Read the book: «Долг выжившего»

Глава 1. Маршрут 47

Том первый Глава 1. Маршрут 47 15 апреля, среда. Назарово.Середина апреля в их городе — время обманчивое. Солнце уже припекало по-весеннему, но в тенях ещё прятались островки серого ноздреватого снега, а вдоль дорог текли мутные ручьи. Воздух пах талой водой, пылью и нагретым асфальтом — первым теплом, почти летним, которое в Сибири всегда приходит резко, без предупреждения.Среда. Обычная учебная среда. У Артёма в голове крутилась мысль: ещё два дня до выходных, дожить бы.Он сидел у окна сорок седьмого автобуса, прокручивая ленту в телефоне. Заряда — четырнадцать процентов. Надо бы включить энергосбережение, но лень. Маршрут шёл через центр, мимо автовокзала, потом уходил в спальные кварталы. За окном плыли облезлые пятиэтажки, голые ещё тополя, вывеска «Ремонт обуви» с отвалившейся буквой «Р», очередь у ларька с шаурмой — типовой пейзаж небольшого города на тридцать пять тысяч жителей. Ничего не предвещало.Артём зевнул, потёр глаза. Третья пара — сопромат. Препод злой после выходных, надо хоть немного подремать в автобусе, пока ехать двадцать минут. Он сунул телефон в карман, откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза.Где-то впереди громыхнуло.Не как выхлопная труба старого КамАЗа. Не как петарда во дворе. Низкий, утробный гул прошёл сквозь пол автобуса, поднялся по ногам, отозвался где-то в груди. Артём вздрогнул, выронил телефон на колени. Стёкла мелко задрожали, запели тонким звоном. Женщина с пакетами из «Пятёрочки» охнула, прижала руку к груди. Какая-то бабушка на переднем сиденье перекрестилась — Артём заметил движение краем глаза.— Чего встал?! Эй!Автобус качнулся и замер прямо напротив автовокзала. Двигатель чихнул и стих.Тишина. Секундная, ватная, неестественная.А потом — крик. Высокий, злой, режущий. И следом — скрежет. Такой звук мог бы получиться, если бы кто-то попытался голыми руками разорвать асфальт. Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок — чисто животный страх, древний, пещерный, когда ещё не понимаешь, что происходит, но тело уже знает: беги.Пассажиры закрутили головами. Кто-то привстал. Женщина с пакетами вытянула шею к окну, вгляделась — и вдруг отпрянула, зажав рот ладонью.— Там... там что-то...Артём прижался лицом к стеклу.Из трещины в асфальте, прямо на перекрёстке у автовокзала, выдиралось оно. Первая мысль — бред, глюк, не может быть. Муравей. Обычный рыжий лесной муравей, каких в окрестностях полно — рядом же тайга, заповедник. Но этот был размером с крупную овчарку. Членистые лапы в жёстких волосках скребли край пролома. Хитиновый панцирь блестел на солнце грязно-рыжим. Голова поворачивалась рывками, и фасеточные глаза ловили свет сотнями чёрных зеркал. Жвала двигались, сжимались и разжимались, как гидравлические кусачки.Артём отшатнулся, больно ударившись затылком о поручень. Сердце провалилось куда-то в живот. В голове заметались обрывки мыслей: это невозможно, так не бывает, кислорода не хватит, экзоскелет не выдержит собственного веса, бред, бред, бред...Из пролома показался второй муравей. Третий. Четвёртый. Асфальт треснул ещё в нескольких местах — и у здания автовокзала, и дальше по улице, в сторону частного сектора. Из дыр повалил желтоватый пар с кислым, едким запахом, который просочился даже в салон.— Господи Иисусе... — выдохнул водитель и врубил газ.Автобус дёрнулся, но лишь провернул колёсами в луже талой воды. Двигатель взревел и заглох. Кислый запах снаружи стал сильнее.И тут началась паника.Она накрыла салон мгновенно — лавиной, цунами. Люди повскакивали, заорали, полезли друг через друга в проходе. Мужчина в офисном пиджаке колотил кулаками по стеклу, разбил костяшки в кровь и, кажется, даже не заметил. Девочка лет семи вцепилась в руку матери и визжала так пронзительно, что закладывало уши. Мать рвала ручку задней двери — та не поддавалась.— Выпустите, выпустите нас, сука!!!— Дверь открой! Дверь!— Мама, мамочка...Артём вскочил с сиденья. В висках стучало, ладони вспотели. Страх сжимал горло так, что хотелось просто забиться под кресло и закрыть голову руками. Но какая-то часть мозга продолжала работать, быстро и резко, перебирая варианты: задняя дверь заблокирована, боковые окна — выбить, чем выбить, молотка нет, термос в рюкзаке...Он уже дёрнул молнию рюкзака, когда боковым зрением уловил движение за окном — и замер.Оса.Она висела в воздухе метрах в пяти от земли, и она была огромной. Размах прозрачных, подрагивающих крыльев — метр, не меньше. Тонкое, перетянутое брюшко в чёрно-жёлтую полоску подрагивало. Из головы торчали антенны-усики, а ниже — жвала, острые, загнутые, влажно блестящие. Артём увидел каплю на конце жвал — прозрачную, тягучую. Яд.Внутри всё похолодело.Оса висела напротив окон автобуса и, казалось, смотрела на людей внутри. А потом метнулась в сторону тротуара — так быстро, что глаз едва уловил.Там стояла женщина. Она держала за руку мальчика. Мелкий совсем, лет пять, в ярко-жёлтой курточке — таком дурацком «детсадовском» пуховичке, в каких все дети бегают в межсезонье. Женщина как раз подняла голову на шум, увидела осу — и успела только открыть рот.Оса спикировала. Шесть членистых лап сомкнулись вокруг тельца. Женщина закричала и попыталась удержать сына, но оса рванула вверх — и мальчика просто выдернуло у неё из рук. Мелькнули красные резиновые сапожки — в таких по лужам ходить. Мелькнула жёлтая курточка. А потом оса взмыла в небо, унося свою добычу, и через секунду скрылась за крышами пятиэтажек.Женщина на тротуаре закричала. Это был не крик ужаса. Это был звук, который издаёт человек, когда внутри него что-то ломается навсегда. Она подняла руки к небу и продолжала кричать, а оса уже исчезла из виду, и только где-то далеко, над серыми крышами, ещё мелькала крошечная жёлтая точка.Артём вжался в кресло. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая крики пассажиров. Перед глазами всё ещё стояла жёлтая курточка. Красные сапожки. Пять лет. В голове билась одна мысль: она сейчас разорвёт его, разорвёт, как тряпку, я видел, я видел её жвала, она сейчас...Он зажмурился, пытаясь отогнать картинку, которую дорисовал мозг — яркую, кровавую, невыносимую. Внутри всё похолодело и сжалось в тугой ком. Ладони вспотели. Дыхание стало частым и поверхностным. Он хватал ртом воздух, но не мог надышаться — как будто весь кислород из салона выкачали. Перед глазами поплыли красные круги. Он вцепился пальцами в спинку переднего сиденья и держался за неё, как за единственную опору в рушащемся мире. Костяшки побелели. Мысли скакали, как обезумевшие: это не может быть реальностью, это сон, это просто сон, я сейчас проснусь, проснусь, проснусь...Но вокруг кричали люди. Реальные, живые люди. И снаружи, на улице, продолжали орать те, кто ещё не умер.— Дверь!!! — заорал кто-то совсем рядом.Задняя дверь наконец поддалась — её выбили совместными усилиями. Толпа хлынула в проход, увлекая Артёма за собой. Он едва устоял на ногах, споткнулся о чью-то сумку, его толкнули в спину, ещё раз, ещё. Чья-то рука вцепилась в его рюкзак, потащила. Артём вырвался, почти выпал из автобуса наружу, споткнулся о бордюр и рухнул на четвереньки прямо в холодную лужу.Он посмотрел на свои руки — ладони были в крови. В чужой крови. В крови тех, кого разорвали на улице.Артёма снова захлестнула паника. Он задышал часто и загнанно, краем глаза замечая, как мимо несутся обезумевшие люди. Кто-то споткнулся о него и с размаху врезался в асфальт, но тут же вскочил и побежал дальше. Кровь на ладонях была ещё тёплой.— Вставай! Вставай, придурок!!!Кто-то перепрыгнул через него. Артём поднял голову, моргая сквозь слёзы.Улица превратилась в ад.С десяток муравьёв сновали повсюду, и они были быстрыми — невероятно быстрыми для таких громадин. Один схватил мужчину, который пытался залезть в мусорный бак у автовокзала, жвалами поперёк туловища, тряхнул головой — и мужчина разлетелся на три части. Голова покатилась по тротуару, как футбольный мяч. Из обрубка шеи хлестал тёмный фонтан. Артём видел, как тело ещё шевелилось, как дёргалась одна нога в грязном ботинке — рефлексы, тело ещё не поняло, что оно мертво.Другая тварь прижала к земле женщину — та кричала, раздирая ногти об асфальт, пока муравей деловито, почти методично, отрывал ей руку. Артём услышал влажный хруст суставов. Услышал, как женщина вдруг замолчала — голосовые связки, наверное, порвались от крика. А потом муравей склонил голову и начал жрать. Прямо так. Живьём.Осы в воздухе — пять, шесть, нет, уже восемь — кружили над улицей, пикировали, хватали людей. Одного мужчину подняли вдвоём, разрывая на части прямо в воздухе. Кровь брызнула во все стороны, как из лопнувшего пакета. Артём почувствовал, как что-то тёплое капнуло ему на лицо, машинально стёр — пальцы стали красными.Бежать. Надо бежать.Мысль пробилась сквозь ужас, как сигнал тревоги сквозь помехи. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло — но он заставил себя подняться. Схватился за перевёрнутую скамейку. Встал. Покачнулся, но устоял.Толпа неслась в сторону центра. Все инстинктивно бежали туда — подальше от разломов, в надежде на спасение. И муравьи это знали. Артём видел, как две твари перекрыли проход к главной улице, а третья зашла с фланга. Они не просто нападали — они загоняли добычу.Туда нельзя. Перекрёсток — открытое пространство, осы снимут в секунду. Дворы — узкие проходы, тупики, частный сектор с деревянными заборами, которые они сломают, как спички.Строймагазин. Справа, на углу. Старое двухэтажное здание, железные рольставни на окнах, массивная входная дверь. «СтройМастер» — гласила вывеска. Артём сто раз проходил мимо. Там можно запереться. Там стены. Там инструменты. Там шанс.Он побежал.Никогда в жизни он так не бегал. Даже на физре, даже когда сдавал нормативы. Лёгкие горели огнём, ноги заплетались, перед глазами плясали красные круги. Он уворачивался от людей, которые неслись в разные стороны с безумными, перекошенными лицами. Кто-то врезался в него плечом. Кто-то схватил за рукав куртки, умоляя помочь, — мужчина с разбитым в кровь лицом, — Артём вырвал руку, даже не взглянув. Стыдно. Плевать. Жить хочется.Боковым зрением он увидел муравья. Тварь заметила его и рванула наперерез. Лапы забарабанили по асфальту с дробным сухим стуком, как град по жестяной крыше. Артём метнулся вправо, вжался в стену за киоском с прессой. Муравей проскочил мимо, не успев затормозить, и на полном ходу врезался в припаркованную легковушку.Металл смялся с жутким скрипом. Стёкла брызнули фонтаном осколков. Муравей забарахтался в куче искореженного железа, лязгая жвалами. Артём не стал ждать — сорвался с места.«СтройМастер». Уже близко. Тридцать метров. Двадцать.Из-за угла выскочил ещё один муравей. Артём буквально почувствовал запах твари — кислый, муравьиный, усиленный в сотни раз, от которого резало в носу.Десять метров до двери.Дверь начала закрываться. Кто-то изнутри тянул створку на себя, и створка медленно, мучительно медленно ползла к косяку.— Нет! Нет, подожди! — голос сорвался на визг. — Пожалуйста, блядь, подожди!Пять метров.Артём увидел в щели бледное лицо — мужчина в оранжевом жилете, с залысиной, с перекошенным от страха ртом. Глаза у мужика были огромные, белые от ужаса. Он смотрел не на Артёма, а куда-то за его спину, туда, где дробно стучали по асфальту хитиновые лапы.— Давай, пацан, быстрей, быстрей!!!Мужчина чуть ослабил хватку, и створка замерла на месте, оставив узкую щель. Артём метнулся в неё рыбкой, протискиваясь боком, чувствуя, как металлический косяк обдирает рёбра. Рюкзак застрял. Он рванул его изо всех сил, ткань затрещала — и он ввалился внутрь, покатился по кафельному полу, сбив рекламный стенд с акцией на ламинат.Дверь за спиной захлопнулась с глухим, мощным стуком. Щёлкнул замок. Мужчина в жилете тут же навалился на створку спиной, сполз вниз, тяжело дыша открытым ртом.— Господи... Господи боже мой...Снаружи раздался удар. Ещё один. Муравей бился головой в дверь. Дверь задрожала, но выдержала. Удары повторились — три, четыре, пять. И стихли.Артём лежал на холодной плитке, не в силах пошевелиться. Перед глазами всё ещё стояла жёлтая курточка. Маленькая, яркая, с капюшоном. И красные сапожки. И крик матери, который он не мог забыть.В полумраке магазина горели только тусклые аварийные лампы. У стен жались люди. Десять, может, двенадцать человек. Кто-то плакал, тонко и безнадёжно. Кто-то шептал молитву. Пахло цементом, штукатуркой и резким человеческим потом. И кровью.Артём медленно сел. Прислонился спиной к стенду с кафельной плиткой. Обнял колени руками. Его трясло — крупной, неостановимой дрожью, как в лихорадке.Снаружи продолжало грохотать. Где-то вдалеке закричали и резко замолчали. Их тихий, сонный городок превращался в братскую могилу.И Артём вдруг очень отчётливо понял две вещи.Первая — он жив. Пока жив.Вторая — это только начало

Глава 2

Глава 2. «СтройМастер»

15 апреля, среда.

Артём не знал, сколько времени он просидел, обнимая колени. Может, минуту. Может, десять. Время сломалось — растянулось, как жвачка, прилипшая к подошве, и уже не имело значения.

Его трясло.

Мелкая противная дрожь шла откуда-то из глубины живота, поднималась к плечам, заставляла зубы выстукивать дробь. Ладони были липкими от крови — чужой, подсыхающей, стягивающей кожу тёмной коркой. Под ногтями тоже было красное.

Жёлтая курточка. Пять лет. Красные сапожки. Среда, обычная среда.

Он зажмурился, помотал головой, прогоняя картинку. Не помогло.

— Вода, — прошептал он, просто чтобы услышать собственный голос. — У меня есть вода.

Рюкзак валялся рядом. Лямка надорвана. Артём дёрнул молнию непослушными пальцами. Внутри — обычный студенческий набор: тетради с конспектами по сопромату, пауэрбанк, наушники, старая шаурма в фольге, помятая пачка сигарет. И бутылка. Пол-литра. Он купил её утром, даже спасибо не сказал продавщице.

Он открутил крышку и начал пить. Вода была тёплая, с привкусом пластика, но сейчас она казалась самой вкусной вещью на планете. Он глотал жадно, пока не опустошил бутылку наполовину. Вода потекла по подбородку, закапала на джинсы. Часть попала не в то горло — закашлялся, согнулся, вытер рот рукавом.

Стало чуть легче. Дрожь не прошла, но хотя бы перестала быть такой сильной.

Он впервые поднял голову и осмотрелся.

Магазин был средних размеров — два этажа, соединённых эскалатором, который сейчас не работал и застыл мёртвой лестницей. Первый этаж: электрика, сантехника, кафель, ламинат. Высокие стеллажи уходили в полумрак — обычное освещение отключилось, горели только аварийные лампы жёлтого света. За широкими окнами, закрытыми рольставнями, угадывался серый апрельский день — по звуку было слышно, как с крыши капает.

Пахло цементной пылью, краской, резиной от шлангов и ещё чем-то — резким, кисловатым. Муравьиная вонь с улицы.

Сколько их здесь? Артём пробежался взглядом по лицам.

Мужчина в оранжевом жилете — тот самый, что втянул его внутрь. Продавец или грузчик. Лет пятьдесят, залысина, живот, но в плечах ещё чувствовалась сила. Сидел прямо на полу у двери, привалившись спиной к косяку, и бездумно смотрел в одну точку.

Ещё трое мужиков сбились в кучу у стенда с инструментами. Один — высокий, в дорогой куртке, с аккуратной бородкой. Второй — постарше, лет шестидесяти, седой, с большими рабочими руками. Третий — совсем молодой, почти пацан, бледный до синевы.

Две женщины. Одна — полная, в цветастом платке и с авоськой, из которой торчал батон. Вторая — моложе, с размазанной тушью под глазами, раскачивалась взад-вперёд, прижимая сумочку.

И девочка-подросток. Лет шестнадцать, худая, в джинсовке. Сидела на перевёрнутом ведре из-под краски, прижимая к груди правую руку. Рука была разодрана от локтя до запястья — три глубокие борозды, края рваные, внутри ещё сочилось красное. Девочка не плакала. Просто смотрела в стену абсолютно пустыми глазами.

Артём отвёл взгляд и тут услышал знакомый голос.

— Тёма?.. Тёма, ты? Живой?

Он повернулся.

Из дальнего угла, из-за стеллажа с рулонами обоев, вышли трое. Первым — Кирилл. Очки на пол-лица, вечно взлохмаченные тёмные волосы, спортивная фигура. Он был в той же толстовке, что и вчера на парах.

За ним — Дэн. Субтильный, нервный, с вечной щетиной и красными от недосыпа глазами. Его трясло ещё сильнее, чем Артёма.

И Лера. Невысокая, с короткой стрижкой под каре, в чёрной косухе поверх футболки с какой-то рок-группой. Лицо бледное, но взгляд цепкий. Испугана, но держится.

— Пацаны... — выдохнул Артём. — Лера... Вы откуда?

— С той же остановки, — Кирилл подошёл ближе, опустился на корточки. — Мы на следующем автобусе ехали. Когда началось, водила просто бросил руль и убежал. Мы пешком добрались.

— Пешком... — повторил Артём и вдруг истерически хохотнул. — Пешком. Через это всё.

— Ну, почти бегом, — Дэн нервно усмехнулся. — Я чуть не обоссался, честно. Ты видел, что там?

— Видел.

Повисла пауза. Дэн потёр лицо ладонями.

— Я видел, как оса утащила бабу с остановки. Прямо в воздух подняла и утащила. Она орала, орала, а потом просто... пропала.

— А я видел, как муравей вошёл в маршрутку, — тихо сказала Лера. — Передними лапами разорвал крышу, как консервную банку, и залез внутрь. Половину пассажиров просто размазало. Остальных он жрал. Я слышала, как хрустело.

Она замолчала. Руки, скрещённые на груди, побелели от напряжения.

— Дайте сигарету, — сказала она.

Артём машинально полез в рюкзак, достал помятую пачку. Одна сигарета сломалась, другая уцелела. Лера взяла её, сунула в рот. Зажигалки не было. Так и осталась сидеть с незажжённой.

— Блядство, — резюмировал Дэн. — Мы в полной заднице. Вы понимаете это? Мы в полной, абсолютной заднице.

— Заткнись, — устало сказал Кирилл.

— Нет, ну а чё заткнись?! Там снаружи гигантские муравьи жрут людей! Осы рвут на части! Города больше нет! Мы сдохнем здесь, в этом долбаном строймагазине, среди кафеля и унитазов!

— Дэн, — Лера сжала его плечо. — Истерика не поможет.

— А что поможет?! Молитва?!

— Тише! — рявкнул мужчина в оранжевом жилете от двери. — Тише, сказал! Они на звук идут!

Дэн осёкся, зажав рот ладонью. В тишине стало слышно, как снаружи что-то скрежещет по асфальту — медленно, размеренно. Все замерли. Скрежет приблизился, замер у двери — и через несколько бесконечных секунд начал удаляться.

— Пронесло, — выдохнул Кирилл.

— Это сейчас пронесло, — буркнул мужик в жилете. — В следующий раз может и не пронести. Так что орать не надо.

Лера криво усмехнулась, вытащила изо рта сигарету, убрала в карман. Посмотрела на Артёма.

— Ты как вообще? Ты в крови.

— Это не моя. Сверху накапало. Там мужика одного разорвали. В воздухе.

— Охренеть.

— Ага.

Он снова отхлебнул из бутылки. Осталось на донышке. Протянул Лере.

— Будешь?

— Уверен?

— Пей.

Лера сделала пару глотков, передала Кириллу. Тот смочил губы. Дэн отказался — мутило.

— Надо понять, что у нас есть, — сказал Кирилл, возвращая бутылку. — Мы в строительном магазине. Это плюс. Инструменты, материалы, может, еда в подсобке.

— Еда? — хмыкнул Дэн. — Мы реально будем думать о еде? Сейчас?

— А ты предлагаешь не думать? Через сутки захочешь жрать. Через двое будешь готов жрать крыс. Через трое — начнёшь смотреть на окружающих. Давай, расскажи, как планируешь выживать без еды и воды.

Дэн замолчал. Крыть было нечем.

Артём обвёл взглядом остальных. Четырнадцать человек всего. И только один вход, который кое-как выдерживает удары.

— Надо обработать ей руку, — вдруг сказал он, кивая на девочку. — Если рана загноится, она умрёт.

— С чего ты взял, что мы тут надолго? — спросила Лера. — Может, военные уже едут. Может, через час всё кончится.

— Может. А может, и нет. И тогда ей понадобится рука.

Лера посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.

— Ладно. В подсобке должна быть аптечка. И вода — в кулере или в бутылках.

— И оружие, — тихо добавил Кирилл. — Топоры, молотки, монтировки. Всё, чем можно бить.

— Ты собрался бить муравья размером с собаку монтировкой? — нервно хохотнул Дэн.

— Я собрался не сидеть с пустыми руками, когда дверь выломают.

Тишина. Где-то вдалеке раздался низкий, долгий гул — не механическая сирена, а живой звук. Он заполнил пространство, пробрался под кожу и затих.

— Что это было? — прошептал Дэн.

Никто не ответил.

Артём поднялся. Ноги дрожали, но уже не так сильно. Он посмотрел на Кирилла, на Леру, на Дэна. На бледную девочку с разодранной рукой. На испуганных взрослых.

— Ладно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Давайте искать аптечку и воду. Потом инструменты. Потом думать, что делать дальше.

— Ты командир у нас теперь? — усмехнулась Лера, но без злобы.

— Нет. Просто если мы будем сидеть и трястись, мы точно сдохнем. А если будем что-то делать — может, и нет.

Лера кивнула. Кирилл молча поднялся. Дэн, поколебавшись, тоже.

— Вот и славно, — пробормотал мужчина в жилете. — Как надумаете — скажите. Я подсобку открыть могу. Ключи у меня.

Артём встретился с ним взглядом. Кивнул.

Снаружи снова заскрежетало. Ближе.

Но дверь выдержала.

Глава 3

Глава 3. Право голоса

Артём стоял посреди торгового зала, чувствуя, как дрожь в ногах понемногу отступает. Страх никуда не делся — он просто отошёл на задний план, притаился где-то под рёбрами, готовый в любой момент снова взять за горло. Но прямо сейчас нужно было что-то делать. Просто сидеть и ждать — значило сдохнуть.

Он обвёл взглядом помещение. Аварийные лампы выхватывали из темноты стеллажи, стенды, бледные лица людей. За широкими окнами, закрытыми металлическими рольставнями, угадывался серый свет — день ещё не кончился, хотя казалось, что прошла целая вечность. С крыши мерно капало: кап-кап-кап. Талая вода. Обычная весенняя капель. Снаружи — ад, а здесь — капель. Нелепо.

— Значит так, — сказал Артём. Голос прозвучал тихо, но в мёртвой тишине магазина его услышали все. — Нам надо укрепить дверь.

Мужчина в оранжевом жилете поднял голову.

— Дверь и так держит, — сказал он. — Я ж говорил: сталь, петли усиленные. Не просто так ставили.

— Сейчас держит. А если они навалятся толпой? Там, снаружи, этих тварей десятки. Рано или поздно дверь выломают или просто выдавят вместе с коробкой.

Продавец нахмурился, но ничего не ответил.

— Здесь есть мешки с цементом? — спросил Артём.

— В дальнем конце, у склада, — кивнул мужик в жилете. — Слева от эскалатора. Там целый поддон. «Евроцемент», по двадцать пять кило. И песок есть, в биг-бэгах.

— Отлично. Если завалить дверь мешками — даже если выломают створку, им придётся разгребать завал. Это время. Это шанс.

— Ну хрен знает... — протянул один из мужиков — тот, что помоложе, в дорогой куртке. — Тяжело же таскать. И вообще, может, военные скоро придут. У нас в городе есть воинская часть. Может, уже подняли по тревоге.

— Может, и подняли, — сказал Артём. — А может, и нет. Я не хочу сидеть и гадать. Хочу, чтобы когда эти твари попрут внутрь — а они попрут, рано или поздно, — у нас было что-то кроме молитвы.

Мужик в дорогой куртке скривился, но промолчал.

— И окна, — продолжил Артём. — Рольставни — это хорошо. Но между ними и стеклом — пустота. Если муравей пробьёт рольставню — а он пробьёт, я видел, как они сминают машины, — то стекло его не остановит. Нужно заложить окна изнутри. Те же мешки с цементом, коробки с плиткой, что угодно. Всё, что есть тяжёлого.

— Правильно, — вдруг подал голос пожилой мужик, седой, с большими рабочими руками. — Пацан дело говорит. Я сам строителем всю жизнь. Если не укрепимся — хана.

Артём встретился с ним взглядом и благодарно кивнул.

— И ещё, — он повернулся к Лере. — Ты сможешь обработать ей руку?

Лера, всё ещё державшая в пальцах незажжённую сигарету, перевела взгляд на девочку-подростка. Та по-прежнему сидела на перевёрнутом ведре, прижимая разодранную руку к груди. Рана уже не кровоточила, но выглядела плохо — края воспалились, кожа вокруг покраснела.

Артём кивнул на Алину.

— Надо обработать ей руку. Лера, ты сможешь?

Алина услышала своё имя. Дёрнулась. Вся сжалась — плечи втянулись, здоровая рука метнулась вперёд, прикрывая лицо. Как будто она ждала не бинта, а удара. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — не страх даже, а животное ожидание боли.

Лера замерла, не дойдя двух шагов.

— Тише, — сказала она. — Тише. Я не трону. Только посмотрю.

Алина не опустила руку. Но и не убежала.

— Я не медик, — сказала Лера, не сводя глаз с девочки.

— Ты лучше всех нас. Ты на курсы первой помощи ходила в прошлом году, помнишь? Ещё рассказывала, как на манекене искусственное дыхание делала.

— Это другое.

— Лер.

Она вздохнула, сунула сигарету обратно в карман.

— Ладно. Нужна аптечка. Бинты, антисептик, что-то обезболивающее. И чистая вода. И свет — я в потёмках не смогу.

— В подсобке должно быть, — сказал мужик в жилете. — Там у нас уголок отдыха, чайник, микроволновка, аптечка на стене висит. И фонарики есть, на случай отключения света.

— Отлично, — Артём кивнул. — Тогда так: вы, — он указал на мужика в жилете, — покажете Лере подсобку. А мы пока начнём таскать мешки.

— «Мы»? — переспросил мужик в дорогой куртке. — Слышь, пацан. Ты кто вообще такой, чтобы командовать? Тебе лет-то сколько? Двадцать? Двадцать один?

— Двадцать. И я не командую. Я предлагаю. Если есть идея получше — говори.

Мужик открыл рот, но идей у него не было. Он раздражённо махнул рукой и отошёл к стене.

— Вот и славно, — буркнул седой строитель и поднялся. — Я помогу. Показывай, куда таскать.

Они двинулись в дальний конец зала. Кирилл и Дэн пошли следом. Дэн всю дорогу нервно озирался, вздрагивая от каждого звука снаружи, но хотя бы молчал.

У стены, слева от мёртвого эскалатора, обнаружился целый поддон с мешками. Двадцать штук, не меньше. «Евроцемент» — гласила надпись на упаковке. Артём схватился за один мешок и с удивлением понял, насколько он тяжёлый. Двадцать пять кило — вроде немного, но таскать их по полу было тем ещё удовольствием.

— Давай по конвейеру, — предложил седой строитель, представившийся дядей Мишей. — Я гружу, ты передаёшь, эти двое — укладывают у двери. Живее пойдёт.

Так и сделали. Дэн и Кирилл встали у входа. Дядя Миша подтаскивал мешки, а Артём перехватывал и передавал дальше. С непривычки руки заныли почти сразу, спина взмокла, но он не останавливался. Физическая работа странным образом успокаивала: когда заняты руки, мозг меньше прокручивает жёлтую курточку и красные брызги на асфальте.

— А ты упёртый, — заметил дядя Миша, перекидывая очередной мешок. — Вон тот, бородатый, уже руки в брюки и к стенке. А ты таскаешь.

— Он просто боится, — сказал Артём.

— Все боятся. Только одни сидят и трясутся, а другие делают. Это и отличает.

За десять минут они уложили у двери восемь мешков в два слоя. Артём отошёл на шаг, оценивая баррикаду. Если кто-то попытается выбить дверь — ему придётся сначала сдвинуть полтонны веса. Не идеально, но лучше, чем ничего.

Дэн рухнул на пол, тяжело дыша.

— Всё. Я больше не могу. Спина отваливается.

— Отдохни, — сказал Артём. — Кирилл, поможешь с окнами?

— Да без проблем.

Они перетащили ещё мешки к окнам — по два-три на каждый проём. Окна были широкие, витринные, и мешки закрывали их не полностью, но хотя бы создавали дополнительную преграду. Дядя Миша притащил откуда-то тяжёлые коробки с кафельной плиткой, и их тоже пустили в дело.

Пока они работали, Лера вернулась из подсобки. В руках она несла белую пластиковую аптечку с красным крестом.

— Нашла, — сказала она. — Там ещё фонарик, батарейки, и чайник есть. Воды в кулере — полбутыли.

— Отлично. Как девчонка?

— Держится. — Лера кивнула в сторону девочки. — Я её пока не трогала, жду, пока воду согрею. Рана грязная, нужно промыть.

— Её как зовут?

— Алина. Шестнадцать лет. Шла из школы, когда всё началось. Муравей достал лапой, когда она в магазин забегала.

Артём посмотрел на Алину. Худая, светлые волосы сбились в колтун, лицо бледное. Когда Лера присела рядом и начала раскладывать бинты, девочка перевела взгляд на неё и тихо спросила:

— Будет больно?

— Будет, — честно ответила Лера. — Но если не обработать — будет хуже. Держись.

Алина кивнула и зажмурилась.

Алина не плакала. Даже когда Лера промывала рану перекисью — ни звука. Только сжатые зубы и белые пальцы на коленях.

Артём заметил это краем глаза.

— Крепкая, — сказал он.

Алина подняла голову. Посмотрела на него странным, долгим взглядом. Не ответила. Но запомнила.

Артём отвернулся. Смотреть на то, как Лера поливает перекисью рваную рану, было выше его сил. Вместо этого он подошёл к мужику в оранжевом жилете. Тот по-прежнему сидел у двери, привалившись спиной к косяку, хотя мешки теперь отгораживали его от створки.

— Как вас зовут?

— Дядей Серёжей зови. Я здесь кладовщиком работаю. Шестой год уже.

Глава 4

Глава 4. Продуктовый

Артём приоткрыл дверь.

Металлическая створка подалась с тихим, едва слышным скрипом — петли были смазаны недавно, повезло. В щель потянуло холодным воздухом и запахом. Не кислым муравьиным — другим. Сладковатым, тошнотворным. Так пахнет мясо, которое слишком долго пролежало на солнце.

Он замер, прислушался. Тишина. Только далёкий шум с улицы, приглушённый стенами — где-то продолжало грохотать и скрежетать, но здесь, в глубине здания, это казалось почти нереальным.

— Что там? — еле слышно выдохнул Кирилл за его спиной.

Артём не ответил. Он толкнул дверь ещё на пару сантиметров и протиснулся в проём.

Продуктовый магазин встретил их светом. Настоящим дневным светом — серым, апрельским, но живым. Панорамные окна вдоль всего фасада были разбиты. Не выбиты — именно разбиты. Осколки стекла хрустели под ногами, перемешанные с грязью, лужами талой воды и чем-то ещё. Чем-то тёмным, влажным, что растеклось по кафельному полу неровными пятнами.

Артём опустил фонарик — он здесь был не нужен. И пожалел об этом почти сразу. Потому что в дневном свете стало видно всё.

На полу лежало месиво.

То, что когда-то было людьми — покупателями и продавцами, — превратилось в кровавую кашу, размазанную по плитке. Тела были разорваны, разбросаны по залу частями. Чья-то рука, всё ещё сжимавшая пластиковую корзинку для продуктов, валялась у входа в молочный отдел. Корзинка была аккуратно поставлена на пол, будто владелец просто отлучился на минуту. Только сама рука заканчивалась рваным обрубком чуть выше локтя.

Дальше — хуже. Женщина в форменном фартуке кассира лежала на спине, раскинув руки крестом, и смотрела в потолок остекленевшими глазами. Нижней половины тела у неё не было. Совсем. Позвоночник торчал белым обрубком из груды внутренностей, рассыпанных вокруг, как рассыпается фарш из лопнувшей упаковки. Кишки — сизые, блестящие, — растянулись по полу на пару метров.

Артём машинально проследил за ними взглядом и увидел вторую половину тела. Она лежала в проходе между стеллажами с хлебом, привалившись к полке с батонами. Батоны были в крови.

Катя за его спиной тихо, сдавленно всхлипнула и зажала рот ладонью. Кир обнял её и притянул к себе, хотя сам побелел так, что, казалось, сейчас рухнет.

— Господи... — прошептал Кирилл. Очки сползли на кончик носа, но он даже не поправил.

Артём заставил себя дышать. Медленный вдох. Медленный выдох. Не смотреть на лица. Не разглядывать. Смотреть на полки. На товар. На то, за чем они пришли.

— Все молчим, — сказал он одними губами. — Ни звука.

Они выстроились цепочкой. Артём впереди, за ним Катя, потом Кир, замыкал Кирилл. Двигались медленно, стараясь не хрустеть стеклом.

Полки магазина уцелели. Часть товара была сметена — то ли взрывной волной, если такая была, то ли просто когда люди в панике хватали всё подряд. Но большая часть осталась на месте. Крупы — гречка, рис, овсянка. Макароны. Консервы — рыбные, мясные, овощные. Бутылки с водой, газировка, соки, минералка. В хлебном отделе — то, что не испачкано кровью. В кондитерском — печенье, пряники, шоколад.

— Воду, — тихо сказал Артём. — В первую очередь воду. Потом консервы, крупы. Хлеб. Всё, что можно унести за раз. Берём тихо. Передаём по цепочке.

Катя кивнула, всё ещё бледная, но уже взявшая себя в руки. Она встала у крайнего стеллажа. Кир — в паре метров от неё. Кирилл — у дверного проёма в склад. Артём начал подавать.

Работали молча и быстро. Бутылки с водой — пять, шесть, десять, — пошли по рукам. Пакеты с гречкой. Банки тушёнки — «Свинина», «Говядина», «Завтрак туриста». С виду обычные консервы, но сейчас каждая банка казалась сокровищем. Катя принимала и передавала дальше, Кирилл аккуратно складывал в коробку у двери. Движения были чёткими, почти механическими. Артём старался не думать о том, что находится у него под ногами. Не думать о том, что красная лужа, в которую он только что наступил, — это ещё пять минут назад было чьей-то жизнью.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Коробка наполнилась. Артём уже потянулся за ещё одной упаковкой воды, когда перевёл взгляд на пол — и замер.

Жёлтая куртка.

Она лежала у входа в молочный отдел, втоптанная в кровавое месиво. Детская. С капюшоном и нашивкой в виде медвежонка. Вся в бурых пятнах, разорванная, с вывернутым рукавом. Рядом — маленький красный резиновый сапожок. Второй валялся метрах в двух, в луже талой воды.

Артём смотрел на куртку и не мог отвести взгляд. Такой же ярко-жёлтый пуховичок, какой был на том мальчике. Такие же красные сапожки. Он помнил, как оса выдернула его из рук матери и унесла в небо. Помнил, как жёлтая курточка мелькнула над крышами и исчезла.

Что случилось потом, он не знал. Мог только догадываться.

Этого хватило. Паника накатила — волной, удушливой, свинцовой. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыли красные круги. Он задышал часто и загнанно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внутренности сжались в ледяной ком. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд от жёлтого пятна на полу. Мир сузился до этой куртки, сапожка и картинки, которую дорисовал мозг.

— Артём! — Катя схватила его за плечо. — Тихо! Услышат!

— Я... — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Я в порядке. Это... это просто...

Он кивнул на жёлтое пятно на полу.

Катя посмотрела. Побледнела. Отвернулась.

— Берём воду и уходим, — сказал Артём. Голос был хриплый, чужой. — Быстро.

Они заставили себя двигаться дальше. Артём оторвал взгляд от куртки и зашагал к стеллажам, чувствуя, как дрожат ноги. Цепочка снова заработала. Ещё пять минут. Ещё десять. Коробки наполнялись.

И тут по залу прокатился звук, от которого Артём похолодел.

Цок.

Он замер. Рука с бутылкой застыла в воздухе.

Цок. Цок. Цок.

Сухой дробный стук — хитиновые лапы по кафелю. Звук доносился из глубины зала, из мясного отдела.

Артём медленно, очень медленно повернул голову.

Из пролома в дальнем углу магазина вылез муравей. Здоровенный, даже крупнее тех, что он видел на улице. Хитиновый панцирь в сером дневном свете отливал маслянисто-чёрным. Жвала сжимались и разжимались, перемалывая кусок мяса — не понять, человеческого или свиного. Фасеточные глаза, чёрные и пустые, не смотрели на людей. Пока не смотрели.

Артём показал Кате раскрытую ладонь: стой. Потом указал на дверь: уходим.

Катя, бледная как полотно, кивнула. Кир уже пятился к складу. Кирилл придерживал дверь.

Цок. Цок.

Муравей повернул голову. Жвала замерли. Антенны-усики дёрнулись, пробуя воздух.

Артём не стал ждать. Он рванул к двери, хватая по пути Катю за руку. Та споткнулась о чью-то ногу — буквально о чью-то оторванную ногу в кроссовке, — но устояла. Кир уже был в проёме. Кирилл захлопнул дверь за спиной Артёма, и в последний момент, перед тем как замок щёлкнул, они услышали скрежет — муравей бросился к двери.

Удар. Дверь дрогнула. Но выдержала.

— Быстро, быстро, — задыхаясь, прошептал Артём. — Уходим отсюда.

Они почти бегом вернулись в торговый зал «СтройМастера». Коробку с продуктами поставили у стены.

Их встретили настороженные взгляды.

— Ну что? — спросила Лера, подходя ближе.

— Продукты есть, — ответил Артём, переводя дыхание. — Но там тварь. Прямо внутри. И ещё эта дыра в стене... не знаю, откуда она, но муравей пришёл через неё. Значит, тоннели уже и под соседним зданием.

— Вот тебе и продуктовый, — буркнул Виктор из своего угла. — Сходили.

Артём не ответил. Он присел на коробку с кафелем, вытер пот со лба. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Жёлтая куртка всё ещё стояла перед глазами.

Передышка.

Первые минуты просто молчали. Дядя Миша принёс бутылку воды, пустил по кругу. Артём сделал глоток. Вода была холодная, чистая, из продуктового — не то что тёплая из его рюкзака. Полегчало, но ненамного.

— Значит так, — сказал он наконец. — Мы все понимаем, что оставаться здесь нельзя.

— Почему? — тут же вскинулся Виктор. — Стены есть. Еда теперь есть. Чем тебе не крепость?

— Крепость? — Артём криво усмехнулся. — Они роют под землёй. Вы слышали Катю. Вы слышали гул. Под нами могут быть тоннели. В соседнем здании уже есть тоннель. Рано или поздно они вскроют пол. Мы даже не узнаем, с какой стороны придут. Один пролом — и всё. Мы в мышеловке.

— Мы в мышеловке в любом случае, — возразил Виктор. — А снаружи — вообще сразу сдохнем.

— Не сразу. Если подготовиться — есть шанс.

— Шанс? — депутат встал, уперев руки в бока. — Ты посмотри на себя. Тебе двадцать лет. Ты в армии не служил. Ты студент. Какой ты, к чёрту, стратег?

— Я не стратег, — спокойно ответил Артём. — Я просто вижу факты. Факт первый: город — ловушка. Мутанты будут рыскать везде в поисках добычи. С каждым часом их становится больше. Факт второй: у нас есть еда на несколько дней, но вода кончится. Электричество отключилось. Что вы будете делать через неделю? Через две?

— Через две нас уже спасут.

— А если нет?

Виктор побагровел, но ничего не сказал. Остальные молчали.

Тишину нарушила Лера.

— У меня мама в другом районе, — сказала она тихо. — В частном секторе, на Сосновой. Если выбираться — надо сначала туда.

— У меня младшая сестра, — подал голос дядя Миша. — Она у меня одна осталась. На Партизанской живёт.

— Родители на даче, — сказал Кирилл, снимая и протирая очки. — Дача за городом, в сторону трассы. Может, там тихо.

— А у меня кот, — вдруг сказал Дэн. Все повернулись к нему. — Серьёзно. Кот. Британский. Жрёт, гад, только корм премиум-класса. Я его неделю назад у ветеринара оставил на передержку. Ветклиника на въезде в город.

— И ты хочешь идти за котом? — недоверчиво спросил Виктор.

— Нет! — Дэн вскинул руки. — Я хочу сказать, что родные — это, конечно, важно, но давайте смотреть правде в глаза. Шансы на то, что они живы, — он запнулся, сглотнул, — шансы малы. Очень малы. Вы видели, что на улицах. Если кто-то выжил — это чудо. И идти сейчас кого-то спасать — это самоубийство. Апромечиво. Опрометчиво, — поправил он сам себя.

Повисла тяжёлая тишина.

— Может, и так, — сказала Лера, и голос у неё был глухой, надтреснутый. — Но я всё равно пойду. Даже если один шанс из ста.

— Я тоже, — кивнул дядя Миша.

Артём слушал их и понимал, что правы все. И те, кто хочет идти, и Дэн, который боится. Потому что шансов действительно мало. Потому что город — это смертельная ловушка. Потому что каждая минута внутри этих стен — это отсрочка неизбежного.

— Дядь Серёж, — позвал он.

Кладовщик, сидевший на коробке и молчаливо слушавший перепалку, поднял голову.

— Вы говорили про фуру.

— Говорил.

— Она на ходу?

— Должна быть. Аккумулятор живой, водила утром завёлся с пол-оборота, при мне ещё. Солярки полный бак — он вчера на заправке был, жаловался, что цены подняли.

— А управлять?

— Я умею, — неожиданно сказала Катя. Все посмотрели на неё. — Права категории C. У меня папа дальнобойщик.

— И я могу, — кивнул дядя Серёжа. — Служил в автороте. Фуру, правда, давно не водил, но руки помнят.

Артём медленно обвёл взглядом помещение. Баррикада из цемента. Коробка с продуктами. Фура в складе. Бутылки с зажигательной смесью, которые дядя Серёжа и дядя Миша собирались сделать. Всё это складывалось в картинку. Пока ещё зыбкую, как пазл, в котором не хватает половины деталей, но уже достаточно ясную.

— Значит так, — сказал он. — Фура — это наш шанс убраться из города. Шанс вывезти всех, кто хочет уехать. Но сначала нужно подготовиться. Сделать коктейли Молотова. Запасти воду и еду. Понять маршрут. И ещё... — он покосился на окна, — если под нами тоннели, мы должны быть готовы свалить в любой момент. Даже ночью.

— Ночью? — переспросил Виктор. — Ты спятил. Ночью они нас вообще не заметят и сожрут.

— А ты знаешь, видят ли они в темноте? — спросила Лера.

Никто не знал.

— Надо выяснить, — сказал Артём. — И надо решить, кто уходит и куда. Это не приказ. Каждый решает сам. Но если мы хотим выжить — нам нужен план.

Народ зашевелился. Дядя Миша поднялся и направился к лестнице на второй этаж — доделывать «коктейли». Дядя Серёжа пошёл с ним. Катя и Кир сели в углу, негромко переговариваясь. Лера подошла к Алине проверить повязку.

Артём отошёл к окну и прислушался.

Снаружи всё ещё грохотало. Но теперь к этим звукам примешивался новый — далёкий, низкий, ритмичный. Как будто что-то огромное ползло под землёй.

Времени оставалось мало.

Глава 5

Глава 5. Крыша

К ночи ничего не изменилось.

Точнее, изменилось всё — просто они перестали это замечать. Грохот снаружи стал привычным фоном, как шум дождя или гул трассы. Редкие крики, долетавшие сквозь стены, уже не заставляли вздрагивать. Организм включил защиту: он больше не мог бояться постоянно и просто приглушил чувства, оставив только тупую, ноющую тревогу где-то под ложечкой.

Артём сидел у стены, привалившись спиной к мешку с цементом, и смотрел, как аварийные лампы бросают на пол жидкие жёлтые лужи. За окнами стемнело. День кончился. Первый день конца света.

Кто-то спал — или пытался. Женщина в цветастом платке лежала на куске картона, подложив под голову авоську с батоном. Батон она так и не выпустила из рук. Вторая женщина сидела рядом, привалившись к ней плечом, и беззвучно плакала — слёзы текли по щекам, размазывая остатки туши. Алина дремала на перевёрнутом ведре, здоровая рука под головой, перевязанная — на груди. Виктор-депутат сидел в своём углу и что-то тихо бубнил — не то молитву, не то монолог. Кир и Катя лежали в обнимку прямо на полу, подстелив чью-то куртку. Дэн не спал — он сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку перед собой. Кирилл дежурил у двери — вслушивался.

Артём поднялся. Ноги затекли, спина ныла после таскания мешков. Он размял плечи и тихо, стараясь никого не разбудить, пошёл в сторону склада.

Дядя Серёжа сидел на поддоне у фуры. Перед ним на перевёрнутом ящике стояли готовые «коктейли» — восемь бутылок с тёмной жидкостью, заткнутых тряпичными пробками. Девятая была в руках у кладовщика — он вертел её, придирчиво разглядывая.

— Не спится? — спросил он, не поднимая головы.

— Не спится. Дядь Серёж, можно вопрос?

— Валяй.

— Ночью они тише себя ведут?

Дядя Серёжа наконец поднял глаза. В жёлтом свете аварийной лампы его лицо казалось совсем старым — глубокие морщины, тени под глазами.

— Заметил?

— Ну, я слушал. Последние пару часов — вроде потише. Грохот реже. И эти... цокающие звуки — я их почти не слышу.

— Верно подметил, — дядя Серёжа поставил бутылку на ящик, потёр залысину. — Я тоже заметил. Они, похоже, больше дневные твари. Ночью активность ниже. Может, холод не любят — к утру подморозило. А может, просто ритм такой. У муравьёв вообще-то ночью жизнь замирает, они в муравейник уходят. Только это не обычные муравьи, так что хрен знает.

— Значит, ночью у нас есть преимущество, — сказал Артём. — Если выбираться — то ночью.

— Возможно. А возможно — нет. У ос, например, ночью зрение хреновое. Но кто их знает, этих мутировавших. Может, у них вообще тепловизоры вместо глаз.

Артём подумал об этом. Тепловизоры. Осы, которые видят тепло. Муравьи, которые роют тоннели. Мир перевернулся за один день.

— Дядь Серёж, а выход на крышу есть?

Кладовщик прищурился.

— Есть. Технический, с лестницы между этажами. А зачем тебе?

— Хочу посмотреть, что снаружи. Где пожары. Где проезды. Сверху виднее.

— Логично. — Дядя Серёжа крякнул, поднялся с поддона. —

Они двинулись через торговый зал к лестнице. Проходя мимо дяди Миши, Артём тронул его за плечо. Строитель сидел на коробке с плиткой, перебирая в руках самодельный запал для коктейля — тряпичный фитиль, пропитанный чем-то горючим.

— Дядь Миш, мы на крышу. Пойдёте с нами?

— А что там?

— Город посмотреть. Сверху.

Дядя Миша кивнул, отложил фитиль и поднялся.

У лестницы их догнала Лера. Артём даже не заметил, откуда она взялась, — просто вдруг оказалась рядом, молчаливая, с короткой стрижкой, торчащей в разные стороны после сна.

— Ты куда?

— С вами, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Лежать и пялиться в потолок я больше не могу. Хоть какая-то польза.

— Я не говорил, что будет польза. Мы просто идём смотреть.

— Вот и посмотрю. Что, нельзя?

Артём вздохнул. Спорить с Лерой было бесполезно — он знал это ещё с первого курса.

— Ладно. Только тихо.

Дядя Серёжа уже достал связку ключей и теперь перебирал их, щурясь в темноте. Наконец нашёл нужный — ржавый, с погнутой бородкой.

— Наверх, до конца. Там люк. Подождите секунду, — он вдруг хлопнул себя по лбу и нырнул в кабину фуры. Через минуту вылез обратно, держа в руках бинокль. Старый, советский ещё, в потёртом кожаном чехле, но линзы были чистыми. — У водилы в бардачке лежал. Он голубей гонял, что ли. Пригодится.

Артём взял бинокль, повесил на шею.

Они начали подниматься. Ступени скрипели под ногами. Второй этаж встретил тишиной и запахом краски. Стеллажи с инструментами, садовым инвентарём, растворителями. Где-то здесь днём дядя Миша и дядя Серёжа делали коктейли Молотова — на верстаке до сих пор стояли пустые бутылки и валялись обрезки тряпок, пахло ацетоном.

Ещё один пролёт — узкая техническая лестница. И люк. Тяжёлый, железный, с ржавым запором.

Дядя Серёжа вставил ключ. Тот провернулся с трудом, издав мерзкий скрежет. Все замерли, прислушались. Тишина. Тогда он потянул за ручку, и люк поддался — с глухим стоном давно не смазанных петель.

Холодный воздух ударил в лицо.

Они выбрались на крышу один за другим. Плоская кровля, покрытая рубероидом, залитым лужами талой воды. Пахло дымом и гарью. В небе над городом стояло зарево — оранжевое, пульсирующее, как больной глаз. Где-то горело, и горело сильно.

— Ох, ё... — выдохнул дядя Серёжа, оглядевшись.

Лера молча встала рядом с Артёмом, кутаясь в косуху. Ветер на крыше был холодный, пробирал до костей.

Артём поднёс бинокль к глазам и начал осматривать город.

Город был как на ладони — их невысокий, приземистый городок, который ещё утром жил своей обычной жизнью. Теперь он умирал. В нескольких местах поднимались столбы густого чёрного дыма. Пожары полыхали в разных районах, и ветер медленно, лениво гнал пламя от дома к дому. Зарево освещало рваные дыры в асфальте, перевёрнутые машины, разбросанные тела, похожие отсюда на сломанных кукол.

— Смотри, центр горит, — сказал дядя Миша.

Артём перевёл бинокль левее. Район автовокзала был почти полностью в огне. Пламя лизало стены пятиэтажек, и в бинокль было видно, как рушатся перекрытия, поднимая снопы искр. Дыра в асфальте, из которой утром лезли муравьи, теперь была больше — раза в три шире, целый провал.

— Это рядом с Сосновой, — голос Леры дрогнул. — Совсем рядом.

Артём перевёл бинокль правее. Частный сектор. Улица Сосновая, где живёт мать Леры. Он настраивал резкость, пока не увидел знакомый дом — Лера как-то показывала на карте. Дом был цел. Но два соседних горели, и ветер нёс пламя в сторону её улицы.

— Твой дом пока цел, — сказал он. — Пожар рядом, но может и не перекинуться.

Лера выдохнула. Медленно, с присвистом. Ничего не сказала — только кивнула.

— А Партизанская? — спросил дядя Миша.

Артём перевёл бинокль. Улица Партизанская, сестра дяди Миши. Он долго всматривался в темноту, пока не разобрал очертания домов.

— Там тихо. Дыма нет. Пожаров нет. Но улица перекопана — я вижу разрывы в асфальте. Если муравьи там прошлись...

— Понял, — дядя Миша замолчал.

Артём продолжал осмотр. Улица Ленина перекрыта — обрушилась девятиэтажка, перегородив проезжую часть грудой бетона и арматуры. Мост через речку цел, но подходы к нему забиты пробкой из перевёрнутых машин. Центр — сплошной огонь. Дворами — тупики.

— Если выбираться, то только на юг, — сказал он. — Через окраину, по Луговой, мимо дамбы, через дачные посёлки. И дальше на трассу.

— Дай гляну, — дядя Серёжа взял бинокль и поднёс к глазам.

Он долго водил биноклем, оценивая маршрут. Потом замер.

— А это что за хрень? — тихо сказал он.

— Где?

— На дачах. Участок крайний, с зелёным забором. Глянь.

Артём взял бинокль обратно. Навёл на дачный посёлок. Крайний участок, зелёный штакетник, покосившаяся банька. И рядом с банькой...

— Паук, — выдохнул он.

Это был паук. Самый обычный паук-крестовик — рыжевато-бурое брюшко, длинные лапы, характерный узор-крест на спине. Но он был размером с овцу. Он сидел между деревьями, почти неподвижный, и ждал. Чего — непонятно. Вокруг него подрагивала паутина — толстые нити, натянутые между яблонями.

В паутине между двумя яблонями запуталась ворона. Она была ещё жива. Крыло дёргалось, клюв открывался и закрывался без звука — нити перетянули горло. Ворона смотрела на группу, пока они смотрели на неё через бинокль. И не каркнула.

— Господи, — прошептала Лера.

— Там ещё, — сказал дядя Серёжа, указывая рукой.

Артём повёл биноклем. Ещё паук. Этот крупнее — размером с легковую машину. Правда, большую часть размера составляли лапы — длинные, тонкие, неестественно вывернутые. Тело при этом оставалось небольшим, размером с крупную собаку. Паук сидел на крыше дачного домика, поджав лапы, и его силуэт чётко вырисовывался на фоне зарева. Как будто ждал. Или спал.

— Господи, — прошептала Лера, глядя через плечо Артёма. — Они тоже мутировали? Все насекомые?

— И паукообразные, — поправил дядя Серёжа. — Паук — не насекомое, если чё.

— Да без разницы! Он размером с машину!

— Тише, — оборвал её Артём.

Он медленно водил биноклем по дачному посёлку, и с каждым новым участком картина становилась всё хуже. Пауки были везде. Одни сидели на крышах, другие застыли в огородах, третьи висели на паутине, раскинутой между домами. Паутина была густая, толстая, похожая на корабельные канаты. В одном месте в ней запуталась корова — точнее, то, что от неё осталось: высушенный, сморщенный остов, опутанный белыми нитями.

— Вот почему там тихо, — сказал Артём. — Это не муравьи. Это их территория.

— Чья? — спросила Лера.

— Пауков. Они не охотятся стаей, как муравьи. Они сидят и ждут. Паутина, засады. Если муравьи сунутся — их встретят. Если люди сунутся — тоже.

— Значит, через дачи не проехать?

— Проехать можно, — Артём опустил бинокль. — Но только если очень быстро и если они ночью неактивны.

— Пауки ночью как раз активны, — мрачно заметил дядя Серёжа. — По крайней мере, обычные. Крестовики вообще ночью сеть плетут.

Все замолчали, обдумывая это. Ветер трепал волосы, доносил запах гари и чего-то сладковатого — как гниющее мясо. Или как паучий яд, кто его знает.

— Погодите-ка, — вдруг сказал дядя Миша, который всё это время молча стоял в стороне и вглядывался в темноту без бинокля. — А вот это что? Глазастый, дай-ка свою штуку.

Артём передал ему бинокль. Дядя Миша навёл и замер. Надолго. Так надолго, что Лера начала нервно переминаться с ноги на ногу.

— Дядь Миш?

— Тихо, — он медленно опустил бинокль. Лицо у него стало каким-то серым. — Нате, сами гляньте. Дальний край посёлка. Где водонапорная башня.

Артём взял бинокль. Навёл.

Водонапорная башня — старая, кирпичная, уже лет десять как заброшенная. Она возвышалась над дачными домиками на добрых пятнадцать метров, и на её фоне было сложно что-то не заметить.