Read the book: «Сказки слепого мира»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Работа над книгой велась в Доме творчества Переделкино

Редактор: Анастасия Шевченко

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© В. Сорока, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Сказки

Каруселька

Часть 1
Инициация

Впервые он почувствовал приближение смерти, когда его окликнули на рынке: «Мужчина, сдачу забыли!» Никогда прежде его не звали мужчиной, и от такого обращения он как-то сжался и даже немного полысел. Как будто там, между пучками редиса и лука, враз перестал быть молодым человеком и стал человеком немолодым. Почти пожилым.

Больше на рынок он не ходил.

Она стала женщиной сразу. Прямо с детства. Сразу ровненько рассаживала кукол, сразу отвечала за их обед из песочных куличиков, за их платья и за воспитание.

Она была из тех девочек, которые рождены матерями. Видят в этом свою суть, смысл и великое предназначение.

В двадцать первом веке как будто бы нет обрядов инициации, хотя на самом деле они на каждом шагу. Первый женский обряд – косметичка. Косметичка – это великая тайна и неизведанные океанские глубины, куда не дано проникнуть ни свету, ни мужскому разуму.

Она получила первую косметичку в пять лет. Сложила туда крем для всех мест, таблетки-пуговицы от головной боли и пустую губную помаду, которая могла только выдвигаться и задвигаться. Но в пять лет и этого достаточно.

Тогда, на рынке, он так и не взял сдачу. Взял редис, взял водки и запил. То есть он и раньше пил, но когда ты молодой, то это как будто и не запой. Это веселая разгульная жизнь, в меру красивые девушки и не в меру странные поступки под утро.

Ну а мужчины – запивают. Надолго, невесело и очень неприглядно.

Вообще, говоря по-честному, он был она. Но тут без трансгендерного хайпа. Тут проще. Он был Елена Лунная – модная писательница женских романов с пометкой «16+». То есть члены в ее книгах, как и положено, вздымались и каменели от страсти, но в рамках приличия, без фанатизма и детального проникновения.

Елена Лунная появилась случайно. От тоски и желания заработать хоть что-то. Звучало красиво, загадочно и даже многообещающе. Гораздо лучше, чем его собственное, не обещающее абсолютно ничего имя.

Да и писать женские романы могла только женщина. Закрытый клуб, что-то вроде рэпа для черных и страдания для евреев.

Потом появилось еще два крема. Отдельный для лица и отдельный для рук.

Ей сложно дались подростковые годы, когда согласно Семейному кодексу РФ девочкам еще не положено ни замуж, ни детей. Заниматься было особенно нечем, поэтому она только и делала, что торопила время, чтобы поскорее восемнадцать. Когда было совсем скучно, напевала неизвестно откуда взявшуюся песенку про вишню на елке и мазалась кремами.

Все там же, между редисом и луком, он понял, что нет больше времени на мягкие обложки, пора создавать значимое. Не так, чтобы проходили в школе, но и не так, чтобы признали только после смерти. А чтобы одни умные, одухотворенные советовали другим, таким же умным и одухотворенным.

Сел писать, налил коньяку. Он пил, чтобы писать литературу, и напивался, чтобы пописывать мягкое. Незамутненное сознание мягкое отторгало.

Хрустнул пальцами, настроился и снова написал любовный роман.

И так несколько раз подряд.

Она родила. Нет, не от него, они в этой истории две параллельные, которые почти не пересекаются. Родила от какого-то парня с машиной. Он и был, и не был одновременно, как пустая губная помада. Но с ребенком в девятнадцать и этого вполне достаточно.

Она родила и тут же начала копировать свои файлы в дочь. Игрушки в ящик, в блины столовую ложку масла, в волосы шпильки. И первый обряд – косметичку.

Из букв можно сложить дом, из букв можно сложить машину. Из букв можно сложить вечность. Маленькую вечность для себя, в которой будут помнить и даже любить.

Но в большом доме и в дорогой машине почему-то из букв никак не складывается хороший роман.

А он хотел хороший, хотел, чтобы глубина и масштаб. Но всей глубины – детский зассанный бассейн. Мечтал написать что-то такое неудобное, что так просто не отпустит. Но его слова значили только то, что они значили. Простой каламбур был бы за счастье. Но нет, «Н» была «Н» и совсем не старалась казаться «П» или «И».

Кремы уже не помещались в косметичке. Они не помещались и на прикроватной тумбочке, и на полках в ванной, и даже в прихожей. Она не была уверена, что у человека есть столько мест, сколько у нее кремов, но производители всегда находили что-то более инновационное, обязательное и супернатуральное.

В детстве, когда она еще не поняла, но уже узнала, что такое смерть, ей захотелось эту смерть победить.

– Мама, а можно не умирать? – спросила она.

– Конечно, можно, девочка моя, – погладила по голове мама. – Ты родишь и продолжишься в своих детях. И я продолжусь в них. Так мы никогда не умрем. Вот смотри, в блины нужно ложку масла, чтобы хорошо переворачивались.

Ее дочь росла и становилась очень похожа: полные губы, любит малиновый морс и так же громко чихает. Но было в ней что-то неправильное, не ее. Не рассаживала кукол и как будто совсем не хотела детей. Жила своей жизнью и не стремилась продолжать чужие.

Кому-то суждено прожить всю жизнь вместе, а кому-то – вместе умереть по нелепой случайности. Именно так с ними и произошло.

Строго говоря, они так и не встретились, ведь он ходил только в рестораны с пометкой «детям здесь не рады» и обходил детские площадки. Даже если через них короче.

«Жизнь слишком коротка для детей, – думал он. – Да и стремно растить того, кто тебя закопает. Вот он родился, и все – отсчет пошел».

А она считала бездетных недолюдьми. Не представляла, о чем говорить с теми, кто не познал счастья первого слова и первого шага. Счастья узнавания собственных жестов, которые маленький человек считает своими. Если не родил – прожил жизнь зря, была уверена она.

Так они и умерли: писатель, который разучился писать, и женщина, которая разучилась жить своей жизнью.

Умерли в один день в одном рухнувшем лифте в торговом центре. Умерли и встали в очередь один за другим.

Часть 2
Парк аттракционов

Сначала чистилище было похоже на банковскую очередь – умираешь и подходишь к аппарату. Там выбор:

смерть от старости,

смерть от болезни до 60,

смерть от болезни до 40,

смерть до 18,

убийство,

самоубийство,

несчастный случай,

выход в главное меню.

Берешь талон, садишься и ждешь. Но потом поняли, что это слишком похоже на ад и еще больше – на филиал Сбербанка. Тогда сделали всему ребрендинг. «Ребрендинг – это что-то вроде Большого взрыва, только поменьше», – объяснил Гендир всего.

И был день, и была ночь, и был ребрендинг. Из чистилища сделали парк аттракционов. Так проще ждать, и обстановка не такая нервная. Часть божественной энергии, как всегда, разворовали, а на остатки закупили списанные карусели. Советские, но старые как мир.

На входе в парк всем выдавали билеты на аттракционы, один лотерейный билет и один талон на сладкую вату. Всем поровну – загробный коммунизм.

Но даже в очереди они не познакомились. Постояли рядом, получили билеты и тут же разошлись по парку в разные стороны.

Он пошел под большой зонт с надписью «Балтика». Она пошла под грибок на детскую площадку.

Под зонтом работал человек в головном уборе из газеты.

– Новенький?

– Ага.

– Меня Балтика Девятка звать. Я говорю честно, но неприятно и могу зашибить одним ударом.

– У вас здесь написано, что пиво разбавленное. Зачем?

– Место такое – врать нельзя. Мертвым незачем усугублять, а мне вообще незачем.

– А разбавлять можно?

– Разбавлять везде можно.

– Тогда мне 0,5 разбавленного и шашлык на картоне.

– А на каруселях кататься не будешь?

– Буду, но это потом.

– Вот ты чудной, – золотом засмеялся Балтика Девятка, – уже помер, а так и не понял, что никакого потом нет. Я вот что тебе скажу, пойди лучше сыграй в беспроигрышную лотерею. Главный приз – воскрешение. Правда, уже почти две тыщи лет никто не выигрывал, но вдруг повезет.

Она посидела под грибком, поиграла с детьми и попыталась научить их печь правильные куличики. Одна из девочек постарше сказала:

– Тетя, мы хоть и мертвые, но не тупые. Идите, мы тут сами поймем, как надо играть.

Она смутилась и пошла за сладкой ватой. Всегда мечтала съесть целую порцию одна, но сначала не покупали ей, а потом она – только дочке.

У сахарной ваты стоял красивый юноша с тонкими чертами лица. Его звали Карамелька, но она не поинтересовалась.

– Одну вату, пожалуйста, – протянула талон.

Продавец облизнул пальцы и отогнал мух.

– М-м-м, сладкая вата – она как жизнь, – улыбнулся юноша. – Кажется, ее так много, кусаешь большими кусками, а потом пшик, и ничего нет – глюкоза и обман.

Она не ответила.

– Могу организовать сахарный скраб. На лицо и все тело, – доверительно сообщил Карамелька. – Полезно и вкусно.

– Зачем мне скраб?

– Для красоты и радости! Но вообще, лучше и веселее, – он понизил голос, – карамельку в задний проход. Там лучше всасывается.

– Гадость какая, – возмутилась она, – здесь же дети! Верните талон.

– Да пожалуйста, – сказал Карамелька. – Если такая нежная, то лучше иди в лотерею, вдруг воскреснешь.

Он выпил пива, съел шашлык и пошел на колесо. Там спокойно и не укачивает. У колеса стоял оранжево-лысый кришнаит.

– Меня зовут Карри, – сказал Карри и улыбнулся. – Один круг – один билет. Будешь вести себя хорошо – пущу на следующий круг бесплатно.

– А если буду плохо?

– Сначала поедешь вон с теми, потом с этими, а потом больше не поедешь и будешь отмывать карусель от птичьего говна и блевотины вот тех. Будешь хорошо мыть – поедешь снова. Сначала с вот этими, потом вон с теми.

– Кажется, я понял правила. А если буду все время хорошо себя вести?

– Чтобы хорошо себя вести, сначала надо понять, что для меня хорошо. А я этого и сам пока не понял. Но у тебя будет время – залезай.

И он залез и провел на карусели три дня.

Она пошла играть в беспроигрышную лотерею и выиграла. Выиграла пластмассовые очки-сердечки и красный билетик на неопознанный аттракцион. Очки были красивые. Она подумала: «Вот бы дочке», но потом спохватилась и поняла, что не надо ей ничего отсюда. Про себя, как обычно, забыла. Даже не померила.

Он с трудом выбрался из колеса и пошел погонять на автодром. Карусельщика там не было – в рычаг воткнута спичка, чтобы аттракцион постоянно работал.

Подбежал к синей машине под номером семь, уперся коленями в приборную панель и поехал. Сначала пытался уклоняться от идущих на таран, но потом понял, что вреза́ться веселее. Прошло пять минут, и даже вреза́ться наскучило. Нелимитированный аттракцион – не такая прекрасная идея, как казалось вначале.

Она гуляла по парку и нашла карусель, как в детстве, – «Ромашка». На карусель пускали только по двое – «чтобы не создавать разбалансировку».

В ее жизни тоже везде пускали по двое. Двоим можно, двое безопасны на дружеских встречах – никто никого не уведет. Двоим удобнее за продуктами, чтобы и расплатиться, и сложить и чтобы в очереди не возненавидели. Двоим проще растить дочь, потому что так заведено и так правильно.

Она отдала сразу три билета: за себя, за соседнее место и за разбалансировку. Сделала круг и удивилась, почему не растила ребенка одна, а постоянно прикрывалась почти несуществующим мужем. И в кафе всегда врала, что ждет подругу. И в кино не решалась без никого, потому что в кино по одному не ходят.

Он устал бесконечно вреза́ться и пошел играть в беспроигрышную лотерею. Подал билет.

– Ты же здесь больше трех дней. Оно тебе надо? – спросил человек в мигающих кошачьих ушках и шарфе-мишуре.

– А почему бы и нет? Думаю, надо, я же роман не успел. А что, если воскресну? Одному, говорят, повезло.

– Говорят, у него были связи, трям-пам-пам, – доверительно сообщил человек. – Да и после трех дней уже совсем другая история.

– Нормальная история. Крути давай.

– Ну-ну, Гоголь так же говорил. Выиграл, и что? Вернулся весь помятый и безумный. Плохое дело, трям-пам-пам, заживо-то лежать. Очень плохое.

Покрутили стеклянный барабан, но воскрешение не выпало. Выпали мыльные пузыри и красный билетик на неопознанный аттракцион.

Красные билетики было ни продать, ни обменять, ни использовать на других каруселях. Даже выкинуть нельзя.

Встретились у низкого дома со входом в неопознанный аттракцион и сразу отошли друг от друга на шаг.

Из-за грязной шторы вышел Пьеро в берцах. Докурил и посмотрел хмуро.

– Вы здесь, потому что оба мечтали о вечности. Вечностью управляю я. Что вы можете мне предложить?

– Я могу книгу, только она еще не написана.

– А я могу ребенка, только он не такой, как я хотела.

– Негусто. Что ж, – Пьеро протер шарфом берцы, – для вас у меня есть вот какая вечность. Ты, – он указал на нее, – посмотришь, как умрет твоя дочь и как после тебя не останется ничего. А ты, – он указал на него, – будешь смотреть, как твоими книгами топят печь и как их забывают.

Они помолчали.

– А есть варианты?

– Варианты всегда есть, – улыбнулся Пьеро и добавил: – Пока ты жив. Но я могу предложить вам другой выход. Дам тебе, – он показал на нее, – родить сына, которого ты не сможешь воспитать. А тебе, – указал на него, – дам написать книгу, которую нашепчут другому автору. Так вы и попадете в вечность.

– А что, если нет?

– А если нет, то будете перерождаться, пока не будет да.

Они помолчали.

– Или можете просто переродиться и все забыть. – Пьеро пригласил ко входу в аттракцион.

– А что там? Комната смеха или комната страха? – спросила она.

– А это как повезет, – усмехнулся Пьеро. – Как жить будете.

Они помолчали.

– У вас карусельщика не хватает на «Вихре» и «Автодроме». Я лучше здесь останусь. Не хочу забывать.

– Все карусельщики горят в аду. Только Карри шел мимо, танцевал, пел песни и остался – не прогнать. А для остальных это ад – дергать за ручку и смотреть, как другие веселятся.

– Но здесь столько фактуры. Я хотя бы буду знать, что могу написать великую книгу, – решил он.

Пьеро достал рацию и сказал:

– Елена Лунная на автодром.

– А я пойду, – сказала она.

– А я и не сомневаюсь, – скривился Пьеро. – Женщине ведь нужно продолжаться, пусть и не помня себя.

– Да, очень правильные слова.

– Ну-ну.

Пьеро ругнулся, сплюнул и запустил аттракцион. Гендир всего был прав – управлять вечностью совсем не весело, когда каждый день одно и то же.

Часть 2,5
Б квы к нч ютс

Так устроено, что писатели умирают гораздо чаще обычных людей. Умирают от гриппа, умирают от рака, умирают от критики. Бывает всякое. И бюрократии с ними больше, ведь убийство персонажа как будто бы тоже грех, но совершенно непонятно, какой и как его правильно наказывать.

Карри бесконечно крутил колесо, и времени прошло бесконечно много и бесконечно мало. Приходили новые люди, становились в очередь, получали билеты. Пришел новый писатель и сразу пошел в лотерею.

Человек в мигающих кошачьих ушках и шарфе-мишуре выдувал пузыри и зазывал народ.

– Чего желаете? Мыльный пузырь, резиновую лягушку или говорящую хрюшку?

– Желаю воскреснуть, как и все.

– А для чего, трям-пам-пам?

– Ну, у меня мечта. Хотел стать писателем. Да как-то откладывал.

– Откладывать нужно яйца, а не мечты! Хочешь сделку: я тебе буков горку, а ты мне никчемную душонку?

– Чувак, ты больной? Я лучше пойду.

– Да стой ты, дурень. Я серьезно. Еще неизвестно, что там твою душу ждет после суда. А так хоть поживешь нормально. Продай, и делу конец.

– А что даешь?

– Ну, трям-пам-пам… – Смерил его взглядом и выдул облако пузырей, через которые никто посторонний ничего не слышал. – Даю миллион символов. Хороших. Их как ни складывай – все гениально! Потом помрешь – душа моя. Она, как ни верти, никому не нужна, так какого рожна беречь?

– А если кончатся?

– Обязательно кончатся, трям-пам-пам. Тогда придешь ко мне, сделаю твою душу мыльным пузырем и выдую через черную дыру в бескрайний космос. По рукам?

– По рукам.

И был день. И была ночь. И был первый контракт с издательством.

Очнулся в морге. Нашел одежду, написал родным, что жив, и тут же почувствовал, что жив.

Завел блог, написал о чудесном. Люди пришли, прочли и спросили, где можно прочитать еще.

И он сел за книгу. До того мог только фанфики, а теперь сразу идея и сразу роман. И полюбили сразу. Даже критики критиковали как-то вяло, за оклад, а не за идею.

Допечатали тираж. Потом еще один и еще семь.

Потом женился. Не на поклоннице, на обычной, которая далека от литературы. Но его устраивало, он не хотел и дома быть знаменитым писателем. А она вообще никем особенным не хотела быть. Просто воспитывала себе их детей, покупала кремы и напевала непонятно откуда взявшуюся песенку про вишню на елке.

Вторую книгу ждал весь мир. «Нетфликс» прислал договор на экранизацию, а вместо гонорара пустое место – впиши, мол, все, что хочешь.

Он хотел все.

Книга вышла, и все изумились, как же можно вот так хорошо и так просто. Он подписал тысячи экземпляров и понял, что потратил на них тысячи букв. Перестал набирать обычные сообщения и начал записывать только голосовые. Попытался наговорить новый роман, но даже записанные за ним слова отнимались от миллиона.

Он надеялся, что вовремя перестанет писать и проживет вечную жизнь. Но как только кто-то постил его цитату для статуса «ВКонтакте», буквы кончались.

Однажды вечером он сел в свое кожаное кресло в своем дубовом кабинете и пересчитал символы. Две книги по триста пятьдесят тысяч. Еще минус сто тысяч на статьи, подписи, эсэмэски и глупую ругань в интернете. Итого оставалось еще двести тысяч знаков. Мало. Жаль, что не уточнил, с пробелами или без. С издательством, конечно, контракт. Но у этого, с пузырями, неустойка страшнее.

Поэтому решил отойти от дел. Не писать и даже почти не говорить. Плевать, пусть забудут.

Ну а в мире творилось много всякой несправедливости, о которой надо писать. О которой нельзя молчать. Но все писали и говорили не так и не о том. А он единственный знал как. Знал нужные буквы и их последовательность.

Прощальной записки не оставил. Оставил рукопись на двести тысяч знаков. Написал ее за ночь. Даже не написал – набрал, как машинистка. Подумал немного, поставил точку и умер. К черту вечность, главное – успеть сказать. Потом хоть в черную дыру.

– Трям-пам-пам.

– Да в курсе я, в курсе.

– Коли сдох, как лох, полезай в пузырек.

– Слышь, рогатый беспредел, осади. – Подошел Пьеро в берцах.

– Этот мой. Он согласился под гавканье заводных собачек. Они свидетели.

– Он ради искусства. Значит, амнистия.

– Трям-пам-пам. Сделка в парке развлечений – святое. Он уже никуда от меня.

– Так ни ты, ни я отсюда никуда, чудила.

– Значит, не твой, не мой?

– Ничей. Будет карусельщиком напротив того.

– Два писателя через одну дорогу – это красивый ад, трям-пам-пам. Пусть идет, я за красоту.

Часть 3
И как тут жить?

– Привет, сосед.

– Ага.

– И как тут жить?

– Да как всегда. У Балтики не воруй, к Карамельке не вставай спиной, а с Карри лучше вообще не разговаривай.

– Звать-то тебя как?

– Елена Лунная.

– Чё за херня?

– Такой вот ад, сосед. Фактура. Идем покажу.

И они пошли посмотреть финальный аттракцион. На сцене стояло два старых аппарата – «Испытай силу удара» для мужчин и «Взвешивание» для женщин. Люди по очереди поднимались, били нарисованному толстяку в пузо или взвешивались. Одних Пьеро уводил за правую кулису, других человек в кошачьих ушках уводил за левую.

– И какие критерии? – спросил новый писатель. – Как в рай-то?

Елена Лунная улыбнулся, почти как Пьеро, и повел нового писателя за сцену. Там люди спускались слева и справа и становились в одну очередь.

Очередь в неопознанный аттракцион в низком доме.

Трям-пам-пам.

Сказки слепого мира

В сущности, все люди делятся всего лишь на два типа – на тех, что стучат, и тех, что звонят. Тетка научила Олега не доверять ни первым, ни вторым.

Эти постучали:

Тук.

Тук-тук-тук.

Тук-тук.

Олег не открыл. И тогда они вошли, по очереди разулись в прихожей, аккуратно придерживаясь за стенку, и сели на диван, который как будто всю свою продавленную диванью жизнь ждал их задницы. Лишь бы только эти четверо пришли и идеально на нем разместились – не слишком вольготно, но и не слишком тесно.

– Здравствуй, родненький, – сказали они, и Олега замутило. Ковер стек на пол. Или это Олег упал на стену? Люстра звякнула хуже любого звонка.

А тетка предупреждала, что они придут. А он думал, что сказки. А оно вот.

Парень, огромный, как боров, подал руку, помогая подняться. Дернул так сильно, что у Олега хрустнуло в плече. Влажно. Как будто разделывали курицу.

– Кнур, – пожал руку парень.

– Олег.

– Настенька.

– Олег.

– Ха́туль.

– Олег.

– Ну а я, Олежа, стало быть, Ба-бо́. Бабка твоя. – Она рассмеялась так, что глаза исчезли, а гнилые зубы, наоборот, появились.

От бабки воняло табаком, прелыми листьями и чем-то знакомым с детства.

Голова закружилась снова.

Захотелось сказать, что он – это не он. Что все это ошибка, что этот диван и этот ковер он вообще впервые – просто шел мимо. Но посмотрел на четверых, потом в окно на слишком высоком этаже, на пролетевшую муху. Хатуль поймал ее и съел.

Или сделал вид.

– Пора-пора, – сказала Настенька, смотря на маленькие часики с нарисованной луной.

– Простите, а мы далеко собираемся? – спросил Олег, хотя уже все знал – тетка предупреждала.

– В лес, касатик, – сказала Ба-бо, – к Дедушке.

Она была такая маленькая, что даже обглоданный временем плюшевый медведь рядом с ней казался гризли.

– Мне что-то взять? – Олег еще раз посмотрел на окно, прикидывая, есть ли шанс.

– Бери, родненький, сахара побольше бери. Охотить будем.

Шанса не было. Олег кивнул и пошел искать сахар. А тетка предупреждала. Тетка говорила. А он только смеялся.

А потом тетка взяла и умерла. И перестала предупреждать.

Они вышли из подъезда в самом центре города, где асфальт должен был уберечь от родни. Так говорила тетка.

Ба-бо плюнула темной табачной слюной на асфальт, и сквозь него пророс такой же темный одуванчик. Олег незаметно затоптал зеленое, брезгливо вытер подошву. Он был за город, за шум и асфальт.

Как будто город был родным. Роднее родни, которая за ним пришла.

Олег резко дернулся вправо, но побежал влево, перепрыгнул, и еще раз. Метро дунуло, снесло, раздавило и поставило на конвейер. Олег побежал по ступенькам, влетел в закрывающиеся двери, потрогал заколовший бок.

Свет мигнул.

Четверо в вагоне сидели в ряд. Как на диване. Ба-бо погрозила пальцем и втянула в себя из сучковатой трубки.

Олег опустился напротив. Ехали молча, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Он смотрел, как за оконной темнотой иногда появляются спутанные провода, похожие на корни метро. Не то чтобы даже смотрел, просто видел.

Машинист голосом его тетки сказал: «Беги, дурак. Это конечный шанс».

Как только двери открылись, Олег толкнул на четверых идущего к выходу человека, выскочил первым и побежал. Тетка говорила: когда они придут, сделать все, лишь бы не в лес. И Олег сделал все.

Хатуль поднялся с сиденья, неспешно застегнул пальто на все пуговицы и вышел. Нагнал Олега в центре зала и уложил лицом на теплую от постоянных ног плитку.

– Как-то это не по-родственному, – сдавленно сказал Олег.

Хатуль сидел сверху, выкручивая руку.

– А я тебе не родственник, родненький.

– Пусти.

Хатуль отпустил. Олег поднялся, отряхнулся. К ним шли полицейские.

– Настенька, – сказала подошедшая Ба-бо.

Настенька поправила юбки и пошла навстречу полицейским. Олегу показалось, что она стала чуть выше и стройнее. Широко улыбнулась – полицейские отвыкшими от улыбок ртами тоже заулыбались. И, все так же улыбаясь, пошли в другую сторону.

– Перо тускнеет, – сказал Хатуль.

– Успеем. – Кнур потянулся, чтобы посадить Ба-бо на плечи, но она отмахнулась маленькой пятнистой рукой.

– Его понесешь, – показала трубкой на Олега.

– Послушайте, я пойду сам.

– Конечно, касатик, конечно, пойдешь. Никуда не денешься. – Ба-бо затянулась и дунула на него вонюче и сладко.

* * *

Олег изредка приходил в себя, трава мелькала перед глазами. Он пытался бить Кнура по спине, но тот только смеялся и говорил:

– Щекотно, братка, щекотно же!

– Если есть желание, можем поменяться местами. Пусть несет меня, – говорил еще чей-то голос, но Олег не понимал и уплывал обратно в темноту. Иногда ему казалось или даже вспоминалось, что это тетка несет его в город – крадет у леса. И ненадолго делалось легче. Но потом он вспоминал, что тетка мертвая, и снова накатывала тошнота.

Окончательно Олег стал собой только под вечер.

– Поставьте меня. Я пойду сам, – сдавленно сказал он.

– Ты по лесу-то умеешь?

– Я научу. – Настенька сделалась еще привлекательнее. – Покажу, как здесь ходят.

– Не расшибся, касатик?

Олег неопределенно дернул головой. Мир перевернулся. Олега поставили на ноги, и он тут же упал.

– Чего он у вас такой заранее дохлый? – Хатуль перешагнул через Олега и поправил пальто.

Они прошли вглубь так далеко, что лес стал везде. Олегу показалось, что никогда не было ни гор, ни полей, ни городов – только деревья. Много-много деревьев и мягкая подстилка из всего и ничего под ногами.

Ба-бо понюхала воздух и сказала:

– Время отдыхать.

Она села на землю и начала набивать трубку.

– Олежа, вы с Хатулем за костер, Настенька и Кнур ловят сов.

Ба-бо хлопнула в ладоши, и все разошлись.

– Я не умею разводить огонь. – Олег бил палкой кусты.

Хатуль брезгливо снял лист с пальто.

– Огонь нужен для еды, костер – чтобы рассказывать истории.

– Но я хочу есть.

– Это не ко мне.

– Слушай, если ты не из семьи, зачем с ними ходишь?

– Олежка, обдирай сухостой, а ко мне не лезь.

Олег встал перед Хатулем, загородив дорогу.

– Помоги мне, а? Пожалуйста. Я в беде.

– О бедах ты пока ничего не знаешь, – сказал Хатуль и добавил: – Родненький.

Он обошел Олега, продолжая собирать ветки.

Поздним вечером все сидели вокруг костра, а вокруг Ба-бо сидели совы. Ба-бо выслушивала каждую, каждой выдувала дымную мышь, брала ее за хвост и отдавала сове. Мышь пищала и извивалась. Довольная сова улетала, утаскивая ее в лапах.

Когда совы закончились, Ба-бо сказала:

– Теперь надо уважить костер. Время для истории.

Все посмотрели на Хатуля. И Олег тоже посмотрел, как будто понимая, кто здесь для историй.

– Веселую или грустную?

– Если история одновременно не веселая и не грустная – это плохая история, – сказала Ба-бо.

– Тогда я расскажу о сотворении мира.

История о сотворении мира

Однажды у бога с похмелья заслезился глаз. Бог вынул его, положил на тумбочку где-то во вселенной и отрастил пятьсот новых. Про старый забыл. Постепенно бог забыл про все. Даже что он бог.

Глаз тем временем скатился с тумбочки и укатился неведомо куда. Он покрылся плесенью, потом червями, потом – но через много-много лет, когда все черви родились, умерли и испрели, – вырос лес.

И лес стал новым богом, родившись от одноглазого бога-отца и вселенской пыли, которая, будучи в хорошем настроении, опыляет все вокруг.

Круглый, слепой уже мир обрастал лесом. Сначала молодым-молочным с нежными, как тина, деревьями. Потом молодые деревья начали твердеть и превратились в кусты. Они были наивными и приятными на ощупь. Как бархат.

Еще потом появились люди и принялись убивать друг друга. Деревья смотрели на это, и мягкое их сердце твердело. Они покрылись корой и начали ждать, когда последние из людей умрут. Только тогда они снова станут нежными и бархатистыми на ощупь.

И будет великий праздник.

Конец.

– А что будет с людьми, которые не совсем люди? Деревья ждут и их смерти? – спросила Настенька из темноты.

– Сама их спроси. Я не придумываю, я только рассказываю.

– Тут и сказочки конец, – сказала Ба-бо. – Ну, темной ночи, касатики.

– Темной.

– Темной-темной.

– Олежка, не спи на совиных перьях – плохая примета, – сказал Кнур.

– Что будет?

– Шею свернешь.

Олег быстро поднялся и перешел ближе к углям. Почувствовал, что после истории огонь прекратил быть костром и стал просто огнем.

Хатуль спал на дереве, только рукав пальто свисал вниз. Кнур вырыл небольшую яму. Настенька совсем ушла в ночь, остался один круглый силуэт. Ба-бо соорудила из дыма шалаш.

Тетка говорила, что Олегу нельзя в лес. Что в лесу страх и смерть. Но на самом деле лес хорошо пах и приятно говорил. Шуршал как-то по-особенному понятно.

На рассвете Ба-бо сидела в высокой траве на опушке и выкуривала из трубки туман. Густой и тревожный. Олегу тоже не спалось.

– Ба-бо, зачем я тебе? Зачем я в лесу? – спросил он.

– Ты нужен своему Дедушке. У него осталось совсем мало внуков для защиты.

– От кого?

– От других.

– Плохих?

– Других. – Ба-бо шершаво погладила Олега по голове, как будто кошка лизнула. – Пойми, касатик, плохие мы или хорошие – мы твои. Никого у тебя больше нету.

– Но я хочу домой. Я убегу, как только будет возможность.

– Это твой дом, касатик. От дома не убежишь.

– Отпусти меня, Ба-бо.

– Не могу, родненький, Дедушка ждет. – Ба-бо убрала трубку. – Вот послушай, все хотят знать, кто они и для чего. А у тебя, Олежа, теперь есть цель. Хорошая цель всей жизни.

– Идем, – сказала Настенька. Олег вздрогнул. – Научу тебя правильно ходить по лесу.

Сегодня она снова была маленькой, хотя вчера у костра показалась Олегу очень взрослой, даже немного старой.

– Спасибо, – сказал Олег и почувствовал искреннее желание идти за ней.

– По лесу нужно идти так, чтобы сам лес этого не заметил. – Настенька тряхнула юбками, как огромными лисьими хвостами. – Понимаешь?

– Понимаю. Хотя и не совсем. Точнее, вообще никак.

– Ты глухой и глупый, – сказала Настенька ласково и совсем не обидно. – Учись скорее, чтобы не сожрали. А пока ступай на мои следы. Только не подслушивай.

– Что не подслушивать?

– Когда идешь по чужим следам, можешь подслушать чужие мысли. Но ты сейчас так не делай. Просто учись ходить.

Олег попытался идти вслед за Настенькой, но ноги наступали неправильно – не хотели становиться в нужные места. Как на уроке танго, на который Олег сходил единственный раз.

– Может, я не внук? – с надеждой спросил Олег.

– Конечно, внук. По тебе сразу видно.

– Что?

– Что ты его. Мы все его.

– Хатуль – нет.

– Хатуль другое. Он не из нашей семьи. Он сам по себе. Вот сюда наступай, видишь?

Олег наступал, но не видел. Ему бы навигатор, спички и воды. Нужно только определить направление и идти. Еще бы оружие, от диких зверей. Хотя…

– Вот сейчас правильно наступил, – сказала Настенька.

– Правда? – с сомнением спросил Олег.

– Я никогда не вру, – сказала Настенька. – Просто не показываю другую сторону.

Когда Ба-бо докурила туман, она поднялась, послушала птиц и сказала:

– Не поспеть. Чтобы Дедушка выжил, нам нужны добрые кони.

– Я не хочу на огород, – сказал Хатуль. – Меня там опять убьют.

– Обождешь за оградой. Потом будешь позади Настеньки.

Настенька захихикала в ладошку. Кнур посмотрел недовольно. Из-за выпирающих нижних зубов Олег сначала подумал, что Кнур слабоумный. Но чем дольше они шли рядом, тем больше Кнур казался самым нормальным из всех.

– Не бойся, братка, думай, что все это не взаправду, – сказал ему Кнур. – А если нужно будет отыскать смысл, я всегда помогу. Я спец в поиске чего угодно, ведь все, по сути своей, гриб. – Он рассмеялся.

Олег хотел спросить, при чем здесь грибы, но Кнур посадил Ба-бо на плечи, и не осталось ни времени, ни сил на разговоры.

До огорода шли быстро и молча. Олег попытался узнать, что это за место, но никто не ответил.

– Увидишь, родненький. Чего заранее понапрасну переживать? – Хатуль подмигнул и прошел мимо.

Начался дождь. Сначала листья задергались, как припадочные, и только потом Олег почувствовал капли. Настенька сломила огромный, выше ее роста, борщевик. Накрыла его одной из юбок, и получился зонт. Под зонтом были они все. Так близко, что стало тепло. Олег чувствовал дыхание огромного Кнура – глубокое и ритмичное. Настенька дышала часто, фыркая и смешно морща нос. Хатуль смотрел на дождь с презрением, брезгливо отбиваясь от случайных капель.

– Дождь придумали водяные, чтобы выходить на сушу и портить человеческих девок. Потому что бабы-рыбы холодные и склизкие.

– И в чем мораль? – спросила Настенька.

– Мораль в том, что, когда одному хорошо, остальные обычно страдают.

Дождь закончился внезапно. Как и лес. Те деревья, которые не успели подвинуться, рассекло пополам, и они продолжали расти и кровоточить смолой.

Огород был совсем как настоящий – ровные ряды посадок, теплица и поле. Вдалеке неприятный дом с забитыми окнами.

Кнур аккуратно опустил Ба-бо на землю рядом со всходами. Они были похожи на продолговатую редьку, растущую плодом наружу. Ба-бо постучала по ним, как по арбузу.

– Почти поспели, – сказала Ба-бо.

– А что это?

– Олежка, если бы у тебя был хоть один шанс не узнать, я бы первый за тебя порадовался, – ответил Хатуль из-за деревьев – на огород он так и не зашел.

– Выбирай, касатик. Хорошо выбирай, сердцем. Пройди по всему полю и найди самую подходящую пару. Схватись за них обеими руками и тяни. Только не выпускай, иначе все.

– Что все?

– Иди, Олежа, иди скорее, Дедушка в беде.

Олег пошел по полю. Земля была жирная, рыхлая, червячная после дождя. Он присел у пары отростков, поскреб их ногтем. На ощупь они походили на трубчатые кости из супа.

Он почувствовал вибрацию под ногами, что-то толкнулось изнутри. Олег вскочил, попытался бежать, но быстро увяз. Увидел рядом с собой два отростка, у одного был сколот край. Схватился и потянул.

– Сгинет, – равнодушно прокомментировал Хатуль, облокотившись о дерево.

Ба-бо цыкнула и с тревогой покачала головой. Настенька рассматривала узор на одной из юбок. Кнур носком ботинка нервно разрывал землю.

Олег тянул костяные отростки – они то выходили, то брыкались, то пытались проткнуть собой его шею. Когда он вытянул их высотой по колено, показался сам овощ – буро-грязный, в крови и свалянной шерсти.

– Совсем неспелый, – сказала Ба-бо. – Кого же я приведу Дедушке?

Овощ с отростками дернулся сильнее, открылись глаза с горизонтальными зрачками.

Рога боднули Олега. Сквозь туман по огороду поползло бесконечно-протяжное проклятие: «Ме-е-е-е-е».

Огромный козел, весь в крови и слизи, наконец выкопался из-под земли. Олег оказался у него на спине – тоже в крови, своей и козлиной. Одна рука соскользнула с рога. Настенька сжала юбки.

Олег вцепился в мокрую шерсть, козел взбрыкнул раз, другой и начал мотать башкой. Олег успел ухватиться за второй рог. Прошептал на ухо:

– Тш-ш-ш, тише-тише, ты мой – я твой. Тш-ш-ш. – Он не знал, как прибалтывать козлов-из-под-земли, но чувствовал, что все правильно. – Ты мой – я твой. Тш-ш-ш.

Кровавый козел сделал несколько кругов по полю и стал сбавлять ход. Олег погладил его по свалявшейся шерсти. Козел нервно мотнул головой, но проткнуть рогами уже не пытался.

Олег подъехал к Ба-бо, Настеньке и Кнуру.

– Добрый урожай, касатик! – с гордостью сказала Ба-бо.

– Горжусь, братка!

– Молодец, Олежа. – Настенька повзрослела и стала молодой девушкой.

– Поздравляю, что не сдох. Мы сегодня поедем или как? – послышалось из-за деревьев.

Кнур вприпрыжку побежал на поле. Легко и быстро вытащил себе козла – чистого, с длинной шерстью, заплетенной в косы, и с черными бубенцами. Кнур смотрелся на огромном козле как на маленьком пони. Олегу показалось, что он красуется перед Настенькой.

– Только подумать, свинья на козле, – прокомментировал Хатуль.

Ба-бо перевернула трубку и дунула в нее, как в свистульку. Красивый белый козел сам вырылся из-под земли, сам отмылся в дождевой воде и присел, чтобы Ба-бо могла на него забраться.

Настенька поправила юбки и тоже пошла в поле. Она выбирала дольше всех – ходила, веяла, болботала. Вырыла небольшую яму, посмотрела козлу в глаза, пошептала. Козел еще немного полежал в земле, потом откопался и, как пес, пошел рядом с ней.

Из домика-конуры вышел рогатый старик. Посмотрел в их сторону, сплюнул. Пошел на поле и начал тянуть отростки. Выкопался черт. Старик показал ему на Олега и шепнул: «Жрать».

– Жрать-жрать, – ответил черт и побежал к Олегу.

– Что за черт?

– Обычный, – пожала плечами Настенька. – Пока не убьет, не остановится.

– И он теперь всегда будет за мной ходить?

– Сказано тебе, пока не помрешь, – сказал Хатуль, забираясь на козла Настеньки. – Они всегда за нами ходят. С ними хотя бы не скучно.

– Вперед, касатики! Дедушка ждет, – крикнула Ба-бо, и козлы понеслись.

Они мчались не разбирая дороги. Скакали так, будто деревьев не было вовсе.

– Как они это делают? – спросил Олег.

– Просто помнят времена, когда здесь было поле.

Олег скакал в самом конце, чтобы ошметки грязи и крови от его неспелого козла не летели на остальных. Иногда он оборачивался и видел преследующего черта. Сначала пугался, но к полудню привык. А к вечеру черт устал и начал отставать.

На привале Олег снова погладил кровоточащего козла с отколотым рогом.

– Не истечет кровью?

– Он просто неспелый. – Взрослая уже Настенька тоже погладила козла по окровавленной шее. – Дозреет в пути. Главное, ты выбрал правильно.

– А что, если неправильно?

– Тогда был бы черт. Уволок бы тебя под землю, и ты бы там умер. А потом пророс козлом.

Ба-бо поговорила с совами, раздала им мышей и сказала:

– Теперь надо уважить костер. Время для истории.

Все снова посмотрели на Хатуля. Он закатил глаза.

– Если вы так хотите историй, родственнички, то слушайте про семью.

История семьи

Однажды давным-давно Бониш шла из города в город. День был такой жаркий, что кожа на ее сандалиях начала плавиться и жечь ноги. Тогда Бониш устроилась под тенью огромного дерева. Сбросила сандалии, подняла юбки, обмахиваясь, и разложилась подле ствола всем своим горячим, как этот день, естеством. Наслаждаясь прохладой, она сама не заметила, как уснула. Пока она спала, дерево закачалось, призывая ветер, и семена посыпались на землю. Одно из них упало прямо в неприкрытое лоно спящей Бониш. И проросло там. Через девять лун Бониш родила Сабнака.

– Эта сказка привирает, – с недобрым прищуром сказала Ба-бо.

Хатуль развел руками.

– Сделал, что мог. Осталось только умереть.

Ба-бо коротко хохотнула, став похожей на курицу, и тут же сказала:

– Олежа, а приведи-ка мне медведя.

– Медведя? Где я его возьму?

– В лесу, касатик, в лесу. Совсем это несложная задачка, ведь ты уже здесь. И медведь где-то неподалеку. Так совы говорят.

– Но там темно. И там черт. Что, если я заблужусь и не найду дорогу обратно?

– Заблудиться в лесу нельзя. Заблудиться можно только в самом себе, родненький, – прокомментировал Хатуль.

Олег не понял, говорит Хатуль всерьез или, как всегда, издевается.

Он встал, посмотрел на всех, как бы приглашая с собой. Но все молчаливо отказались. Тогда Олег развернулся спиной к огню и пошел один.

Постепенно он так отдалился, что стало совсем темно. Но Олег точно знал, где огонь, как раньше всегда знал, где ближайшее метро. Мыслей не было, но и страха тоже. Если бы не комары, он подумал бы, что умер.

– Темной ночи, – поздоровались с Олегом из темноты. Голос был приятный.

– Темной.

– Охотите медведя?

Олег начал привыкать к темноте и рассмотрел силуэт женщины в шляпе с широкими полями.

– Не охочу, просто ищу.

– Помочь?

– Не стоит. Моя семья меня проверяет. Кажется, я должен справиться сам.

– Ну лишние пятнадцать минут погоды не сделают. Посидите со мной.

Женщина из темноты холодной рукой коснулась Олега и притянула к себе. Это было неприятно, но как-то по-особенному чувственно. В голове сделалось шумно, деревья закружились.

Постепенно стало светлеть, как будто из-за стволов выкатывалось солнце. Запахло перегаром.

– А-а-а, погань, это ты! Я-то иду и думаю, чьи это споры.

– Вот и иди куда шла, курица пьяная. Этот мой.

Олег наконец-то рассмотрел женщину в шляпе и тут же отдернул руку.

– Хренов в панаму, – сказала светящаяся и размахнулась.

Кулак пролетел мимо. Она потеряла равновесие, но устояла на ногах и ударила еще раз. Часть грибной шляпки и лица разлетелись пластинчатой трухой. Из шеи полезли белые черви с любопытными черными точками-головками.

Женщина попыталась прикрыть раскуроченную голову.

– Мразь! – Она подняла кусок отлетевшей красной в белую точку шляпки и убежала в темноту.

– Я это… – сказала светящаяся, – потеряла одну вещь. Отведи меня к своему клыкастенькому братцу.

Олег встал с подветренной стороны.

– Какому братцу? Вы пьяны. Давайте лучше отведу вас домой. Ну или как это в лесу называется.

Светящаяся вдруг задумалась и начала слишком сосредоточенно смотреть в одну точку, как будто забыла все слова разом. Потом прикрыла ладонью рот и быстро побежала в кусты.

– Волосы подержать? – почти искренне заволновался Олег.

Светящуюся рвало жемчугом, золотыми цепочками и перстнями. Перстни были большие и особенно болезненные.

Когда все закончилось, она достала фляжку, оперлась о дерево и сделала несколько больших глотков. Протянула Олегу…

Он взял аккуратно, понюхал и поспешно вернул обратно.

– Спирт?

– Спирт. Веди!

– Я не могу сейчас. Мне нужно найти медведя.

– На вот тебе перо из задницы. Загадай себе медведя.

Она действительно залезла в штаны и достала оттуда перо, которое еще ярче осветило лес.

Олег машинально взял перо, потому что желание потрогать красоту было сильнее всех других когда-либо испытываемых желаний.

– И что, просто загадать медведя?

– Ага.

– Загадал.

– Ну пошли, чего расселся, исполнение желаний так не работает.

– А я думал, все как-то сразу. Само.

– Смешной ты. Как зовут?

– Олег.

Мутным взглядом она осмотрела его с ног до головы.

– Я примерно так и подумала.

Из-за дерева странной, развязной походкой моряка вышел медведь.

Олег от неожиданности сжал руку светящейся. Рука была теплой, даже горячей.

– Здравствуйте, вы не могли бы пойти со мной? – сказал он медведю.

– Ну ты даешь, Олежик, – засмеялась она.

Медведь обошел Олега и пошел дальше.

– Я тут недалеко знаю прекрасный улей, – начал он.

Медведь удалялся.

– Может, сахар хотите? – Он достал из кармана кусок рафинада.

Медведь остановился и оглянулся.

– Куда надо топать?

– За мной. Куда-то туда. – Олег показал направление, которое хорошо ощущал, но объяснить не мог. Медведя это вполне устроило.

– В лесу все ведутся на сахар? – шепотом спросил Олег.

– Как и в городе. – Светящаяся протянула Олегу фляжку.

Он взял и выпил.

– Вот только не она! – сказал Хатуль с дерева. – Я полностью оплатил перо, если со сказкой возникли какие-то трудности, это не моя вина – надо было на месте проверять.

– Под хвостом себе проверь, я не по твою душу, – улыбнулась ему светящаяся.

Медведь стоял так близко к Олегу, что ему захотелось погладить жесткую шерсть.

– Не лапай, – сказал медведь.

Олег дернулся, но потом все равно незаметно прикоснулся. На ощупь медведь был как камыш, а рука потом еще долго пахла земляникой.

Светящаяся встала перед Ба-бо прямо в огонь. Огню это понравилось.

– Ба-бо – мое почтение. Мне бы твоего внучка на пару слов.

– Что потеряла, милая?

– Клетку, Ба-бо, чертову клетку.

– Может, украл кто?

– На ней чары. Невидимые. Никто бы не украл.

– Найдешь, касатик? – спросила Ба-бо у Кнура.

– Найду.

Хатуль бросил в него шишкой с дерева.

– А мне что за это?

– Жемчуга? – рассмеялась светящаяся.

Настенька хохотнула из темноты.

– Поздно уже, успеете еще сговориться, – сказала Ба-бо и достала трубку. – Ты посвети мне до утра, а завтра ночью клетку разыщете.

Светящаяся кивнула.

– Что это за клетка? – спросил Олег.

– Мой дом. Если не буду в нее возвращаться, погасну.

– Не дом, а какое-то проклятье. Зачем всюду таскать за собой клетку? Да еще и невидимую?

– Ой кто бы говорил! Мы все так делаем. Просто ваша клетка менее материальная, – сказала светящаяся и сделала два больших глотка.

Олег вытянул из ее волос золотую цепочку.

– Я же говорил, надо было подержать.

Ба-бо подозвала медведя. Он подошел и тяжело опустился на мохнатый зад. Ба-бо выкурила из трубки прялку и принялась вычесывать медведя. Потом ткать нить. За ночь Ба-бо связала девять медвежат. Утром они бежали за козлами и нитками-хвостами заметали путь.

Днем цикады стрекотали так громко, что Олег перестал слышать собственные мысли. Светящаяся ехала на козле вместе с Ба-бо и была совершенно обычная – не пила, но и не светилась. Только пела грустно-веселые матерные песни. Ба-бо подпевала, но без души, утекая в тяжелые раздумья. Ее козел сбавил шаг, а потом остановился, нервно подергивая башкой.

Дорогу перебежал дохлый заяц. Олег понял, что заяц дохлый, еще до того, как почувствовал запах.

– Знаю, что идешь. Не поспеешь, – сказал дохлый заяц.

– Это мы поглядим, – ответила Ба-бо.

В луже плеснула хвостом щука с вываренными белками. От коры сухого дерева отделился безглазый человек с уткой на плече. Утка была из одних костей – мертвая, но крякала.

Кнур уже слез со своего козла и сделал шаг вперед. Олег был благодарен ему за это. Впервые со стука в дверь ему стало по-настоящему страшно.

Безглазый достал из-за спины топор.

– Твоему Деду несу. А потом и всем вам.

– Он зацветет! – сказала Ба-бо. – Я костьми лягу.

– Ляжешь, старая, в этот раз обязательно. Но жертва твоя ничего уже не решит.

Человек с уткой посмотрел на Олега. Из пустых глазниц посыпались перепелиные яйца – маленькие и круглые.

Безглазый взял одно и швырнул в Кнура. Тот увернулся. Следующее полетело в Олега.

– Берегись! – крикнула Настенька.

Олег застыл, смотря на маленькое, но почему-то такое жуткое яйцо. А ведь тетка предупреждала, думал он и оставался на месте. Потом только и успел, что выставить вперед руки, как в той аварии два года назад.

Правую как будто прострелили. Олег чувствовал, что из нее льется жидкое, тягучее, горячее. Течет и тут же застывает.

Он открыл глаза и увидел, что из правой руки течет асфальт. И все яйцо в жидком асфальте, и трава вокруг.

– Нормально, – прокомментировал Хатуль.

– Дурная кровь. Всех вас уничтожу, – сказал безглазый и рассыпался костями. В них прыгнул заяц, нырнула щука и залетела утка. Через минуту остался один пепел. А через две – не осталось ничего.

– Дрянь, – сказала Ба-бо. – Ты, касатик, молодец, но не надо бы так. Не порти лес.

Она плюнула на асфальт, и он начал медленно обрастать темным мхом.

Олег сидел у поваленного дерева и смотрел на руку с глубоким порезом. Рядом села светящаяся.

– Как твое имя? – спросил Олег.

Она уже привычно протянула фляжку.

– Не все ли равно. Тебя же зовут не тем, кто ты есть на самом деле.

– А кто я есть?

– Ну ты Маугли. Ты ошибка. Тебя должен был вырастить лес, но выкрал и вырастил город. Тебя здесь быть не должно. Как и нас. Мы тут все немножечко ошибка.

– Тс-с-с. – Появившаяся из темноты совсем взрослая Настенька приложила палец к губам: – Не болтай.

Светящаяся замолчала.

– Ба-бо хочет рассказывать костру истории. Идемте.

– Сегодня, касатики, расскажу быль про братку и братку, – начала Ба-бо.

История двух братьев

Давным-давно, когда сердца деревьев еще не затвердели, а люди только начали появляться и лепить себе подобных из глины, жили в слепом мире два брата. Были они потомки одноглазого отца, вселенской пыли и деревьев.

В один день начали они игру в прятки. Старший встал за дерево, но младший его быстро нашел. Старший залез на дерево, но младший все равно нашел его. Тогда старший стал деревом. И младший искал его сто лет.

За сто лет он научился превращаться в птицу, чтобы найти старшего в небе, научился превращаться в рыбу, чтобы найти старшего под водой, научился превращаться в яйцо, чтобы найти старшего в лимбе, научился превращаться в зверя, чтобы найти старшего в лесу. Он научился превращаться и в вещь человека, и в самого человека, чтобы найти старшего среди людей.

Но, пока они играли, люди успели сочинить себе богов. И пришли боги, и сказали, что отныне все будут теми, кто они есть. И мир перестал меняться и полностью застыл.

Тогда старший брат навечно остался деревом, а младший – навечно растворился в животном, яйце, рыбе, птице, вещи человека и человеке.

Каждый обвинил другого в своей участи, и началась вражда. Ведь если один умрет, игра в прятки прекратится и второй брат снова станет собой.

Когда Ба-бо закончила говорить, костер надтреснул и полыхнул искрами.

– Понравилось. Еще хочет, – улыбнулась Ба-бо.

– Могу рассказать про деву-лису, которую люди поймали в курятнике, – сказал Хатуль.

– И что же там было? – спросила Настенька.

– Ну, люди поймали деву-лису в курятнике.

– Это мы уже слышали, – сказала Настенька.

– Вышла полная Луна и спросила лису: «Внучка князя Патрикея Наримунтовича, у тебя столько же хвостов, сколько у меня лиц. Будешь моей доченькой?» Лисе некуда было деться, и она сбежала из курятника прямо на Луну.

– И в чем тут мораль? – спросила Настенька.

– А мораль, моя дорогая несестрица, в том, что даже стохвостой лисе не провести старую мудрую Луну – долги приходится отдавать.

– Тебе об этом известно лучше всех, касатик, – закончила спор Ба-бо. – Отдыхайте, завтра долгий день.

Ночью Олега разбудила светящаяся. Более блеклая, как будто одна из лампочек в ней перегорела.

– Олежка, идем клетку искать.

– Я даже не знаю, как она выглядит. Как искать то, чего никогда не видел?

– Искать за нас будет Кнур, а мы только так, доискивать.

Олег шел и ежился от ночной прохлады. Светящаяся шла и каждые двадцать шагов отпивала из фляжки. Кнур шел почти как козел – не разбирая дороги и не замечая деревьев.

– Зачем делать невидимые вещи? – спросил Олег.

– Она не всегда такой была, но я попросила, и ее заколдовали.

– Зачем?

– Задолбали красть. Она же золотая.

Олег присвистнул.

– И Кнур найдет?

– Конечно. Он все находит. У него нюх. Говорят, он и тебя нашел.

Светящаяся протянула Олегу фляжку. Ему показалось, что с сочувствием.

– Вот здесь. – Кнур вдруг остановился. – От того болота до во-о-он той сосны.

– Которой? – не понял Олег. – Тут везде сосны.

Светящаяся закатила глаза.

– Тогда я к сосне, Кнур здесь, а ты к болоту. Иди осторожно – если запнешься, можно ногу перешибить. И вот вам по перу. Они не волшебные, так, для посветить.

Олег взял перо и пошел к болоту. Он не спешил, расправил плечи и наконец-то перестал мерзнуть. Вдохнул, выдохнул и понял, что живой. Такой живой, каким не был никогда. Такой живой, как если на рассвете перед казнью к нему пришли и сказали, что казни не будет. Такой живой, как если зашел в болото и ласково тонешь, но не боишься.

Олег дернулся. И еще раз. Окончательно проснулся. Перо в его руке погрузилось в жижу и тускло осветило ее изнутри, как сквозь закопченное стекло.

– Привет, моряк, – сказала девушка. – Тонешь?

Она была совсем близко и тоже по пояс в жиже.

– В некоторой степени, – сказал Олег и снова дернулся. – Я смотрю, вы тоже хорошо проводите время. Не поможете?

Девушка засмеялась и с видимым усилием, но все же достала из топи огромный, уже подгнивший рыбий хвост.

– Ага, понятно, – сказал Олег и заорал: – Кну-у-у-ур! – Тут же понял, что имена стоит знать хотя бы для того, чтобы позвать на помощь. – Светя-я-я-я-ящаяся!

– Да не ори ты. – Русалка приложила к его рту указательный палец с длинным загнутым когтем.

И Олег онемел.

– Ты не ори, послушай.

Олег с трудом вытащил левую руку из топи. Он кричал, но было слышно одно лишь утробное урчание болота. Пытался зацепиться хоть за что-то, но только бил по тине рукой. Догадался вытащить и правую, чтобы заасфальтировать все вокруг, но она сама практически застыла, будто погрузившись в бетон.

Русалка потянулась к нему, Олег дернулся и ушел под воду, заглатывая жижу. Появились силы сопротивляться. Левая рука ухватилась за что-то шершавое. Твердое. Он подтянулся, увидел рядом с собой дерево. Олег обнял дерево и посмотрел на левую ладонь. Теперь она раскрылась раной и целым кустом мелких деревянных заноз.

Олег забрался на дерево, но до края болота было еще далеко. Русалка лежала на трясине, как будто загорая, и наблюдала. Он выставил руку, зажмурился. Рука дернулась от боли – чуть правее выросло еще одно дерево. Олег попытался перебраться на него.

– Не уходи, морячок. Я тут сгину, высохну вместе с топью. Перенеси меня в реку.

– Не интересует, – сказал Олег и вырастил еще одно дерево, теперь точнее и ближе к себе.

Когда начало светать, Олег вышел к тому месту, где они расстались ночью. Светящаяся и Кнур сидели на траве. Светящаяся вскочила:

– Что случилось?

– Купался, – ответил Олег.

– Как водичка? – поинтересовался Кнур.

– Клетку эту долбаную нашли?

– Нет. Не понимаю. Она здесь и не здесь. Впервые со мной такое. Ты прости, – сказал Кнур светящейся, – нам идти надо. Клетка твоя тут, это точно, ты еще поищи.

Олег прошел мимо светящейся, не поднимая глаз. С него капала мутная дрянь, и чувствовал он себя так же дрянно.

Кнур шел впереди. Олег пытался ступать по его следам, хотя и так понимал, о чем тот думает.

– Скажи, а поблизости есть озеро или река? – Олег прекратил пытаться встать на следы Кнура и наконец-то пошел по своим мыслям.

– Ручей по дороге. Там и отмоешься, братка.

– Неправильно это, – сказал Олег и побежал обратно. – Я скоро!

Олег вернулся к болоту. Русалка обнимала деревья, которые он вырастил, и хрипло пела, кашляя и задыхаясь.

– Черт с тобой, идем. Ручей подойдет?

Русалка улыбнулась редкими щучьими зубами:

– Сгодится.

Олег взял ее на руки и понял, что ни о каком ручье речи нет – он донесет ее в лучшем случае до Кнура.

– Погоди, – сказала русалка. – Пусти.

Олег неловко положил ее на землю, она шлепнулась, забила хвостом и поползла в сторону болота. Нырнула в него и пропала.

– Не ладится у тебя с бабами, Олежа, – сказала подошедшая сзади светящаяся. – Даже полугнилая рыба с тобой не хочет.

– Да погоди ты.

Олег сел и стал ждать. Светящаяся села рядом.

– Это я деревья вырастил, – сказал он и показал на деревья в болоте.

– Классно, – оценила светящаяся. – Видела фокусы и покруче, но ты и правда молодец. У тебя теперь из правой асфальт, а из левой – деревья, – сказала она и рассмеялась.

– А ты блюешь жемчугами и таскаешь из штанов волшебные перья, – сказал Олег и тоже начал смеяться.

– Я еще яблоки могу. – Светящаяся от смеха повалилась на спину.

Они катались по траве и смеялись. Успокаивались, вытирали слезы, смотрели друг на друга и снова не могли сдержать смех.

К ним вылезла русалка, таща за собой веревку.

– Подсобите, мать вашу!

До наступления настоящего крепкого утра они тянули из болота что-то тяжелое, но в итоге не вытянули совершенно ничего – конец веревки был привязан к пустоте.

Олег снова онемел. Светящаяся глотнула из фляжки, а потом обняла и поцеловала русалку прямо в тухлые губы.

– А твоя баба-рыба не промах! – Светящаяся хлопнула Олега по плечу и побежала к своей клетке. Обняла пустоту, со скрипом открыла дверцу, вошла внутрь и засияла так, что у Олега заболели глаза.

– Идем, моряк, – сказала русалка, – хочу снова жить.

Кнур отказался нести русалку, потому что у него аллергия на рыбу. Поэтому всю дорогу до ручья ее тащил Олег.

Через некоторое время он услышал шум позади и увидел черта.

– Жрать-жрать! – кричал догоняющий их мелкий черт.

– Ну почему именно сейчас? – вздохнул Олег и положил русалку на землю. – Хорошо, давай, жри меня! – заорал на черта и развел руками в приглашающем жесте. – Вот он я! Только, дружище, давай в очередь – сначала моя поехавшая семья, потом светящиеся бабы, медведи с сахаром, кони эти с огорода, потом русалки, а потом уже ты. Идет? Иначе не хватит меня на всех! Понял?!

Черт остановился и клацнул зубами.

– Не впечатлил, – сказал Олег и с трудом закинул русалку на плечо.

– Братка, ты лучше из приседа. Спину не надрывай.

Олег посмотрел на Кнура, сказал что-то одними губами и зашагал дальше.

– Боже, почему ты каждый раз притаскиваешь нам всякую дрянь? – прокомментировал их появление Хатуль.

Олег аккуратно положил русалку в ручей. Поправил ей хвост. Ручей был мелкий, как гроб, но она полностью в него погрузилась. По течению поплыли струпья.

– Какая мерзость, – сказал Хатуль.

Русалка вынырнула, окатив его брызгами. Она была совсем другой – как будто скинула старую кожу и стала новой.

– Спасибо, моряк! Бывай.

Олег помахал ей и почувствовал, что тоже стал как будто совсем новый.

– Ну что, касатики, настал этот день. Скоро мы придем к Дедушке, чтобы защитить его цвет. И будет война. И будут жертвы, – сказала Ба-бо.

Все молча кивнули и сели на козлов.

Чем ближе они подъезжали к Дедушке, тем темнее становилось. Крона сделалась настолько плотной, что не пропускала свет. Олег слез с козла, который почти перестал кровоточить, и начал обходить ствол дерева. Оно было широким, как автотрасса, и высоким, как небоскреб. Олег смотрел и не видел конца.

– Обнимем Дедушку, – сказала Ба-бо.

Они взялись за руки, но сомкнуть их вокруг ствола так и не смогли. Хатуль только наблюдал, очищая пальто.

– Будем готовиться, – сказала Ба-бо и начала выкуривать тяжелые грозовые облака. От них стало окончательно темно. Потом Ба-бо выкурила вокруг дерева приземистый дымный дом с толстыми стенами, в котором все смогли спрятаться.

– Ну что, касатики, пришло наше время. Видите, почки скоро лопнут – завтра Дедушка зацветет. А до тех пор мы должны охранять и сберегать его.

Все снова молча кивнули и разошлись по углам дымного дома.

За деревьями показался огромный дохлый заяц.

– Урагша-а-а! – закричал дохлый заяц, и из-под земли начали выкапываться большие бурые муравьи с ульями вместо голов. Муравьи, быстро перебирая лапами, побежали к дымному дому.

– Олежа, доставай сахар! – крикнула Ба-бо. – Кнур, ты знаешь, что делать.

Кнур знал.

Муравьи ползли на сахар, Кнур отрывал их головы и кидал обратно. Они катились и взрывались бурым. Пчелы из улья жалились шрапнелью. Это продолжалось так долго, что стало походить на бесконечный конвейер. Олег даже заметил красоту в ритмичности происходящего.

На несколько минут все стихло. Олег оказался рядом с Хатулем.

– Сахара больше нет, – сказал Олег. – Тебе страшно?

– Я не боюсь, это всего лишь жизнь. Отдам ее чужой войне и начну жить следующую. Их у меня девять, как понимаешь.

– И которая эта?

– Не знаю, может, девятая, – сказал Хатуль и вышел из дома.

На него уже бежали люди с оленьими головами, а он стоял посредине поля и громогласно говорил на весь лес: «Я великий баючий кот, рассказывающий сказки! Эта сказка вам на бесконечную, как смерть, ночь». Пальто его развевалось, хвост оплетал глотки людей-оленей и укладывал их на траву.

Кнур положил свои большие теплые ладони на уши Олега. Покачал головой. И Хатуль рассказывал сказку, и люди с головами оленей переставали воевать, засыпали и умирали, не успев добежать до дымного дома.

Но постепенно некоторые просыпались и начинали бить Хатуля рогами, а потом и ногами с волосатыми копытами.

Тогда Кнур превратился в огромного каменного кабана. Он побежал, надевая на клыки человекообразных крякающих уток и дохлых зайцев с луком и стрелами.

Стрелы попали в Кнура столько раз, что он стал похож на дикобраза. Он искал нужного дохлого зайца среди других дохлых зайцев и сброшенных заячьих шкур. Находил, убивал, но заяц оживал уткой, и все повторялось сначала.

Настенька вышла из темноты дымного дома сотней Настенек. Некоторые из них были беременны собой, другие укачивали себя на руках или уже подросших держали за руку. Некоторые были юны, некоторые стары или уже мертвы. Они сплели лисьи хвосты, выстроились в хоровод и стали отражением Луны.

Из-за деревьев показались люди с щучьими головами. Они вели на цепи жуков-короедов размером с собаку.

Лесной ручей разбух от воды и начал превращаться в море. И море затопило лес. Сначала по нему пошла рябь, потом рябь превратилась в волны и постепенно слилась в одну огромную волну ростом с Дедушку-дерево. Волна ударила в спины щучьеголовым и разлилась, пенно преклоняясь перед Дедушкой. Настенек сделалось меньше, но они продолжили водить хоровод и звать волны.

Последняя волна смыла последнюю Настеньку.

Пробежал мертвый заяц, появился человек без глаз. Олег дернулся, но Ба-бо остановила его маленькой пятнистой рукой.

– Дедушка ждет внука. Внука в жертву. Умри ради Дедушки. Дай ему попить своей крови. – Ба-бо протянула ему нож.

– Ты меня для этого сюда вела? Чтобы принести в жертву?

– А тетка тебя не предупреждала? Делай, что велят старшие, касатик, – сказала Ба-бо и ласково погладила его по голове. – Пойду умру, – сказала она и вышла из дымного дома.

Низкая, как пень, Ба-бо встала напротив бесконечно высокого безглазого. Из выкуренной ею тучи пошел дымный дождь, который, падая, поджигал землю. Утка на плече безглазого загорелась и улетела.

– Отойди, – сказал он. – Это наше с ним дело.

– Я родила и вырастила столько демонов, сколько тебе и не снилось. С одним точно справлюсь.

– Он зло. Злом был, злом и умрет.

– В каждом человеке должно быть место для зла. Как в природе должно быть место для смерти. Если Дедушка не будет цвести, люди перестанут быть людьми.

– Ты ответишь за каждого, про́клятая Бониш. Убить тебя – великая честь.

Безглазый превратился в щуку, которая залила горящую землю водой, потом превратился в утку и разогнал туман.

Руки Бониш проросли ветками, на каждой из них сидела хищная птица. Они взлетели все разом, заклевывая и разрывая утку.

Но утка восстала дохлым зайцем, и все, кто клевал ее отравленную плоть, тут же упали мертвыми. На земле стало черно от трупов птиц. Бониш шла по ним, ломая бесполезные крылья и пытаясь отыскать зайца.

Под ногами Бониш хрустнула скорлупа, но она приняла это за хруст крыла. Из яйца выпала игла и стала человеком позади Бониш.

Безглазый вынул из себя ребро и заколол Бониш в спину. Острие прошло насквозь, и из легких появилась тонкая струйка дыма.

Дымный дом растворился. Олег остался один и начал выращивать вокруг себя и Дедушки огромные деревья и одевать их в асфальтовый панцирь. Составлял их одно к другому так, что получался забор. Внутри этого забора не осталось света. Был только он, его дед и трещины. И трещин было все больше.

Олег стоял рядом с Дедушкой. Слышал, как кричат Настеньки, как молча умирает Кнур. Как Ба-бо превращается в дым.

Олег протянул руку и коснулся коры. Достал из кармана последний, завалившийся за подкладку, сахар. И нож. Сделалось обидно и сладко. Ужасно не хотелось умирать. Даже ради Дедушки. Но если вся семья пошла на это, то и он должен.

Олег целился в шею.

Но дохлый заяц сбил его с ног. Потом подбежали чьи-то копыта. Много волосатых копыт. Асфальтовые деревья стали рушиться, а за ними и весь мир.

* * *

Олег думал, что умер, – тетка ведь предупреждала. Но он открыл глаза. Было светло, даже слишком. Олег не сразу понял почему. А когда понял, заплакал от обиды. Совсем как маленький. Подошел к громадному поваленному стволу Дедушки, погладил его шершавую кожу.

– Прости, Дедушка.

Олег запрыгнул в центр пня. Постоял немного. Присел. Потом лег на бок, притянув колени к груди.

Он завыл о деде, которого не знал, о лесной жизни, которой никогда не жил. О Ба-бо, Кнуре, Настеньке и даже о Хатуле. Все умерли в этой войне, а он не смог.

– Это уж слишком. Ты еще пади на колени, вскинь руки и кричи в дождь.

– Что? – Олег привстал и увидел Хатуля.

– Я умер за них и выплатил долг. Хочешь историю? Настоящую.

– Не все ли равно? – Олег опустил голову обратно на влажный пень.

– О, это хорошая история. – Хатуль расстегнул штаны, помочился на древесное тело Дедушки и начал.