Read the book: «Крыса»

Пролог

В больнице было слишком тепло для апреля.

Анна расстегнула пальто, но снять его не решилась. На пластиковом стуле у стены лежала чья-то забытая перчатка. Над автоматом с кофе мерцала лампа дневного света. Из-за двойных дверей, куда полчаса назад увезли Веру Сергеевну, доносились негромкие голоса и скрип колёс.

Когда Наталья позвонила ей, голос у девушки был чужой: «Мама пыталась покончить с собой». Анна не поверила — всегда спокойная Вера Сергеевна? Теперь она сидела возле отделения реанимации и смотрела на двери, ожидая, что сейчас они откроются, Вера Сергеевна выйдет в своём сером костюме и спросит, почему все сидят без дела посреди рабочего дня.

Она всегда говорила именно так, когда в отделе случалась неразбериха:

— Ну что вы расселись? Давайте разбираться.

Но сейчас было начало третьего ночи. И разбирались уже другие люди.

Врач вышел к Наталье, старшей дочери Веры Сергеевны. Анна видела, как он что-то объясняет, чуть наклонив голову; Наталья кивала, сжимая обеими руками телефон. Потом врач ушёл. Девушка постояла у дверей ещё несколько секунд, словно надеялась, что он вернётся и скажет всё заново — другими словами, с другим концом.

— Она жива, — произнесла Наталья, подойдя к ним. — Состояние тяжёлое. Пока ничего определённого не говорят.

Анна протянула ей воду.

— Попей.

— Спасибо.

Наталья не открыла бутылку. Она села между Анной и Татьяной и уставилась в пол.

— Я с ней вчера разговаривала, — сказала она наконец. — Мы обсуждали, покупать ли Соне велосипед. Мама ещё сказала, чтобы я не брала слишком дорогой: дети быстро растут. Всё как обычно. Совсем как обычно.

На последних словах её голос сорвался.

Анна обняла девушку за плечи. Та прижалась к ней, внезапно став похожей на маленькую девочку, которую много лет назад мать привела в компанию после школьного концерта. Тогда Наталья была в белой блузке и с двумя тугими косичками. Вера Сергеевна страшно гордилась тем, что дочь играла в оркестре первую скрипку, а Николай Петрович, желая сделать приятное, спросил, не собирается ли она поступать в консерваторию. Девочка покраснела и ответила, что хочет быть ветеринаром.

Наталья стала ветеринаром.

Анна вдруг вспомнила, как Вера Сергеевна рассказывала об этом на работе, и отвернулась.

Татьяна сидела напротив, на самом краю стула. На ней был дорогой бежевый плащ, под которым виднелась мятая домашняя футболка. Наверное, она одевалась в темноте, не включив свет. Волосы, обычно безупречно уложенные, торчали возле виска. На коленях лежала сумка, и Татьяна всё время расстёгивала и застёгивала молнию.

Впервые за много лет Анне нечего было ей сказать.

Когда-то они понимали друг друга с полуслова. Анна могла позвонить Татьяне в субботу в девять утра и спросить, какой порошок лучше отстирывает белые рубашки. Татьяна могла прийти к Анне без приглашения, с тортом и жалобами на невестку. Потом они месяц не разговаривали из-за какой-нибудь ерунды, мирились, смеялись, обещали больше никогда не ссориться.

Теперь Анна знала, что Татьяна говорила о ней в кабинете после увольнения. Татьяна знала, что Анна обсуждала её с руководством. Каждая могла бы перечислить десятки обидных слов, сказанных другой.

Вот только самих этих разговоров они почти не помнили.

— Ты давно здесь? — спросила наконец Татьяна.

— Минут сорок.

— А я сразу приехала, как Наташа позвонила.

Анна кивнула.

Они снова замолчали.

* * *

Три недели назад в этом же городе, всего в двух кварталах от больницы, пятилетняя Маша кричала так, что её слышали на лестнице.

Она забилась под письменный стол, прикрыла голову руками и звала маму. В кабинете опрокинули стул. На полу валялись карандаши, отлетевшая крышка степлера и детский рисунок — фиолетовый кот с огромными ушами.

Денис лежал у шкафа. Из рассечённой кожи у виска текла кровь. Сергей прижимал к ране сложенное полотенце и сердито, почти грубо повторял:

— Не двигайся. Слышишь? Не двигайся!

Марина стояла посреди комнаты. В правой руке она всё ещё держала тяжёлый металлический степлер.

— Не подходите ко мне, — говорила она. — Никто не подходите.

Никто и не подходил.Все смотрели на неё с тем ужасом, с каким смотрят на знакомого человека, вдруг заговорившего чужим голосом.

Когда приехала скорая, Марина не сопротивлялась. Она только спрашивала, где её дочь. Маша уже сидела в соседнем кабинете со Светланой, которая безуспешно пыталась согреть её ледяные пальцы.

Позже девочка всё-таки сказала, что произошло.

— Я споткнулась. Дядя Денис меня поймал. А мама закричала.

Светлана тогда не нашлась с ответом.После нападения Марину увезли для разбирательства, а Дениса — в нейрохирургическое отделение. Его удалось спасти.

Операция прошла успешно, но он долго не мог переносить яркий свет и громкие звуки. Против Марины возбудили дело. Её бывший муж почти сразу подал новые документы в суд по спору о дочери.

Из всех страшных событий, случившихся в «Меридиане» за последние месяцы, эта сцена была самой понятной: мать бросилась на человека, которого сочла опасным для ребёнка.

И самой непонятной тоже.

Потому что Денис прежде любил Машу вполне обыкновенной, открытой привязанностью молодого человека, у которого была младшая сестра почти того же возраста. Он помогал девочке рисовать на компьютере, терпеливо выслушивал её бесконечные вопросы и однажды починил сломанную игрушку. И Марина прежде доверяла ему настолько, что могла оставить дочь в кабинете на несколько минут, пока забегала в бухгалтерию.

Ни Анна, ни Татьяна, ни даже сама Марина впоследствии не сумели назвать день, когда обычная доброта Дениса стала казаться подозрительной.

Но к моменту нападения Марина уже не сомневалась, что защищает дочь.

* * *

— Ты не думаешь, что мы могли что-нибудь сделать? — неожиданно спросила Татьяна.

Анна подняла глаза.

— Для Веры?

— Для всех нас.

Татьяна выговорила эти слова с трудом, будто каждое цеплялось за горло.

— Мне вчера Лидия Михайловна приснилась, — добавила она. — Сидит у окна и ругается, что мы цветы не поливаем.

Анна хотела улыбнуться, но губы не послушались.

Лидию Михайловну похоронили двенадцать дней назад.

Болезнь началась исподволь. Сначала она жаловалась на слабость, потом стала чаще отпрашиваться к врачам. Возвращалась на работу упрямая, раздражённая, отмахивалась от расспросов. Сослуживцы уговаривали её взять отпуск. Она отвечала, что отдыхать будет на пенсии.

Когда стало по-настоящему плохо, никто уже не понимал, когда именно упустили время.

На похоронах сотрудники стояли порознь. Анна заметила это ещё у ворот кладбища. Прежде они всегда собирались вместе, даже когда повод был печальным. Теперь Вера Сергеевна стояла возле дочери Лидии Михайловны, Татьяна разговаривала со Светланой, Павел курил у ограды, а Сергей без конца смотрел в телефон. Николая Петровича не было.

Его к тому времени уже несколько дней держали под стражей по делу о документах, подписанных в бюро. Коллеги спорили, мог ли он сознательно пойти на нарушение. Кто-то был уверен в его виновности. Кто-то говорил, что всё гораздо сложнее. Сам Николай Петрович утверждал, что его подставили, но теперь и эти слова звучали для некоторых как привычная защита обвиняемого.

Анна не могла примирить в памяти двух людей: руководителя, который оставался с Денисом до десяти вечера, исправляя чужую ошибку, и человека, чья фотография появилась в короткой криминальной заметке на городском сайте.

Особенно страшным оказалось то, что второе изображение понемногу вытесняло первое.

— Я всё думаю про её фикус, — сказала Татьяна. — Он ведь наверняка засохнет без неё.

— Сергей обещал поливать.

— Сергею сейчас не до цветов.

— Я могу заехать.

— Тебя туда пустят?

Анна отвела взгляд.

В свой прежний кабинет она не входила с того дня, когда забрала коробку с личными вещами. Формально никто не запрещал ей приходить. Просто после увольнения возникло столько недоразумений, столько холодных телефонных разговоров и невнятных претензий, что одна мысль о проходной вызывала у неё тошноту.

Анна всё ещё хранила на кухне кружку с отколотой ручкой. Рука так и не поднялась выбросить её.

— Не знаю, — сказала она.

Татьяна медленно провела ладонью по лицу.

— Слушай, Ань. Я тогда... про тебя...

Анна посмотрела на неё.

Татьяна хотела сказать что-то ещё, но в коридоре появился мужчина в форменной куртке. Он остановился у стойки, уточнил у дежурной фамилию пациентки и направился к ним.

— Кто из вас находился с Верой Сергеевной в последние дни? — спросил он.

Татьяна выпрямилась.

— Я. Мы вместе работаем.

— Нам нужно будет с вами поговорить. Не сейчас, позже. И ещё: кто знает, где находятся её рабочие записи?

Татьяна открыла рот и закрыла его.

Вера Сергеевна всегда всё записывала. Совещания, сроки, обещания, телефонные разговоры. У неё были десятки тетрадей, блокнотов, электронных заметок. Когда-то это казалось коллегам смешной старомодной привычкой.

Анна вдруг представила, сколько там всего: имена, даты, обрывки чужих слов, к которым уже невозможно подобрать интонацию.