Read the book: «Душа-cоловей»

© В. А. Долина, 2023

© «Время», 2023

Зима

«И снится, снова на Рождество…»

 
И снится, снова на Рождество –
Вот это самое ничего!
И глажу будто бы по плечу,
И все, и дальше лечу.
 
 
Портретное сходство, конечно, есть.
Но надо все-таки и учесть,
Что это лишь сновиденье, да.
Снегурочка вся из льда.
 
 
И ты растаешь. И я, в слезах,
Увижу стрелочки на часах.
Я старый стрелочник, я могу
И остановить пургу….
 
 
Стой, стой, не двигайся, я с тобой.
Вот трону твой свитерок голубой.
Вот-вот, погладила по плечу.
И дальше уже лечу.
 
 
Стой, стой, снегурочка ты моя.
Вся из рождественского литья.
Хотя б, как водится, до весны –
Побудьте со мною, сны.
 

27 декабря

«Совершенно случайно на этой земле…»

 
Совершенно случайно на этой земле
Кто-то светит фонариком в паюсной мгле,
Где тяжелая падает с неба вода,
И попробуешь – да не сбежишь никуда.
 
 
Совершенно случайно фонарик горит
И негромко, печально со мной говорит:
«Не пытайся бежать. Может, это и мгла.
Но и ты бы иначе дышать не могла,
 
 
Кроме как в ожидании чуда, луча.
Хоть и мрачно покуда – но, силы ища,
Ты оглянешься и обживешься вполне.
Да и еще иероглифов вон на стене
 
 
Понапишешь, и к строчке пригонишь строку.
В этом деле бессрочном и я помогу».
Ничего не пойму – кто со мной говорит?
Но стучу в мою тьму. А фонарик горит.
 

28 декабря

«И платьице добыла, и кольцо…»

 
И платьице добыла, и кольцо
Себе под Новый год, спасибо, братцы.
Чуть было не взяла и пальтецо
Из твида, да с собою чтоб не драться –
 
 
Не стала, экономии – ура.
Хоть где-то надо не потратить лишку.
Не все же сразу вытряхнуть с утра,
Хоть что-то надо отложить на книжку.
 
 
Не в старом смысле, господи, ну нет,
Не в том пенсионерском, пионерском.
Следя за траекторией планет –
Хранить себя в том состояньи дерзком,
 
 
Чтоб что-нибудь, кого-нибудь желать.
Свежайшее белье перестилать.
Кольцо да платье. Да лалика новь.
Все это ты, мой тайный свет, любовь.
 

28 декабря

«Так и есть, это третья половина пути…»

 
Так и есть, это третья половина пути.
И с нее-то, заметь, я не желаю сойти.
 
 
А желаю протопать до такого угла,
Где и сходится опыт с безопасностью зла.
 
 
Потому что оно безопасно, сынок,
Перед тем, кто бежит и не валится с ног.
 
 
И его не заметить, руки не подать
От усталости – это себя соблюдать.
 
 
Да недурно бы музыки, что ли, какой.
Да и живопись тоже, чтоб чуткой рукой.
 
 
Да скульптуры, да книжек старинных еще,
Чтоб чиновников чинных видеть через плечо.
 
 
И хотелось бы вникнуть, где доподлинный враг, –
Чтобы слабенько крикнуть: «Пошел ты, дурак.
 
 
У меня не дописан огромный роман.
У меня без тебя переломный буран.
 
 
И зима вот без снега, и день без стиха.
И отстань от меня. Жизнь не так и плоха».
 

29 декабря

«Будешь петь еще как птичка…»

 
Будешь петь еще как птичка,
И гореть еще как спичка,
На закате ль на заре.
Твой песок еще не взвешен,
Порошок не весь размешан
В чайной ложке, в серебре.
 
 
Будешь, будешь плакать тонко.
Голосок нежней ребенка,
Вороненка, голубка.
Ранка заживет покорно,
Не откроется повторно,
Не развяжется пока.
 
 
А уж если птица плачет –
Это что-нибудь да значит.
Значит – больно в самый раз.
Горлу птичьему стараться.
Горю быть. Душе смиряться.
Режь мое стекло, алмаз.
 

30 декабря

«Какие люди наши нежные…»

 
Какие люди наши нежные.
Беспечные и безмятежные.
Глаза какие и лицо…
Какие робкие, покорные.
Какие детки рукотворные.
Какое белое мясцо.
 
 
Какие трогательно чуткие.
Ни вечером они не жуткие,
Ни утром – оторви и брось…
А как пыхтят, как мнутся, чмокают.
А как сердцами дружно екают.
И как им это удалось.
 
 
А эти елки, эти сладости,
Воспоминанья детства-младости.
А эти фото на коньках.
Какие страстные, счастливые.
А не колбасные, трусливые
И с парой черепов в руках.
 
 
Я, Новый год, твоя соперница.
Людей люблю. Но мне не стерпится
И мне не слюбится, не жди –
Твои тяжелые объятия,
Твоя попсовая спецбратия,
Твои потертые вожди.
 
 
Ну что мне делать, старой Золушке,
Из прочих птиц – матерой совушке,
Ополоумевшей сове.
Вон Пятачок да Пух толкаются,
И ослику давно икается,
По всей родной моей Москве…
 
 
Ах, Новый год, деревня – улица.
О чем душа моя волнуется.
О треске – грохоте – пальбе.
Не о себе, во всем виновнице.
Не о Москве, ничьей любовнице.
А разве только о судьбе.
 
 
И я прошу ее, угодницу:
Учитывай меня, не модницу,
Светящуюся уж на треть…
Дай мне кристаллик обозрения
Чтоб я могла без омерзения
Хотя б на год – еще смотреть.
 
 
Вот этого прошу. Пожалуйста.
Все эти сладости по старости,
Все это людям не идет.
Но только утречко метельное.
И ощущение постельное –
Что дальше – жизни целый год.
 

31 декабря

2020

«Не ты, не ты, мой зимний поздний сон…»

 
Не ты, не ты, мой зимний поздний сон…
Меня сегодня поутру разбудит
Мой друг старинный, это будет он –
Тот, что меня так любит, что не судит.
 
 
Да незачем сравнить-то и нельзя,
Но эти дни пузырчато искристы –
Тем, что звонят мистически друзья,
Будто музейные евангелисты.
 
 
Один писал, да все же не попал,
Такую ослепительную пьесу.
А оказалось – просто самопал.
Но ведь отдал же должное процессу.
 
 
Другой хотел вселенский переход
Устроить из варягов как бы в греки.
Но подоспел последний пароход –
И вся любовь уехала навеки.
 
 
Растает новогоднейшая мгла.
Отбросит город праздничную дымку.
Я позвонила б, если бы могла,
Туда, где ты покуда спишь в обнимку.
 
 
Но не звоню. Саму себя прося –
Не верить, не бояться. Раз на свете
Есть день в году, когда мои друзья
Звонят и пишут – господи, как дети.
 

1 января

«И наступит ночь, и придет непременный день…»

 
И наступит ночь, и придет непременный день.
И куда же я денусь – да я никуда не денусь.
Смотри же, не напиши же мне пошлотень.
Я очень и очень на это, мой друг, надеюсь.
 
 
Твоя женщина хочет и право имеет знать,
Какой ей положен формат или, может, отпуск.
В твоей семье никто никого не хотел пинать.
Никто никого не пинал – ни твой отец, ни твой отпрыск.
 
 
Что-то с ней непонятно, но вряд ли она простит.
Она пригубила бейлис, но как-то грустно.
Еще не плачет, но косточками хрустит,
Такие тонкие пальцы, а столько хруста.
 
 
Все это ты хочешь поведать мне, а зачем же мне?
Хотя я и ловко прячу свою убитость.
Мне кажется я на дне. Или на Луне.
Ее привычки. Капризы. Болезненность. Домовитость.
 
 
Боюсь я тебя. Ты рад сообщить вполне –
Что я твой глоток, твой воздух и передышка.
И твой терапевт говорил с тобой обо мне.
Смотри же – не напиши. А не то мне крышка.
 
 
А потом пролетает ночь, наступает день.
И куда же я денусь. Да я никуда не денусь.
Ты смотри, не пиши мне эту всю пошлотень.
Я вот очень и очень на это, мой друг, надеюсь.
 

1 января

«Слава богу, но снежные фабрики…»

 
Слава богу, но снежные фабрики
Вроде кончили бастовать.
Можно даже хрустящие яблоки
По карманам уж рассовать,
 
 
Чтоб с собакой пройтись по дворику,
Да под яблоко, под музон.
И сказать себе, брату йорику:
Ты давай-ка держи фасон.
 
 
Слава богу, что фабрики снежности
Повернули колеса вспять,
И, обнявшись в последней нежности,
Можно дальше все глубже спать.
 
 
Осыпай нас, зима, иголками.
Застывай меж ресниц, вода.
Пионерами-комсомолками
Мы не будем уж никогда.
 
 
Слава богу, со снежной фабрики
Отгрузили нам ползимы.
Шоколадок скрипучих фантики
До сих пор собираем мы.
 
 
Не подарочно упакованы,
Но хоть с яблоком и снежком…
Мы останемся бестолковыми,
Не жалеющими ни о ком.
 

4 января

«Он все еще думает – он ничей…»

 
Он все еще думает – он ничей,
Никто, ни с кем, нипочем.
Нет. Он давно уже мой. От плечей
До самой руки с мечом.
 
 
И эта лунная голова,
Вся светится, вся горит.
Не разбираю – какие слова
 
 
Какой язык говорит.
Но вдруг ты думаешь: ночь – это день.
Так и день уж ночью считай.
Ты только перышком бровь мне задень
 
 
И сразу же улетай.
Чтобы моя замолчала кровь,
Чтоб ушла головная боль.
Чтоб я не слышала низкий рев
 
 
Демонов, что там с тобой
Играют. Едят у тебя из рук
Не знаю какую халву.
И ты там тоже, мой ангельский друг,
Готов прилечь на траву.
 
 
И ты думал, что там и воздух, и снег
А там даже нет зимы.
А ты думал – ничей. О нет и нет.
Говорю тебе. Мы есть мы.
 

5 января

«Господи ты мой боже…»

 
Господи ты мой боже.
Что тебе стоит, что же
Сделать такую малость,
Не трогать тут ничего.
 
 
Так прямо все оставить
И не пытаться править
То, что непоправимо,
Скорее всего.
 
 
Господи боже, кто ты.
Нет у тебя работы,
Нет у тебя заботы –
Подставить плечо,
 
 
Дать человеку руку.
Что же он боль да муку
Мыкает да разлуку
Знает еще.
 
 
Господи боже, слушай,
Тут не особый случай.
Если ты самый лучший
Или большой –
 
 
Дай человеку душу.
Дай человеку душу.
Дай человеку душу.
Будь человек – с душой.
 
 
А все же, такое дело.
Что я сказать хотела.
Пела или свистела
Прежде того:
 
 
Надо тут все оставить
И не пытаться править.
Все тут непоправимо.
Не тронь ничего.
 

7 января

«Проснусь – и отведу его на Сретенку…»

 
Проснусь – и отведу его на Сретенку.
Водила всех. И снова отведу.
Накину вот на пуговицу петельку
И покажу над крышею звезду.
 
 
Такая гипнотическая практика.
Лихой непобедимый воробей
То выглянет, то будто в сердце спрячется,
То прямо там и скачет, хоть убей.
 
 
И вот я отведу его в Печатников.
Метель метет, на свете кутерьма.
Мы воробьи, у нас шарфы с перчатками.
У нас почти что общая зима.
 
 
И на углу у нас букинистический,
И так под горку саночки скользят –
Что он готов на подвиг туристический,
До Трубной и куда-нибудь назад.
 
 
Зачем мне это ледяное крошево,
Шарада и вечерняя москва.
Но как увижу мальчика хорошего –
Тащу его за оба рукава.
 
 
Смотри сюда, воробушек уловленный,
И курточку покрепче запахни –
На этот мир, ни капли не целованный.
На эти новогодние огни.
 

8 января

«Не нахожу письма, позор…»

 
Не нахожу письма, позор.
Ждала звонка – но не раздался.
Какой-то шапочный разбор
Нам вместо возраста достался.
 
 
Где театральный гардероб
Внизу под лестницей спиральной –
Белья невиданный сугроб
В иллюминаторе стиральной.
 
 
Нашла беретик шерстяной,
А шарф то в рукаве забыла.
Мог бы билетик быть иной,
Да разве в этом дело было.
 
 
Не нахожу письма, позор.
Ищу конверт из преисподней.
Проклятый шапочный разбор,
Набор под елкой новогодней.
 
 
Не вижу одного письма.
Подарка для себя в корзинке.
Позор. Разбор. Сойти с ума.
Венок. И траур. И поминки.
 

9 января

«Красотка-красотка-красотка ли я?..»

Я хотела перевести себе на день рожденья небольшую средневековую анонимную Андромаху… но есть и трудности. И почему-то перевела старинное вирелэ Эсташа Дешана, XIV век, Франция. Объяснения этому нет. Пожалуй. Скучаю по Франции…

 
Красотка-красотка-красотка ли я?
Скажите-скажите-скажите, друзья!
Мой лоб белоснежный и ротик мой нежный –
Красотка ли я, ну красотка ли я?
 
 
На тонкой подкладке мой плащ меховой.
На шляпке-тюрбане убор перьевой.
Заколка серебряная из литья.
Красотка-красотка-красотка ли я?
 
 
А тот, кто храбрее других храбрецов,
А тот, кто мудрее других мудрецов –
Пускай мне споет на манер соловья:
Красотка-красотка-красотка моя.
 
 
Молиться надумаю – богу скажу:
Я вот что, приятель, тебе покажу,
Смотри повнимательней, цыпа моя:
Красотка-красотка-красотка ли я…
 
 
Какой же он славный, мой миленький бог.
Приятный, опрятный, мой бог-голубок.
Пускай только скажет скорей без вранья:
Красотка-красотка-красотка ли я…
 
 
Спущусь-ка я в ад и отправлюсь я в рай.
Сама себе, девушка, не привирай,
Но помни припев кружевного шитья:
Красотка-красотка-красотка ли я?
 
 
Теперь помолчите, хоть месяц, хоть год.
Посмотрим, что с вами-то произойдет,
Когда позабудется песня моя:
Красотка-красотка-красотка ли я?
 

10 января

«Напевая „Женщины той осторожная тень“…»

 
Напевая «Женщины той осторожная тень»,
Я разбирала елку.
Потому что настал этот неумолимый день,
И просить пощады – без толку.
 
 
Нет пощады, детка. И елке пришла пора
Разоблачиться, раздеться.
Хотя и снежок вроде шел с утра,
И другие картинки из детства.
 
 
Ничто не поможет. Сюда шары.
Тут золушку-белоснежку.
И никто не пикнет до той поры,
Пока они вперемежку
 
 
Друг с другом, с принцами, с солдатней,
Щелкунчики нынче робки,
Со всякой прочей хвоей-фигней
Не лягут в одной коробке.
 
 
Тогда я скажу: держись, держись,
Ты, тень, уходящая влево.
Еще целый год и целая жизнь.
Стой насмерть, моя королева.
 
 
Не мыши причина. Не елка цена
Легчайшей в окне метели.
И не мужчина. И не вина
Той женщины, в самом деле.
 
 
А лишь прекрасный круговорот
Предметов, стихий природных.
Когда все делаешь наоборот,
Условий не ждешь погодных,
 
 
Во все лопатки, как бог, как черт,
Бежишь, убоявшись гнева.
Спаси меня, ближний аэропорт.
И снежная королева.
 

11 января

«С тех пор, что этот свет во мне горит…»

 
С тех пор, что этот свет во мне горит,
Все прочее со мною говорит
Гораздо тише, нет привычной давки…
И боль, та, что ворочалась во мне.
И сцены – приключения во сне,
И явь. Все-все подвинулись на лавке
 
 
Подземного жилища моего.
Хранилища неведомо чего.
Какого-то порохового склада.
Все испугались, замерли, глядят
Так робко. Или вовсе не хотят
Меня предупредить. Но и не надо.
 
 
Горит и ничего не хочет знать.
То вроде изнутри начнет пинать:
Смотри сюда, ты вся уже другая…
«Другая? – я растерянно спрошу. –
Но я одним дыханием пишу
Но я как было – не предполагая…» –
 
 
«Другая. Ты взрослей на много дней.
Ты вся пороховая, бог бы с ней,
С тобой, другой, но ты – не домик с птичкой.
Выходишь ли еще в свой мир земной,
Заглядываешь ли к нам в мир иной –
Ты порох и рука с горящей спичкой».
 
 
С тех пор, что вижу свет на глубине,
В колодце, в подземелье, там на дне
С собою говорю – я выжидаю.
Сбегутся дети. Вся Москва моя.
Вся профессура кройки и шитья –
Все будут видеть, как я выжигаю.
 

13 января

«Нет ни одной родной души…»

И еще одно вирелэ, Эсташа Дешана, Франция, XIV век.

Что-то неймется мне.

 
Нет ни одной родной души.
Хоть не живи, хоть не дыши,
Так все кругом тоскливо.
Лишь только мрак и забытье.
И сердце бедное мое
Темно и сиротливо.
 
 
Нет рядом душеньки родной.
Ни в будний день, ни в выходной.
Да целые же сутки
Не поваляешь дурака –
Да чтоб дурак наверняка
Твои все понял шутки.
 
 
А где ж достоинство и честь,
Что ж вместо них? Донос и лесть,
Что говорит о многом.
Смотрю, перевернулся мир,
И самый плохонький кумир
Теперь зовется богом.
 
 
Такая грянула тоска…
Неужто с сединой виска
И сердце перестало
Питаться храбростью людской?
Да и отваги никакой,
Да и любви не стало.
 
 
А здравый смысл, а простота…
Нет, не сегодняшняя, та,
Что вышла вдруг на сушу.
А истинное-то тепло –
Куда же все оно ушло?..
Ищу родную душу.
 

13 января

«И вот везу я человека своего…»

 
И вот везу я человека своего
Уже из госпиталя, что теперь с того.
 
 
Везу куда-то по Садовой, Валовой,
Везу, тихонечко кивая головой.
 
 
В машине голос мой молоденький поет.
Он как шампанское, какой-нибудь Моет…
 
 
Он весь пузырится, он брызжет, боже мой,
Пока я еду по кольцу к себе домой.
 
 
Какие странные писала я слова.
Что я там знала-понимала, дважды два.
 
 
Но эти строки, эта струнность, этот звук.
Вся наша юность, академия наук.
 
 
А как стоялось, как на грех, на каблуках.
А как боялась я прорех в своих стихах.
 
 
А вообще-то не боялась ничего.
И это было любопытнее всего.
 
 
И вот поет в машине детский голосок.
И пузырьки опять бегут наискосок.
 
 
Я еду, еду под больничный свой мотив.
Но человек мой единичный будет жив.
 

17 января

«За всех, кто жизнь прошел без шрамов…»

 
За всех, кто жизнь прошел без шрамов,
Без повреждений кошельку –
Все отсидел Варлам Шаламов,
Один на сумрачном веку.
 
 
Все в мире кооперативы.
Все шапки, «волги», дачный свет.
Всех литераторов, что живы,
И тех, кого в помине нет.
 
 
Всех аспирантов-диссертантов,
«Литературки»-«огоньки».
Все эти сонмища талантов,
Их легионы, их полки…
 
 
Невозмутимая державность.
Невидимая неисправность.
Непоправимая беда.
Все-все перечеркнул тогда
 
 
Один-единственный. За многих.
За сотни тысяч тел убогих,
Лежащих в безызвестном рву –
Заговорил он наяву.
 
 
Почти один. Не отвлекаясь.
Покуда прочие, не каясь,
Растапливали свой камин –
Он землю скреб, неутомим.
 
 
Пророк угрюмый. Неудобный.
Вергилию уже подобный.
Пусть школьник учится ему.
Пусть постигает Колыму.
 

17 января

«В нашей горной деревне хозяйке не нужен нож…»

 
В нашей горной деревне хозяйке не нужен нож.
По-другому сказать хочу, но нет, не умею…
Я еще надеюсь воочию видеть, как ты уснешь
От моих погружающих в сон поцелуев в шею.
 
 
Ничего не нужно. Железной дороги нет.
И сюда не везет экипаж, как оно бывало.
Огонька не видно. Какой тут на склонах свет.
Засыпай, говорю, я поправлю тебе одеяло.
 
 
Ничего не нужно. Тут женщинам не бывать.
Не бывать, и все тут. Тут нет ни зимы ни лета.
Я сама заправляла белоснежную эту кровать.
Напевая шотландского, кажется мне, поэта.
 
 
Ничего не бойся. Я столько тебя ждала.
Не таких как я – тебе следовало бояться.
Те, другие, пьют кровь, забирают у вас тела.
Наплодят детей – те, как мошки, в глазах роятся.
 
 
Поздно, поздно уже. Заехал – теперь спасен.
Ничего земного с тобой тут не приключится.
Я еще увижу, как ты погружаешься в сон
От моих поцелуев, вот тут, вот тут, над ключицей.
 

18 января

Прощание Андромахи

В своей жажде прекрасного я захожу и далеко, бывает.

Я уж писала, что хотела под Новый год перевести одну старую безымянную вещь.

И перевела.

Аноним. Франция. XV примерно век.

 
Андромаха выходит во двор одна,
В рубашке домашнего полотна.
Она не спала от тоски и тревоги,
Так ночь и прошла без сна.
 
 
Гектор с ней даже не говорит.
Доспех сияет и шлем искрит.
Плачет жена, заклинает мужа.
Муж догорает, жена горит.
 
 
Плачет она и зовет его.
Того единственного одного.
Кого еще звать ей на этом свете,
Когда не останется никого.
 
 
А он и не слышит, как неживой.
Стоит на линии передовой.
Ни жалости, ни милосердья в нем.
Все-все сожжено огнем.
 
 
Тогда в отчаянии жена
Сзывает женщин и имена
Она выкликает – сестер и мать.
Не ей же одной страдать…
 
 
Просите, плачьте, – она говорит.
Рыдайте, пока он весь не сгорит
На ваших глазах, матерей и сестер,
Он весь сгорит как костер.
 
 
Сынок, погоди, снимай свой доспех, –
Мать говорит, – не бросай нас всех.
Постой, послушай наши мольбы,
А не только приказ судьбы.
 
 
Чей же, если не твой клинок
Женщин твоих защитит, сынок?
Кто же нас выручит, если не ты,
Вытащит из темноты.
 
 
Женщина – первая часть добыч.
Женщина – вот твоих греков клич.
Вспомни об этом, сынок, герой.
Встань же за нас горой.
 
 
Не хочет Гектор услышать мать.
Не хочет сестру свою понимать.
Елену не слышит. Только одну
Он слышит – свою жену.
 
 
И видит он Андромаху свою.
Себя, пылающего в бою.
Такой в нем горит последний огонь –
Что лучше его не тронь.
 
 
И видит она, как он сузил зрачки.
Как пальцы стиснулись в кулаки.
Тут все решено. И огонь. И свет.
Обратной дороги нет.
 
 
Не тихий плач из ее груди,
А львиный рык летит впереди,
И львиная грива парит над ней,
Распущенных кос пышней…
 
 
Вот сын твой, царевич, смотри сюда.
Он не увидит тебя никогда.
Твое плоть от плоти, мой царь, дитя.
Сейчас – и всю жизнь спустя.
 
 
Мы будем сиротами, только так.
Я знаю все наперед, и знак
Я видела в воздухе неспроста,
Твой сын уже сирота.
 
 
Сжалься над нами, мой муж-герой.
Можно же быть милосердным порой.
Жена и сестра, твои мать с отцом
С перевернутым ждут лицом –
 
 
Твоего решенья, твоих щедрот.
А не мертвого тела, что у ворот
Провезут в повозке, быть может, с утра…
Чтобы ты нам уже с костра
 
 
Погребального слабо махнул рукой.
Мать с отцом никогда не найдут покой.
Ты хотел умереть на коне, в бою.
Ты забыл Андромаху свою.
 

18 января

«Теперь пойди-пойми-разберись…»

 
Теперь пойди-пойми-разберись,
С чего это началось.
Когда разберешься – еще смирись.
Это мало кому удалось.
 
 
Поймать этот самый чудесный миг,
Увидеть одну строку,
Светящуюся среди прочих книг,
Что я прочитать могу.
 
 
Одна только строчка. Теперь горишь.
Листаешь вдоль, поперек.
И наставительно говоришь –
Книгу бы поберег.
 
 
Зачем ты пишешь в зимней ночи
Куда я ни загляни –
От этой страницы идут лучи,
Ночь освещает дни,
 
 
И дни так ярки в своей простоте,
Хоть мы не разобрались –
Зачем нам эти лучи в темноте,
Откуда они взялись.
 

20 января

«Почему-то приснилось – беру я себе билет…»

 
Почему-то приснилось – беру я себе билет
Прямо в космос глубинный, беру, не смотрю на числа.
Я в весеннем пальто. Неизвестно, сколько мне лет.
Я с собакой лечу. Без собаки нету и смысла.
 
 
Почему-то с собакой. Лечу, как к себе домой.
Не желаю писать, звонить или делать знаки.
Кому надо – знает, где я. И боже ты мой,
Что я буду делать в воздухе без собаки.
 
 
Почему-то без книжки. Когда я летала без книг.
Никогда, пожалуй. Но где мой Умберто Эко….
А теперь пожалуйста – десять часов как миг.
Потому что полет так естествен для человека.
 
 
Почему-то уже прилетела, и вот беда:
Нет при мне паспортов, ни моих номеров мобильных.
Но открыты ворота. И я прохожу туда,
Где не нужно земных пустяков обильных, дебильных.
 
 
Почему-то снится – иду я собакой, а что,
Вдоль реки, пожалуй, одуванчик, чертополохи.
И на мне весеннее легкое то пальто –
Я уже сказала, что не помню, какой эпохи.
 
 
Я совсем не знаю, куда нас звезды ведут.
Мы смеемся с собакой. Мы главного не разглядели.
Да, летели долго. Но, может, нас и не ждут.
И совсем не ждали. А мы уже прилетели.
 

21 января

«Теперь об этом. Не рассеяться…»

 
Теперь об этом. Не рассеяться.
Не сниться. Не задеть пером.
Согласно возрасту – надеяться
Не нанести себе урон
 
 
Непоправимый. Если падая,
То только в сторону и вбок,
И критиков жестоких радуя,
И артистический лубок.
 
 
Гитару ль подарить детенышу,
Не обучив его игре.
К урокам неприобретенного
Он пристрастится во дворе
 
 
Московском-юношеском-бешеном,
Как плащик на гвозде повешенном.
Да там и девочка жила,
Та самая, что не ждала.
 
 
Ждала-ждала. А все ж не думала.
Свечу зажгла, на пальцы дунула,
И пальцы склеились в крыло.
Вот повезло так повезло.
 

23 января

«Мой зимний стиль, мой голос летний…»

 
Мой зимний стиль, мой голос летний.
Но рядом – ангел мой последний.
Блокнот мой тонкий запасной.
Пожалуйста, побудь со мной.
 
 
Что я успею, как я буду
Тут с вами жить, не веря чуду.
Вот ты, мой ангел прописной,
Пожалуйста, побудь со мной.
 
 
Приду домой, одна, с цветами.
День-ночь меняются местами.
Но ты, мой ангел отпускной,
Не уходи, побудь со мной.
 
 
Болтай со мной, веди машину.
Всему найдем первопричину.
Будь рядом, ангел отставной.
Пожалуйста, живи со мной.
 

23 января

«И вот я написала на краю…»

 
И вот я написала на краю –
Позволь цепляться за руку твою.
 
 
Позволь мне хныкать, напролет рыдать.
Позволь мне горе мыкать и страдать.
 
 
Позволь-позволь мне тусклый чай и хлеб.
А ты иди скучай, хоть тыщу лет.
 
 
Скучай со мной, я знаю, как скучна.
Как всякая, что стала не нужна.
 
 
Позволь, я буду тут лежать и жить.
А ты изволь, валяй чего-то шить.
 
 
Картошку чисть, бульон вари свежей.
И делай вид, что ты из ворожей…
 
 
Как я там написала, в том раю –
Позволь держаться за руку твою.
 
 
Позволь мне эти метлы и совки,
Не отнимая царственной руки.
 

25 января

«Как струны натянуть себе же в помощь…»

 
Как струны натянуть себе же в помощь,
Как нехотя уснуть уже за полночь…
Не спится, хоть глухая темнота.
Усни, бедняжка, видишь, все безлюдно.
Входи скорей, не так уж это трудно.
Почти не населенные места.
 
 
Никем-никем. А ведь могли бы люди,
Такие, что и слыхивать о чуде
Не слышали. И слышать не могли –
Могли бы эти люди грубоваты,
Чьи пальцы нарочито крючковаты –
Меня с тобою приподнять с земли
 
 
И вдруг перенести в такое место,
Что было бы темно и неизвестно,
Но синим светом все ж освещено.
Там дачный дом нам выстроен бесстыдно….
Роскошный, светлый весь, и очевидно –
Здесь нашим детям быть разрешено.
 
 
Здесь станут жить твои-мои детишки.
Тут будет все. Но прежде все же – книжки.
Все стены в светлом дереве, стеллаж.
Вот наконец-то мы чего добились…
Такой тут синий свет – а сколько бились
А все не выходило, блажь да блажь.
 
 
Все выдумка. Фантом. Мираж воздушный.
Все призрак этот, слабый и тщедушный.
Как худенький садовник, тот, в тени,
Что дом себе под яблоней устроил,
Судьбу перекроил, струну настроил,
Не бойся и в окошко загляни.
 

26 января

«Говорила я мальчику – не взрослей…»

 
Говорила я мальчику – не взрослей.
Будешь каменный, черствый, дитя веселей,
и честней, и игрушек масса.
Говорила юноше: будь смелей,
И взрослеть не вздумай, и не жалей
О себе дальше пятого класса.
 
 
Говорила я взрослому: только не ты.
Из кромешной робости, из немоты
Не выходи, не надо.
Не взрослей, прошу же, о, не становись
Тем, кто смотрит на женщину сверху вниз
с известной холодностью взгляда.
 
 
И еще одному: нет, только не ты.
Лучше я тебя лично в любые кусты
Затащу, пусть там будет жарко.
Будешь мальчиком снова тринадцати лет.
Вот тебе амулет. Вот счастливый билет.
Или Лорка. Или Петрарка.
 

26 января

«Но стихи не желают звучать ни скучно ни приторно…»

 
Но стихи не желают звучать ни скучно ни приторно.
Не хотят и не могут терпеть никакой кутерьмы.
Я сегодня купила три разноцветных свитера.
Хотя не ощущаю присутствия даже и небольшой зимы.
 
 
Но, быть может, зима еще и придет, со своими железными розами.
Будет пальцы колоть, губы скатывать в тонкий рожок.
А один-то свитер – такой золотисто-бронзовый.
Я давно свитеров не носила, пойми, дружок.
 
 
А еще полосатый. С каких-то пор я моряцкое
И надеть могу, и смотреть на себя смеясь.
А еще и красный. И вот это все дурацкое
Примеряя, рассматриваю и усматриваю тут связь
 
 
Между мной и зимой. Хоть люблю я ее, колючую…
Раз она смеется, похлопывает по спине –
Почему бы и мне не купить себе что-то по случаю…
Почему бы и мне не устроить хоть что-то вместо зимы, почему бы и мне…
 

27 января

«Одноглазье мое, одноочество…»

 
Одноглазье мое, одноочество,
Ты часовня на детской крови.
Одиночество есть одиночество.
Как его ты там ни назови.
 
 
Описал ты его силлабически
Или выбросил рифму давно,
Оно смотрит в тебя циклопически,
Суеверно, угрюмо, темно.
 
 
Допотопное, невероятное,
С изувеченным яростным лбом.
Утверждает собою обратное,
Чем попсовая в мире любовь.
 
 
Так и светит лучом и прожектором
В постоянный оконный проем.
И работает старым прозектором,
И клеенчатый фартук на нем.
 

28 января

«Этот возраст, на прошлой неделе…»

 
Этот возраст, на прошлой неделе
Вдруг расставивший все по местам…
Перестанешь быть тоненькой элли.
Будешь стеллой, виллиной, а там,
 
 
А потом-то и вовсе горгоной,
Вряд ли как-то для дела пригодной.
Вряд ли фея. Скорей – голова,
Что, конечно, бормочет слова
 
 
И стишки, и смешные напевы.
Но другие-то дочери евы,
Хороводы с успехом водя,
Огороды кругом городя,
 
 
Те смеются накачанным смехом.
Их рулады разносятся эхом.
Но не ты, дорогая моя.
Ты такого не можешь в помине.
 
 
Хорошо, если угли в камине
Кочергою подвинешь кривой
Да устало качнешь головой,
 
 
Полной странного, с детства, гипноза.
На пороге остеопороза…
Этот возраст. О сколько же врут
О тебе. Ты и есть – изумруд.
 

30 января

«Тонкою пленкой едва отделен…»

 
Тонкою пленкой едва отделен,
Верен своим атлантидам –
Ходит и ходит ко мне почтальон,
Мальчик с потерянным видом.
 
 
Он и приносит налоги как раз,
Штрафов безжалостных груду.
Что еще нужно бывает от нас
Злому чиновному люду…
 
 
Вот он звонит, безымянный гонец
Из невозвратного мира,
Где обнимаются сын и отец,
Каются дочери Лира.
 
 
Но и офелия все еще тут
И невредима гертруда.
Дети – ромео с джульеттой – растут,
Тоже наследники чуда.
 
 
Так из забытых каких-то миров,
Где человек не бывает –
Мальчик приходит, не очень здоров,
А ведь живет-поживает,
 
 
Чтоб принести заказное письмо
Женщине или мужчине.
Чудо приходит почти что само,
По неизвестной причине.
 

1 февраля

«Так временами уставать…»

 
Так временами уставать,
Как с самых юных лет бывало.
Не хныкать, носом не клевать,
Укутываясь в покрывало,
 
 
Не чай уютный кипятить,
Не чашки белые расставить,
Чтобы самой себе простить,
Да и бретельки не поправить.
 
 
Все от усталости одной,
Тяжелой, мощной и бесстыдной.
Она навалится стеной
С угрюмой силой очевидной.
 
 
Так может только лишь она,
Моих мозолей королева.
Не покровительница сна,
Не укротительница гнева,
 
 
Моя усталость с юных лет –
Ее оттенки в просторечье.
И нерубцующийся след
На плоском сухоньком предплечье.
 

1 февраля

«А какие мои обстоятельства…»

 
А какие мои обстоятельства
Оказались сильнее всего?
Это те, что сильнее предательства.
Так немного, почти ничего.
 
 
А какие еще обстоятельства
Оказались других не слабей?
Это те, что сильнее приятельства,
Ненавязчивой тяги людей.
 
 
И последнее есть обстоятельство
Оказаться не против – а за.
Дополнительное обязательство –
Напоследок не прятать глаза.
 

2 февраля

«Потом такой человек…»

 
Потом такой человек
Входит в мои четыре стены.
И говорит: я тут, оставь свои сны.
Негромко: пойдем со мной.
Собирайся же ты скорей.
И стоит за моей спиной,
У самых моих дверей.
 
 
И разводит руками: смотри ж,
как я тут живу.
Забудь наконец Париж,
потеряй Москву.
Никаких собак.
Никаких подросших детей.
Все как прежде – так,
будто нет у тебя новостей.
 
 
Только я – твоя новость.
Единственная, во мгле.
Твоя исповедь, заповедь, повесть
Тут на Земле
И возник я из ниоткуда,
Из темноты.
Прохожу по разряду чуда.
Просила ж ты.
 
 
Я просила, конечно.
Кто же не просит, кто.
Мне давно кромешно,
В любом моем ярком пальто.
Какие я ни беру перчатки
Или шарф и другой атрибут –
Волки воют внутри, а волчатки
Стенки скребут.
 
 
А потом то вдруг небожитель,
Глаза грустны,
Входит в каменную обитель,
В мои зимние сны.
И показывает рукою себе на грудь,
И говорит: со мною пожалуйста, уж побудь.
Но сперва то медведи-волки,
Нехоженые леса.
А потом, с очень дальней полки –
Чудеса.
 

3 февраля

«Есть множество проблем…»

 
Есть множество проблем.
И множество страшных бед.
Но есть и то, чего я не умею совсем:
Объяснить себе, что кого-то нет.
 
 
Все во мне хрустит и скрежещет,
Задыхается и подвывает в ночи,
Из глаз невыносимо хлещет.
И ты меня не учи.
 
 
Не учи, что это в каждом доме.
Не учи, что это в каждом томе.
Не учи, пожалуйста, не учи,
Что отличные были врачи,
 
 
Не олухи и не рвачи,
И не палачи,
И никого кроме.
Ну прошу тебя, не учи.
Только этот вот шум во мне уйми.
Останови этот скрежет и скрип,
Чтобы я дальше жила с людьми,
А не в обществе птиц и рыб,
 
 
Молчаливых отчаянно,
Летящих, плывущих во мгле.
В общем, я одна из последних,
Кто успокоится и смирится
С тем, что близких нет на Земле.
 

4 февраля

«Чудесный пот и столкновенье лбов…»

 
Чудесный пот и столкновенье лбов.
Еще нескоро темные аллеи
Откроют нам, что то была любовь.
Другой не будет злее, веселее,
 
 
Чем облако лежащее в ногах
У шалаша, где двое заночуют.
Как говорится, кто не олигарх,
Тот пусть спиной иголочки почует.
 
 
Затем была хула и похвала.
Какие-то партийные объятья.
Уж если я кого подозвала
То чтобы объявить – все люди братья.
 
 
Пройди, не удивляясь к шалашу
По веточкам и убедись – мой спальник
И есть наш райский сад, где я прошу –
Не торопись снимать с меня купальник.
 
 
В такие невозможные года
У ног лежало небо надувное.
О чем еще мы думали тогда,
Заплыв вдвоем в бездумие сплошное.
 
 
И озеро, предвестник холодов,
Вселенских, нас тащило в середину,
И приближалась темная любовь,
Где двое взрослых обживают льдину.
 

5 февраля

«В Столешниках сегодня отпоют…»

Е. В.

 
В Столешниках сегодня отпоют.
Не знаю, на каком краю положат.
Мне, Женечка, покоя не дают
Слова-слова-слова, что звуки множат.
 
 
Я вообще без пауз говорю.
Такая, что ли, наступила слабость.
А иногда и день и ночь мирю
Между собой, и в этом тоже сладость.
 
 
Я, Женечка, не знаю, как теперь.
На чьем еще окне горит лампада.
Чья будет нам всегда открыта дверь.
И чья подруга будет только рада
 
 
Практически последним чудакам,
Бредущим робко по путям астральным,
Все, что имели, отдали стихам.
Да и еще таким, немагистральным.
 
 
Особым. Тонким. Тем, что, не забудь,
Губами передали, тихо спели.
Там, говорят, какой-то Млечный путь.
Не перешли на ты. Ну не успели.
 

6 февраля

«Старинный друг ты мой…»

 
Старинный друг ты мой,
Какого нет давно,
И летом и зимой
Тебя, мой Сирано,
 
 
Ищу не отыщу.
Да и надежды нет.
И берегу свечу,
И экономлю свет.
 
 
Тихонько лопочу
На древнем языке,
А все ж не отпущу,
Держу его в руке.
 
 
Где запад, где восток,
Чтоб всяк умел читать.
Вперед лети, листок,
Как ты умел летать,
 
 
Чтоб на мгновенье лишь
Дышать не перестал.
Но наступила тишь
И проступил ростан.
 

7 февраля

«В деле спуска на́ воду кораблей…»

Е. В.

 
В деле спуска на́ воду кораблей
Равных ему не было, говорю.
А происходил ли от королей –
Мы узнали не по календарю.
 
 
В деле тонкой сборки зеленых книг,
Где огонь изгнания полыхал,
Был он сам и мастер, и ученик.
И в любом цеху всяк о нем слыхал.
 
 
В деле же печали с родной душой
Мог он говорить и без языка.
Часовой был мастер в Москве большой,
А другого, вижу я, нет пока.
 

7 февраля

«Под здешним мандариновым дождем…»

 
Под здешним мандариновым дождем
Я не дождусь плаща или пощады.
Пожалуйста, пойдем-пойдем-пойдем
Вдоль гибкой подмосковной эстакады,
 
 
Построенной почти что на плаву,
Вблизи тех дюн, где мы лежим на пляже.
Там романист бы написал главу,
А сценарист – и весь сценарий даже.
 
 
Что это за забытый виадук,
Подвешенный за косточки под флагом…
Веди меня туда скорей, а вдруг
Есть дом за этим лесом и оврагом.
 
 
Там дождик будет добр и невелик
Мы, сбрызнуты, идем, почти согреты.
И ветер сможет тихо шевелить
На нас цветные чешские береты.
 

8 февраля

«Все в мире мною недовольны…»

 
Все в мире мною недовольны.
Еще поплачете за мной –
Когда мои концерты сольны
Сквозь мои слезы малосольны
Пройдут – как дождики стеной.
 
 
Да, песнопения иные
Везде звучат. Они земные.
Там инструменты все просты.
А мои песенки пригодны
Для тех кому не чужеродны
Местоименья – я и ты.
 
 
Иди сюда, мой недовольный.
Поплачь под голос малахольный.
Да под гитарку на шесть струн.
Да вспомни, дурачок, при этом,
Что ты же тоже был поэтом.
Да как и был – остался юн.
 

8 февраля

«Напелась, насмотрелась сгоряча…»

 
Напелась, насмотрелась сгоряча
Стихов своих и прочих сновидений.
Еще и разгорелась, как свеча,
И разогрелась вся среди радений.
 
 
Пол подо мной потрескивал весьма.
И небеса клубились, подступая.
Когда б не эта певчая зима –
Куда б девалась боль моя тупая.
 
 
Ее ведь только так уговоришь.
Она с размаху бьет и не жалеет.
Пожалуй, так до углей и сгоришь.
А рукопись, быть может, уцелеет.
 

9 февраля

«Пусть утро будет протяженным…»

 
Пусть утро будет протяженным,
Растянутым на два часа,
Когда к словам ночным сожженным
Придут земные голоса.
 
 
Когда глубокие сосуды
В узлы сплетаются во мне,
А вздохи странной амплитуды
Слетаются в том позднем сне,
 
 
Ты сдерживаешь ход событий.
Не грузишь. Утренний пейзаж
Оглядываешь без открытий.
Но этот час себе отдашь,
 
 
Такой, между землей и небом.
Такой, между зимой и летом.
Такой, колеблемый, как нить,
Чтобы волшебное приснить.
 

11 февраля

«Что тут у вас сегодня за мороз…»

 
Что тут у вас сегодня за мороз…
Вот я, к примеру, отставной матрос,
Сошла на землю-то обетованну,
Рассчитывая, в общем-то, на ванну,
 
 
На сауну, и пляж, и нежный душ
Для наших хрупких тел, мятежных душ.
Где пестрых птиц заморское гнездовье,
Колибри и удодов поголовье?
 
 
Где дикобразы, ящеры грузны,
Бараны невозможной крутизны?
Где ваши все сады тут подвесные?
Где улочки ажурные, сквозные?
 
 
Земля обетованная, ты что?
Смотрю, все в куртках, даже и в пальто.
И в капюшонах, словно Копенгаген.
Или другой Стокгольм тут людям даден.
 
 
Немедленно верните синеву.
Не то я вообще рвану в Москву.
Без солнечных могучих батарей –
На что способен ты, скажи, мой друг?
 

11 февраля

«Не хочется с ним расставаться…»

 
Не хочется с ним расставаться
На шумном морском берегу.
Но долго нельзя оставаться,
Там быть, где я быть не могу.
 
 
А хочется лампу наладить
В карманном своем фонаре.
И гладить, и гладить, и гладить –
Фа-до, фа-ми-ля, си-ля-ре.
 
 
Включу мой фонарик-жужжалку,
Упрямую ручку нажму.
Он светит неровно и жалко,
Но это же не потому,
 
 
Что пальцы мои слабоваты,
Девчоночьи руки малы.
А сами лучи виноваты,
Что так сиротливо светлы.
 
 
Нельзя же дышать подземельной,
Последней надеждой на свет
Под жимолостью, под омелой –
Которых, возможно, и нет.
 
 
Придется еще расставаться,
И музыка будет горька.
Там вечно нельзя оставаться,
Где руку не гладит рука.
 

12 февраля

«Особенно – холодные слова…»

 
Особенно – холодные слова.
У них такое место под луною,
Что, сколь бы ни болела голова,
Они еще играть хотят со мною.
 
 
Прикинутся обычными… и вот
Приблизятся, и россыпь ледяную
Насыплют мне в растерзанный живот,
И оседлают ось мою спинную,
 
 
И ну ее тереть и натирать
Таким каким-то новым красным снегом.
Хотелось бы по цвету выбирать –
Но алое идет за нами следом.
 
 
За белым и за черным, тут как тут.
Оно глядит в окно ручным медведем.
Не черным и не белым. Пять минут –
И мы с ним далеко уже уедем.
 
 
Кто на морозе жил, чья голова
Всегда трезва и считана минута –
Тот знает все холодные слова
И алых слов не помнит почему-то.
 

13 февраля

«Боюсь за всех, кто не со мною рядом…»

 
Боюсь за всех, кто не со мною рядом.
Кто обладал и цветником, и садом,
И вот, посередине февраля –
Как будто из-под ног ушла земля.
 
 
Затравленно угрюмо обернуться.
Услышать, как друг дружке все клянутся
В непреходящей боли, в пустоте.
И обмереть в тоскливой немоте.
 
 
Боюсь и всё – за тех, кто не со мною.
Кого не ощущаю за спиною.
Не чувствую ни локтем, ни плечом.
Зову – они не слышат нипочем.
 
 
Слова им бормочу – из песнопений.
Шлю по лучу – смирений и терпений.
Хочу, чтоб были рядом без причин –
Все те, кого мне случай поручил.
 

13 февраля

«На валентинов день в моей открытке…»

 
На валентинов день в моей открытке –
Кусочек ткани, в день пряду по нитке,
Суровое сухое волокно.
Привыкла я и к форме веретенной,
И к комнате чердачной полутемной,
Где рубленое в потолке окно.
 
 
Затем, что пальцам только дай занятье –
Они соткут тебе любое платье,
Еще и шлейфом длинным уберут.
Так женскою работою старинной,
Хотя однообразной, но невинной,
Мужской жестокий окупался труд.
 
 
А что мужская вечная суровость.
Что твердорукость их и густобровость.
Зачем все это, если не игра.
Она себе сидит, и тянет нитку
Или отвар к любовному напитку
Идет готовить. Подошла пора.
 
 
Иди сюда, король – солдат – мужчина.
Напиток мой всему и есть причина.
Кто нитку прял, тот и на кухне мог
Такие травы подобрать лихие,
Такие листья раскрошить сухие,
Чтоб яркой жизни подвести итог.
 
 
Неужто думал ты, что звуки эти
Которые в ночи и на рассвете
Приходят – не орудья темноты.
Все эти корешки и птичьи лапки,
Вот эти все стишки и в них закладки,
Вот этот запах сонной кислоты.
 
 
Да вот она, бутылочка с напитком.
Я все туда влила, теперь с избытком
По капле можно посылать письмом…
На валентинов день – довольно меда.
А может, и до окончанья года –
Напитка хватит. Ежели с умом.
 

14 февраля

«Что делать-то в приморском городке…»

 
Что делать-то в приморском городке
С билетиком в музей в одной руке
И с рыбным рестораном из Мишлена,
Зашел – и вроде море по колено.
 
 
Вот пара кадров – ветхих маяков,
Там стайками нередких чудаков
Весь путь утоптан, я же на краю
Сижу себе и песенки пою.
 
 
Пойдем у маяка еще побродим.
Что песенки, мы их пока находим.
Что дымка, с неба можно соскрести.
А с ней, на часик, наши горести.
 
 
Так в городке приморском все обычно,
Что и других не надо – мне вот лично.
Пошли к Мишлену, а потом – в музей.
Будь как маяк – стой смирно и глазей.
 

16 февраля