Read the book: «Ступеньки в темноту»

Название: Ступеньки в темноту

Автор(-ы): Сумеречный скриптор

Ссылка: https://author.today/work/232016

Старая Усадьба

Больше всего на свете, я ненавижу, когда меня щекочут! А началось всё в мой одиннадцатый день рождения, когда мы с пацанами решили облазить заброшку на окраине нашего города.

Говорят, ещё в царское время, там был особняк какого-то помещика. Потом там организовали какой-то музей после Революции. Во время войны музей был почти полностью уничтожен. Немцы, когда отступали, пёрли всё, что могли унести, а что не могли – жгли. После войны музей восстановили, но потом, по непонятным причинам, закрыли. Почему закрыли, спросите вы? А, вот, тут, друзья мои, самая мякотка! Говорят, что живший тут барин поехал кукухой на почве оккультизма – вроде персонажей лавкрафтовских ужасов. Собирал древности – рукописи, статуэтки, камни, – всё искал способ открыть врата в другие измерения, получить Высшие Знания и научиться подчинять обитателей тамошних плоскостей. Ну, вроде как, отечественный Аль-Хазред, только без «Некрономикона». И, вот, вроде как, что-то ему удалось. Потому что, говорят, он внезапно исчез. Жена его повесилась, вместе с тремя красавицами-дочками...ну, или им «помогли». И точно не люди, судя по обрывкам баек и рассказов. После этого, поехала кукухой и вся дворня и прислуга. Вот, а потом, вроде как, каким-то образом, всё подуспокоилось.

Вот, после войны, говорят, сотрудники музея и посетители жаловались на странное плохое самочувствие, подавленность и головные боли. Потом, сотрудников начали мучить постоянные кошмары. В общем, кто-то даже в Кащенко попал. Вот, так и не стало больше музея, а стал известный на всю округу дом с чертовщиной. В котором местные мальчишки – и я в том числе, – могли проверить свою крутость.

Короче... пришли мы туда, когда солнце уже клонилось к закату. На фоне тонущего в тенях леса зловещий дом казался ещё более жутким. Если бы я знал, что нас там ждёт, если бы послушался своего внутреннего голоса, который криком выл, что не надо туда соваться... Да чего уж теперь! Тем более, поспорил я с местным альфачом, что достану я из дому изразец с печки, или ещё какую-нибудь безделушку. Как же! Хотелось помериться кое-чем! Что, себя что-ли в детстве не помните? То-то и оно!

В общем, в пасть страха попёрлись я, мой друг Вовчик, и кореш альфача Антоха.

По-началу всё шло хорошо. Я проник в дом, перевалившись через высаженное полусгнившее окно, и потопал в воняющую плесенью холодную темноту. До сих пор дрожь пробирает, когда вспоминаю её липкое, обволакивающее прикосновение. Подгнившие доски угрожающе скрипели у меня под ногами, а я пытался не обделаться от захлестнувшей меня волны ужаса.

Я неудачно наступил на совсем сгнившую доску и с воплем и грохотом провалился в подпол. Фонарик я, естественно, пролюбил, но, по крайней мере, остался цел, хотя задница и спина болели жутко, а при падении, мне вышибло воздух из лёгких. Кряхтя, я поднялся на ноги.

– Федька? Живой??? – замелькало сверху. Пацаны, к их чести, бросились мне на выручку, но пока что найти меня не могли.

– Живой! – отозвался я. – Помогите вылезти!

– Ты где?

– Да тут прям! Под носом у вас!

– Ща, погодь, вытащим!

И тут меня обдало волной не то что страха, или ужаса... Я даже не знаю, как это описать... В общем, это похоже на то, когда ты начинаешь тонуть, и понимаешь, что шансов выбраться почти нет. Или же, когда заяц понимает весь безысходный кошмар своего положения, когда оказывается в челюстях у волка. За мгновение, когда клыки прокусят плоть, и ты почувствуешь боль и течение крови по своему телу... Это был не просто ужас. Это было ещё тяжелее, ещё безумннее, ещё безысходнее. Это был чистый инстинкт, ведомый нашим далёким предкам, когда они жались по пещерам, греясь у скудных очагов, прижимаясь к спасительному свету огня и бросая полные страха взоры во тьму древней ночи. Это был безотчётный, чистый, запредельный ужас...

Я почувствовал, что я тут не один, и что нечто во мраке скользит ко мне, обдавая смрадным, прерывистым дыханием. Впрочем, дыханием ли? Умеет ли оно дышать? Что-то прикоснулось к голой коже моих рук, обдаёт ледяным смрадом затылок. по коже побежали мурашки. А может, и не они, а щекотали меня крохотные паучьи лапки, и их становилось всё больше. Меня будто что-то оплетало, обволакивало, а я даже заорать не мог! Меня как парализовало!

Вдруг, в лицо ударил свет фонарика.

– Федька, вылезай! – Вовчик светил мне прямо в рожу.

Меня отпустило, и я рванул на свет.

– Пацаны! – заверещал я, – Выручайте!!!

– Федька, ты...а это чё за...?

– Ааааа!!! – это сорвался на девчачий визг Антоха.

– Ребята, не бросайте! – почти рыдая взмолился я.

Я вспрыгнул на какой-то хлам. Потерял равновесие, в ужасе замахал руками. Грохнулся. Краем глаза выцепил нечто, от чего волосы на всех местах встали дыбом. Надо мной нависала...нависало...я даже не знаю, что! Бесформенное, изломанное, неправильное! То, чего не бывает, ни в коем случае не должно быть в нашем мире! Никогда! И оно тянуло ко мне свои уродливые, удлинённые конечности, похожие на сросшиеся паучьи лапы, или щупальца с извивающимися волосками. Я взвыл благим матом! Не чувствуя боли от ушибов, я рванул снова к свету.

– ПАЦАНЫЫЫЫ!!!! – взмолился я, протягивая к ним руки.

– Хватайся, дебил!!!– орал Вовчик. В дрожащем свете фонарика мелькнула красная вовкина майка. Я вцепился в неё мёртвой хваткой. Меня рвануло наверх. Что-то схватило мою правую ногу – как грубая колючая верёвка затянулась на ней тугим узлом. Даже через парусину штанов я почувствовал ледяной холод. Нездешний. Иной. Дыхание иного, страшного и враждебного всему роду людскому мира. Я снова заорал, дико, срывая голос, начал брыкаться. Ногу рвало из сустава!

Вовкина майка тоже начала угрожающе трещать и расползаться.

«НЕЕЕТ!!! НЕ ХОЧУ!!! МАМА!!! МАААААМОЧКАААААА!!!!» – надсадно выло у меня в голове, или так визжал я... Нихрена не помню!

Руки ребят вцепились мне в предплечья и плечи. Отчаянным усилием, с надсадными, переходящими в визг криками, они рванули меня на себя, выволакивая на доски пола.

Не сговариваясь, мы дали дёру. Так, что едва касались ногами досок. А потом и земли. Успокоились мы только тогда, когда вбежали на площадку у нашего дома.

Бабушке и деду пришлось, вместо чая, отпаивать нас валерьянкой. А нас всё трясло. Заикаясь, мы всё бормотали про страшный дом и чудовище в нём...

Говорят, призраки, обычно, привязаны к определённому месту. Значит, и та страшила не сможет вырваться из дома. А что если это ни разу не призрак? Что если это та тварь, которую призвал из иных миров чокнутый барин?!

В общем, зашибись погулял на Днюху!

С тех пор я и ненавижу щекотку...

Да, и, признаться, панически бояться темноты я стал тоже с того времени.

Стоит мне на ночь выключить свет, как меня снова охватывает ужас, похожий на тот, что я испытал в брошенной усадьбе.

И, порой, мне кажется, что та тварь из заброшенного особняка... Она рядом...

И когда-нибудь, она явится за мной и утащит в вечно голодную мглу...

Музыкант

Это происходит каждую ночь!

Каждую ночь я слышу...

...не знаю, на что это похоже! То ли на поскуливание голодного щенка. То ли на плач безутешного ребенка, или жалобное мяуканье кошки. А может, на странную, мучительно-невыносимую, и в то же время, невыразимо-прекрасную мелодию скрипки. Будто нищий музыкант играет в старом осеннем парке. Я вижу...

Дует пронизывающий октябрьский ветер, срывающий последние золотые листья с почерневших от холодного дождя деревьев. А он стоит, там, у старых клумб...сгорбленный, закутанный в заплатанный плащ, цвета влажной земли, в своем грубом шарфе и широкополой мятой шляпе. Тонкие зябкие пальцы, коченея от безжалостных порывов, нежно сжимают хрупкий смычок. Октябрьский ветер уносит печальную и прекрасную мелодию, в которой слышится человеческий плач и молитва, летящая к серым небесам, за пределы свинцового купола туч. Ветер подхватывает мелодию, уносит на своих крыльях...будет ли ответ? Или музыкант так и останется в безнадежном одиночестве?

Я не видел его уже очень давно.

Все хотел подойти к нему, но не решался, и, вот, теперь, я слышу...слышу его мелодию.

И, порою, мне кажется, я вижу на фоне окна, расчерченного ломкими силуэтами безлистых ветвей, его тонкую, закутанную в плащ фигуру.

Лунная тень

Вы думаете, я сумасшедший!

Черта с два!

Я более нормальный, чем все вы вместе взятые!

Можно ли назвать сумасшедшим человека, который видит истинную правду! Истинную истину! Того, чьи глаза не зашорены ложью и страхом?

У меня, хотя бы, хватает смелости признаться в кошмарной правде, а у вас?! Что есть у вас?! Ваш здравый смысл, который делает из вас слепых щенят, брошенных в черные воды реки ночью?!

Не пытайтесь убедить меня! Прозревший не захочет снова становиться слепцом! О, Боже, как мне еще убедить вас?! Как заставить вас взглянуть в лицо своему страху, признать, что мы не одни на этом свете и, совершенно точно, не являемся его хозяевами! Конечно, вы будете всеми силами цепляться за свою логику, за свою рассудительность! Потому что, если вы признаете меня правым, вам придется признать и то, что вы не гордые цари природы, а всего лишь щепки в бушующем ночном океане, кишащем такими созданиями и тварями, что милосердный разум набросит на них свои спасительные покровы неведения! Вы глупы! Но вы счастливее меня! Может, в том и счастье, чтобы жить и не знать, что скрывается за покровом логики, разума и здравого смысла? Может, в этом и есть счастье, пасть жертвой чудовища, сгинуть в ненасытной пасти, не зная, и не понимая этого?!

Но почему я?!

Почему он приходит ко мне! Сотканный из лунного света! Бесформенный, гротескный! Запредельный! Я даже описать его не могу! Единственное, что я скажу вам: это воплощенный ужас! Порождение безумных горячечных снов, что навевает бледная осенняя луна! Я вижу его! Каждую ночь он приходит ко мне, словно луч, отброшенный неверным лунным светом! И тянет, тянет ко мне свои длинные бледные руки! Да и руки ли это?! И я вижу его так же, как вижу вас! И вы будете уверять меня в том, что он лишь плод моего больного воображения!

А кто, тогда, вы?!

Что ж, ладно...но не говорите, что я не предупреждал...

Я чувствую, скоро наступит мой последний день - когда-нибудь, он-таки доберется до меня.

Тогда, вы поймете, что я был прав...

Самая короткая дорога

Никогда не ходите самыми короткими путями. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что ничего страшного не случится.

Поверьте, случится! И ещё как!

Подумать только, раньше, скажи мне кто такие слова, я бы не поверил! А теперь... Теперь мне ничего не остается, кроме как молиться да пытаться забыть все, что я видел...

Вы можете счесть меня сумасшедшим, но давайте я сначала расскажу свою историю, а потом вы решите, как к ней относиться.

В любом случае, выбор за вами. Хотите верить – верьте. Не хотите – ваше право. Но, только, потом, не говорите, что вас не предупреждали.

Это случилось в один из хмурых ноябрьских дней. Я возвращался с работы, и по пути решил заскочить в продуктовый магазин – купить что-нибудь на ужин.

У самых дверей универмага, прямо на мокром от талого грязного снега асфальте сидел бомж. Грязный, страшный. От него разило резким солоновато-горьким запахом немытого тела и грязной одежды. Его лицо было обезображено капиллярной мальформацией, и бугрилось синюшно-лиловыми наростами, виднеющимися справа под спутанными немытыми седыми патлами. Он протягивал к прохожим грязную руку с обломанными ногтями и побитую цыпками. А прохожие шарахались от него...

Исключением не стал и я. Я сделал так, чтобы он меня не заметил, спрятавшись за компанией весело болтающих и смеющихся студентов... Но потом меня обжег стыд... Знаете, ведь, я считал себя неплохим человеком, следующим своему моральному кодексу, в котором не последнее место занимали эмпатия и сострадание. И те чувства, которые я испытал к несчастному человеку, находящемуся явно в тяжелой ситуации, меня уязвили... Да и заставили испытать чувство вины. Да ты лицемер, батенька! Себе хотя бы уж не ври!

Конечно, думать о себе я не мог. И мне было стыдно выбирать еду, когда там на улице мерз явно голодный и больной человек.

Но что я мог сделать? Разве что…что-то немногое. Выходя из магазина, я вложил в грязную ладонь бомжа 50 р. Всё, что мог, потому что сам был, мягко говоря, небогат. Тот что-то промычал в ответ, но я, словно напакостивший школьник, поспешил дальше.

Чувство злости и отвращения к себе никуда не делось. Монетку кинул – совесть успокоил! Браво, нечего сказать!

Идти нужно было еще пару остановок.

День был тяжелый, хоть и сокращенный, и я чувствовал себя выжатым лимоном. Мне совершенно не улыбалось делать большой крюк по пути домой. Поэтому, я решил срезать, пойдя дворами.

Там, конечно, было темнее, да и дорожки не чистили, и пришлось бы месить ногами грязный снег, перемешанный с почвой, но, зато, доплетусь быстрее.

Спустя мгновение, я уже петлял по извилистой дорожке, змеящейся между угрюмых панелек с жёлтыми глазами окон, темнеющих на фоне иссиня-серого неба, с которого падал мелкий снег. Слякоть чавкала под ногами. Холодный ветер царапал лицо. Над головой проплывали костлявые ветви лип, тополей и кленов, черные, облитые болезненным желтоватым светом редких фонарей.

И, вот, тут я совершил ту самую роковую ошибку.

Я решил срезать ещё и пройти между двух домов, пустых, полностью выселенных. Еще помню, как мне, вдруг, от чего-то стало не по себе. То ли на меня подействовал заброшенный вид, создающий впечатление зловещей пустоты, то ли я каким-то чудом предугадал ужас, который мне предстояло испытать, но почему-то тогда, эти дома мне показались не просто мрачно-неуютными, а откровенно пугающими. Мне чудилось, что в темноте пустых окон, в сумерках предзимья, там, в глубине, что-то затаилось. Что-то страшное. И бесконечно голодное...

Глупости, одёрнул я себя, мало ли что может показаться! Похоже, что я просто очень сильно устал, и нервы расшалились сверх меры. Вот приду домой, выпью чаю и полегчает.

Успокоив себя этими мыслями, я так и пошел.

То, что что-то не так, я почувствовал почти сразу. Именно почувствовал, а не понял. Так ощущают нотки гари сквозь сон.

Только потом я понял, что не горит ни одного фонаря, и точно так же слепы и пусты глазницы окон. Щурясь, хмурясь и приглядываясь, я пытался понять, что не так. Почему, вдруг, стало ещё холоднее?

И почему, едрить-колотить, я не слышу шума, доносящегося от дороги, которая гудела за моей спиной всего лишь в паре-другой сотен шагов позади от меня? Почему городской шум как будто умер? Как будто кто-то невидимый сместил ползунок на панели управления и заглушил все звуки. Все, кроме зловещего шёпота ветра в костлявых чёрных пальцах-ветвях деревьев, его приглушённого воя меж угрюмых домов. Домов, которые теперь казались мне застывшими, плененными великанами с изломанными телами и выколотыми глазами. Именно пустыми. Потому что больше в них не было света, того тёплого, уютного, который льётся из квартир. Теперь окна были черны. И, казалось, эти провалы, подобно провалам глазниц черепа, устремлены прямо на меня. Я не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает.

Сердце бешено застучало в груди. По спине пополз противный холодок, словно червь, поднимающийся по позвоночному столбу, прямо к пульсирующему тревогой мозгу.

Я заозирался по сторонам. Вокруг меня густели холодные, продуваемые ледяным ветром, сумерки. Я понял, что что-то идет не так, но я никак не мог понять, что же именно. К горлу подкатывала паника. Дыхание стало частым, прерывистым.

Я сжал пакеты в руках и решительнее и быстрее зашагал по направлению к дому.

«Это бред!» – утешал я себя – «Я просто устал. Не спал две ночи подряд, вот теперь и мерещится всякая дичь! Такое со мной часто бывает! Благо, завтра выходной, лягу пораньше, а встану попозже».

Вроде, все убедительно. Но какой-то тоненький, противный голос, убеждал меня в обратном. Нет, это не бред. Все реально. Все на самом деле. Каким-то образом я провалился в сумеречный, параллельный мир, угрюмый, негостеприимный. Враждебный, полный холодной злобы, ненависти, полегоньку стискивающий свои костлявые пальцы на моем горле. Я чувствовал здесь нечто враждебное, затаившееся. Наверное, так животное ощущает подкрадывающегося к нему хищника, и, нет-нет, да напряженно вглядывается в странно шевельнувшиеся заросли, в сумрак леса. Я чувствовал, будто за мной наблюдают. Кто-то, кто прячется во мраке в провалах окон, в разверстых зевах подъездов. Эта тьма, этот мрак пугал меня. Пугал до нервной дрожи, до паники, мечущейся внутри моей черепной коробке как курица с наполовину отрубленной головой.

Я шел. Торопливо, стараясь не смотреть по сторонам. Один раз, когда я-таки не выдержал, и поддался болезненному любопытству и взглянул на один из домов, то увидел, как в проеме окна мелькнула тощая белесая фигура. Я еле сдержался, чтобы не заорать и перешел на легкий бег.

Я начал бормотать слова молитв, какие помнил. Хотелось плакать от ужаса и отчаяния, но слез не было. Горло перехватило. То и дело поскальзываясь на льду, покрывающем извилистую дорожку, я спешил изо всех сил. Почему-то мне казалось, что в безопасности я буду только дома. А где-то в глубине души, какой-то ледяной насмешливый голос, безжалостно твердил, что больше я нигде не буду чувствовать себя спокойно. Это ловушка. Я в неё попался. И теперь она задушит меня ледяными, склизкими кольцами кошмара.

Ветер сметал снежную пыль со льда. В неровных буграх, похожих на волны мертвой реки, угадывались призрачные, искаженные мукой лица. Они походили на маски, с черными провалами на месте глаз. Они появлялись и исчезали. Раскрывали в немом отчаянном крике беззубые рты, и вновь таяли в темных глубинах льда. Откуда-то я знал... Ощущал, чувствовал, что это души тех, кого пожрал здешний мрак. И мне уготована точно такая же судьба.

Я отвел глаза, всмотрелся в сумеречную даль. Из мутной мглы выплывали громады многоэтажек, пустых, безжизненных, дышащих вечным голодом и злобой. Я сказал пустых... Но это не значит, что в них никого не было. Просто... Просто, там больше не жили люди. Я чувствовал, в них теперь обитали твари, порожденные горячечными кошмарами, ужасом безысходности. И эти твари смотрели на меня своими немигающими хищными глазами. И ждали... Терпеливо... Спокойно. Им хотелось ещё со мной поиграть. Довести мой ужас до того пика, когда разум не выдерживает, рвется в клочья, тонет в бешеной буре безумия, погружая сознание в беспросветный мрак, отдавая трепещущую душу в когти вечно голодных, ненасытных чудовищ, таящихся в глубинах мрака...

Или мне показалось, или я услышал за спиной шаги. Спину обжег чей-то взгляд. Шаги были скорые, но... Какие-то неправильные. Хромые, скачущие. Будто кто-то подволакивал ногу, разбитую тяжелым увечьем. Сквозь вой ветра я услышал приглушенный хрип – это было тяжелое дыхание.

Меня преследовали!

Я припустил еще быстрее. Странно, ведь, где-то на краю сознания, еще пульсировала мысль о том, что все это нереально, что, я, наверное, сплю, и мне снится тяжелый, бредовый сон, навеянный общей усталостью. Но я никак не просыпался.

Впереди, в мутной, холодной мгле замаячила моя девятиэтажка. Сердце забилось еще чаще. Надежда и отчаяние сцепились, будто два голодных волка над только что убитым лосем.

И тут, я увидел их...

Безумное порождение ночных кошмаров. Твари, созданные извращенным разумом владык этого мира. Безраздельных хозяев здешних ледяных теней.

Они «резвились» у самого моего подъезда. Кажется, рвали плоть какого-то монстра, отдаленно напоминающего человека...

У своего дома я увидел трех огромных существ, похожих на кошек без шерсти. Их черные тела напоминали текучие, ожившие тени с тонкими конечностями и веточками хвостов. Их головы напоминали сморщенные головы младенцев с широкими пастями, полными острых зубов и клыков. Они выгибали спины, бешено шипели. Обменивались друг с другом быстрыми ударами конечностей. Иногда, вгрызались друг в друга и катались чудовищными комьями тьмы, вырывая друг из друга клочья. То... Тот, кого они жрали... Еще подергивался в агонии. Они нарочно рвали его живьём, наслаждаясь страданиями и болью своей жертвы.

Я или вздохнул, или всхлипнул и захныкал, против своей воли, меня затрясло. Демоны, эти порождения ужаса, как по команде вскинули уродливые головы, сверкнув углями глаз, и повернулись ко мне.

Некоторое время они просто смотрели на меня, а я стоял, прикованный к мерзлой земле ледяной ненавистью и голодом в их взглядах. Красные пылающие глаза прожигали меня насквозь. Их взгляды пришпилили меня к месту как иголки мотылька. Только спустя мучительные мгновения, я начал медленно пятиться. А твари, не сводя с меня хищных глаз, медленно и так грациозно, как умеют только кошки, начали обходить меня с двух сторон. Все это происходило в чудовищной, давящей на уши, тишине. Кошкоподобные твари, припадая к земле, подползли ко мне спереди и с боков. Они знали, что мне некуда деваться. Но они хотели растянуть удовольствие, поиграть со мной.

Когда я немного оправился от шока и ужаса, я бросил пакеты в морды тем, кто ближе всего подкрался ко мне. Одна из «кошек» перехватила пакет своей уродливой пастью, затрясла как трясут пойманную в челюсти крысу. Тут же к ней подскочила еще одна тварь, вцепилась в пакет. Полиэтилен лопнул, и на землю посыпались продукты. Которые тут же начали гнить.

Еще три товарки подскочили к сражающимся «кошкам», и попытались вырвать у из их пастей добычу. Второй пакет в полете разорвал удар лапы оставшейся «кошки».

Я посчитал, что смогу сбежать, пока демоны рвут пакеты и покрывающиеся плесенью продукты. Но как только я повернулся и бросился наутек, путь мне тут же перегородила еще одна тварь. Крупная, с рядом костяных шипов, украшающих ее сгорбленный позвоночник. К ней присоединилась еще одна. Я хотел повернуться и сбежать через еще один открывшийся ход. Но тут же натолкнулся на уродливое младенцеподобное лицо «кошки». Тварь шипела. В ее шипение сквозила злая насмешка. Медленно, она приближалась ко мне.

Я хотел было броситься назад, проскочить между другими тварями, но путь был отрезан.

Твари взяли меня в кольцо, грациозно скользили вокруг меня.

Я затравлено озирался по сторонам... Кругом горели красные глаза. Скребли по льду черные когти. Влажные от слюны пасти скалились мне в лицо. Меня обдувало резкой, гнилой вонью, от которой желудок подскакивал к горлу, слезились глаза и кружилась голова.

Внезапно, одна из тварей взвизгнула, отшатнулась. Задняя часть ее тела, в области бедра и хвоста дымилась и пузырилась, будто кто-то опалил ее. Из мглы ударила струя дымящейся жидкости и окатила еще одну из тварей – по самому хребту. Тварь завыла, забилась в агонии упав на спину. Черная плоть и лед шипели и испарялись.

Я в изумлении посмотрел в сторону, откуда ударило струей кислоты. И обмер. Ко мне ковыляла, хрипло дыша, человекоподобная фигура. Вместо головы я разглядел лишь бесформенную глыбу плоти с широкой пастью с заострёнными зубами. Тело твари покрывали то ли лохмотья, то ли струпья.

Когда тварь подошла ко мне – я обреченно продолжал стоять.

Безглазое существо успело лишь бросить мне — оно говорило плохо, и звуки, издаваемые им, напоминали то ли хрип, то ли всхлип, то ли предсмертное бульканье, когда захлебываешься кровью и пытаешься выкашлять ее:

— Ихдихх…зхха…мнррхй, хххесххрррли…хошшхххешь…жиххххть!

Я опешил.

— Ххрбыхххысссеее!... Ххххнхи… такххх… прхххшшшсто… насххх… не… ххххотпуссхххят!...

Одна из тварей с шипением метнулась к моему «спасителю». Зашипела, раскрыв алую, полную зубов пасть.

Человекоподобный же монстр лишь зарычал в ответ и харкнул кислотой в тварь. Тварь грациозно отскочила.

—Дххххмхххй… бххххссссшшшгхр… бхыстрее!

Я и решил. Что мне оставалось делать? Об этом я и заявил своему спасителю.

Тот лишь схватил меня за руку когтистой лапищей, и потянул за собой.

Кошкоподобные твари отпрянули от удара кислотой. Не в меру ретивая тварь получила на роже и на боку глубокие отметки когтей моего спасителя.

После этого, он схватил меня за руку, и мы побежали.

Когда мы остановились перевести дух, я спросил:

— Кто ты? Для чего мне помогаешь?

Нельзя сказать, что я перестал бояться своего избавителя. Но, по крайней мере, страх мой уменьшился на треть, и уступил место болезненному интересу, смешанному с отвращением и стыдом за это отвращение.

Создание кошмарного мира вперило в меня взор своих пустых, оплывших воспаленной кожей глазниц и прохаркало – будто слилось выплюнуть сгнившие легкие:

— Ты... Отнесся... Ко... Мне... Как.... Кхххх... Чхххе... Человеку... Ты...забыл... Но... Я.... Хххххх... Помню... Те... Деньги... Что ты... Дал... Не... Просто... Это... Сострадание...

Спустя мгновение замешательства, мне хотелось и плакать, и смеяться. Передо мной стоял тот самый человек, которому я протянул полтинник, когда шел домой.

— Что это за место? Как ты тут оказался?

— Я... Ххх... Давно..... Хссс... Здесь... Живу... Одной... Ногой... Тут... Другой... Там.... Это... Изнанка... Кривое.... Зхххх.... Зеркало... Ты... Коснулся... Меня... Пожалел... Попал... Сссслучайно.... Я.... Ххххтхххссс... Тебя.... Выведу... Ворота.... Сссскоро.... Сссзакхххроюссса... Иххххдем....

И он повёл меня по залитому стылыми сумерками двору, между чудовищных громадин домов. Мой проводник, хоть и прихрамывал – его левая нога изгибалась назад, – но двигался споро и быстро. Я едва поспевал за ним. Пропитанный сырой вонью холодный воздух рвал мои лёгкие, царапал дыхательные пути. Мне даже казалось, что я сам начинаю гнить, отравленный миазмами мертвого мира.

Мимо нас проплывали заброшенные дворы, детские площадки. На одной из площадок нас окружили белесые твари с тонкими телами и длинными конечностями, напоминающими пауков. Они ползли со стен домов, соскакивали с черных рам качелей, спрыгивали с горок. Их визг до сих пор преследует меня в ночных кошмарах. Но мой избавитель был начеку. Он закрыл меня собой и мощно, гулко и грозно зарычал, перекрывая визг тварей. Я прижал ладони к ушам. Я думал, у меня лопнут барабанные перепонки.

Проводник дернул меня за рукав, махнул когтистой рукой, мол, поторопись.

Или мне показалось, или воздух начал свежеть! Затхлая липкая вонь начинала рассеиваться. Впереди блеснул свет фонаря. Сияющие витрины магазинов, крупная надпись «Пятерочка» в проеме между домов.

Я увидел оживлённую улицу – людей на тротуарах, машины, с ревом проносящиеся по дороге. Никогда не думал, что буду так счастлив увидеть залитую желтоватым светом улицу.

— Хххссс... Иддди...

Я опрометью бросился к проему.

Но на моем пути, ниоткуда возникли две тощих черных твари. Их когтистые лапы вцепились мне в куртку. Они надсадно шипели, скатились мне в лицо длинными острыми зубами. Тонкие, как прутики, но прочные и крепкие как арматура, когтистые пальцы обвивались вокруг моих рук и ног. Я почувствовал ледяную плоть на своей шее. В черных, лишенных век глазах отражалось моё перекошенное ужасом лицо. Кривые когти рвали на мне одежду и плоть.

Я даже не смог закричать.

Ревел мой провожатый.

Он мигом подскочил к нам. Удары его когтистых рук вырвали меня из плена. Он схватил меня за плечо, отшвырнул к стене, а сам вступил в схватку с тварями. Одна из тварин хлестанул его по лицу. Острые плекторы-когти срезали с уродливого лица плоть, оставив три борозды набухшие дымящейся чёрной жижей. Но и мой защитник в долгу не остался – он сорвал твари голову и схватив вторую за шею, мощным ударом раскроил ей голый череп башкой ее же собрата.

— Бееегиии!!! – прорычал он, – Дверрррх! Захххррывшшшшсса!

Я оглянулся в сторону улицы. Там, пространство подернулось матовой мембраной. Город стал виден как сквозь запыленное стекло, которое все больше и больше заволакивало пылью, заволакивало жуткими серыми сумерками.

— Бееееееегииииии! – взревел мой спаситель.

Я сделал шаг. Что-то здесь было неправильно...

— Пойдем со мной! – позвал я, оглянувшись.

— Нхххетссс... Я... Тут... Давно... Ссссвой... Тамхххх... Мне... Делать... Нечехххххго... Сссспешшшшшиии!

Побежденные моим защитником твари начали снова шевелиться. Одна из них отвратительной паукообразной тенью бросилась на него подобно вспышке черной молнии. Другая резво поползла ко мне. Я вскрикнул. Бросился, поскальзываясь и спотыкаясь, вдоль по проему, к затягиваемому сумраком просвету. Или мне казалось, или проем кто-то будто нарочно увеличивал. Я побежал еще быстрее. Сердце рвалось к горлу. В висках колотило. Лицо заливал пот, смешиваясь со слезами.

На меня что-то вскочило, прямо мне на загривок. Я дико заорал. И мой ор смешался с верещанием твари, начавшей драть мне лицо. Еще немного! Я прыгнул. Меня как будто ударили дубиной по лицу.

Я стоял на четвереньках на людной улице. Поднял глаза. Прохожие шарахались от меня, будто от прокаженного.

Меня трясло. Тело ныло. Саднили раны на лице. На губах — солоноватый привкус крови. Моей крови.

Я отполз в сторону выступающего из стены бортика. Сел. Моя куртка была изодрана в клочья. Шапку и перчатки я потерял. Представляю, кем я, всклоченный и грязный, казался людям. Они шли мимо меня. Кто-то прятал глаза. Кто-то усиленно делал вид, что меня не замечает. Кто-то смотрел с нескрываемым презрением. А кому-то и вправду было все равно, погруженному в свои дела и переживания. Вдруг, на меня накатила чудовищная горечь и тоска. Я уже не скрываясь, горько, навзрыд, заплакал. Захлебываясь, дрожа всем телом...

А потом я услышал:

— Парень, ты как, в норме?

Я поднял глаза. Парень лет двадцати пяти. Рядом с ним девушка, немногим старше. Оба смотрят с искренним состраданием.

— Что тут? – рядом остановился пожилой мужчина.

— Да вот, похоже, человеку плохо. Или избили, – объяснил парень.

— Так скорую надо вызвать! – послышался голос женщины лет сорока.

— Уже звоним...

Постепенно, вокруг собирались люди...

Та, кто живёт в овраге

Я смотрел на неё и так и не мог понять, чего она от меня хочет.

- Ты что, совсем дурак? - она склонила голову на бок, смерив меня колючим взглядом.

- Я не знаю, - честно признался я.

- Ты что же, совсем не боишься? Мне повторить?

Она раскрыла разрезанный от уха до уха рот в пронзительном вопле, её глаза заплыли белым, чёрные волосы вздыбились от невидимого ветра.

- Мне кажется, тебе нужна помощь, - сочувственно произнёс я, когда она вновь превратилась в милую тоненькую брюнетку с неестественно светлыми глазами.

Она развела руками:

- Первый раз такого дурака встречаю! Но, признаться, я приятно удивлена.

- А что у тебя со ртом?

- Ах, это... Мне не повезло оказаться не в том месте, не в то время. Я поздно возвращалась с учёбы, решила срезать путь до дома. Пошла через овраг. Считала, что, на мне защита восьмидесятого левела от психов и маньяков. Ну и, вот...повстречала одного из них. Этот выродок получил всё, что ему было от меня нужно, и ему мало было убить, ему хотелось, чтобы я покричала...

- Слушай, это действительно, очень мерзко и страшно... И теперь ты мстишь всем мужчинам?

- Да не то что бы...раз у ж ты меня не боишься, давай присядем и поболтаем. Тут и бревно удобное есть. Ты не против?

- Да нет, меня, в общем-то, никто не ждёт...

- Здорово! Спасибо! Знаешь, как трудно жить вечно и в постоянном одиночестве!

- Представить себе не могу. Я очень тебе сочувствую. Я бы так не смог...

Мы садимся на бревно. Оправляет смятую клетчатую юбочку, запахивает порванную блузку и проводит тонкими пальчиками по растрепавшимся волосам. Помимо шрама на бледной худенькой щеке, я замечаю ссадину на скуле и синяк под глазом. Мне стало очень грустно и неприятно. И так её жалко, что захотелось согреть. Но я не знал, как...

- А почему ты не можешь просто...уйти дальше? Что тебя здесь держит? Ты хочешь мести?

Она пожала изящными плечиками.

- Раньше думала, что, да. А теперь...даже не знаю.

Она поворачивается ко мне. Её белёсые глаза почему-то меня очень притягивают. Мне они кажутся очень красивыми в сочетании со смоляной чернотой её волос.

- Слушай, а ты-то что здесь забыл? Ты же знал, что в овраге, теперь, нехорошее творится?

- Я писатель. Я очень любопытен.

- Ого! А много ты книг написал?

- Пока ни одной, пока только всё в планах.

- И какой же ты писатель после этого? - усмехнулась она.

- Так главное же желание и невозможность жить без творчества...

Она хмыкнула, задумчиво поводила носком ботиночка по опавшим листьям:

- Пожалуй, соглашусь...

Она помолчала.

- Ты знаешь, а я, ведь, тоже писала.

- Правда? - оживился я.

- Ага. Даже в интернете публиковалась.

- А посмотреть можно? - осторожно поинтересовался я.

Она лукаво на меня посмотрела:

- Может быть.

Мы помолчали.

- Ты сказала, что хотела отомстить, и поэтому осталась тут. Но потом, ты сказала, что не знаешь...

- Да, всё так. Понимаешь, до того, как оврагом перестали ходить, я многих встречала. И хороших людей, и не очень. И откровенных мерзавцев. Раньше я ненавидела всех. И мне доставляло удовольствие видеть, как рожа очередного прохожего перекашивается от ужаса, и как его дух вылетает вон с воплем и желанием оказаться подальше отсюда. Но, со временем, я поняла, что не хочу этого. Это не даёт мне покоя. Мне всё так же холодно и пусто. Пока, вот, ты не появился. Ты...какой-то странный...что ли? Только не обижайся...

- Да всё нормально, - засмеялся я, - я привык, что меня таким считают.

Она, вдруг, потупила взгляд.

- Слушай, - несмело начала она. - А ты завтра придёшь?

- Хочешь? Приду.

Улыбаться губами она не могла, но, вот, глаза её посветлели и, совершенно точно улыбались.

- Здорово! Я тебя буду ждать. Я тебе таких историй расскажу - нигде больше не услышишь! Обещаю, скучно не будет.

- Буду рад. Тогда, до завтра?

- До завтра!

Незнакомка

Я встретил ее на закате жаркого июльского дня.

Она стояла одна, на остановке, затапливаемой патокой летнего вечера, похожая на дуновение холодного ветерка майских сумерек. Пряная и сладкая. Теплый ветер играл с ее буйными черными, воронова крыла, волосами, трепал короткую юбочку, и казалось, что она – это застывший огонек, лепесток закатного багряница и ночи, сорванный солнечным ветром и принесенный на землю.

Обычно я боюсь и стесняюсь девушек, но она… Она была чем-то иным. Весь облик ее обжигал все мое существо, сворачивался томительным жаром, заставляя кровь бежать быстрее, а сердце биться чаще. В ней было что-то... Колдовское. Что-то сродни тонкой, невидимой паутинке, обвившей меня так, что я даже забыл как дышать. Мелькнула шальная мысль о том, что она чего-то ждала. Ждала от меня. Она хотела, чтобы я что-то сделал, и я лишь послушно исполнял ее волю. Мне было немного страшно. Страшно от этой темной, огненной красоты, которая лишила меня всякой возможности соображать. Страшно от того, что я ощущал в ней какую-то непонятную веселость, игривость при абсолютном спокойствии облика. Страшно от того, что водоворот эмоций и жгучих желаний захлестнул меня с головой. И я не хотел этому сопротивляться. Наверное, поэтому я и не отвел взгляда, когда она повернулась ко мне. И улыбнулась. Зыбко, как сирена, которая завлекает моряка навстречу гибели. И соблазнительно, как спелый плод, который так и искушает отведать его.

Сходя с ума от переполняющих меня чувств, я подошел к ней. Заговорил. Первый. Я ожидал насмешливого, но вежливого отказа – я не верил, что такая девушка могла заинтересоваться мною. Но по взгляду ее удивительно глубоких изумрудных – ярких, насыщенно зеленых! – глаз, я прочитал то, во что боялся и не смел поверить. Она ждала меня.

В ней было что-то необычное. Что-то, что отличало её от других девушек. Хотя и выглядела она типичной москвичкой. Разве что необычно зленые глаза и блестящие волосы, чёрные, как вороново крыло, в которых чудился винно-рубиновый отлив. Тонкое, нежное, правильно очерченное выразительное лицо, врезающееся в память точно жертвенный кинжал в сердце. Сама, гибкая, тоненькая, с аккуратными, соблазнительными формами, будто вышедшими испод резца талантливого влюблённого скульптора. Глубокий вырез белой облегающей блузки открывал взгляду пару упругих полушарий, между которыми поблескивал серебристый кулон на тонкой цепочке. Ее взгляд ласкал, манил. Голос, сладкий, но без приторности, нежный и сильный, в котором ощущалась изысканная, вызывающая томление мелодия, обволакивал сладкими чарами, обещавшими счастье...

Я не думал, что я вновь смогу ощутить влечение к женщине. Пол года назад от меня ушла возлюбленная. Кира давно говорила мне, что со мной что-то не так, что я как будто бы витаю где-то в иных мирах, среди образов и идей. Что я сам как бесплотный дух, блуждающий в пространствах между мирами, наподобие тех, о которых я писал. А ей нужен мужчина из плоти и крови. Стоит отдать ей должное, конечно, она терпела долго. И наш роман, начавшийся как сказка, закончился суровой прозой жизни. Моим стыдом и болью, её слезами и металлом в голосе. Она была права, уйдя от меня. Что я мог ей дать, кроме своей души, книг и рассказов, как я мог послужить ей опорой? Но это нисколько не утоляло той боли, что, казалось, навечно поселилась там, откуда, с её уходом, был вырван кусок живой плоти. Рана, которая, как мне тогда казалось, не заживёт никогда. Её уход выбил меня из колеи. От бутылки и петли меня спасло только творчество. Я с головой погрузился в миры, полные колдовства, ведьм и охотников на них, в миры духов, демонов, древних народов и тайных знаний. Рельность переплеталась с причудливой вязью образов, порождённых воображением. И если бы не мой друг, Пашка, я бы, пожалуй, прописался в Кащенко. Надолго. А то и навсегда. Пашка без устали тормошил меня, таскал по выставкам, клубам, барам, по театрам и вечеринкам. Несколько раз брал на страйкбол. А потом предложил поработать у него. Работа была не пыльная, творческая. Кое-что надо было делать и руками. И я постепенно вернул себе вкус к жизни. Но, вот, к женщинам подходить зарёкся. Слишком хорошо я помнил ту боль, как будто от тебя на живую оторвали кусок, и от этой сводящей с ума смеси злости, обиды, стыда, горечи, хотелось просто выйти в окно. Я бы не пережил это ещё раз. И что только на меня нашло?! Тогда, ведь, я тоже думал, что встретил ту, единственную. Почти как сейчас... Но сейчас, я просто знал, что должен подойти, должен заговорить. А заговорив, понял, что, как бы банально и пошло это ни звучало, я утонул в изумрудных омутах её глаз. И совершенно не хотел выплыть.

Роман с прекрасной незнакомкой начался бурно. Её звали Мила. Она была студенткой Суриковского, училась последний год. Мила была начитанной, эрудированной, приятной собеседницей, что было несколько неожиданно при такой модельной внешности и явном скрупулезном уходе за собой. С ней было интересно обсуждать книги и фильмы. Ей нравилась психология и философия, и она даже цитировала наизусть пассажи из Платона, Аристотеля, Августина, Боэция. Она с состраданием рассказывала историю Абеляра. С выражением цитировала песни из Божественной Комедии Данте. С какой-то снисходительной иронией говорила о работах Триера и Бергмана. При этом, в её словах не было насмешки: так старшая сестра одновременно подтрунивает над корявыми рисунками младшего брата, но и, одновременно, поощряет его развиваться, думать и совершенствовать навык. Когда она узнала, что я пишу, она почти потребовала показать ей мои работы. Я это сделал, не без трепета. И, к моему счастью, она влюбилась в моё творчество без памяти. Особенно ей запала в душу моя повесть о демоне, попавшем в мир людей, и пытающемся научиться жить как люди. Она живо включилась в работу. Помогала с построением сюжета. А как тонко она чувствовала всю противоречивость природы того, кто был обречен творить зло, но всячески стремился вырваться из порочного круга, в который он заключён! Я даже настоял, чтобы её имя так же было на обложке книги, хотя, она и противилась этому. Как же мило она краснела…

Но больше всего меня поражали ее познания в эзотерике и средневековой демонологии. Она назубок знала иерархии Ангелов и демонов. Казалось, наизусть помнила гримуары мистиков и знала сложные ритуалы призывов.

Признаться, я немного побаивался ее. Особенно после нашей совместной работы о демоне. Я даже всерьёз начал считать её ведьмой. Знать бы мне тогда, насколько я ошибся! И как потом с этим жить…

А она как будто читала мои мысли. Тогда, она улыбалась. Гладила меня по щеке. Целовала, жарко приникая своими алыми, сладкими губами к моим губам, и жгуче шептала "глупый, какой же ты глупый! Зачем ты боишься меня?". А я тонул в ночном море сладкого запаха ее волос. В изумрудном огне ее взгляда...

"Ты – моя надежда, моя жизнь"... Ее голос обволакивал, проникал в самую душу. Пеленал последние сомнение и слабый скептический голосок: "все слишком чудесно, чтобы быть правдой"...

Каждая наша ночь была бурной. Я не помнил себя, я тонул в водовороте бешеного восторга и горячего наслаждения. Ее совершенное тело откликалось на малейшее прикосновение, на любое движение. Мы были как одно целое, и именно тогда, я чувствовал, как в ней, в таинстве соединения, просыпается что-то огненное, что-то, что напоминало о безумных оргиях менад в сумеречных рощах в дрожащем свете факелов. Об экстатическом, чудовищном восторге, в котором мешается кровь и вино, стоны наслаждения и крики боли. Что-то, что ассоциировалось с огромными кострами, что разрывали мглу первобытной ночи, сплетаясь с ней протяжным шаманским пением под ритмичные удары в разукрашенный бубен и диким, безудержным танцем, проникающим в глубинные пласты мироздания и пробуждающим древние, вечные, страшные силы. Каждая наша близость напоминала ритуал, старый, как сама Вселенная. Глубокий, как бездна, над которой распростёрто многоцветное полотно нашего мира. Я чувствовал, будто меня засасывает огненный вихрь, пламя и ночь, обжигая и лаская. Я забывал себя. Забывал о теле. Был только бесконечный полет и восторг. И большего мне было не надо. И она… Жадно приникала ко мне, осыпала горячими горстями поцелуев, покусывая, игриво царапая. Каждое движение её тела, каждая экстатическая судорога напоминала оргиастический танец. Дикая, как сама природа. Бешено нежная, как море. Настойчиво ласкающая, как ветер. Ненасытная, как пламя. Пламя, которому всегда будет мало, которое всегда будет голодно. Меня это одновременно, и приводило в ужас, и завораживало. Повергало в отчаяние, и захлёстывало бешеным восторгом одержимого. Мою душу резало бритвой чувства вины, будто я совершаю великий грех, и, одновременно, наполняло блаженством единения, будто бы мы были одним целым. Как в тех легендах, об андрогинах — могучих существах и женской и мужской природы, — расколотых на половинки, отчаянно ищущие друг друга, томимые тоской и одиночеством. И, как будто, я свою половинку нашёл.

После таких танцев, их финальных судорог, я опускался на сбитые простыни без сил. Выпитый досуха, опустошенный. Тогда, Мила ласковой кошкой приникала ко мне, разгоряченная и желанная, с гладкой, белой кожей, будто бы сияющей в лунном свете, касалась своими губами моих, в нежном, бережном и страстном поцелуе. Она казалась всё ещё голодной. Казалось, что она сдерживает этот страстный, дикий голод, ради меня. Будто боится сделать мне больно, боится, что её голод разорвёт меня на части. Этот её голод манил и пугал. Я знал, что даже моя жизнь не сможет утолить его. Но мне было всё равно. А ей – нет. Я засыпал, прильнув к её упругой груди, украшенной тёмными точками сосков, чувствовал её изящные пальцы в моих волосах, нежное прикосновение тёплых губ к моему лбу, чувствовал, как меня наполняет блаженство, вместе с ощущением полноты, целостности и неги.

Это произошло на излете лета...

Случилось так, что я взял кредит у кое-каких серьёзных людей, и не смог его вернуть вовремя. Зачем я это сделал? Я не хотел терять Милу так же, как когда-то потерял Киру. Я думал, всё будет очень просто. Я получу деньги, это даст старт нашей семейной жизни, а в скорости я получу гонорар за книгу, а ещё и впечатляющие комиссионные за её экранизацию — контракт с киностудией был уже подписан. Но что-то пошло не так. Где-то, что-то я не учёл, не увидел, не досмотрел. Или же условия контракта были составлены так, чтобы подцепить меня на крючок, я не знаю. Я надеялся быстро всё уладить. Надеялся, что мне удастся договориться с моими «благодетелями», что меня на время оставят в покое, и я смогу закрыть все долги.

Но в покое меня не оставили. Мой кредитор был неумолим. Я помню, я поделился своими тревогами и переживаниями с Пашкой. Пашка внимательно выслушал, живо откликнулся, обещал помочь. Но, видимо, так и не смог ничего сделать. Ну, или же не успел.

Впрочем, это было уже всё равно. В тот момент, моя прежняя жизнь закончилась. И не по той причине, о какой можно было бы подумать. И, я до сих пор не знаю, радоваться ли мне, или проклинать судьбу, что сыграла со мной в такую чудовищную игру. Но…в сущности, на что мне жаловаться? Имеет ли это хоть какое-то значение теперь?

Я помню свой ужас. Помню, как я дрожал, стоя на коленях, на палой листве среди кряжистых деревьев, и умолял выслушать меня. Я лепетал о том, что могу вернуть долг, все было готово, но нужно было подождать еще неделю. Но мой кредитор ждать не хотел. Его тоже можно понять. Выгоревшая душа, иссечённая постоянной борьбой за место под солнцем, за самую свою жизнь в бесконечных гонках на выживание и смертельных схватках, была глуха к мольбам. В мире, откуда пришёл мой «добродетель» не верили словам. Слово ничего не значило, потому что слово тоже было оружием. Оружием коварным, которое могло ударить исподтишка, которое могло стать медленным ядом, затаившимся скорпионом, который нанесёт смертельный болезненный удар в тот момент, когда его совсем не ждёшь. Поэтому единственное, что могло спасти и помочь добиться всех своих целей быстро и эффективно — это умение жёстко и жестоко отвечать на любое поползновение в твою сторону. А, может, моему кредитору просто захотелось покуражиться над нами. Посмаковать свою власть. Насладиться тем, что он может распоряжаться жизнями и судьбами людей. Просто потому что мог. Просто потому, что хотел.

Я был готов ко всему. Был готов, что меня изобьют до полусмерти, выбьют зубы, переломают руки, ребра, ноги.

Но я не был готов к тому, чтобы увидеть, как из багажника второй машины, как мешок, грубо вытаскивают Милу и швыряют её на грязь.

Земля ушла у меня испод ног. Это было подло! Неправильно! Ублюдочно!

Я забился в руках огромных телохранителей. У меня не было сомнений в том, что они собирались сделать, и не было иллюзий насчёт того, что они пощадят молодую девушку. Особенно, такую как она. Но я отчаянно умолял отпустить ее. Это, скорее, из-за глупого инстинкта, дарующего ложную надежду на милосердие людей, для которых это самое милосердие оказалось пустым звуком.

Более того, один из амбалов заявил, что мне нужно преподать хороший урок. И они сейчас это сделают. Они в красках расписали, как будут пользовать мою девушку, какие метки оставят на её теле нам на долгую память. А потом, что сделают со мной. Но я уже почти не слушал. В голове бил тяжёлый молот. Глаза заволакивал алый туман.

Милу распластали прямо передо мной. Один зажал ей связанные над головой руки. Другой задрал ей майку до подбородка, отпуская сальные комментарии о ее статях и фигуре. Другой стянул с нее штаны и трусики и резко развел ей ноги. Она даже не кричала. Как будто она не понимала, что происходит. А может, она даже не могла кричать от переполняющих её чувств. А я выл, истерил, бился в руках ублюдков, выламывая себе кости. Я вспомнил все ругательства и оскорбления, какие только мог. Получил даже пару раз по морде так, что мир помутнел и начал заваливаться куда-то на сторону. Твари знали свое дело. Знали, как тянуть из меня жилы. Когда один из подонков навалился на мою девушку, я подумал, что я сейчас умру. Что лопнет какой-то сосуд в голове, что разорвётся сердце. Да я и молил о смерти и желал, всеми силами желал выродкам гореть в аду. Кажется, именно это пожелание им я и выкрикивал.

Я приготовился услышать надрывный девичий крик...

Но вместо этого услышал:

— Не волнуйся, душа моя, – это голос, низкий, бархатистый, пробирал душу первобытным ужасом, – Они будут гореть. И начнут прямо сейчас.

На мгновение воцарилась тишина.

Мила, вдруг, резко извернулась, легко вырвавшись из хватки мужчин, бывших в десять раз сильнее и крупнее, чем она.

Один из амбалов выругался. Бросился к ней. Второй отошёл от шока, и последовал за товарищем.

Послышался треск ткани. Это Мила резким движением ног разорвала спущенные ниже колен штаны и трусы. Ещё одним движением разорвала путы на руках, и отскочила, напружинившаяся, будто хищная кошка перед броском. Её глаза нехорошо горели. Губы изогнулись в страшной, хищной улыбке.

— Что за…, – задохнулся один из амбалов.

Я не верил тому, что происходило! Я думал, что я сошёл с ума и брежу! Но там, где стояла Мила, вспыхнуло бешеное пламя. Как будто в костёр щедро плеснули горючим

Амбалы дружно заорали.

А спустя мгновение, вопль перекрыло радостное, дикое звериное рычание.

В волнах огня я увидел высокую, чёрную тень. Тень, которая издали смутно напоминала человеческий силуэт. Но это был не человек. За спиной существа, будто сотканные из дыма, развернулись могучие крылья. Огромные, перепончатые, оканчивающиеся когтями на сгибах и длинных фалангах. А на лице, обрамлённом ореолом развевающихся волос, словно нимбом пляшущей на горячем ветру гривы, вспыхнули изумрудные искры глаз. Глаз, что источали демоническую ярость, злость и голодную радость садиста-палача, в руки которого попалась трепещущая жертва, и который приводит в исполнение жестокий и справедливый приговор.

В воздухе удушливо запахло гарью и серой. Меня замутило.

Те, кто пытался схватить Милу, пятились, не смея даже кричать. Те, кто держал меня, в ужасе и изумлении, разжали пальцы, и хватка на моих плечах ослабла. Мне бы вскочить, да броситься на утёк. Но я не мог. Не мог… А, может, и не хотел. Я ждал…

— Девичей плоти захотели, – прошелестел вкрадчивый, бархатистый голос, отдающийся насмешливым эхом, ползущий, будто ядовитые змеи. – Думали, беспомощна бедняжка, и можно свой звериный голод с ней утолить?

Тень шагнула вперёд, обретая физическую форму.

Я смотрел, как заворожённый. Я даже не дышал.

— Что же случилось, человечки? – насмешка напоминала острый нож, приставленный к оголённой плоти. – Почему же вы так испугались? Идите ко мне, мои сладкие. Я исполню все ваши самые тайные и страстные желания! Взамен лишь попрошу всего ничего! Ваш страх, ваши слёзы…

Там, куда ступила нога тени — впрочем, это больше уже не была тень, — начала тлеть трава. А земля мгновенно высохла, пошла огненными прожилками трещин, будто кто-то безжалостно резал, терзал и жёг плоть земли.

Тень шла навстречу амбалам, трясущимся, как малые дети. Они медленно, судорожно дыша, отступали.

Тень протянула к ним изящные руки, пальцы которых оканчивались длинными, слегка изогнутыми, когтями.

— Лишь ваш страх, – медленные, грациозные шаги, – ваши слёзы. Вашу боль!

Последняя фраза прозвучала чудовищным, низким голосом, который, будто бы шёл из глубин преисподней.

Амбалы заорали.

Тень метнулась к ним волной дыма и пламени.

Человеческий крик перешёл в надрывный визг. Запахло горелой плотью.

Меня отшвырнуло. Я грохнулся на спину, больно ударившись о корни дерева. Ветер ревел. От жара, казалось, тлеет одежда, вот-вот пойдёт пузырями кожа. Воздух, казалось, обратился в огонь и выжигал внутренности. Серная вонь душила, слезились глаза. Орали люди. Это был страшный, чудовищный, полный неподдельной муки и страдания дружный вопль.

К ним примешивалось и жуткое эхо – рык и то ли вздох, то ли сладострастное постанывание соблазняющей красавицы. Я слышал звуки ударов. Выстрелы. Рикошет. Резкий, влажный хруст. К запаху серы примешивался запах горелого мяса, вонь выпущенных внутренностей.

А потом, всё, вдруг, резко стихло, замерев сдавленным криком и хрипом, вместе с влажным, почти нежным треском — человека как будто выворачивали наизнанку.

Когда я решился разлепить залитые кровью глаза... Я подумал, что точно сошел с ума.

Над дымящимися изломанными, изодранными, словно ветошь, трупами, стояла изящная фигура. Это была идеальная фигура прекрасной женщины. Только, вот, стройные мускулистые ноги ее изгибались назад. Грива чёрных, отливающих огненно-алым волос обрамляла голову с длинными загнутыми рогами и струилась на украшенные шипами плечи и спину. За сильной спиной расправились могучие перепончатые крылья. А тонкие и сильные руки оканчивались черными кривыми, как кинжалы, когтями.

Я хрипло застонал. Меня замутило. Я пополз назад.

Хотелось орать в голос, но крик так и замер в глотке. Хотелось рыдать, но слёз не было. Лишь глухие всхлипы и хныканье рвались у меня из груди.

Чудовище повернуло голову и посмотрело на меня. Глаза чудища пламенели изумрудным огнем!

Я попытался встать – ноги не слушались, тело было как не своё. Спиной уперся в ствол дерева.

Демон ловко перешагнул разорванный труп и поблескивающие перламутром выпущенные кишки, и в два по-ланьи грациозных прыжка оказалось рядом со мной. Длинный сильный хвост демона, оканчивающийся листовидным жалом, хлыстом вилял из стороны в сторону.

Я не мог кричать. Казалось, даже ужас перешёл ту грань, когда он перестаёт терзать твои внутренности, и ты растворяешься в нём. Эти черты... Никогда их ни с чем не спутаю!

— Мила? – лишь прохрипел я.

— Моё настоящее имя Миланараэль, – голос чудовища был низким грудным и напоминал мурлыканье огромной кошки.

Она наклонилась ко мне. Те же чувственные губы. И глаза... Глаза... Той, что я так любил.

— Это я, Олежка, – она как будто прочитала мои мысли. – Я, настоящая. Форма человека мне нужна для того, чтобы жить среди вас.

Она протянула ко мне когтистую руку, желая погладить по щеке. И эти руки когда-то ласкали и обнимали меня!

— Нет! – взвизгнул я, – Не подходи! Не трогай меня!

Она отдернула руку, будто обожглась.

— Я тебя не обижу, – голос прозвучал еще ласковее. – Понимаешь… Я хотела всё тебе рассказать, подготовить тебя как-то… Но, вот, всё не решалась.

Она помолчала.

— Может быть, даже и хорошо, что всё это случилось. Иначе, я бы не могла тебе открыться. А продолжать тебе врать, носить перед тобой маску, я не хотела.

Я сглотнул. Сердце колотилось о рёбра, словно пленник о прутья решётки.

— Знаешь, а те истории, что ты сочинял… и сочиняешь… они, ведь, как будто про меня, – она улыбнулась. Это было бы даже трогательно, если бы не пара клыков, обнажившихся в улыбке. – Когда я начала их читать… Я подумала, что, может быть, ты сможешь меня понять. Ведь ты и сам чем-то похож на меня. И у тебя большое сердце. Сердце, которое сможет полюбить и чудовище. Но, одно дело, истории, а другое дело, реальность.

Она снова замолчала. Я не знал, не понимал, что со мной происходит. Но, я с удивлением отметил, что почему-то, больше её не боюсь. Что-то откликнулось во мне. Что-то глубокое, смутно ощутимое. Но настолько сильное, что не признать это я не мог.

— Ты знаешь, а, ведь, мне самой очень страшно.

Что такого было в этой простой фразе, что так зацепило меня? Что откликнулось жгучим состраданием, подкатило к горлу.

— Что с тобой случилось? – прошептал я.

Я ничего не соображал. Я просто пожирал её взглядом. Ужас, сострадание, сомнение и отчаянное желание помочь боролись во мне.

— Я сбежала из преисподней, – призналась она. – Меня не должно быть здесь, в мире людей. Я здесь чужая, и меня тут не ждут. Но… Я хочу душу. Настоящую, живую. Как у вас, у людей. Я хочу жить... Я устала от бесконечного голода. И только с тобой я почувствовала, что от него можно избавиться. Только с тобой я почувствовала, что я могу быть свободной от него. И ты даже не представляешь, какое это счастье. Чувствовать себя…живой. Чувствовать, что впереди ещё есть надежда, а не уготованное мне, как демону, вечное отчаяние, голод и злоба. И теперь, я хочу быть с тобой.

С удивлением, я почувствовал, как за страхом и ужасом, во мне шевельнулась жалость. Я увидел, как две капли крови потянулись от ее полыхающих глаз по скулам, вниз, оставляя поблескивающие алые дорожки. Она плакала!

— У нас есть поверье, что если нас полюбит человек, то и мы сможем спастись, – в ее взгляде и голосе читалась неподдельная боль. – Прошу, не отталкивай меня. Я не хочу обратно в ад...на вечные муки… Я хочу быть с тобой. Я хочу любить. Хочу быть любимой… Я в твоих руках…

Страх ушел. Осталась боль. И сострадание.

Я приподнялся. Протянул к ней руки. Бережно коснулся гладкой, теплой кожи плеч. Горячая. Несчастная. Сжавшаяся в комок, словно испуганный зверёк. Ребёнок, отчаявшийся получить родительскую любовь. Нет, она не заслужила тьмы.

Мгновение, и я заключил ее в объятия. Такую сильную... и беспомощную. Ее крепкое тело дрожало. Она плакала. Я льнул к ней, прижимая к себе. Я больше ее не боялся. Мы были с ней похожи, она права.

— Я тебя никому не отдам, – прошептал я.

От нее совсем больше не пахло серой...