверт и прочёл письмо вслух.

«Игорь Станиславович Шатунов имеет честь известить барона Всеволода Сергеевича Дубровского, что венчание его с Юлией Николаевной Озёровой перед ликом Ладены состоится послезавтра, в родовой усадьбе Озёровых».

– Послезавтра, – повторил Аркадий так тихо, что я едва его расслышал. – Так скоро, обычно раньше сообщают.

Опека давала Шатунову власть над Юлией, но не над дверью. Клятва перед ликом Ладены делала его роднёй. Если дверь пускает кровь Озёровых, то после послезавтра она, возможно, впустит и мужа. Тогда Юлия станет ему больше не нужна.

– На словах велено передать, – нарочный кашлянул в кулак. – Его сиятельство приглашает почти всю губернию. И особо просит барона быть со своей невестой.

– Передай его новому сиятельству, что барон будет, – ответил я.

– С невестой? – уточнил нарочный, не поднимая глаз.

– С ней, – ответила за меня Лиза из кресла у окна. – Так и передайте. Невеста барона будет непременно.

Нарочный поклонился ей отдельно, низко, и только потом Грач увёл его обратно к воротам.

Сенька, всё это время стоявший в тени у двери, проводил его взглядом и шагнул к свету.

– Барин, мне вчера мальчишки с волгинского тракта сказывали, – сказал он. – У Озёровых охрану втрое против прежнего нагнали. Чужие все, нездешние.

Аркадий достал из кармана выжженную брошь сестры и сжал её в кулаке так, что побелели костяшки.

– Что ж, – сказал я и посмотрел на Аркадия с Виктором. – Приглашение мы приняли, план у нас есть. Пора собираться на свадьбу.

Глава 2

К полуночи метель улеглась, и в ельнике стало так тихо, что снег скрипел под нашими сапогами на всю округу.

Выбора Лизе я в этот раз не оставил. Выслушала она меня молча, у камина, потом встала и ушла к себе, ни разу не обернувшись, и браслет у меня на запястье до сих пор ныл тупо и обиженно.

Аркадий шёл за мной след в след и всё время оглядывался на тёмные стволы по сторонам тропы.

– Не нравится мне это место, – наконец сказал он.

– Чем же? – невинно поинтересовался я.

– Лес здесь другой. – Аркадий поёжился под шубой. – Будто следит за мной.

– Вы даже не представляете, Аркадий Николаевич, насколько близки к правде.

Мы подходили к участку, который я когда-то выделил Ярине в своём лесу. Выгнать её отсюда казённые люди так и не смогли, хотя пробовали. Ярина просто выпускала на них своих древесных фамильяров огрызаться, и война здесь шла совсем иного толка, чем у ключа.

Между стволами впереди замелькали невысокие корявые тени. Они шли друг за другом цепочкой, и у каждой на спине покачивалась плетёная корзина.

– Если она здесь живёт одна, – Аркадий остановился, – то отчего их тут несколько?

– Это не люди, – ответил я. – Присмотритесь к ногам.

Аркадий присмотрелся к ним повнимательнее и невольно попятился по тропе. Ноги у носильщиков были из узловатых корней, и шагали они по насту, не проваливаясь.

Дверь избы на краю поляны распахнулась, и на крыльцо вышел Вениамин с двумя корзинами в руках. За ним следом выбрались ещё трое фамильяров, нагруженные узлами.

Увидев меня, Вениамин замер на ступеньке.

– Что здесь происходит? – спросил я у своего лекаря, которому в этот час полагалось спать после смены.

– Ярина попросила помочь с переездом в новую чащу, – Вениамин покраснел до самых ушей. – Я в свободное от смены время, барон.

– Свободного времени у тебя, помнится, нет.

– Я его нашёл… С разрешения Павла Демьяновича.

– А где сама хозяйка?

– Сбежала, наверное, – хмыкнул Аркадий у меня за плечом. – Я бы на её месте так и сделал, чем жить посреди чужой войны.

– Хорошо, что мне вами никогда не стать, – раздался позади нас девичий голос.

От неожиданности Аркадий подпрыгнул на месте и резко обернулся.

Подошла Ярина не сразу, значит, кто-то из фамильяров успел доложить ей о гостях. Она стояла на тропе босая, в шубе из живых листьев, и смотрела на Аркадия с откровенной насмешкой.

– Сбежала, говорите? – Ярина прошла мимо Аркадия к крыльцу, даже не взглянув на него. – Ко мне казённые люди дважды приходили с бумагой. Первых мои малыши до самой речки гнали, вторых мы напугали до заикания. Это я сбежала?

– Я не хотел вас обидеть, сударыня, – выговорил Аркадий.

– А вышло, что обидели. – Ярина обернулась ко мне. – Зачем пожаловали, Дубровский?

– Есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

– Раз я не смогу отказаться, – Ярина прищурилась, – его явно составлял Сухомлин.

– Угадала, – улыбнулся я. – Итак, тебе предоставляется возможность отправиться на свадьбу сестры Аркадия Николаевича.

Я выдержал паузу, и Вениамин на крыльце перестал дышать.

– И надеть своё лучшее древесное платье.

Ярина от неожиданности выпучила на меня глаза. Её наряды из листвы были у нас больной темой.

– И ты даже не будешь ворчать, что надо поприличнее?

– Даже не буду. – Я кивнул на ельник за её спиной. – Также тебе представится возможность поучаствовать в обезвреживании аномальных тварей.

– Звучит весело, – Ярина улыбнулась во весь рот. – Только я всё ещё не понимаю, в чём подвох.

– Подвох в том, что ехать тебе придётся под личиной Лизы, – сказал я уже без улыбки. – Шатунов особо просил быть с невестой. Я обещал, что приеду с ней. Только Лизу я туда не повезу.

– Отчего же?

– Магия у неё лекарская, а не боевая. А на этой свадьбе хотят убрать меня, и её вместе со мной. Так что мы с тобой будем на этом празднике на особом счету.

Ярина помолчала, разглядывая меня из-под растрёпанной чёлки.

– То есть невестой ты меня всё-таки берёшь, Дубровский, – протянула она. – Только чужой.

– Берут на войну. Невестой ты едешь понарошку.

– Понарошку, – повторила Ярина и отвернулась к избе. – Лизе твоей это понравилось?

– Нет.

– Вот и хорошо. – Она снова повернулась ко мне, и прежняя ухмылка вернулась на место. – Хоть что-то в этой затее мне нравится.

Вениамин уронил корзину, и из неё по снегу покатились мешочки с семенами. Двое фамильяров тут же кинулись их подбирать.

– Поняла я, – сказала Ярина уже серьёзно. – Это не свадьба, а ловушка.

– Причём для половины губернии.

– Так отчего ты им всем не отпишешь? Скажи, чтобы сидели дома, дураки, и всё.

– Кто в правду поверит? Это раз.

– Пусть тогда Аркадий отпишется. Родня невесты всё-таки.

– Про Аркадия забудь, его письмам в губернии сейчас никто не верит, Шатунов нараспускал слухов. Отпишусь я сам. Напишу, что в моих землях ходит особая болезнь, пришла из аномалии. Лучше дома оставаться.

– Вот это звучит куда правдоподобнее всего, что ты рассказывал до этого, – кивнула Ярина. – Когда выезжаем? Мне нужно подготовить свою армию.

Фамильяры у неё за спиной разом поставили корзины на снег и выпрямились. Быстро же они переучивались из носильщиков в армию.

– На рассвете, – сказал я. – Приедем пораньше, чтобы успеть подготовиться.

– Я поеду с вами, – Вениамин сбежал с крыльца, увязая в сугробе. – Барон, я ведь пригожусь! Перевязки, пульс…

– Ты остаёшься, – сказала Ярина раньше, чем я успел открыть рот. – Кто-то должен дотащить мои корзины до новой чащи.

– Но…

– Корзины, Вениамин.

Вениамин опустил голову и побрёл обратно к крыльцу. Ярина смотрела ему вслед, пока он не скрылся в избе, и насмешки в её лице не осталось ни капли.

***

До рассвета я успел написать девять писем соседям, приглашённым на свадьбу. Писал я в каждом одно и то же: в моих землях объявилась особая болезнь, пришла из аномалии и отправилась к землям Озёрова, и всякому, кто дорожит здоровьем, лучше переждать дома. Отправил я их с егерями Грача ещё затемно.

Остальные письма за меня должна была написать Лиза, доступ в кабинет у неё был. Одна из печатей тоже. Будет писать от имени лекаря Дубровского с предупреждением, что тоже весомо.

Выехали мы на рассвете, в точности по уговору. Архип правил санями, а мы втроём сидели под медвежьей полостью, и от наших дыханий стёкла в оконцах кибитки затягивало инеем.

Личину Ярина надела ещё во дворе, при всех. Артефакт этот я заказал у Кондратия Фомича, графского мастера. Он умел настраиваться на любую личину, но действовал не более трёх дней. Небольшой кулон из светлого дерева сидел у неё на шее.

Лицо у неё сделалось Лизиным, вплоть до привычки поджимать губы. Только глаза остались Ярины, зелёные и насмешливые, и я надеялся, что Шатунов в них заглядывать не станет.

Сенька ехал с нами по-своему, в тени под задком саней. За всю дорогу он ни разу не подал голоса, а снаружи его не заметил бы и Грач.

Армия Ярины шла лесами вдоль тракта, незримой поступью. Я чувствовал её шаги через землю, и шли фамильяры по своим лесным тропам быстрее наших лошадей.

Какое-то время ехали молча, и только полозья шуршали по накатанному тракту.

– Вам с Лизой лучше предстать перед ликом Ладены весной, – вдруг сказала Ярина, глядя в оконце. – Когда природа оживает.

– В этом есть какой-то символизм?

– Говорят, зимой Ладена становится сонной. Так же, как и всё вокруг.

У поверья была своя логика, и я кивнул. Тогда отчего Шатунов венчается зимой, перед сонной богиней? Выходило, что благодать Ладены ему не нужна, ему нужен сам обряд, сама клятва и кровь.

Ярина помялась, теребя край полости, и я понял, что о богине она заговорила не просто так.

– Есть ещё кое-что, что ты должен знать, Дубровский, – сказала она тише. – До того, как мы туда приедем.

– Говори.

– Когда я пришла в твой лес, моя роща была мертва уже много лет. Что земли эти можно вернуть, я тогда в это не верила. – Ярина смотрела в оконце, не на меня. – Вместе с горстью земли я принесла с собой ещё кое-что. Наследие, которое мой род хранил веками.

– Растение?

– Угу. Я посадила его на твоей земле в первую же неделю. – Она сжала край полости в кулаке. – Не посади я его тогда, оно бы просто умерло у меня в мешке.

Аркадий отвернулся к другому оконцу, чтобы не мешать.

– Почему говоришь мне об этом только сейчас?

– Потому что едем мы не на свадьбу. – Ярина наконец посмотрела на меня. – Если со мной что-нибудь случится, имей в виду: сорвать его сможет только женщина.

– Только женщина? Почему?

– Растения так выбирают, – просто ответила она. – Мужчин оно испепеляет.

– А деревья вокруг не трогает?

– Нет. Это же растения, растения всегда друг за друга.

– Значит, это растение можно было использовать и как оружие.

– Ну, в таком случае тебе придётся вырастить его огромным, – хмыкнула она.

Сани дёрнулись и остановились, и Архип с облучка крикнул, что приехали.

***

Поместье Озёровых оказалось огромным даже по губернским меркам. Главный дом в три этажа с флигелями по обе стороны тянулся вдоль парка на добрую сотню саженей, и окна его горели даже днём.

У крыльца стояли сани с гербами, и слуги в чужих ливреях сновали между ними с сундуками. Гостей Шатунов звал всю губернию, и половина её, судя по гербам, уже съехалась. А раньше я отписать им не мог, письмо пришло только за два дня до свадьбы.

Нескольких знакомых гербов я там всё же недосчитался. Яроловых и Куликовских у крыльца не было, хотя им я писал ночью первым. Значит, хотя бы часть губернии моим письмам поверила и осталась дома.

У парадной лестницы стояла охрана, и я насчитал восемь человек, хотя прежде у Озёровых хватало двоих по словам Аркадия. Лица у всех были незнакомые, нездешние, и Аркадий рядом со мной стиснул зубы.

Шатунов сам спустился нам навстречу и раскинул руки, по-приятельски, с широкой улыбкой.

– Барон! – воскликнул он. – Давно не виделись! Как доехали?

– Благодарю, Игорь Станиславович. Дорога была спокойная.

Перчатки он не снимал даже на крыльце, и пожатие его оказалось сухим и крепким. Я помнил, как у него когда-то чернели руки от осквернённой печати, и перчатки эти взял себе на заметку.

Шатунов вёл себя с нами на удивление приветливо и вежливо, несмотря на всё, что между нами было. Ведь именно из-за меня он попал в пристанище для душевно больных. Ему повезло, что именно потом я узнал о его причастности к смерти отца моего предшественника...

На этот раз так просто он не отделается.

– Аркадий Николаевич! – Шатунов повернулся к Аркадию и сжал ему локоть. – Сестрица ваша так скучает. Непременно будет рада видеть брата.

– Где она сейчас? – спросил Аркадий, и в голосе его прозвучала такая претензия, что двое охранников у лестницы обернулись.

– Как где? – весело отозвался Шатунов. – Готовится к свадьбе, разумеется! Столько приготовлений к обряду, вы не представляете. Юлия выбрала самый сложный ритуал из всех. Я-то думал, в наше время все предпочитают обряд попроще, а она решила вспомнить старые традиции.

– Какие именно? – спросил я.

– О, о многих тонкостях я сам впервые услышал! – Шатунов даже руками всплеснул. – Свечи из воска с родовой пасеки, клятва на камне предков… Думаю, вам понравится, барон. Это будет настоящее зрелище.

– Я хочу видеть сестру, – повторил Аркадий. – Сейчас.

– Сейчас не выйдет, – Шатунов покачал головой с искренним сожалением. – Тогда весь сюрприз будет испорчен. Невесту до обряда не показывают, Аркадий Николаевич, вы ведь знаете.

Аркадий шагнул к нему, и я положил руку ему на плечо.

– Не стоит, – сказал я. – Испортим сюрприз, сестра ваша расстроится. Мы ведь уже здесь.

Под моей ладонью плечо Аркадия закаменело, потом медленно опустилось.

– В самом деле, – выговорил он. – Мы уже здесь.

Шатунов повернулся к Ярине и склонился над её рукой.

– Елизавета Павловна, – сказал он. – Рад наконец познакомиться.

Руку её он поцеловал и задержал пальцы Ярины в своих чуть дольше, чем требовала вежливость.

– А где же ваша знаменитая сирень? Говорят, вся столица о ней наслышана.

Ярина улыбнулась ему Лизиной улыбкой и коснулась волос свободной рукой. В причёске у неё прямо на глазах у Шатунова набухли почки, и через миг среди прядей качнулась живая лиловая гроздь.

– Берегу для особых случаев, Игорь Станиславович, – сказала она.

Шатунов наконец отпустил её руку и выпрямился. Улыбка у него осталась на месте, только глаза сделались внимательными.

– Прелестно, – сказал он. – Просто прелестно.

Потом он повернулся ко мне и понизил голос, доверительно, по-приятельски.

– Слыхал я, барон, у вас в лесу казённые люди плутают. По трое суток под одной сосной ночуют.

– Лес у меня старый, Игорь Станиславович. Чужих не любит.

– Не боитесь, что и вы однажды в нём заблудитесь?

– Свой лес не путает, – ответил я. – Он бережёт.

– Бережёт, – повторил Шатунов и улыбнулся ещё шире. – Ну, здесь, у нас, вам беречься не от кого. Прошу в дом, господа. Вам приготовлены покои.

Слуги провели нас на второй этаж, длинным коридором с портретами в тяжёлых рамах. Покои оказались одни на троих: гостиная с камином и две спальни по бокам.

Аркадий дождался, пока за слугами закроется дверь, и обвёл гостиную тяжёлым взглядом.

– Нас поселили вместе, – сказал он вполголоса. – Всех троих. Он хочет держать нас на виду?

– Верно мыслите, – кивнул я.

Ярина прошлась по гостиной, ведя пальцами по стенам и по карнизу над портьерой. У карниза она задержалась, поднялась на цыпочки и показала мне глазами наверх.

В резьбе карниза среди деревянных листьев сидело деревянное ухо величиной с напёрсток, вырезанное так искусно, что от листа его было не отличить.

Трость Гладышева в столице слышала всего на пять шагов. Это ухо, судя по размеру, слышало всю гостиную.

Я кивнул Ярине, и она отошла к окну и встала там, глядя во двор, где охранники в чужих шинелях сменяли друг друга у ворот.

Разделять нас по разным комнатам Шатунов явно не хотел. Иначе Аркадия поселили бы в его прежней комнате, где тот прожил двадцать лет и знал каждую половицу.

Аркадий постоял посреди гостиной, а потом заговорил громко, почти рыча, и пошёл вдоль стены, трогая резные панели между делом.

– Надо пробраться к Юлии, барон. И выкрасть её отсюда, пока не поздно.

– Тише, Аркадий Николаевич.

– Не буду я тише! Предлагаю ночью, когда все уснут. Мы уже убедились, что он не хочет даже показать её нам. Значит, ей здесь плохо!

Ярина у окна обернулась и с интересом смотрела, как пальцы Аркадия скользят по завиткам на панелях.

– Подождите, – сказал я тоже громко. – А если мы ошибаемся? Если она и правда согласна?

– Не может она быть согласна, барон! Мы это уже обсуждали. Мы приехали сюда с единственной целью, вызволить мою сестру. Вы обещали помочь!

– Обещал, – ответил я, глядя, как его пальцы остановились на одном из завитков. – Только ночью, Аркадий Николаевич. Не раньше.

Под пальцами у Аркадия что-то тихо щёлкнуло, и резная панель на ладонь ушла в стену. Я тем временем нврочито громко снял верхнюю одежду.

– Отец показал мне этот ход, когда мне было восемь, – шепнул он, уже без всякого рыка. Еле слышно. – Сказал, что про него знают двое, я и он. Таких ходов в доме много.

Весь наш громкий разговор предназначался для чужих ушей. Пусть Шатунов думает, что ночью мы пойдём к невесте, и стягивает к её покоям всю свою охрану.

Сами мы уходили сейчас, пока весь дом занят гостями и сундуками.

– Если спросят, – сказал я Ярине на ухо, – барону и Аркадию Николаевичу нездоровится с дороги. Лежат.

– Плохо выглядите, дорогой, – кивнула Ярина Лизиным голосом. – Вам бы полежать с дороги.

– Согласен, что-то и правда душно тут, – нарочито громко ответил я.

Тень под портьерой у двери шевельнулась и вытянулась к панели в стене, и Сенька первым ушёл в темноту хода.

Ход оказался узким, в нём едва помещался один человек, и пахло в нём пылью и старым деревом. Аркадий шёл впереди со свечой, а я замыкал. Сенька скользил между нами по стенам, тенью.

Дорогу Аркадий знал, шёл не глядя под ноги и на развилках сворачивал не раздумывая.

– Я тут мальчишкой прятался от гувернёра, – шепнул он через плечо. – Отец как-то нашёл меня здесь спящим и даже не выпорол. Сказал только, что хозяин должен знать свой дом лучше слуг.

Спускались мы долго, дважды по крутым лестницам, и под конец я перестал понимать, на каком мы уровне. Стены сменились с деревянных на каменные, и камень этот был холодный и сухой.

– Скоро, – обернулся ко мне Аркадий. – Это второй вход. Отец ходил им, когда не хотел, чтобы его видели слуги.

За последним поворотом ход упёрся в фальшивую стенку, и сквозь щель в ней пробивался свет фонаря. За стенкой тянулся подвальный коридор, и у низкой двери в его конце сидели на скамье двое охранников и вполголоса играли в кости.

Стражу Шатунов выставил даже здесь, в подвале. Тайного хода за стенкой же он знать не мог.

Аркадий бесшумно отодвинул стенку, и я положил ладонь на старую деревянную подпорку у выхода. Дерево в ней давно умерло, но где-то в его волокнах ещё держалась память о живой ветке. Я позвал её, и тонкий сухой отросток отделился от подпорки и сам обвился вокруг моей ладони.

На отростке набухли почки, а за ними из коры полезли шипы, длинные и острые. На кончике каждого шипа выступила капля сонного сока, лес когда-то научил меня и этому. Лес не любит смертей.

Я махнул рукой, и шипы ушли в полумрак двумя короткими россыпями. Охранники разом вскинулись, схватились за шеи и через вдох уже спали, привалившись друг к другу на скамье. Они даже нас заметить не успели.

Кости рассыпались по каменному полу, и один из охранников громко захрапел.

– Быстро вы, – удивился Аркадий.

– Жизнь научила не церемониться, – ответил я и стряхнул ветку с ладони.

***

Аркадий провёл ладонью над замком низкой потайной двери, потом достал перочинный нож и надрезал палец. Капля крови упала на камень у порога, и дверь подалась без единого скрипа.

Об этой двери Шатунов не знал, и открывалась она иначе.

За дверью начиналась сокровищница, и такого я ещё не видел ни в одной жизни.

Стены здесь были из слюды, или из чего-то очень на неё похожего. Тонкие полупрозрачные пласты лежали друг на друге, и свеча Аркадия отражалась в них сотнями тёплых огоньков, уходивших куда-то вглубь камня.

Слюда эта была тёплой на ощупь и чуть подрагивала под ладонью, и я невольно убрал руку.

Длинный зал уходил вдаль, и по обе его стороны тянулись двери, все разные, деревянные и кованые, и на каждой темнел знак рода Озёровых.

Сенька выскользнул из тени рядом со мной и присвистнул беззвучно, одними губами.

– Барин, тут добра на три губернии, – шепнул он.

– Не трогай ничего, – ответил я. – Здесь каждая дверь кусается.

– Да я и не думал, барин, – обиделся Сенька и на всякий случай спрятал руки за спину.

Аркадий остановился у одной из дверей, низкой и дубовой, и провёл по ней пальцами.

– Здесь отцовские охотничьи трофеи, – сказал он тихо. – А за той дедовы письма. Юлия рассказывала, она бывала здесь с ним.

– А вы?

– А я ни разу. – Аркадий убрал руку. – Отец говорил, что всему своё время.

Дальше он шёл вдоль дверей, не глядя по сторонам, и остановился у последней, в самом конце зала. Дверь эта была из того же полупрозрачного камня, что и стены, и за ней угадывалась тёмная громада.

– За этой, – сказал Аркадий. – Только, как я вам и говорил, барон, пути назад не будет.

– Я обещал помочь, – кивнул я.

Аркадий снова полоснул по пальцу и приложил окровавленную ладонь к двери. Слюда под его рукой потемнела, налилась изнутри красным и разошлась в стороны двумя пластами.

За дверью в полумраке стоял каменный страж.

Это был волк, огромный, ростом выше любого из нас вдвое, и голов у него было три. Даже неподвижный и серый, он припал на передние лапы для прыжка, и все три пасти были приоткрыты.

На пороге Аркадий остановился и долго смотрел на трёхглавого зверя.

– Чтобы его пробудить, мне нужно стать главой рода, – сказал он глухо. – Он признаёт только главу. А я… я ещё не готов.

– Отчего же?

– Оттого что отец принял род от деда по обряду, при всей родне. – Аркадий сжал кулаки. – А мне придётся стать им в подвале собственного дома, пока наверху враг выдаёт мою сестру замуж. Это неправильно, барон. Так не становятся главой.

Я шагнул к нему и положил руку ему на плечо. И понял, что на самом деле он переживал, что сил для ритуала не хватит.

– Готовы, – сказал я. – Так становятся, Аркадий Николаевич. Иначе не бывает.

Аркадий постоял ещё немного, глядя на каменные морды. Плечо под моей ладонью мелко и часто дрожало.

– Выбора нет, – выговорил он. – Ради неё.

Он стянул перчатки, раскрыл перочинный нож и полоснул себя по обеим ладоням. Кровь потекла по пальцам на пол, и Аркадий стиснул зубы, вливая в неё свою силу.

Силы в нём было немного, и мы с ним говорили об этом не раз. От отца ему досталась малая доля, и ни один из сильных родовых обрядов прежде ему не покорялся.

Граф Озёров владел очень сильными обрядами. Защиту роду они давали немалую, только и цену брали соответствующую.

С этим зверем совладать было трудно даже графу, и потому он ещё при жизни вернул волка обратно в камень. Будь страж неспящим, наш с ним спор так легко на суде не решился бы, и я это прекрасно понимал.

Кровь с ладоней Аркадия поднялась в воздух тонкими нитями и потянулась к стражу. Нити коснулись каменных лап, и в пустых глазницах средней головы затлели два красных огонька.

– Я не могу, – прохрипел Аркадий. Колени у него подогнулись. – Барон… Не могу…

Нити крови в воздухе дрогнули и начали опадать. Лицо у Аркадия посерело, сила у него уже почти закончилась.

Я снова положил ладонь ему на плечо и влил в него магию жизни. Тело его держалось теперь на моей силе, и сердце под ладонью перестало сбиваться. Я не давал ему энергию в привычном понимании. Но помогал его Источнику делать свою.

– Заканчивайте, – сказал я. – Держу.

Под моей рукой Аркадий выпрямился во весь рост. Нити крови снова натянулись, и красный свет загорелся во всех шести глазницах разом.

По каменной шкуре волка от загривка к лапам побежали трещины. Серая крошка посыпалась с него на пол, сперва струйками, потом пластами, и из-под камня проступила тёмная шерсть.

Волк встряхнулся всем телом, и каменная пыль полетела во все стороны. Я машинально отвернулся и закрыл лицо рукавом.

Когда я опустил рукав, Аркадий стоял передо мной весь мокрый от пота, с окровавленными ладонями, и улыбался.

– Получилось, – прошептал он. – Барон, у меня получилось.

Он оглядел свои окровавленные ладони и рассмеялся тихо и хрипло, так, что Сенька за моей спиной вздрогнул.

Волк поднял все три головы и втянул воздух, и по сокровищнице прокатилось низкое ворчание, от которого слюда на стенах тонко зазвенела. Сенька в тени у двери прижался к стене и затаил дыхание.

Волк шагнул к нам, огромный и живой, и под его лапами хрустнула каменная крошка. Левая голова опустилась ко мне и долго, шумно нюхала, от воротника до самых сапог.

Средняя голова повернулась к Аркадию, и пасть её открылась.

– Ты привёл в дом нашего врага, – сказал волк человеческим голосом.