Read the book: «Есенин», page 11

По поводу есенинского эгоизма и его отношения к матери своего ребенка следует сделать одно важное уточнение, не столько оправдывающее, сколько проясняющее. Да, по отношению к Изрядновой Есенин вел себя не лучшим образом – поматросил и бросил, простите за грубое выражение. Но нужно понимать, что все люди разные и что против своей природы человек пойти не в состоянии, а если и пытается, то добром это обычно не заканчивается. Есенин был совершенно не приспособлен для семейной жизни и нисколько не дорожил тем, что принято называть «семейными ценностями». То ли пример нескладной жизни родителей был тому причиной, то ли поэзия поглощала его настолько, что на все прочее, пусть и важное, душевных сил совершенно не оставалось. Златокудрый херувим, мотылек, порхающий по жизни… Вы станете упрекать мотылька в том, что он не ведет трудовую жизнь муравья? Разумеется, не станете, ибо мотылек – это мотылек, а муравей – это муравей, и каждому свое. Не пытайтесь оправдывать Есенина, хотя бы потому, что он ни в чьих оправданиях не нуждается, а просто попытайтесь его понять. Понять человека всегда интересно, поскольку любой человек представляет собой маленькую вселенную, а понять гения интересно втройне. Ну а если этот гений вдобавок еще и поэт, то процесс знакомства с ним можно иллюстрировать его стихами… Например, своему первенцу Юрию Сергей Есенин посвятил очень милое стихотворение:

 
Будь Юрием, москвич.
Живи, в лесу аукай.
И ты увидишь сон свой наяву.
Давным-давно твой тезка
Юрий Долгорукий
Тебе в подарок основал Москву.
 

Кстати говоря, остальным троим детям Есенин стихов не посвящал, во всяком случае нам об этом ничего не известно. Что же касается Анны Изрядновой, то ей наш герой посвятил одно из лучших своих стихотворений, написанное в 1916 году:

 
Гаснут красные крылья заката,
Тихо дремлют в тумане плетни.
Не тоскуй, моя белая хата,
Что опять мы одни и одни.
Чистит месяц в соломенной крыше
Обойменные синью рога.
Не пошел я за ней и не вышел
Провожать за глухие стога.
Знаю, годы тревогу заглушат.
Эта боль, как и годы, пройдет.
И уста, и невинную душу
Для другого она бережет.
Не силен тот, кто радости просит,
Только гордые в силе живут.
А другой изомнет и забросит,
Как изъеденный сырью хомут.
Не с тоски я судьбы поджидаю,
Будет злобно крутить пороша.
И придет она к нашему краю
Обогреть своего малыша.
Снимет шубу и шали развяжет,
Примостится со мной у огня…
И спокойно и ласково скажет,
Что ребенок похож на меня.
 

В стихотворении возлюбленная уходит от поэта, а в реальной жизни поэт ушел от возлюбленной, но дело же не в этом, верно? Кому надо – тот знает, кому надо – тот поймет, что это стихотворение является завуалированной просьбой о прощении. Есенин не был донжуаном, составляющим мозаичные панно из разбитых женских сердец, и назвать его «бездушным» язык не повернется.

 
Мотылек…
Херувим…
Поэт…
 

Леонид Каннегисер и Сергей Есенин. 1915

Сергей Есенин и Сергей Городецкий. 1916

Сергей Есенин и Николай Клюев. 1916

Глава четвертая. Петроград

 
Песни, песни, о чем вы кричите?
Иль вам нечего больше дать?
Голубого покоя нити
Я учусь в мои кудри вплетать…
 

«Песни, песни, о чем вы кричите?..»

Если стихотворение или, скажем, жизнь, складывается не так, как хотелось бы, то нужно начинать с чистого листа. Таким чистым листом для Сергея Есенина стал Петроград, в котором он впервые оказался в марте 1915 года.

«Он [Есенин] пришел ко мне с запиской Блока, – вспоминал поэт Сергей Городецкий. – И я, и Блок увлекались тогда деревней. Я, кроме того, и панславизмом… Блок тогда еще высоко ценил Клюева. Факт появления Есенина был осуществлением долгожданного чуда, а вместе с Клюевым и Ширяевцем, который тоже около этого времени появился, Есенин дал возможность говорить уже о целой группе крестьянских поэтов. Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские “прибаски, канавушки и страдания”… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, – которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, – синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом… Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам».

К Александру Блоку, самой яркой звезде русского символизма, Есенин явился по двум причинам. Во-первых, он давно уже тяготел к символизму, хотя сам этого не осознавал и не считал себя символистом. Но «Сонет», написанный в начале 1915 года, не только символистское произведение, но и явное подражание Блоку, а именно – «Стихам о прекрасной даме».

 
Я плакал на заре, когда померкли дали,
Когда стелила ночь росистую постель,
И с шепотом волны рыданья замирали,
И где-то вдалеке им вторила свирель.
Сказала мне волна: «Напрасно мы тоскуем», —
И, сбросив свой покров, зарылась в берега,
А бледный серп луны холодным поцелуем
С улыбкой застудил мне слезы в жемчуга.
И я принес тебе, царевне ясноокой,
Кораллы слез моих печали одинокой
И нежную вуаль из пенности волны.
Но сердце хмельное любви моей не радо…
Отдай же мне за все, чего тебе не надо,
Отдай мне поцелуй за поцелуй луны.
 

Во-вторых, Блок был одним из самых известных поэтов Серебряного века, мэтром, кумиром миллионов, и знакомство с ним могло оказаться весьма полезным (не говоря уж о том, если получится заручиться его поддержкой). В Москве, правда, имелся свой мэтр и кумир – Валерий Брюсов, председатель правления известного литературно-художественного кружка, сплошь состоявшего из знаменитостей, но по приезде в Москву Есенин в горние сферы соваться не рискнул – куда уж с суконным-то рылом в калашный ряд лезть? – и удовольствовался Суриковским кружком, который был попроще. Да и вообще Брюсов не располагал к тому, чтобы незнакомые «ходоки» являлись к нему со своими виршами, а вот ходить к Блоку у крестьянских поэтов стало привычкой, которая постепенно перерастала в традицию. Да и наш герой к весне 1915 года уже успел набраться нахальства – житье в таком бойком городе, как Москва, сильно к этому располагает. «С наскоку» получить аудиенцию не удалось, и Есенин оставил прислуге записку, которую аккуратный Блок сохранил. Вот что написал наш герой своему кумиру:

«Александр Александрович! Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может где и встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти часа в 4. С почтением, С. Есенин».

Тон немного нагловатый, и даже «с почтением» его не смягчает. Но Блок в назначенное Есениным время оказался дома, принял незваного гостя довольно тепло, а после записал на обороте есенинской записки: «Крестьянин Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык. Приходил ко мне 9 марта 1915». Сам же Есенин рассказывал о первой встрече с Блоком так:

«Не помню сейчас, как мы тогда с ним разговор начали и как дело до стихов дошло. Памятно мне только, что я сижу, а пот с меня прямо градом, и я его платочком вытираю.

– Что вы? – спрашивает Александр Александрович. – Неужели так жарко?

– Нет, – отвечаю, – это я так. – Хотел было добавить, что в первый раз в жизни настоящего поэта вижу, но поперхнулся и замолчал.

Говорили мы с ним не так уж долго. И такой оказался хороший человек, что сразу меня понял. Почитал я ему кое-что, показал свою тетрадочку. Поговорили о том, о сем. Рассказал я ему о себе.

– Ну хорошо, – говорит Александр Александрович, – а чаю хотите?

Усадили меня за стол. Я к тому времени посвободнее стал себя чувствовать. Беседую с Александром Александровичем и между делом – не замечая как – всю у него белую булку съел. А Блок смеется.

– Может быть, и от яичницы не откажетесь?

– Да, не откажусь, – говорю и тоже смеюсь чему-то.

Так поговорили мы с ним еще с полчаса. Хотелось мне о многом спросить его, но я все же не смел. Ведь для Блока стихи – это вся жизнь, а как о жизни неведомому человеку, да еще в такое короткое время, расскажешь?

Прощаясь, Александр Александрович написал записочку и дает мне.

– Вот, идите с нею в редакцию (и адрес назвал), по-моему, ваши стихи надо напечатать. И вообще приходите ко мне, если что нужно будет.

Ушел я от Блока, ног под собою не чуя. С него да с Сергея Митрофановича Городецкого и началась моя литературная дорога. Так и остался я в Петрограде и не пожалел об этом. А все с легкой блоковской руки!»

Сколько правды в этом есенинском рассказе, записанном поэтом Всеволодом Рождественским, одному Богу известно. Но можно предположить, что рассказ о первой встрече нашего героя с Блоком сильно приукрашен. Для сравнения – актер и поэт Владимир Чернявский, которого Есенин называл «Русским Гамлетом», пишет в своих воспоминаниях, что «Блок принял его [Есенина] со свойственными ему немногословием и сдержанностью, но это, видимо, не смутило его: “Я уже знал, что он хороший и добрый, когда прочитал стихи о Прекрасной Даме…”». Сообщение Чернявского косвенно подтверждает текст записки, которую Блок написал Михаилу Мурашеву, журналисту, хорошо известному во многих столичных редакциях: «Дорогой Михаил Павлович! Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо поймете его…»

«Хорошее дело сразу спорится», – говорят в народе. Можно с уверенностью предположить, что дела нашего героя пошли бы в Петрограде хорошо и без помощи Блока, ведь в Петроград приехал совсем другой Есенин, сильно отличавшийся от того, который приехал в Москву. Есенин пообтесался, заматерел, понял, что к чему и что почем, да и действовал уже не наобум, а по продуманному плану. При таких раскладах и при раскрывшемся в полную силу таланте Есенин был просто обречен на успех.