Read the book: «Лавка забытых вещей»

Глава

Глава 1. Оценка без права обжалования

Яйцо было красивым. Это я признала сразу и честно, как признают достоинства человека, которого собираются уволить.

Оно стояло на подставке из синего бархата под отдельной лампой, и свет ложился на эмаль так, как его учили ложиться на настоящую вещь: мягко, без бликов, с тёплым розовым отливом там, где гильоше уходило под золотую сетку. Восемь жемчужин по экватору. Бриллиантовая роза на макушке. Крошечный замочек, открывающий створку, а внутри — миниатюрный портрет девочки в матросском платье.

Лот номер сорок семь. «Пасхальное яйцо с сюрпризом, мастерская К., ок. 1900 г. Происхождение: частная коллекция, Женева». Эстимейт — такой, что у меня при первом прочтении каталога заныли зубы.

— Вера Андреевна, — Глеб наклонился к моему уху, и я почувствовала запах его парфюма, нового, дорогого и неуместного, как бархатная подставка для фальшака. — Улыбайся. На тебя смотрят.

На меня действительно смотрели. В зале аукционного дома «Северная коллекция» сидело человек шестьдесят, и примерно половина из них знала, что последние восемь лет каждую вещь, которая уходила с этого подиума дороже миллиона, перед этим держала в руках я. Держала, крутила, разглядывала в лупу, обнюхивала, простукивала, отправляла на рентген и в итоге подписывала заключение. Моя подпись стоила денег. Не моих, правда, но всё-таки.

Под лотом сорок семь моей подписи не было.

— Глеб, — произнесла я, не поворачивая головы и не переставая улыбаться. — Сними его.

— Нет.

— Это подделка.

— Это спорная атрибуция. У нас есть заключение Шустова.

— Шустов пьёт с прошлого Рождества, и ты это знаешь. У сюрприза не та шарнирная ось. Золото на сетке пятьдесят шестой пробы, а не семьдесят второй, я проверяла. Эмаль положена в один слой с подкраской снизу, а не в шесть. Портрет — фотография, отпечатанная на целлулоиде и подкрашенная. Девочка в матроске родилась, если тебе интересно, где-то в районе тысяча девятьсот восьмидесятого года, у неё на запястье часы с пластиковым браслетом. Я смотрела в микроскоп.

— Вера.

— Я двенадцать раз тебе это сказала.

— А я двенадцать раз тебе ответил, — Глеб улыбался той же улыбкой, что и я. Со стороны мы, наверное, выглядели идеальной парой: управляющий и главный эксперт, склонённые друг к другу головы, доверительный шёпот. Три года назад так оно и было. Потом выяснилось, что доверительно шептать Глеб умеет не только мне. — Покупатель знает, что берёт. Его всё устраивает.

— Покупатель — пенсионный фонд одной северной области, который решил вложиться в «надёжный актив». Его консультант родился в девяносто восьмом и путает гильоше с гипюром.

— Тем более.

Аукционист, Лёша Ремезов, звучно объявил сорок седьмой лот, и зал зашелестел. Лёша на меня не смотрел. Лёша был хорошим мальчиком, и вчера вечером, когда я положила ему на стол свою записку с перечнем технических несоответствий, он долго сидел над ней, а потом сказал: «Вера Андреевна, мне ипотеку платить». Я его не осуждала. Мне ипотеку платить было не нужно по той простой причине, что никакой ипотеки мне бы никто не дал на зарплату эксперта, у которого нет своей доли в бизнесе.

Шесть лет назад Глеб обещал мне долю. Четыре года назад — что вот-вот. Год назад он сказал, что «у нас же всё общее, малыш, какая разница, на кого оформлено». Через месяц после этого я узнала, на кого оформлена квартира, в которой он жил с дизайнером интерьеров по имени Снежана. Не на меня.

— Начальная цена… — пропел Лёша.

Я встала.

Встать — это было легко. Ноги сами меня подняли, как поднимают в метро, когда видишь, что над старушкой нависает пьяный. Дальше было сложнее, потому что я никогда не выступала на торгах. Я сидела в задних рядах, в дальнем углу, в тёмно-сером костюме, который делал меня невидимой, и смотрела, как уходят вещи, в которые я влюблялась на неделю, пока их исследовала. Голос у меня был тихий, профессиональный. Голос женщины, которая говорит «к сожалению, это поздняя копия» таким тоном, что владельцы копий не плачут, а благодарят.

— Прошу прощения, — сказала я этим голосом. Акустика у зала была отличная, мы её специально заказывали. — Аукционный дом снимает лот сорок семь с торгов в связи с выявленными сомнениями в подлинности. Экспертное заключение будет предоставлено всем заинтересованным лицам.

В зале сделалось очень тихо. Где-то в третьем ряду щёлкнул затвор фотоаппарата.

Лёша Ремезов посмотрел на меня, потом на Глеба. Глеб медленно поднялся, застегнул пиджак и сказал своим бархатным голосом:

— Небольшое недоразумение. Вера Андреевна, можно вас на минуту?

Минута растянулась на сорок. Всё это время лот сорок семь стоял под лампой, розовый и прекрасный, как курортный роман, а покупатель из северной области сидел в отдельной переговорной и пил коньяк, который ему заботливо подливали.

В кабинете Глеб первым делом закрыл жалюзи.

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю. Я спасла репутацию дома.

— Ты уничтожила репутацию дома! Публично! Перед прессой!

— Глеб, через полгода кто-нибудь отнесёт это яйцо в Эрмитаж, чтобы похвастаться, и там его разберут на запчасти минут за пятнадцать. И тогда журналисты придут уже не на торги. Они придут к тебе домой. К Снежане.

Это было лишнее. Я поняла это по тому, как дёрнулась у него щека. Но, честное слово, восемь лет — достаточно большой срок, чтобы позволить себе одно лишнее предложение.

— Пиши заявление, — сказал Глеб.

— По собственному?

— По собственному. Или я напишу служебную записку о том, что ты сорвала торги в состоянии нервного срыва, и с этой запиской тебя не возьмёт ни один ломбард от Выборга до Владивостока. Выбирай.

Я посмотрела на него. Внимательно, как смотрю на вещь, которую мне принесли на оценку и про которую заранее всё понятно. Мужчина, сорок один год. Хорошая сохранность, следы косметической реставрации в области висков. Позолота местами стёрта. Происхождение — сомнительное. Рыночная стоимость — завышена. Историческая и художественная ценность — отсутствует.

— Дай бумагу, — сказала я.

Он дал.

* * *

Домой я ехала на маршрутке, потому что такси в пятницу вечером от Большой Морской до Купчино стоило как треть моего последнего, видимо, оклада. На коленях у меня лежала коробка с вещами из кабинета: настольная лупа с подсветкой, которую я купила на свои, два справочника по клеймам, кружка с надписью «Лучший эксперт» (подарок Лёши на прошлый Новый год, теперь от неё хотелось плакать), пачка салфеток и фикус. Фикус я спасла в последний момент. Все восемь лет его поливала только я, и было бы глупо оставлять его Глебу, который однажды полил его остатками капучино.

В маршрутке пахло мокрыми куртками. Октябрь в Петербурге вообще пахнет мокрыми куртками, и это я любила, как ни странно. Любила этот город, в котором ничего не просыхает до апреля, любила свою работу, любила возвращаться домой затемно и включать на кухне лампу. Просто в какой-то момент стало непонятно, что из этого любит меня в ответ.

Рядом сидела женщина с пакетами из «Ленты» и пересказывала по телефону сериал. Напротив — подросток в огромных наушниках. Подросток посмотрел на мой фикус и сказал:

— Вас уволили?

— Почему вы так решили?

— У вас коробка. И цветок. Так всегда показывают.

— Наблюдательный, — сказала я. — Иди в эксперты.

— А там много платят?

— Нет.

— Тогда не пойду.

И вернулся к своим наушникам. Самая честная консультация за весь день.

Квартиру я снимала третий год. Однушка на седьмом этаже, вид на соседний дом и кусок неба между ним и следующим. Хозяйка, Лариса Михайловна, жила в Испании и раз в месяц присылала мне в мессенджер голосовое сообщение длиной в шесть минут, где после сорока секунд вежливости шла информация о том, что всё дорожает. Последнее сообщение пришло во вторник. Я его ещё не дослушала. Теперь, видимо, придётся.

Я поставила коробку на пол в прихожей, разулась, повесила пальто. Подержала фикус на руках, решая, куда его ставить, и поставила на подоконник рядом с геранью. Герань досталась мне от бабушки. Бабушка умерла шесть лет назад, а герань продолжала цвести, упрямая, как всё бабушкино. Фикус и герань посмотрели друг на друга без особой симпатии.

— Привыкайте, — сказала я им. — Это временно.

Потом налила себе чаю, села на табуретку и минут десять смотрела в стену.

Список того, что у меня было, получался коротким. Тридцать три года. Диплом искусствоведа и двадцать сертификатов. Фамилия, которую в нашем узком мире знали, и которую к понедельнику Глеб постарается сделать неприличной. Сбережения на три месяца аренды, если не есть. Бабушкина герань. Фикус.

Список того, чего не было, был длиннее, и я его составлять не стала. Это профессиональная привычка: никогда не описывай отсутствующие детали, только сохранившиеся. Про утраты пишут отдельно, в конце, мелким шрифтом.

Телефон звякнул. Сообщение от Лёши: «Вера Андреевна, простите». Следом второе: «Лот сняли. Покупатель ушёл». И третье, через минуту: «Вы правы были».

Я ответила: «Знаю. Плати ипотеку». Подумала и добавила смайлик, чтобы он не решил, что я злюсь. Я не злилась. Я вообще как-то устала злиться ещё года два назад и с тех пор жила в режиме экономии.

* * *

Письмо я нашла, когда пошла выносить мусор.

Вернее, нет. Сначала я собрала мусор. Это заняло больше времени, чем следовало, потому что, начав, я вдруг решила разобрать всё сразу: выкинуть старые чеки, которые лежали в ящике под зеркалом, засохшие маркеры, рекламные буклеты пиццерий, пустую коробку от наушников, которую зачем-то хранила, и, наконец, папку с распечатками договоров о доле, которую Глеб так и не подписал. Папка была толстая. Я перелистала её, подумала, не оставить ли на память, и сунула в пакет целиком. Пакет получился тяжёлый, почти как настоящая утрата.

Почтовый ящик у меня был в коридоре у лифта, и я заглядывала туда раз в неделю, чтобы выгрести квитанции. Сейчас из прорези торчал угол конверта. Не квитанции — квитанции у нас приходили в тонких серых бумажках, сложенных втрое. Этот был плотный, кремовый, с неровным краем.

Я его вытащила, и пальцы сами отметили: бумага ручного отлива. Хлопок, а не целлюлоза. Вес, прикинула я, граммов сто шестьдесят — сто восемьдесят на квадратный метр. Такая бумага стоит дорого. На такой бумаге не печатают рекламу.

На лицевой стороне было написано чернилами, не принтером, а пером, с нажимом и тонкими волосными линиями:

Госпоже Вере Соколовой, дочери Ирэны Лорис.

И больше ничего. Ни адреса, ни индекса. Ни марки.

Я постояла у почтовых ящиков. Лифт загудел, кто-то поехал вниз. Пакет с мусором оттягивал руку.

Мою маму звали Ирина. Ирина Андреевна Соколова. Андреевна — это по мужу, то есть по папе, по которому я тоже Андреевна. Нет, подождите. По папе я Андреевна, а мама была… Бабушка всегда говорила: «Твоя мать». Не «Ира», не «Ирина», не «мама». «Твоя мать уехала». «Твоя мать была не отсюда». «Твоя мать, конечно, красивая была, но с ней было как с кошкой: никогда не знаешь, о чём думает». Отчества у моей матери в бабушкиных рассказах не было вовсе, будто она его не заслужила. Фамилии до замужества тоже.

Мне было пять, когда она ушла. Я помнила запах — что-то тёплое, коричное, кажется. Помнила, как она пела на незнакомом языке, когда расчёсывала мне волосы. Помнила музыкальную шкатулку с крутящейся фигуркой, которую она заводила перед сном маленьким ключом. Больше ничего. Папа погиб, когда мне было три, его я не помнила совсем. Шкатулка пропала вместе с мамой.

«Лорис», — сказала я вслух. Слово было тёплым и чужим.

Конверт был не заклеен, а запечатан. Сургуч тёмно-синий, почти чёрный, и в нём оттиснуты три круга, один чуть заходящий на другой. Луны, поняла я. Три луны: одна полная, одна в виде серпа, одна — просто кружок, залитый сургучом гуще остальных.

Сургуч я ломала с неудобным чувством. Восемь лет я учила стажёров никогда не вскрывать исторические печати. Это сургучное письмо историческим не было — сургуч был свежий, мягкий, он даже пах ещё чем-то смоляным. Но рука у меня всё равно дрогнула.

Внутри был один лист той же бумаги, сложенный вдвое. Почерк тот же — красивый, деловой, без завитков.

Госпожа Соколова.

Нотариальная контора Д. Вель (город Лавьер, Улица Трёх Лун, дом 2) уведомляет вас, что вы являетесь единственной наследницей по завещанию госпожи Агаты Лорис, скончавшейся в день осеннего равноденствия сего года. В наследственную массу входит: дом номер семь по Улице Трёх Лун с торговым помещением «Лавка забытых вещей», всем содержимым лавки, жилыми комнатами, подвалом и чердаком, а также обязательства, связанные с означенным имуществом.

Для вступления в права наследования вам надлежит явиться в контору лично в течение одного месяца с момента получения настоящего письма.

Дорогу вы найдёте. Возьмите это письмо в руку, откройте любую дверь и подумайте о том, что вам больше нечего терять.

С уважением,

Д. Вель, нотариус.

Я прочитала его дважды. Потом перевернула, посмотрела на просвет. Водяной знак — опять три луны, тонкий, аккуратный. Бумагу делали специально под эту контору. Или под эту шутку.

— Очень смешно, — сказала я почтовым ящикам. — Очень профессионально. Глеб, ты превзошёл себя.

Почтовые ящики не ответили. Это, кстати, было первым, что не сходилось. Глеб не умел шутить так, чтобы тратить на это деньги. Глеб вообще не умел тратить деньги ни на что, кроме того, что можно потом показать. Бумага ручного отлива и сургуч ради того, чтобы разыграть уволенную сотрудницу в пятницу вечером, — это было не в его стиле. Он бы просто отправил сообщение. С ошибками.

И потом, откуда он знает эту фамилию? Я сама её не знала.

Лифт вернулся на мой этаж и раскрыл двери. В нём никого не было. Я посмотрела на него, на пакет в руке, на письмо в другой.

Мусоропровод у нас заварили лет пять назад, и мусор полагалось выносить во двор, к контейнерам. Для этого нужно было спуститься на первый этаж и выйти через заднюю дверь, железную, тяжёлую, с кодовым замком, который не работал с прошлой весны. За дверью был двор-колодец с тремя контейнерами, лужей, в которой отражались окна, и кошкой Дусей, которую подкармливала вся парадная.

Я спустилась. Пакет держала в правой руке, письмо — в левой. Почему не сунула письмо в карман, не знаю. Наверное, потому, что карманов на домашних штанах не было, а класть его в пакет к мусору было… Неправильно. Как отдать в утиль вещь, о которой ещё не понял, что она стоит.

В подъезде пахло, как всегда, сыростью и чьими-то котлетами. Свет на первом этаже мигал. Я дошла до задней двери, перехватила пакет поудобнее, взялась за холодную ручку.

И подумала. Не специально, не потому, что так было написано в письме. Это была просто мысль, одна из тех, что приходят в пятницу вечером, когда идёшь выносить мусор в старых тапках, держа в руке фамилию, которую тебе не сказали за тридцать три года.

Мне больше нечего терять.

Дверь поддалась легко, без привычного скрежета. Я шагнула за порог — и мой тапок, вместо того чтобы попасть в лужу у контейнеров, встал на камень.

Камень был мокрый, гладкий и выпуклый, как спинка большого жука. Брусчатка. Старая, отполированная тысячами ног, с травой между камнями. Шёл дождь, мелкий и тёплый, совсем не октябрьский, и пахло так, что у меня сжалось горло: мокрой листвой, печной золой, корицей и ещё чем-то, чему я не знала названия, как не знаешь названия цвета, которого ещё не видела.

Я подняла голову.

Над крышами, над острыми черепичными скатами и кривыми трубами, висели три луны.

Одна — большая, серебряная, полная, яркая, как начищенный поднос. Вторая — поменьше, золотистая, узким серпом, низко над крышами. А третья… Третью я сначала не увидела. Просто там, где небо было темнее всего, в нём была дыра. Круглая, чёрная, чернее облаков, с тонким светящимся ободком, будто кто-то вырезал из неба кружок и забыл вставить обратно.

Я обернулась. Позади была дверь. Не моя железная дверь с нерабочим кодовым замком, а деревянная, низкая, тёмно-зелёная, с медной ручкой в виде лапы какого-то зверя. Дверь была закрыта. Я дёрнула за лапу. Дверь не открылась. Я дёрнула сильнее. Где-то за ней, глухо, как сквозь вату, звякнул колокольчик — и стих.

— Нет, — сказала я двери. — Нет-нет-нет. Так не бывает.

Дверь, судя по всему, была с этим не согласна.

Я стояла посреди мокрой улицы, в домашних штанах, растянутой футболке с логотипом прошлогодней конференции по декоративно-прикладному искусству и в тапках. В одной руке у меня был пакет с мусором. В другой — письмо. Дождь шёл тёплый, и это почему-то пугало больше, чем луны. Октябрь в Петербурге не бывает тёплым. Никогда.

Улица уходила вперёд и вниз, плавно изгибаясь. По обе стороны стояли дома — узкие, высокие, в три-четыре этажа, прижатые друг к другу плечами. Окна были тёмными. Все, кроме одного: там, где улица изгибалась, на первом этаже горел жёлтый свет, и на мокрой брусчатке перед ним лежал тёплый прямоугольник.

Позади меня, в конце улицы, темнела арка. Над аркой что-то поблёскивало — три металлических круга, вмурованных в камень. Серебряный, золотой и чёрный.

Я пересчитала луны в небе. Три. Пересчитала круги над аркой. Три. Посмотрела на сургучную печать на письме. Три.

Профессиональная деформация — штука полезная. Когда ты не понимаешь, что происходит, ты начинаешь описывать. Описание — это способ удержаться. Объект: улица. Материал: камень, дерево, черепица. Датировка: затрудняюсь. Состояние: мокрое. Происхождение: неизвестно. Подлинность…

Подлинность была очевидной, и именно это было хуже всего.

— Хорошо, — сказала я вслух, тихо и твёрдо, как говорила клиентам, принёсшим «бабушкин Фаберже», купленный на Удельной. — Хорошо. Давай по порядку.

По порядку у меня получилось вот что. Если это сон, то я в нём не замёрзну, потому что дождь тёплый. Если это нервный срыв, о котором так красочно обещал написать в служебной записке Глеб, то ничего страшного не случится, если я пройду до горящего окна. Если это не сон и не срыв…

Дальше «если» у меня не шло. Мозг вежливо отказывался.

Пакет с мусором я поставила у зелёной двери. Потом подумала, вернулась и взяла его снова. Неприлично оставлять мусор на чужой улице. Мало ли, может, здесь за это штрафуют.

Письмо я прижала к груди, чтобы не намокло.

Я сделала шаг. Потом второй. Тапки шлёпали по камню неприлично громко, как аплодисменты в пустом зале. Над одной из дверей, мимо которой я шла, висела вывеска: деревянный калач с облупленной позолотой. Над другой — большой медный ключ. Над третьей ничего не висело, но на стекле витрины кто-то когда-то вывел белой краской: «…ДЛЯ ВСЕХ, КТО ПОТЕРЯЛ…» — конец надписи стёрся.

Я прошла ещё немного и остановилась перед тёмной витриной, потому что увидела в ней себя. Растрёпанная, мокрая, бледная женщина с пакетом мусора, в футболке с надписью «Экспертиза и атрибуция: современные вызовы». Вызов, надо сказать, был вполне современный.

За моим отражением в глубине витрины что-то шевельнулось.

Я замерла. Там, за стеклом, в темноте, стояли полки. Много полок, до самого потолка, и на них — вещи. Я не видела, какие именно, только смутные силуэты: что-то круглое, что-то высокое, что-то, похожее на свёрнутую шаль. И между этими силуэтами шевелилось что-то небольшое, чёрно-белое.

Над витриной висела вывеска. Буквы были выцветшие, но разборчивые, и, к моему ужасу, я прочитала их сразу, хотя алфавит был мне незнаком. Это было как узнать лицо, которого никогда не видела.

ЗАБЫТЫЕ ВЕЩИ. Лорис.

Чёрно-белое пятно в витрине придвинулось к стеклу. Это была птица — сорока, большая, гладкая, с длинным хвостом и блестящими глазами-бусинами. Она склонила голову набок, оглядела меня с тапок до мокрой макушки, с особым вниманием задержавшись на пакете, и постучала клювом в стекло. Один раз, другой.

Потом открыла клюв и отчётливо, с придыханием, как старая актриса со сцены провинциального театра, произнесла:

— Ну наконец-то. Добро пожаловать домой, милочка. Мусор, надеюсь, не наследственный?

Глава 2. Улица, которой нет

С птицами я разговаривать не умела. С ними вообще мало кто умеет, но обычно это компенсируется тем, что птицы тоже не умеют разговаривать с людьми. Здесь баланс был нарушен.

— Простите, — сказала я сороке. Голос у меня сел и звучал хрипло. — Вы сейчас что-то сказали?

— Я сейчас сказала много чего, — оскорбилась сорока. — И, заметь, в первую очередь пожелала тебе доброго вечера. Можно было бы и ответить. Агата всегда отвечала. Даже когда у неё болели зубы.

— Добрый вечер, — машинально ответила я.

— Вот. Уже лучше, — сорока прошлась по полке за стеклом туда-сюда, цокая когтями. Хвост у неё отливал зелёным и синим, как пятно бензина в луже. — Ты Вера.

Это был не вопрос.

— Да.

— Дочь Ирэны.

Я помолчала. Дождь стекал мне за шиворот, тапки промокли насквозь, а пакет с мусором в руке казался единственной надёжной вещью во вселенной.

— Видимо, да, — ответила я. — Я не знала, что её так звали.

Сорока перестала ходить. Склонила голову набок и долго на меня смотрела — одним глазом, потом другим. Глаза у неё были чёрные, без белка, и в каждом плавала крошечная серебряная луна. Отражение, разумеется. Только вот отражаться ей было неоткуда: я стояла спиной к небу.

— Ну, — произнесла она наконец, и голос у неё стал чуть ниже. — Ну, ничего. Узнаешь. Ключ у Марты. Иди в чайную, там свет. Тебя накормят, а ты потом возвращайся. Я открывать не буду. У меня лапки.

— У вас клюв, — заметила я.

— У меня, милочка, достоинство. Иди уже. Ты капаешь на мою витрину.

Я посмотрела на витрину. На неё действительно капало — с меня. Это было так нелепо, что я рассмеялась. Смех вышел странный, со всхлипом. Сорока, кажется, сделала вид, что не заметила.

* * *

Свет горел в доме на самом изгибе улицы, через три двери от лавки. Это было широкое окно в мелком переплёте, всё запотевшее изнутри, с горшками какой-то травы на подоконнике. Над дверью висела вывеска: жестяной полумесяц и чашка. Под ними было выведено: «Половинка луны. Чай, пироги, разговоры».

Я долго стояла перед этой дверью. Сколько там может быть людей? Что они скажут, когда войдёт мокрая женщина в тапках, с мусором? Вызовут ли здесь полицию? Есть ли здесь полиция? Говорят ли здесь по-русски? Я ведь как-то прочитала вывеску…

Дверь открылась сама. Вернее, её открыли изнутри, и на пороге появилась маленькая пожилая женщина в фартуке. Седые волосы заплетены в косу и уложены короной. Очки на цепочке. Фартук был с карманами, и каждый карман что-то оттопыривало.

— Ну наконец-то, — произнесла женщина голосом, удивительно похожим на голос сороки, только без театрального придыхания. — Я уж думала, ты в арке застряла. С ними бывает. Заходи, заходи, не стой. Мусор давай сюда.

И она забрала у меня пакет так естественно, будто так и было договорено.

— Я… — только и удалось выдавить мне из себя.

— Вера. Знаю. Дария говорила, что письмо ушло. А её письма всегда доходят, хоть бы ты в погребе пряталась. Садись к печке. Нет, не туда, там Тобиасово место, он, конечно, не приходит уже лет двадцать, но место есть место. Вон туда, к окну. Сейчас суп.

Внутри было тепло, как в протопленной бане. Чайная оказалась небольшой: шесть столиков под клетчатыми скатертями, длинная стойка, большая изразцовая печь в углу. Вдоль стены тянулись крючки, а на крючках висели чашки. Десятки чашек, все разные: фарфоровые с розами, глиняные кривоватые, жестяная эмалированная с отбитым краем, одна огромная, как ведро, с надписью, которую я тоже прочитала: «Капитану. Не трогать». Под каждой чашкой на маленькой табличке было написано имя.

Людей в чайной не было. Только кот — огромный, рыжий, распластавшийся на печной лежанке, как упавшее одеяло, — приоткрыл один глаз и снова закрыл.

Я села к окну. Ноги дрожали, это я заметила только сейчас.

Женщина вернулась со стойки с подносом, на котором стояла глубокая миска, накрытая тарелкой, два пирожка на блюдце, кружка и толстое вязаное полотенце. Полотенце она бросила мне на колени.

— Голову вытри. Простудишься. Хотя тут простудиться трудно, улица не даёт, но лучше не проверять. Ешь. Я Марта. Марта Брей. Хозяйка всего этого.

Она обвела рукой чайную — и, кажется, заодно всю улицу.

— Спасибо, — произнесла я и стала вытирать волосы. Полотенце пахло лавандой и дымом. — Марта, простите, я не очень… Я не понимаю, где я.

— На Улице Трёх Лун, — Марта сняла тарелку с миски. Там был суп, густой, янтарный, с какими-то кореньями и кусками мяса. Запах ударил так, что у меня заурчало в животе. Я вспомнила, что последний раз ела вчера вечером: бутерброд с сыром в кабинете, над описанием проклятого яйца. — В Лавьере. Столица, если тебе интересно, хотя улица к столице имеет отношение довольно приблизительное. Ешь, говорю. На голодный желудок такие вещи не понимаются.

Я взяла ложку. Ложка была деревянная, с вырезанным на черенке полумесяцем. Суп был горячий и такой вкусный, что минут на пять я перестала думать. Марта сидела напротив, сложив руки на фартуке, и смотрела на меня поверх очков с выражением, которое я где-то уже видела. У бабушки так бывало, когда она смотрела, как я ем после школы, и одновременно мысленно перебирала, что сказать соседке.

— Вы знали Агату Лорис? — спросила я, когда миска опустела наполовину.

— Сорок лет, — кивнула Марта. — Сорок лет каждое утро, в половине восьмого, она приходила сюда за чаем с чабрецом и булкой с маком. Каждое утро, милая. Даже в тот день, когда… Ну. В тот последний день тоже пришла. Выпила чай, булку не доела. Сказала: «Марта, она скоро придёт». Я спросила, кто. Она говорит: «Наследница». Я говорю: «Агата, ты что, помирать собралась?» А она так посмотрела… Ешь пирожок. С капустой.

Я взяла пирожок.

— Она знала обо мне?

— Агата много чего знала, — Марта отвела глаза. Ненадолго, на долю секунды, но я это заметила. Моя работа, в сущности, и состоит в том, чтобы замечать, где у вещи шов. — Ты не думай, я не сплетничаю. Я вообще никогда не сплетничаю. Я просто обеспечиваю информационный обмен на улице. Это разные вещи.

— Конечно.

— Вот, например, господин Тиль из дома одиннадцать. Он съехал три года назад, потому что жена сбежала с капитаном речного буксира. Тем самым, чья чашка. Буксир назывался «Неустрашимый», а капитана звали Гаспар, и, между нами, он неустрашимым никогда не был, боялся пауков до обморока. Но это я не сплетничаю, это я тебе объясняю, почему одиннадцатый дом пустой. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — произнесла я. Суп и пирожок делали своё дело: в голове прояснялось, а вместе с ясностью приходил страх, ровный и холодный, как вода в проруби. — Марта. Где Лавьер?

— Здесь.

— А где здесь? Это… Это какая страна? Это вообще…

Я не договорила. Слово «Земля» в этой чайной с её луной на вывеске звучало бы глупо. Марта поняла.

— Это не твоя страна, — мягко ответила она. — И не твой мир, если так тебе проще. Я в мирах не разбираюсь, я в пирогах разбираюсь. Агата говорила, что миров несколько, а улица когда-то стояла сразу во всех. Потом что-то случилось, и дороги позакрывались. А теперь улица открывается только перед тем, кому нужно… Ну. Как это Агата говорила. Второй раз.

— Второй шанс?

— Можно и так, — Марта пожала плечами. — Я сюда сорок лет назад пришла с одним узелком. Тоже, представь, ночью и в дождь. Правда, хоть в башмаках. А ты, гляжу, в тапочках.

— Я мусор выносила.

— Это бывает, — серьёзно сказала Марта. — Гаспара, к примеру, улица забрала прямо из бани. Ну, когда он сюда первый раз попал. Голого. Это было, конечно, неловко. Всем.

Я засмеялась. И снова со всхлипом, и снова заметила это слишком поздно. Марта не стала делать вид, что не заметила. Она перегнулась через стол, взяла мою руку в свою — маленькую, сухую, тёплую, с мозолью от ножа на указательном пальце — и сказала:

— Страшно?

— Да.

— Правильно. Было бы не страшно, я бы беспокоилась. Значит, голова на месте. Ничего. Ночь переночуешь, утром придёт Дария, всё объяснит. Дария всё объясняет. Иногда даже то, что не спрашивали.

— А как я понимаю, что вы говорите? Вы же говорите не по-русски. Я слышу… — я прислушалась. Действительно. Слова Марты звучали странно, мягко, с какими-то перекатами, а смысл приходил сам, как приходит смысл в знакомой песне, когда слушаешь не слова, а мелодию. — Я слышу, что это другой язык. Но я его понимаю.

— Улица переводит, — Марта махнула рукой. — Не спрашивай как. Агата говорила, что для тех, кому улица нужна, она делает всё понятным. Ну, кроме налогов. Налоги здесь непонятные для всех.

Она встала, пошла к стойке и вернулась с ключом.

Ключ был большой, железный, с узорной бородкой и кольцом размером с браслет. На кольце висела деревянная бирка, и на бирке выжжено: «7».

— Дом семь, — сказала Марта. — Агата оставила мне в тот день. Сказала: отдашь ей, когда придёт. Ещё сказала: «Пусть не боится. Лавка ей обрадуется». Я, правда, не знаю, как лавка радуется. Агата знала.

Я взяла ключ. Он был тёплым. Не от руки Марты — Марта держала его недолго. Тёплым изнутри, как камень, весь день пролежавший на солнце.

— Марта, — обратилась я к собеседнице. — Вы знали мою маму?

Марта посмотрела на меня. Очки у неё съехали на кончик носа, и глаза над ними оказались светлые, серые, очень внимательные. И, кажется, вдруг очень усталые.

— Это не мой разговор, милая, — ответила она. — Иди спать. Утром Дария.

И пока я соображала, как на это ответить, она уже несла мне сухую одежду: длинное шерстяное платье табачного цвета, широкое в поясе и коротковатое, и вязаные носки толщиной в палец. Переодевалась я за печкой, под презрительным взглядом рыжего кота. Платье пахло той же лавандой. Тапки мои Марта поставила сушиться на решётку у топки и сказала, что завтра отдаст, «если Гортензия не утащит, она обувь любит, хотя ей и некуда».

— Гортензия?

— Сорока. Ты её видела. Она старший оценщик.

— Чего?

— Лавки, — сказала Марта таким тоном, будто это всё объясняло. — Она сама так сказала. Ей сто двадцать лет, милая, с ней не спорят.

* * *

Ключ повернулся в замке лавки легко, с мягким щелчком, будто его ждали. Где-то наверху, над дверью, звякнул колокольчик — один раз, высоко и чисто, и звук этот не затих сразу, а долго дрожал в воздухе, расходясь кругами, как от камешка в воде.

Я вошла. Закрыла за собой дверь.

Внутри было темно, тепло и пахло. Пыль — да, но не та мёртвая пыль, которая лежит в запертых квартирах, а живая, сухая, пыль бумаги и ткани. Лаванда. Старое дерево, натёртое воском. Кожа. Металл. Что-то сладковатое, похожее на засохшие розы. Запах большой антикварной лавки, в которой я была десятки раз, — и всё-таки не совсем он. В антикварных лавках пахнет деньгами. Здесь пахло… Я не могла подобрать слова. Наверное, людьми. Множеством людей, которых тут не было.

— Свет справа от двери, — раздался голос сверху. — Камень в чаше. Постучи по нему. Два раза. Не один, не три. Два.

Я нашарила справа на стене что-то вроде медной чаши на кронштейне. В ней лежал гладкий камень размером с яйцо. Постучала по нему пальцем. Два раза.

Камень засветился. Сначала тускло, как уголёк, потом ровнее, желтее, и через несколько секунд в лавке стало светло, как от хорошей настольной лампы. Тени отступили к углам.

Я стояла и смотрела.

Лавка была больше, чем казалась с улицы. Узкий зал уходил в глубину, к дальней стене, где виднелись лестница наверх и низкая дверь. Справа тянулся прилавок — длинный, из тёмного дерева, с латунной окантовкой, с весами, медной кассой с круглыми клавишами и раскрытой огромной книгой в кожаном переплёте. А всё остальное пространство занимали полки.

Полки шли от пола до потолка, вдоль стен и поперёк, образуя проходы, и были заставлены так плотно, что не сразу удавалось различить отдельные вещи. Чашки. Подсвечники. Шкатулки. Шляпные коробки. Детские туфельки, связанные шнурками. Перчатки — одна, вторая, ещё одна, все непарные. Очки. Часы, настольные и карманные, и одни огромные, напольные, в углу, остановившиеся на без четверти четыре. Связки ключей. Книги. Ножницы. Свёрнутые платки. Игрушки: тряпичная кукла без глаза, жестяной солдатик, деревянная утка на колёсиках. Курительная трубка. Зонт. Ещё один зонт. Скрипка без струн. Веер. Брошь в виде стрекозы. Пустая рамка для портрета. Табакерка. Подкова.

И к каждой вещи была привязана бирка. Маленький кусочек картона на нитке. Я подошла к ближайшей полке, осторожно, не прикасаясь, наклонилась и прочитала на бирке, привязанной к одной из перчаток:

Перчатка левая, лайковая, цвет беж. Забыта в омнибусе. Ждёт.

Соседняя бирка, на чашке с отбитой ручкой:

Чашка, фаянс, роспись — незабудки. Забыта при переезде. Ждёт.

Ещё одна, на жестяном солдатике:

Солдатик, олово, окраска утрачена частично. Забыт выросшим. Ждёт.

Почерк на бирках был разный. Некоторые — крупные, острые, торопливые. Некоторые — мелкие и круглые. Некоторые выцвели до неразличимости, другие были свежими, словно написаны вчера.

— Это Агата писала? — спросила я.

— Отчасти, — ответили сверху. — Отчасти лавка сама. Отчасти те, кто был до Агаты. Не трогай пока ничего.

Я подняла голову. Гортензия сидела на верхней полке, на чём-то, похожем на бронзовый подсвечник в виде дерева, и смотрела на меня.

— Почему?

— Потому что ты устала, милочка, и ещё ничего не умеешь. Иди наверх. Там спальня. Агата застелила свежее. Перед тем как…

Она не договорила. Перебрала лапами, отвернулась к стене. Хвост у неё дёрнулся.

— Гортензия, — произнесла я. — Мне жаль. Про Агату.

— Тебе не может быть жаль, — ответила сорока сухо. — Ты её не знала.

— Мне жаль, что вам грустно.

Сорока не ответила. Повозилась на подсвечнике, переступая с лапы на лапу. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Наверху справа. Ступенька третья скрипит. Пятая тоже. Седьмая — это уже из вредности.

* * *

Спальня оказалась маленькой комнатой с косым потолком, одним окном на улицу и узкой кроватью с медными шишечками. На кровати лежало стёганое одеяло из лоскутов, и каждый лоскут был другим — бархат, ситец, шёлк, полотно. На тумбочке стоял подсвечник с огарком, лежали очки в роговой оправе, раскрытая книга обложкой вверх и бумажный пакетик, в котором, судя по запаху, были сушёные яблоки. Над кроватью висела вышивка в рамке: три луны и надпись, которую я прочитала с некоторым усилием, будто улице понадобилось время, чтобы перевести:

Что было — помни. Что есть — живи. Что будет — выбирай.

Я села на край кровати.

Вот теперь, когда никто не смотрел — ни Марта, ни сорока, ни рыжий кот, — меня затрясло. Не сильно. Просто мелко, неостановимо, как трясёт машину на холостом ходу. Я обхватила себя руками. Платье Марты кололось шерстью.

Я в другом мире. Я в чужом доме. Я в домашних носках, в чужом платье, без телефона, без денег, без паспорта. Где-то там, за зелёной дверью, которая не открывается, в Купчино, на седьмом этаже, стоит на подоконнике фикус. Его некому поливать. Хозяйка квартиры через неделю пришлёт голосовое сообщение на шесть минут. Через месяц — придёт сама и найдёт мои вещи, чашку на столе, недопитый чай. И что подумает? Что я сбежала? Что я…

Меня никто не будет искать. Эта мысль была самой холодной. Лёша, может, напишет пару раз. Глеб — обрадуется. Подруг у меня… Подруги у меня были, когда-то. Потом стало много работы, потом — Глеб, потом — снова работа, и как-то так получилось, что последние три года на мой день рождения мне звонила только бабушкина соседка тётя Валя и почему-то каждый раз желала «женского счастья и чтобы не болели ноги».

Я сидела и не плакала. Я вообще плохо плачу, это у меня с детства. Бабушка говорила: «Ты как мать. Та тоже никогда не плакала, а потом взяла и ушла».

Спать было невозможно. Я честно легла, накрылась лоскутным одеялом, закрыла глаза — и тут же открыла. Дом скрипел. Не так, как скрипят старые дома, оседая на холод, а как-то иначе: внизу что-то еле слышно шуршало, переставлялось, тихо постукивало. Будто кто-то в соседней комнате медленно, очень аккуратно раскладывал на полках вещи.

Через полчаса я встала, взяла с тумбочки подсвечник — свеча зажглась сама, как только я до неё дотронулась, и это я тоже решила пока не обдумывать — и пошла вниз. Третья ступенька скрипнула. Пятая тоже. Седьмая издала звук, который можно было описать только как презрительное фырканье.

Внизу никого не было. Светильник у двери горел ровно, но слабее. Полки стояли там же, где стояли. И всё-таки что-то было не так. Я прошла вдоль прилавка, всматриваясь, и поняла: зонт. Второй зонт, чёрный, мужской, с костяной ручкой. Час назад он висел на крючке у часов. Теперь он висел у двери.

— Гортензия? — позвала я шёпотом.

Ответа не было. Сорока, похоже, спала — или делала вид.

Я подошла к ближайшей полке. Свеча в моей руке трещала. На полке, на уровне глаз, лежала маленькая детская варежка, красная, вязаная, с белой снежинкой. Одна. К ней была привязана бирка:

Варежка, шерсть. Потеряна в метель. Ждёт.

Я не собиралась её трогать. Честное слово. Гортензия сказала — не трогай, а я всю жизнь проработала там, где «не трогай» — это закон, нарушив который можно оставить отпечаток на эмали за сто тысяч евро. Но варежка была такая маленькая. Такая обычная. В Петербурге такие варежки зимой висят на всех заборах вдоль детских площадок, и прохожие поднимают их из снега и цепляют на штакетник повыше, чтобы хозяин нашёл.

Я протянула руку и коснулась её кончиками пальцев. Просто чтобы поправить. Она лежала криво.

Мир дёрнулся.

Снег. Много снега, белого и колючего, он летит в лицо, забивается в рот, в глаза, и ничего не видно, только белое и серые столбы фонарей. Ветер. Холодно так, что болят зубы. Маленькая рука, моя рука, только не моя, совсем маленькая, мёрзнет, ужасно мёрзнет, потому что варежки нет, варежка где-то там, в белом, и мама кричит, мама кричит имя, не моё имя, чужое, и голос её рвётся, а я не могу ответить, потому что снег во рту…

А потом — руки. Большие, тёплые руки хватают меня, прижимают к шерстяному пальто, пахнущему дымом, и голос — мамин, не мамин, тот самый голос — плачет и смеётся одновременно, и говорит: «Нашлась, нашлась, нашлась…» И варежки нет, но это неважно, совсем неважно, потому что…

Я сидела на полу.

Не помню, как я там оказалась. Подсвечник валялся рядом, свеча погасла. Пальцы горели, как от крапивы. В голове звенело. И по губе текло что-то тёплое. Я поднесла руку к лицу — кровь. Из носа.

— Ох, — произнесли надо мной. — Ох, милочка. Ну я же говорила.

Гортензия спланировала с полки и села рядом со мной на пол. Близко-близко. Склонила голову, разглядывая моё лицо.

— Что это было? — прошептала я. Голос не слушался. — Что это… Там была девочка. Метель. Её мать…

— Дар, — сказала Гортензия. Голос у неё был странный: и довольный, и испуганный одновременно. — Я так и знала. Агата говорила, что у Лорисов он через поколение, а у Ирэны его не было, совсем не было, ни капельки, она даже пуговицу не могла по памяти найти. А у тебя есть. Вот так сразу. Варежку. Ох, милочка.

— Я не понимаю.

— Ты оценщица.

— Я знаю, что я оценщица. Я восемь лет…

— Нет, — перебила сорока. — Ты не знаешь. Ты думала, что ты оценщица, потому что умеешь определять, сколько вещь стоит. А ты оценщица, потому что можешь узнать, чего она стоила. Тому, кто её забыл. Это разное, милочка. Совсем разное.

Я посмотрела на варежку. Она по-прежнему лежала на полке — красная, маленькая, с белой снежинкой. Теперь ровно. Наверное, я всё-таки её поправила.

Мне было страшно. Не так, как в чайной, когда страх был ровным и холодным и его можно было отложить на потом. Сейчас страх был горячим, он сидел в горле и мешал дышать. Это не сон. Сны не пахнут снегом. Сны не оставляют на пальцах ожога. Это не нервный срыв: на нервном срыве не бывает кровотечения из носа и чужой матери, которая кричит в метели чужое имя. Это всё — по-настоящему. И я — тоже здесь по-настоящему, в мире, где вещи помнят, а я могу эту память трогать. И мне это не понравилось. Это было как засунуть руку в чужой карман и нащупать там чужое сердце.

Я сидела на полу и боялась. Просто боялась, не пытаясь ничего с этим делать.

Гортензия помолчала. Потом, неловко переступая, подобралась ещё ближе и прислонилась боком к моему колену. Перья у неё были тёплые и неожиданно мягкие.

— Нашлась она, — произнесла сорока, глядя в сторону. — Девочка эта. Если ты хотела знать. Тридцать лет назад. Варежка с тех пор и ждёт. Девочка уже бабушка, наверное. Придёт когда-нибудь.

— За варежкой?

— За тем, что в варежке. — Гортензия вздохнула. Я не знала, что сороки умеют вздыхать. — Не бойся. Они не кусаются. В основном.

— В основном?

— Есть одна табакерка, — сказала сорока уклончиво. — Но она на верхней полке.

Я засмеялась. В третий раз за вечер со всхлипом, но теперь мне было всё равно. Вытерла нос рукавом чужого платья — Марта простит, наверное. Посидела ещё, прислонившись спиной к полке. Вокруг тихо шуршало, переставлялось, вздыхало. Вещи устраивались на ночь.

В какой-то момент мне на плечи легло что-то мягкое. Я вздрогнула, повернула голову. Шаль. Большая, вязаная, серая, с кистями. Секунду назад она лежала на соседней полке, свёрнутая, — я её видела, у неё была бирка. Теперь она лежала на мне. Бирка висела у моего уха, и я скосила глаза, чтобы прочитать:

Шаль, шерсть. Забыта на скамейке в парке. Ждёт.

Ниже, другим почерком, мелким и круглым, свежими чернилами было приписано:

Пока что — греет.

— Это ты? — спросила я Гортензию.

— У меня лапки, — ответила сорока. — Это лавка. Я же говорила: она тебе рада.

Я закуталась в шаль. Голова больше не звенела. В окне, в тёмном стекле, висели три луны — серебряная, золотая и чёрная, — и вокруг чёрной светился тонкий ободок, как край монеты, которую кто-то держит ребром. Последнее, что я помню, перед тем как уснуть прямо там, на полу, между полками, — это звук. Колокольчик над дверью звякнул один раз, тихо, сам по себе.

Как будто кто-то вошёл. Или вернулся.

Глава 3. Условия наследства

Проснулась я от того, что мне в ухо сказали:

— Без четверти восемь.

Я открыла глаза. Надо мной был потолок — низкий, с тёмными балками, в одной из которых торчал старый крюк. Под щекой — пол, а точнее, свёрнутый край шали. Шея затекла так, что поворачивать голову пришлось в три приёма.

Гортензия сидела на прилавке, как часовой, и смотрела на меня.

— Без четверти восемь, — повторила она. — Дария приходит в девять. Ровно в девять, милочка, не в без одной минуты и не в одну минуту десятого. Агата однажды не успела причесаться к её приходу, так Дария стояла на пороге и ждала, пока она закончит. Молча. Я тогда линяла от нервов.

— Доброе утро, — сказала я. Голос был хриплый.

— Доброе, — согласилась Гортензия и добавила, подумав: — Орехи в жестяной банке под прилавком. Агата давала мне три утром и три вечером. Иногда пять. По праздникам.

— Сегодня праздник?

— Сегодня наследница вступает в права, — сорока задрала клюв. — По-моему, это праздник.

Я достала из-под прилавка жестяную банку с нарисованной на крышке белкой и отсчитала пять лесных орехов. Гортензия взяла их по одному с моей ладони, аккуратно, как дама берёт пирожные со светского блюда, и спрятала куда-то в недра верхних полок. Потом вернулась и съела шестой, который я не давала.

— Это был мой, — сказала она, когда я посмотрела. — Я его там ещё в прошлом месяце спрятала.

Комната при дневном свете оказалась менее загадочной и более пыльной. Солнце пробивалось сквозь витрину полосами, в которых плавали золотые пылинки. Полки стояли на своих местах — я проверила: и зонт был у двери, и шаль, когда я сложила её и вернула на полку, легла точно туда, откуда пришла, и сама расправила кисти. Варежку я обошла стороной.

В двери постучали. Я вздрогнула и посмотрела на часы — большие, напольные, в углу. Без четверти четыре. Они не шли.

— Это Марта, — произнесла Гортензия. — Марта стучит в два удара. Дария стучит в три. Остальные стучат как придётся, их не запоминаю.

Это была Марта. С корзинкой, накрытой полотенцем, и с моими тапками под мышкой — сухими и тёплыми.

— Чай с чабрецом, — сказала она, проходя мимо меня к прилавку и выкладывая на него всё из корзинки. — Булка с маком. Масло. Яйца, я сварила всмятку, ешь сразу, а то остынут. Сыр. Если ты такое не ешь, то я не знаю, что ты ешь, но потом скажешь. Гортензия, кыш от сыра.

Гортензия отодвинулась от сыра на полкорпуса. Не больше.

— Марта, — произнесла я. — У меня нет денег.

Марта остановилась. Посмотрела на меня поверх очков, как на ребёнка, который сказал за обедом что-то неприличное.

— Да кто ж с тебя возьмёт в первый день, — ответила она. — Потом будешь платить. Агата брала у меня в долг весь последний год, а потом расплачивалась разом, в конце месяца. Пятнадцать серебрушек. Вечно ворчала, что дорого, и вечно ела две булки, а не одну. Ешь давай. Дария не любит, когда принимают с крошками на лице.

Я ела быстро. Не из-за Дарии — просто опять оказалось, что голодна. Чай был горячий и пах летом. Булка — мягкая, с хрусткой корочкой, внутри мак, сладкий, с мёдом. Яйца я разбила ложкой, как бабушка учила, и зачерпнула жёлтое. На секунду, на одну короткую секунду, мне было хорошо. Просто хорошо, без всяких поправок.

Марта посмотрела на это и, кажется, осталась довольна. Ушла она без пяти девять, сказав, что не будет мешать, и добавив уже от порога:

— И не верь, если Дария скажет, что всё просто. У неё всё просто. А потом три года по судам.

* * *

В девять колокольчик над дверью звякнул. Ровно. Я как раз успела смахнуть крошки с прилавка в ладонь и вытереть ладонь о платье, что, конечно, было плохой идеей.

Нотариус Дария Вель оказалась высокой. Выше меня на голову, а я не маленькая. Худая, прямая, как трость, на которую она, впрочем, не опиралась, а носила её под мышкой, будто это был элемент делового костюма. Костюм был чёрный, строгий, с высоким воротником, застёгнутым до подбородка. Волосы — стального цвета, коротко подстриженные. Лицо узкое, длинное, с тонким носом и тонкими губами, и на этом лице не было ни одной лишней эмоции. Ни одной лишней морщины. Возраст я определила бы как «около пятидесяти, отличная сохранность». На груди, на тонкой серебряной цепочке, у неё висел медальон — овальный, тусклый, старый.

В руке она держала кожаную папку.

— Госпожа Соколова, — сказала Дария Вель. — Дария Вель, нотариус. Я пришла по вопросу наследства. Вы позволите?

— Да. Конечно. Проходите.

— Благодарю.

Она прошла к прилавку, положила папку, сняла перчатки — по одному пальцу, неторопливо — и положила их поверх папки. Потом посмотрела на Гортензию.

Гортензия, которая ещё минуту назад сидела на прилавке, рядом с сыром, оказалась на третьей сверху полке, в глубине, между двумя шляпными коробками. Я даже не заметила, когда она туда переместилась.

— Доброе утро, госпожа Гортензия, — сказала Дария.

— Доброе, — пискнула сорока. Не своим голосом. Совсем не своим.

Дария кивнула, будто отметила что-то в уме, и раскрыла папку.

— Давайте начнём с главного. Вы получили моё письмо.

— Получила.

— Прочитали.

— Да.

— Последовали инструкции.

— Я выносила мусор, — ответила я. — Не уверена, что это можно назвать следованием инструкции.

— Можно, — кивнула Дария. — Я сформулировала инструкцию достаточно широко. Вы взяли письмо в руку, открыли дверь и подумали о том, что вам нечего терять. Всё остальное — детали.

— А если бы я не подумала?

— Тогда вы бы вынесли мусор, — Дария перевернула страницу. — Это случается чаще, чем вы полагаете. Людям, как правило, есть что терять. Или им так кажется. Улица уважает их заблуждения. Приступим.

И мы приступили.

Я, как выяснилось, была единственной наследницей госпожи Агаты Лорис, двоюродной бабушки по материнской линии. Сестры моего деда, которого я никогда не знала. Агате было восемьдесят семь лет. Она умерла во сне, в своей постели наверху, в день осеннего равноденствия, около полудня, — и у меня мелькнула мысль, что я, наверное, сплю именно на той кровати. Мелькнула и ушла. Покойники меня не пугали; меня пугали живые, которые сидят на чужих наследствах.

В наследственную массу входили: дом номер семь по Улице Трёх Лун, четыре этажа, считая подвал и чердак; торговое помещение с оборудованием («прилавок дубовый — один, весы латунные — одни, касса механическая — одна»); жилые комнаты; содержимое лавки («неисчислимо», значилось в описи, и я впервые видела, чтобы нотариус написал в официальной бумаге слово «неисчислимо»); наличные средства в кассе — три кроны семь серебрушек и четыре медяка.

— Это много? — спросила я.

— Это примерно на две недели, если покупать хлеб и молоко, а у Марты брать в долг, — ответила Дария. — Агата не держала денег. Агата держала вещи.

— А обязательства?

Дария посмотрела на меня. Впервые за всё время в её взгляде что-то промелькнуло. Одобрение, кажется. Короткое, как вспышка фотоаппарата.

— Вы спрашиваете про обязательства, — улыбнулась она. — Хорошо. Наследники обычно спрашивают, сколько стоит дом.

— Сколько стоит дом, я пойму, когда пойму, где он стоит, — честно ответила я. — А вот за долги иногда сажают.

— Здесь не сажают, — сказала Дария. — Здесь отбирают имущество. Вот перечень.

Перечень был на отдельном листе, и я читала его медленно, слово за словом, потому что за восемь лет работы видела достаточно наследств, которые сначала выглядели как подарок, а потом как приговор.

Первое. Налог на недвижимость и торговлю в казну города Лавьер. Задолженность за шесть лет. Сумма — триста сорок крон.

— Триста сорок, — повторила я. — А сколько у вас стоит… Ну, к примеру, снять комнату?

— Приличная комната в приличном квартале — четыре кроны в месяц.

Я посчитала. Семь лет аренды. Ладно, почти семь.

— Агата не платила налоги шесть лет?

— Агата считала, что налоги на улицу, которой не существует, платить нелогично.

— А улицы не существует?

— С точки зрения Земельной управы города Лавьер — нет, — Дария сказала это ровно, будто сообщала, что сегодня вторник. — Улица Трёх Лун не значится в реестре улиц, кварталов и владений. Она не значится в нём двести одиннадцать лет. Однако Казначейство ведёт собственный реестр и исходит из того, что раз в доме семь торгуют, значит, дом семь существует, а раз он существует, то должен платить. Земельная управа и Казначейство не разговаривают друг с другом с прошлого царствования.

— То есть меня обязывают платить налог за дом на улице, которой официально нет.

— Именно.

— А зарегистрировать торговлю на этой улице я могу?

— Не можете. Для регистрации торговли нужен адрес. Адреса у вас нет.

— Но налог…

— Налог взимается по факту торговли, а не по адресу. Это разные ведомства, госпожа Соколова.

Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. С верхней полки донёсся слабый звук — то ли Гортензия чихнула, то ли хихикнула.

— Хорошо, — ответила я. — Второе.

Второе было условием. Не завещательным, а городским, из какого-то древнего закона о наследовании торговых домов. Наследник, получающий торговое заведение, обязан вступить в права и подтвердить ведение дела — то есть погасить долги заведения и иметь на руках действующее торговое разрешение — до истечения срока, который в Лавьере исчисляли по лунам. Срок истекал в Ночь Чёрной Луны.

— Когда это?

— Через пятьдесят два дня.

— А если я не успею?

— Дом признают выморочным имуществом и выставят на городские торги, — Дария извлекла из папки ещё одну бумагу. — Относительно этого есть ещё кое-что, что вам следует знать. В Земельную управу уже подано прошение о покупке дома семь в случае его признания выморочным. От имени аукционного дома «Марро».

Я взяла бумагу. Плотная, хорошая, с тиснёным гербом — какая-то птица с весами в когтях. Текст был составлен грамотно, с нужными оборотами, с почтением к городским властям и с суммой, которую податель обязался внести «сверх оценочной стоимости, в знак уважения к памяти покойной владелицы и в целях сохранения исторического облика». Подпись — размашистая, уверенная: «А. Марро».

Я прочитала текст. Потом перечитала. Потом посмотрела на дату.

— Дария, — произнесла я. — Какое сегодня число?

— Седьмое число месяца листопада.

— А когда умерла Агата?

— В день равноденствия. Двадцать второго числа месяца вереска.

— Сколько дней в месяце вереска?

Дария не ответила сразу. Она смотрела на меня, и в её неподвижном лице снова было это короткое движение — вспышка.

— Тридцать, — ответила она.

— Тогда это прошение подано за два дня до её смерти, — я положила бумагу на прилавок и придвинула к ней, развернув датой. — Двадцатое вереска. Господин Марро просит продать ему выморочное имущество госпожи Лорис, пока госпожа Лорис ещё жива.

Тишина в лавке стала другой. Даже пылинки в солнечных полосах, кажется, замерли.

— Я обратила на это внимание, — кивнула Дария наконец. — Господин Марро в объяснительной записке указал, что это техническая ошибка его секретаря. Дата перепутана.

— Возможно, — ответила я. — Секретари ошибаются. А когда эта бумага поступила в управу?

Дария молча указала пальцем на штамп в углу. Входящий номер, дата. Двадцать первое вереска.

— Значит, секретарь ошибся датой, — задумчиво произнесла я. — А потом бумагу отнесли в управу на следующий день, но тоже до смерти. Это уже две ошибки. Две ошибки подряд — это не ошибка, Дария. Это привычка.

— Вы, — медленно сказала Дария. — Читаете документы.

— Я восемь лет читала документы, по которым вещь стоимостью в квартиру переходила из рук в руки. Если не читать, остаёшься без квартиры. Или без работы.

— Агата не читала, — произнесла Дария. Это прозвучало не как упрёк, а как констатация. — Агата говорила, что бумаги врут, а вещи — нет. Отчасти она была права.

— Отчасти, — согласилась я. — Вещи тоже врут. Просто дольше.

Мы посмотрели друг на друга. Кажется, это был первый момент, когда мы друг другу понравились. Ну, или хотя бы друг друга оценили.

— Третье, — сказала Дария, и голос у неё стал чуть мягче. Самую малость. — Правила лавки.

Правила были вписаны в первую страницу той огромной книги, что лежала на прилавке. Книга оказалась гроссбухом — учётной книгой, — с кожаным переплётом, с медными уголками, толщиной в два моих кулака. Первые страницы были плотные, желтоватые, и почерк на них менялся: сначала — летящий, старинный, с длинными хвостами у букв, потом — другой, потом — третий. Последние записи сделала, видимо, Агата: острый, торопливый почерк, тот же, что на некоторых бирках.

Правила были пронумерованы. Их было шесть.

Первое. Вещь отдаётся тому, кому она нужна. Не тому, кто хочет, и не тому, кто больше заплатит.

Второе. Цена вещи — то, что человек готов за неё отдать. Это не всегда деньги.

Третье. Не отдавай вещь тому, кто хочет обратить её против того, кто её забыл.

Четвёртое. Не трогай вещи без нужды. Они это чувствуют.

Пятое. Подвал не открывать.

Шестое было написано другим почерком. Крупным, корявым, неровным, как будто писали не пером, а… Я наклонилась ближе.

Шестое. Сороку кормить орехами, а не обещаниями.

Я медленно подняла голову к верхней полке.

— У меня лапки, — сказала оттуда Гортензия. Своим голосом. — Но, если очень постараться, — когти.

Дария смотрела на это без выражения. Я решила, что это у неё, наверное, и есть выражение.

— Почему нельзя открывать подвал? — спросила я.

— Это одно из немногих правил, которые не нуждаются в объяснении, — ответила Дария. — Их выполняют.

— Мне это не нравится.

— Это не обязано вам нравиться, — Дария закрыла папку. — Последнее. Вы, вероятно, хотите знать, можете ли вернуться.

Я хотела. Я хотела этого так сильно, что до этой секунды не позволяла себе об этом думать. Потому что если бы позволила, то пришлось бы признать, что мне, вообще-то, не очень есть куда.

— Да, — прямо ответила я.

— Можете. Один раз, — Дария говорила спокойно и ровно, как зачитывают пункт договора. — Улица привела вас. Улица отпустит. Дверь, через которую вы пришли, откроется ещё раз — в Ночь Чёрной Луны. В полночь. Если вы пройдёте через неё, вы окажетесь там, откуда пришли, в тот самый вечер, с тем самым пакетом. Почти без потери времени. Улица аккуратна.

— А если не пройду?

— Тогда останетесь здесь.

— Насовсем?

— Насколько мне известно, — произнесла Дария. — Да. Других дверей нет. Дороги закрыты.

— Какие дороги?

Дария не ответила. Она смотрела на меня, и рука её — я заметила — коснулась медальона на груди. Коротким жестом, почти незаметным, как люди трогают крестик или обручальное кольцо, когда о них не думают.

— Это не по моей части, — ответила она.

— Дария, — сказала я. — Моя мать. Ирэна Лорис. Вы её знали?

— Знала.

— Она была отсюда?

— Она родилась в этом доме, — Дария убрала перчатки с папки. — В комнате на третьем этаже, окнами во двор. Агата принимала роды сама, потому что повитуха застряла в арке. Ирэна ушла через ту же дверь, что и вы, тридцать пять лет назад. Остальное — не мой разговор, госпожа Соколова.

— Почему все мне это говорят? — голос у меня сорвался, я это услышала и разозлилась ещё больше. — Марта говорит: «Не мой разговор». Вы говорите: «Не по моей части». Сорока молчит, хотя она, кажется, вообще никогда не молчит. Кто-то же должен мне рассказать? Чей это разговор?

Дария помолчала. Потом сказала, и голос её впервые стал по-настоящему другим, не мягче даже, а глубже:

— Её. Вашей матери. А её здесь нет. Есть вещи, госпожа Соколова, которые никто не имеет права пересказывать за другого. Даже из лучших побуждений. Особенно из лучших. Вы поймёте. Лавка вам поможет.

— Лавка, — повторила я. — Вы говорите о ней, как о человеке.

— Нет, — покачала головой Дария. — Я говорю о ней, как о лавке. Это вы пока думаете о ней как о здании.

Она снова раскрыла папку и выложила передо мной последние бумаги: заявление о принятии наследства, опись, обязательство. Пододвинула чернильницу.

— Прошу. Если вы решите принять наследство. Если нет — я оставлю вам бумагу об отказе, она понадобится в Ночь Чёрной Луны, чтобы улица вас отпустила без претензий.

Я взяла перо. Оно было стальное, острое, непривычное. Повертела в пальцах.

Пятьдесят два дня. Долг в триста сорок крон. Три кроны в кассе. Улица, которой нет. Лавка, полная чужих воспоминаний, от одного прикосновения к которым у меня идёт носом кровь. Покупатель, который подал прошение раньше, чем хозяйка умерла. И дверь, которая откроется один раз.

Я могла подождать. Прожить эти пятьдесят два дня тихо, есть Мартины булки, отдать долг — ну, сколько смогу, — и в полночь Чёрной Луны уйти обратно в свой подъезд, к контейнерам и кошке Дусе. Вернуться в тот самый вечер. Будто ничего не было. И завтра — поискать работу в ломбарде. Если Глеб не написал служебную записку.

Или могла…

— Я прочитаю всё, — произнесла я. — Можно?

— Нужно, — кивнула Дария.

Я читала сорок минут. Заявление было на полстраницы. Опись — на семь. Обязательство — на две, но с приложением. В приложении, мелким шрифтом, нашлось, что наследник принимает на себя «все обязательства лавки перед лицами, оставившими в ней вещи, буде таковые лица явятся», и это показалось мне странным, но справедливым. Ещё там нашлось, что в случае неисполнения условий до Ночи Чёрной Луны «содержимое лавки подлежит передаче покупателю вместе с домом», и это мне не понравилось совсем.

Всё это время Дария стояла у прилавка, не садясь — я ей не предложила, сообразила только через полчаса, предложила, она ответила «благодарю, я постою», — и ждала. Гортензия сидела на полке и не шевелилась. Где-то в глубине лавки тихо тикали несколько часов из тех, что ещё шли. Солнечные полосы на полу медленно ползли вправо.

Наконец я подняла голову.

— Пункт семь приложения, — произнесла я. — «Содержимое лавки подлежит передаче покупателю вместе с домом». Значит, если я не справлюсь, господин Марро получит не только дом, но и всё это. — Я обвела рукой полки. — Всё, что здесь лежит и ждёт.

— Да.

— И правила? Правила тоже перейдут?

— Правила, — ответила Дария. — Перейдут с лавкой. Но господин Марро не обязан будет их выполнять. Закон Лавьера не признаёт правил, вписанных в гроссбух, за юридическую норму.

Я посмотрела на варежку. Она лежала на полке, красная, маленькая. Ждала. Тридцать лет ждала девочку, которая нашлась в метели.

Я подумала о том, какую цену господин Марро назначил бы на эту варежку. Подумала о том, кто купил бы её и зачем. Подумала о человеке, который подаёт прошение на дом за два дня до смерти хозяйки и потом дважды ссылается на ошибку секретаря.

И подумала ещё — уже не как оценщица, а просто так, — что сегодня утром я ела булку с маком и мне было хорошо. Целую секунду.

Я обмакнула перо в чернильницу и подписала заявление.

— Я остаюсь. До Ночи Чёрной Луны. Посмотрим, что получится.

Дария взяла бумагу, просушила подпись промокательной бумагой, сложила в папку.

— Это временно, — добавила я. Не ей, а скорее себе. — Просто чтобы разобраться.

— Разумеется, — сказала Дария Вель.

Сказала она это совершенно ровно. Без единой интонации. И именно поэтому я почти услышала, как где-то на верхней полке Гортензия давится смехом в шляпную коробку.

Дария надела перчатки — по одному пальцу. Взяла трость под мышку. Пошла к двери.

На пороге она остановилась, не оборачиваясь.

— Госпожа Соколова. Я живу и работаю в доме два, в начале улицы, у арки. Открыто с девяти до пяти, перерыв с часу до двух. В перерыв я не принимаю. Если понадобится что-то срочно, в любое другое время — стучите три раза.

— Спасибо.

— И ещё, — она чуть повернула голову, и я увидела её профиль, острый, как на старинной монете. — Ваша мать тоже говорила: «Это временно».

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Я так и осталась стоять у прилавка с пером в руке. Потом медленно положила перо на подставку. Посмотрела на Гортензию. Гортензия смотрела в стену с таким видом, будто там было что-то необыкновенно интересное.

— Что это значит? — спросила я.

— Это значит, — ответила сорока. — Что Дария сегодня в хорошем настроении. Обычно она уходит, не прощаясь.

Я хотела сказать что-то ещё. Что-нибудь резкое — про то, что меня окружают люди и птицы, которые знают о моей жизни больше, чем я, и считают, что это нормально. Но не сказала. Потому что в этот момент посмотрела на прилавок.

Утром, когда я сметала крошки после завтрака, на прилавке не было ничего, кроме гроссбуха, весов и кассы. Я помнила это точно. Я ещё протёрла латунную окантовку рукавом, потому что на ней было пятно.

Теперь рядом с весами лежало кольцо.

Золотое, гладкое, тонкое, без камня. Обручальное. Немного стёртое с одной стороны — так стираются кольца, которые не снимают годами. К нему была привязана бирка, и почерк на бирке был свежий, мелкий и круглый, тот же, что ночью на шали.

Кольцо обручальное, золото. Забыто той, что забывает себя. Ждёт.

Я не стала его трогать. Не потому, что боялась крови из носа, хотя и поэтому тоже. А потому, что, даже не касаясь, даже стоя в двух шагах, я чувствовала от него — не знаю, как это назвать. Холод. Тоску. Такую тяжёлую, что она давила на виски.

— Гортензия, — тихо произнесла я. — Откуда это?

Сорока спустилась на прилавок. Осторожно, боком, обошла кольцо по широкой дуге, разглядывая. Перья у неё на загривке приподнялись.

— Не знаю, — сказала она, и это, кажется, было для неё самое неприятное признание за много лет. — Его не было. Я бы знала. Я всё знаю. Оно пришло сейчас. Пока вы с Дарией бумажки подписывали.

— Так бывает?

— Бывает, — ответила Гортензия неохотно. — Вещи приходят, когда их забывают. Только обычно ночью, тихо, и обычно они не такие… — она поискала слово. — Не такие тяжёлые.

Глава 4. Инвентаризация

Когда не знаешь, что делать, — составь опись.

Это правило я вывела для себя на втором году работы, когда мне впервые принесли на экспертизу содержимое целой квартиры. Квартира была на Петроградской, хозяин умер, наследники — трое детей от разных браков — ненавидели друг друга так, что делить вещи согласились только через независимого эксперта. Я тогда стояла посреди гостиной, заставленной шкафами, комодами, горками и этажерками, и чувствовала себя ребёнком на берегу моря, которому велели пересчитать песок. А потом взяла блокнот и начала с левого угла.

Через неделю наследники получили сорок страниц описи с фотографиями, датировками и оценками. Ещё через неделю двое из троих впервые за двадцать лет сели вместе пить чай — над бабушкиным сервизом, который никто не хотел отдавать. Опись тут была ни при чём, конечно. Но мне нравилось думать, что немного при чём.

Здесь у меня не было ни фотоаппарата, ни компьютера, ни даже нормального блокнота. Зато под прилавком нашлась стопка серой обёрточной бумаги, огрызок графитового карандаша и нож, чтобы его точить. И пятьдесят два дня. Нет, уже пятьдесят один: пока Дария читала со мной бумаги, прошёл почти весь вчерашний день, а сегодняшнее утро я потратила на то, чтобы вымыть пол наверху и понять, как работает местный водопровод. Водопровод работал, но с характером: горячая вода текла только после того, как постучишь по трубе, а холодная — только если не стучать.

Кольцо я убрала. Не руками — взяла его через носовой платок, найденный в ящике прилавка, и переложила в маленькую деревянную коробочку с бархатным дном. Коробочку поставила на дальний край прилавка. Даже через платок пальцы заломило холодом, а виски сдавило, будто я надела тесную шапку.

— Ты собираешься всё это записывать? — спросила Гортензия, наблюдая за тем, как я расчерчиваю лист бумаги на столбцы.

— Да.

— Всё?

— Всё.

— Агата ни разу не записывала всё.

— Поэтому у неё в описи написано «неисчислимо».

Гортензия подумала.

— Это оскорбление?

— Это констатация, — я провела последнюю линию. Столбцы: номер, наименование, материал, состояние, место на полке, примечание. Колонку «оценка» я пока оставила пустой. Оценивать вещи, к которым я боюсь прикасаться, было бы непрофессионально. — Если я хочу, чтобы этот дом не забрал господин Марро вместе со всем содержимым, я должна знать, что здесь есть. Это первое. Второе — мне нужны деньги. Триста сорок крон. Значит, что-то придётся продавать.

— Ты не можешь продавать вещи, — сказала Гортензия. — Правило первое. Вещь отдаётся тому, кому она нужна.

— Значит, я найду тех, кому они нужны.

— А если им не нужно?

— Значит, буду искать дальше, — я взяла карандаш. — Гортензия, я восемь лет занималась тем, что искала, кому нужна вещь, которую больше никто не хочет. Ты не представляешь, сколько на свете людей, которые ищут ровно ту чайную ложку, которой у них не хватает в комплекте.

Сорока посмотрела на меня с новым интересом. Потом слетела на полку, где лежала связка столового серебра, перевязанная бечёвкой, и задумчиво склонила голову над ложками.

— Не смей, — сказала я сороке.

— Я просто смотрю.

— Смотри с расстояния в полметра.

Гортензия обиженно отошла на расстояние в полметра. Ровно. Я проверила.

* * *

Левый угол у входа. Полка первая снизу.

Зонт мужской, чёрный, ткань — шёлк, ручка — кость, спицы — сталь, частично погнуты. Бирка: «Забыт у театра». Место: крючок у двери. (Примечание: накануне висел у часов.)

Зонт дамский, серый, ткань — хлопок, ручка — дерево, лакированное. Бирка: «Забыт под дождём, когда дождь кончился». Место: крючок у двери.

Галоши, пара, резина. Размер — маленький. Бирка: «Забыты в гостях». Место: пол.

Я писала, не касаясь вещей пальцами. Где нужно было перевернуть или подвинуть, я брала их через платок или поддевала карандашом. Это замедляло работу втрое, но после варежки мне не хотелось рисковать. Вещи вели себя смирно. Почти все.

К обеду я описала две полки по левой стене. Шестьдесят три предмета. Перчатки, шарфы, носовые платки, пуговицы в жестянке (пуговицы я считала отдельно и сбилась на двухсот двенадцати, после чего записала: «пуговицы разные, ок. 200, жестянка из-под леденцов»), три пенсне, детская погремушка, пояс от платья без платья, пять разных ключей на общей верёвочке, щётка для волос, губная гармошка. Всё старое, всё потёртое, всё — с бирками. Некоторые бирки были совсем истлевшие, и я их записывала как «бирка нечитаема». Одна бирка гласила: «Забыт нарочно. Не ждёт». Под ней лежала мужская фетровая шляпа с широкими полями. Бирка мне показалась самой честной из всех.

Я спустилась с табуретки, потянулась, хрустнув спиной, и пошла к началу, чтобы свериться.

Первая полка снизу, левый угол.

Зонт мужской, чёрный, — на месте.

Зонт дамский, серый, — на месте.

Галоши — на месте.

Подставка для яиц, фарфоровая, в виде курицы…

Подставки для яиц в виде курицы в моём списке не было.

Я перечитала список. Перечитала ещё раз. Посмотрела на полку. Курица смотрела на меня нарисованным глазом. К её фарфоровой лапке была привязана бирка: «Забыта на даче. Ждёт». Чернила свежие.

— Гортензия.

— Не я, — немедленно ответила сорока с верхней полки. — У меня лапки.

— Я знаю, что не ты. Она здесь была утром?

— Нет. Она пришла, пока ты описывала пенсне. Я видела.

— И ничего не сказала?

— Ты была очень занята, — Гортензия перебрала лапами. — И у тебя было такое лицо… Агата так делала, когда считала деньги. Её тоже нельзя было отвлекать.

Я вписала курицу в конец списка. Номер шестьдесят четыре. Поставила рядом звёздочку и пометку: «Пришла в процессе». Потом подумала, и в самом верху листа приписала мелко: «Инвентаризация не окончательна. Объект пополняется самостоятельно».

Через полчаса, когда я дошла до следующей полки и снова вернулась к началу, оказалось, что из списка исчезли две вещи. Вернее, не из списка — список был на месте, — а с полки. Ложечка для соли, серебряная, позолоченная внутри, и одна пуговица — перламутровая, с латунной ножкой, которую я специально вынула из жестянки и описала отдельно, потому что она была красивая.

Я медленно повернулась и подняла голову.

Гортензия сидела на подсвечнике в виде дерева, и у неё был такой невинный вид, какой бывает только у очень виноватых.

— Гортензия.

— Я не брала.

— Пуговицу.

— Не брала.

— И ложечку.

— Ложечку, — с достоинством сказала сорока. — Я не брала. Я взяла её на хранение. Ей было неудобно на полке. Там сквозняк.

— А пуговица?

Сорока помолчала.

— Пуговице тоже было неудобно.

— Верни.

— Это моя доля.

— Какая доля?

— Доля старшего оценщика, — Гортензия выпрямилась, расправив хвост. — Агата мне всегда платила долю. Одну вещь в неделю. На мой выбор.

— Агата тебе платила одну вещь в неделю, — повторила я. — Из лавки, где правило номер один — отдавать вещь тому, кому она нужна.

— Мне она нужна.

— Зачем тебе пуговица?

— Она красивая, — сказала Гортензия так, будто это был исчерпывающий ответ. И, если подумать, это и был исчерпывающий ответ. Я сама полчаса назад отложила эту пуговицу именно поэтому.

Мы смотрели друг на друга. Сорока не моргала. Я — тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Пуговица — твоя. Ложечку — верни.

— Ложечку — завтра.

— Сегодня.

— Ей ещё неудобно.

— Гортензия, если я не найду триста сорок крон, господин Марро получит этот дом вместе с тобой. Как ты думаешь, он будет платить тебе одну вещь в неделю?

Сорока перестала перебирать лапами. Перья на загривке приподнялись, а потом медленно опали. Она долго смотрела на меня, и в её чёрных глазах я снова увидела крошечные серебряные отблески.

Потом она молча нырнула куда-то за подсвечник, повозилась там и вынырнула с ложечкой в клюве. Слетела на прилавок, положила ложечку передо мной и отступила на шаг.

— Только пуговицу, — сказала она тихо. — Пуговицу оставь.

— Оставлю.

— И не продавай меня Марро.

— Я тебя никому не продам, — ответила я. — Ты не вещь.

— А что я?

Я задумалась. Вопрос был серьёзный.

— Ты сотрудник, — сказала я наконец. — Старший оценщик, как ты сама говоришь. Сотрудников не продают. Их иногда увольняют, но для этого нужен повод. Например, хищение имущества работодателя в особо крупном размере.

— Пуговица — не крупный.

— Поэтому ты ещё здесь.

Сорока подумала, решила, кажется, что это справедливо, и улетела обратно на подсвечник. Ложечку я вернула на полку. Через десять минут, когда я снова сверялась со списком, ложечка была на месте. Пуговицы не было. А под стропилами, где у Гортензии, видимо, был тайник, кто-то тихо и довольно урчал.

К вечеру первого дня описи у меня было сто восемнадцать позиций. К утру второго, когда я пересчитала их заново, стало сто двадцать три. Новые пришли ночью: детская книжка с картинками, мундштук, наволочка с вышитыми инициалами, медная пуговица от мундира и бутылочка из-под духов, пустая, но всё ещё пахнущая фиалками. Ни одна из них не была такой тяжёлой, как кольцо. Кольцо лежало в своей коробочке на краю прилавка и молчало так громко, что я слышала его через всю лавку.

* * *

Девчонка появилась на второй день, около полудня. Без стука — то есть она постучала, но так, как стучат люди, которые не уверены, что за дверью кто-то есть, и заранее на это злятся: раз, пауза, ещё раз сильнее.

— Как придётся, — прокомментировала Гортензия с полки. — Посыльная.

Колокольчик звякнул. На пороге стояла девушка лет шестнадцати-семнадцати: худая, остроносая, в мужской кепке, надвинутой на брови, в куртке на два размера больше и в сапогах — я сразу это заметила — тоже не по ноге: она стояла, чуть поджимая пальцы, чтобы сапоги не сваливались. Из-под кепки торчали рыжевато-русые прядки. На плече у неё висела потёртая кожаная сумка с медной бляхой. На бляхе была выбита почтовая труба.

— Дом семь? — спросила она, глядя не на меня, а на полки. Глаза у неё забегали, как у ребёнка в кондитерской. — Лорис?

— Лорис. То есть да, дом семь.

— Вам письмо, — она порылась в сумке, достала серый конверт с синей казённой печатью. Протянула, но не отдала. — Два медяка.

— За что?

— За доставку.

— Разве почта не платная для отправителя?

— Для отправителя — да, — девчонка шмыгнула носом. — Только на вашу улицу почта не ходит. Улицы-то нет. Письма сюда лежат на центральном почтамте в ящике «Недоставленное, адрес не существует». Раз в неделю я этот ящик разбираю и разношу, кому смогу. За два медяка. Это не почта. Это я.

— То есть почтамт тебе за это не платит.

— Почтамт мне за это даёт ящик разбирать, — девчонка пожала плечами. — Ну и всё. Остальное — моя работа. Вы мне два медяка, я вам письмо. Честно.

Я посмотрела на неё. Девица, лет семнадцать. Состояние — удовлетворительное, следы систематического недоедания. Сапоги чужие. Куртка чужая. Взгляд — свой. Цепкий, быстрый, оценивающий. Если бы у меня в аукционном доме были стажёры с таким взглядом, из них вышли бы хорошие эксперты. Или хорошие мошенники. Тут как повезёт.

— Сейчас, — сказала я.

Касса открывалась поворотом медной ручки. Внутри, в деревянных ячейках, лежало Агатино наследство: три кроны, семь серебрушек и четыре медяка. Я отсчитала два медяка — маленькие, коричневые, с дыркой посередине, — и протянула девчонке. Она взяла их быстро, как воробей хватает крошку, и только после этого отдала конверт.

— А вы новая хозяйка? — спросила она, не уходя. — Старая померла, говорят.

— Говорят.

— Я её знала немножко. Она мне один раз варенья дала. И шарф, — девчонка оттянула ворот куртки: под ним действительно был шарф, полосатый, вязаный. — Говорила, что шарф меня ждал. Чудная была.

— Как тебя зовут?

— Мира.

— А фамилия?

— Нету, — Мира снова пожала плечами. — В приюте на Пятой набережной давали фамилию по месяцу, когда подкинули. Мне дали Вересковая. Но я её не ношу. Глупая.

— Мира, — обратилась я к девчушке. — ты умеешь читать?

— Обижаете, — она даже кепку сдвинула на затылок от возмущения, и я увидела, что у неё веснушки — густые, будто кто-то брызнул краской с кисти. — Я ж письма разношу. Как бы я их разносила?

— А писать?

— Умею. Некрасиво только.

— Считать?

— До тыщи. А дальше — с бумажкой.

Я помолчала. Потом посмотрела на конверт, который держала в руках. Казённый, серый. На нём было напечатано: «Земельная управа города Лавьер. Отдел реестра владений. Лицу, именующему себя владельцем дома семь по Улице Трёх Лун (если таковое лицо существует)».

«Если таковое лицо существует». Прекрасно.

Внутри, на казённом бланке с прочерками, было вписано от руки:

«Настоящим уведомляем, что в Земельную управу поступили сведения о вступлении некоего лица в права наследования на дом семь по Улице Трёх Лун. Учитывая, что Улица Трёх Лун не значится в реестре улиц, кварталов и владений города Лавьер, а следовательно, дом семь по указанной улице не существует, а следовательно, вступление в права на него не может быть совершено, предлагаем вышеупомянутому лицу в течение десяти дней явиться в отдел реестра (приёмные часы: по вторникам и четвергам с десяти до полудня) для подтверждения существования улицы, дома и себя лично. Ведущий служащий отдела реестра, П. Пим».

— Подтверждения существования себя лично, — сказала я вслух.

— Это они всем так пишут, — произнесла Мира. Она уже, оказывается, стояла рядом и читала через моё плечо. Я даже не заметила, когда она подошла. — Господин Пим. Он всем так пишет. Меня однажды тоже попросил подтвердить существование, когда я ему письмо из ящика принесла. Я ему говорю: «Я ж стою перед вами». А он: «Это не является документальным подтверждением».

— И как ты подтвердила?

— Никак. Ушла. Я существую и без его бумажки, — гордо произнесла Мира. И тут же добавила, глядя на прилавок: — Это у вас там сыр?

Это был сыр. Остатки вчерашнего Мартиного завтрака, завёрнутые в полотенце, и половина булки. Я посмотрела на Миру. На то, как она смотрит на сыр. И как держит руки в карманах — чтобы не взять.

— Ешь, — кивнула я.

Её не нужно было упрашивать. Она смела сыр и булку за минуту, стоя, сначала аккуратно, потом всё быстрее, а когда закончила, собрала крошки с полотенца в ладонь и отправила в рот. Гортензия наблюдала за этим с полки с выражением глубокого уважения.

— Мира, — обратилась я к девчушке, когда она дожевала. — Мне нужна помощница.

Она замерла.

— Какая помощница?

— Для описи. Вот, — я показала на исписанные листы, на полки, на огрызок карандаша. — Мне нужно описать всё, что здесь есть. Всё, до последней пуговицы. Мне нужен кто-то, кто будет записывать, пока я диктую, кто будет залезать на верхние полки, потому что табуретка у меня одна и она качается, и кто будет бегать по поручениям. Я не могу много платить. Три медяка в день. И обед.

— Три медяка, — повторила Мира медленно. — И обед.

— И обед. Каждый день.

— А ужин?

Я подумала о трёх кронах в кассе.

— Иногда ужин.

Мира смотрела на меня. Я видела, как она считает в уме — быстро, губами, как считают люди, привыкшие считать каждую монету. Три медяка в день — это двадцать один в неделю. Плюс обед. Плюс иногда ужин. Плюс крыша над головой на всё рабочее время, тёплая, с сорокой и сыром.

— А почту мне разносить можно будет? — спросила она. — Раз в неделю? Это тоже деньги.

— Можно.

— И меня никто не будет хватать за руки? — это она спросила совсем другим голосом, тихим и ровным. — В смысле, если я сюда буду ходить. Вы не подумаете, что я тут что-то взяла? Потому что я ничего не беру. Никогда. Ну… давно не беру.

Я посмотрела на неё внимательно. И на Гортензию — краем глаза. Гортензия сидела на подсвечнике и, кажется, очень старалась не смотреть в сторону пуговицы.

— Здесь, — произнесла я. — Уже есть сотрудник, который берёт. Второго такого лавка не потянет. Так что, если ты пообещаешь не брать, я пообещаю не думать.

Мира фыркнула. Потом протянула руку — через прилавок, решительно, как мужчины на бирже, — и я пожала её. Рука была тонкая, холодная и неожиданно сильная.

— Это временно, — ответила я, сама не зная, кому это объясняю. — Пока опись не закончим.

— Ну конечно, — сказала Мира. И стянула кепку.

* * *

С Мирой дело пошло вдвое быстрее. Она записывала под диктовку, высунув кончик языка, буквами крупными и кривыми, но разборчивыми. Лазила на верхние полки, цепляясь за стойки, как кошка. Ничего не роняла. Ничего не брала. И задавала вопросы — множество вопросов, по каждой вещи.

— А почему эта перчатка «забыта на балу», а эта «забыта нарочно»?

— Не знаю.

— А кто бирки пишет?

— Лавка.

— А как лавка пишет? У неё же рук нет.

— Мира, у сороки тоже рук нет, а она ворует.

— Я не ворую, — произнесла Гортензия с полки. — Я храню.

— А почему вы через платок трогаете?

На этот вопрос я ответила не сразу. Я стояла на табуретке у полки с часами и, придерживая платком, поворачивала маленький дорожный будильник в кожаном футляре, чтобы прочитать гравировку.

— Потому что они кусаются, — сказала я наконец.

— Вещи?

— Не все. Некоторые.

Мира посмотрела на будильник с подозрением. Потом на меня. Потом сказала:

— Вы не здешняя.

Это было сказано без вопроса и без обвинения. Просто как факт. Я чуть не уронила будильник.

— С чего ты взяла?

— Вы говорите странно. Всё понятно, но странно. Как будто слова сначала в голове переворачиваете. Платье на вас Мартино, я его знаю, она в нём на Солнцеворот ходит. И вы не знали, что почта сюда не ходит. И медяки в кассе пересчитывали, как будто первый раз видите, — Мира пожала плечами. — Я ничего не говорю. Мне всё равно. Тут на улице все не здешние. Марта — не здешняя. Агата говорила, что и сама родилась здесь, а мать её — не здешняя. Тут, говорят, вообще только такие и живут.

— А ты?

— А я из приюта, — Мира отвернулась к полке и стала очень внимательно записывать что-то, что я ещё не продиктовала. — Я ниоткуда.

Я слезла с табуретки. Поставила будильник на место. Хотела что-то сказать — и не нашла что. Девочка ниоткуда и женщина, которая два дня назад вынесла мусор не в тот двор. Хорошая получалась компания.

— Мира. Что там, за той дверью? — я показала в глубину лавки, туда, где у дальней стены за лестницей была низкая дверь. Я заметила её ещё в первую ночь, но всё время обходила стороной: то было не до неё, то просто не хотелось. Дверь была дубовая, тёмная, окованная железом, и посередине, на уровне груди, в неё был врезан круг из потускневшего серебра. Луна.

— Подвал, — ответила Мира. — Наверное. А вы что, не открывали?

— Правило номер пять.

— Чего?

— Подвал не открывать.

— А почему?

— Не знаю.

Мира посмотрела на дверь с откровенным интересом. Я знала этот взгляд. С таким взглядом стажёры открывали без перчаток витрины с неисследованными предметами, чтобы «только посмотреть».

— Нет, — твердо произнесла я.

— Я просто…

— Нет.

Мы всё-таки подошли к ней. Обе. Не открывая — просто встали рядом. Дверь была тёплой: я почувствовала это, даже не прикасаясь, — от неё шло ровное слабое тепло, как от печки, которую топили вчера. А ещё из-под неё, из узкой щели между порогом и полом, тянуло воздухом. Не подвальным — не сыростью, не плесенью, не картошкой. Воздух был свежий и солёный.

И звук. Если прислушаться — очень тихий, на грани слуха. Шорох. Ровный, повторяющийся. Он накатывал и отступал. Накатывал и отступал.

— Это что? — прошептала Мира.

— Не знаю, — ответила я тоже шёпотом. Хотя знала. Я слышала такой звук. Каждое лето, когда мы с бабушкой ездили в Зеленогорск на залив. Ровный шорох волн по песку.

Под домом в центре чужой столицы, за дверью подвала, шумело море.

— Отойди, — сказала я, и Мира отошла, не споря.

Мы вернулись к прилавку. Обе молчали. Гортензия на подсвечнике сидела очень прямо и смотрела не на нас, а в стену, и мне показалось, что перья у неё на загривке опять приподняты.

В коробочке на краю прилавка лежало кольцо. Я чувствовала его холод даже отсюда.

«Забыто той, что забывает себя».

Мне вдруг очень захотелось узнать, кто она. Не из любопытства. Просто потому, что это было — я наконец поняла, что меня в нём так мучает, — это было похоже на ощущение, которое возникает, когда держишь в руках вещь, украденную из музея. Вещь, которая не должна была здесь оказаться. Вещь, которую кто-то ищет. Или должен искать.

В этот момент в дверь постучали.

Не два раза, как Марта. Не три, как Дария. И не как Мира — неуверенно и зло. Стучали ровно и твёрдо, костяшками пальцев, четыре раза подряд, с одинаковыми промежутками, — как стучат люди, которые не спрашивают разрешения войти, а уведомляют, что сейчас войдут.

Гортензия на подсвечнике издала звук, похожий на скрип ржавой петли.

— О нет, — произнесла она с чувством. — Полиция. Я их по стуку узнаю. Они стучат так, будто дверь им что-то должна.

Глава 5. Подозреваемая

Колокольчик над дверью звякнул как-то неуверенно, будто тоже сомневался, стоит ли.

Их было двое. Первый вошёл, пригнув голову под низкой притолокой, — высокий, в сером длиннополом пальто, расстёгнутом поверх тёмного сюртука. Второй, пониже и пошире, протиснулся следом, придерживая на голове шляпу-котелок и улыбаясь так, будто пришёл на день рождения и заранее знал, что торт будет вкусный.

Первый не улыбался. Он остановился сразу за порогом и огляделся — не так, как оглядываются посетители, а так, как оглядываются люди, которые будут потом описывать помещение в протоколе. Взгляд прошёл по полкам слева направо, сверху вниз, задержался на двери в подвал, на лестнице, на Мире, на Гортензии, на мне — и вернулся к прилавку.

Я тоже на него смотрела. Профессионально, по привычке. Мужчина, тридцать пять — тридцать семь. Рост — выше среднего, сложение сухое. Волосы тёмно-русые, коротко стриженные, но давно не видевшие цирюльника: на затылке торчат. Лицо узкое, с резкими скулами и прямым носом, на котором — едва заметная горбинка, будто его когда-то сломали и он сросся почти правильно. Глаза серые, светлые, и от этого взгляд кажется ещё холоднее. Под глазами — тени, как у человека, который регулярно спит меньше, чем следует. Сохранность — хорошая. Следы износа — умеренные. Происхождение…

Происхождение было непонятным. Пальто — дорогое сукно, но потёртое на локтях. Сюртук — без украшений. На воротнике ни булавки, ни значка. На пальцах ни колец, ни перстней. Чистые руки с длинными пальцами, на указательном правом — чернильное пятно, въевшееся в кожу. Такие пятна бывают у людей, которые пишут много и быстро.

А у основания большого пальца, на левой руке, — старая, побелевшая мозоль. Твёрдая, с жёлтым краем. Я такие видела у реставраторов мебели. У столяров. У тех, кто годами держит рубанок.

Чиновник, который пишет. Столяр, который давно не держал рубанок. Интересное сочетание.

— Дом семь, Улица Трёх Лун, — произнес он. Голос был низкий, ровный, без вопросительной интонации. — Лавка Лорис.

— Да.

— Хозяйка?

— Да.

— Как вас зовут?

— Вера Соколова. А вас?

Он чуть приподнял бровь. Видимо, вопрос встречным вопросом здесь задавали не часто.

— Адриан Кальве, — ответил он. — Старший дознаватель Управления магического сыска. Это младший дознаватель Барро.

— Жиль, — представился второй и сдёрнул котелок. Под котелком обнаружились чёрные кудри и круглое весёлое лицо с ямочкой на подбородке. — Очень приятно. Какое у вас тут всё… — он поискал слово. — Много.

— Спасибо, — сказала я. — Чем обязана?

Кальве не ответил. Вместо этого он сунул руку во внутренний карман пальто и достал что-то, похожее на карманные часы. Нажал на головку, откинул крышку. Под крышкой вместо циферблата оказался круглый стеклянный колпачок, внутри которого, на тонкой оси, висела стальная игла, — компас, только без сторон света. Игла крутилась беспорядочно, как пьяная. Кальве поднял прибор на ладони и медленно повернулся вокруг своей оси.

Игла дрогнула, качнулась — и остановилась. Остриё смотрело точно на дальний край прилавка. Туда, где стояла деревянная коробочка с бархатным дном.

— Сударыня Соколова, — произнес Кальве, не отрывая взгляда от иглы. — В Управление поступило заявление о краже. Похищено обручальное кольцо из жёлтого золота, гладкое, без камня, с гравировкой по внутренней стороне. Искатель настроен на предмет. Я прошу вас открыть эту коробку.

Мира рядом со мной шумно втянула воздух. Гортензия на подсвечнике издала звук, похожий на «ой-ой-ой», но на всякий случай нечленораздельно.

Я посмотрела на коробочку. Потом на Кальве. Потом опять на коробочку.

— Я её открою, — сказала я. — Только не трогайте кольцо голыми руками.

— Почему?

— Потому что оно кусается.

Пауза. Жиль Барро издал короткий звук — то ли кашлянул, то ли подавился. Кальве посмотрел на меня тем же взглядом, каким осматривал полки, — без выражения, протокольно.

— Откройте, пожалуйста.

Я открыла. Платком, разумеется. Кольцо лежало на бархате — тонкое, тусклое, стёртое с одного бока. Холод от него ударил мне в пальцы даже через ткань, и я торопливо отдёрнула руку.

Кальве наклонился над коробкой. Игла в его приборе дрожала, как натянутая струна. Он смотрел на кольцо секунд десять, не прикасаясь, потом выпрямился, защёлкнул крышку искателя и убрал его в карман.

— Откуда у вас эта вещь?

— Она пришла сама.

— Сама.

— Вчера утром, около одиннадцати. Пока я подписывала бумаги с нотариусом. Госпожа Вель может подтвердить, что до её прихода кольца на прилавке не было. Я сама протирала прилавок.

— Вы протирали прилавок.

— Да.

— И кольцо пришло само.

— Да.

Кальве посмотрел на Жиля. Жиль посмотрел на Кальве. Это был короткий взгляд, но в нём уместилась, кажется, целая беседа. «Ты слышал?» — «Слышал». — «Опять эта улица». — «Опять».

— Сударыня Соколова, — произнес Кальве, и голос его стал на полтона мягче, примерно так, как становится мягче голос врача, который сейчас скажет пациенту, что ему придётся лечь в больницу. — Вы понимаете, что «оно пришло само» — не то объяснение, которое я могу внести в протокол?

— Понимаю. Но другого у меня нет.

— Вы давно в городе?

— Три дня.

— Откуда приехали?

Я помедлила. Мира рядом со мной замерла, перестав даже дышать.

— Издалека, — сказала я.

— Из какой провинции?

— Не из провинции.

— Из-за границы? Из Ортены? С островов?

— Дальше.

Кальве посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержала. Восемь лет я выдерживала взгляды коллекционеров, которым говорила, что их Шишкин написан в девяносто третьем году прошлого века студентом Мухинского училища. Это было похоже. Только у коллекционеров никогда не было таких светлых глаз. И они никогда не смотрели так, словно видят шов.

— У вас есть документы, удостоверяющие личность?

— Есть свидетельство о вступлении в наследство, подписанное нотариусом Вель, — Я открыла гроссбух на последней заполненной странице, куда Дария вложила копию. — Других нет.

Кальве взял бумагу. Прочитал — быстро, но, как я заметила, целиком, не пропуская мелкого шрифта. Положил обратно.

— Документ составлен по всем правилам, — произнес он. — На улицу, которой не существует.

— Мне уже сообщили. Господин Пим. Письменно.

Жиль снова издал свой звук. На этот раз определённо смешок. Кальве, не оборачиваясь, сказал:

— Барро.

— Молчу, шеф.

— Сударыня Соколова, — Кальве положил руки на прилавок. Я опять посмотрела на мозоль у большого пальца, и он, кажется, это заметил, потому что чуть повернул руку. — Я вынужден изъять предмет как вещественное доказательство. Я также вынужден задать вам ряд вопросов. Вы можете отвечать здесь, а можете — в Управлении. Здесь будет быстрее.

— Задавайте.

Он задавал. Минут двадцать, ровным голосом, без нажима, но так, что от каждого вопроса оставалось ощущение, будто тебя аккуратно, двумя пальцами, взяли за рукав. Где я была три дня назад вечером? В Петербурге. Где это? Далеко. Кто может подтвердить? Никто здесь. Кто может подтвердить, что я находилась в лавке два дня назад? Марта Брей, нотариус Вель, сорока. Сорока не может давать показаний. Сорока может, сказала Гортензия с подсвечника, но не будет, потому что фараонам ничего не говорит из принципа. «Сударыня», — сказал Кальве, повернувшись к подсвечнику с лёгким поклоном, и Гортензия от неожиданности поперхнулась и замолчала на целых пять минут.

Знаю ли я дом Марро? Нет. Знаю ли Липовую аллею? Нет. Бывала ли в квартале Белых Садов? Не знаю, где это. Кто ещё имеет доступ в лавку? Мира, которую я наняла вчера. Кальве посмотрел на Миру.

— Мира Вересковая, — произнес он. — Ты здесь работаешь?

— Со вчерашнего дня, — ответила Мира. Голос у неё был хриплый, а пальцы — я видела — вцепились в край прилавка так, что побелели. — Я ничего не брала. Я вообще не…

— Я знаю, — сказал Кальве.

Мира осеклась.

— Три дня назад вечером, — продолжил он, не глядя на неё. — Ты разносила письма в Кожевенном квартале. Я видел тебя у почтамта в шесть, когда возвращался из Управления. Ты ругалась с кучером, который облил тебя из лужи. Громко. Изобретательно. Липовая аллея на другом конце города.

Мира открыла рот, закрыла его и уставилась на Кальве так, как, наверное, смотрела бы на заговорившую лошадь.

— Хорошая работа, — сказал Кальве. — Здесь. Тебе подходит.

И снова повернулся ко мне.

Вот тут я, кажется, впервые немного поменяла мнение. Не сильно. На один пункт по шкале. Мужчина, который запоминает, где три дня назад стояла уличная посыльная и как она ругалась с кучером, — либо очень опасный человек, либо очень хороший сыщик. Возможно, и то, и другое.

— Сударыня Соколова, вы сказали, что кольцо кусается. Что вы имели в виду?

Я подумала, как бы объяснить это, чтобы не звучать сумасшедшей. Не придумала.

— Я… Здесь, в лавке, когда я прикасаюсь к вещам, я вижу. Не всегда. Не все вещи. Но иногда — вижу, что с ними было. Как они попали сюда. Кто их потерял. Первый раз это было позавчера ночью. Была варежка. Метель. Девочка.

Жиль перестал улыбаться. Кальве не изменился в лице, но взгляд у него стал внимательнее. Не теплее — именно внимательнее.

— Дар оценщика, — сказал он медленно.

— Мне так сказали.

— Это редкий дар. В Лавьере зарегистрированы три его носителя. Последний новый — двадцать лет назад. Все трое — члены Гильдии оценщиков и прошли проверку.

— Я ничего не проходила. Я здесь три дня.

— Значит, ваш дар не зарегистрирован. А незарегистрированные видения, сударыня Соколова, не являются показаниями.

— Я не даю показаний. Я говорю, что могу посмотреть, что случилось с этим кольцом. Может быть, это вам поможет.

— Мне поможет, если вы объясните, как оно здесь оказалось.

— Именно это я и пытаюсь…

— Видениями.

— Если вам удобнее — профессиональной экспертизой.

Мы смотрели друг на друга через прилавок. Он был выше меня на голову, и мне приходилось задирать подбородок, и это раздражало. Раздражало, что он стоит спокойно, положив руки на мой прилавок, как на свой собственный стол. Раздражало, что он говорит ровно, как будто я — пункт в отчёте, который следует отработать до конца дня. Раздражало, что он, судя по всему, неглуп. Глупого было бы легче.

— Хорошо, — произнес наконец Кальве. — Смотрите.

— Что?

— Вы предложили посмотреть. Смотрите. В моём присутствии. Если увидите что-нибудь, что я смогу проверить, я это проверю. Если нет — кольцо уходит в Управление, а вы завтра в десять являетесь туда для дальнейших объяснений. Барро, запиши время.

Жиль достал блокнот. Мира пододвинулась ко мне ближе — так, что её плечо коснулось моего. Гортензия на подсвечнике вытянула шею.

Я посмотрела на кольцо. Оно лежало на бархате, тусклое, холодное.

Мне не хотелось. Совсем не хотелось. После варежки болели пальцы целый день, а варежка была светлая — в ней было много страха, но в конце была радость, были руки и «нашлась». В этом кольце не было никакой радости. Я чувствовала это за метр. Только холод, тоска и что-то ещё, что-то вязкое, тягучее, похожее на туман, в котором теряешь дорогу.

Но если я не посмотрю, он уйдёт. И кольцо уйдёт. И завтра в десять я буду объяснять в Управлении, откуда я взялась, без документов, без родины, без единого человека, который мог бы за меня поручиться, кроме Марты, которая не сплетничает, и Дарии, у которой всё «не по её части».

Я взяла платок, сложила его вдвое, накрыла им кольцо и прижала пальцами.

Сад.

Белые розы — много, целые кусты, они осыпаются, лепестки на дорожке, как снег, и пахнет мёдом и свежей землёй. Солнце. Смех. Кто-то играет на скрипке, фальшиво и весело. И рука — мужская рука в белой перчатке, без перчатки, — надевает кольцо на палец, на мой палец, на её палец, и пальцы дрожат, и рука, которая надевает, тоже дрожит. На мизинце этой руки — перстень. Тяжёлый, золотой, с тёмным камнем, и на камне вырезано что-то… птица? Птица, раскинувшая крылья…

Холоднее.

Зеркало. Туалетный столик с тремя зеркалами, створками, как ширма. Флаконы, щётки, шкатулка. Женщина в зеркале — немолодая, светловолосая, с седыми прядями, с тонким красивым лицом — смотрит на меня, и я смотрю на неё, и я не знаю, кто она. Не знаю. Я должна знать, это так просто, это же я, это моё лицо, но я смотрю и не узнаю, и от этого так страшно, что хочется закричать, но кричать нельзя, потому что тогда придут и будут смотреть с жалостью, и это хуже, хуже всего…

Кольцо давит. Почему у меня на пальце кольцо? Чьё оно? Оно мешает, оно холодное, оно чужое. Я снимаю его. Кладу на столик, между флаконами. И ухожу. Я забываю его там, ещё не дойдя до двери. Я забываю, что оно было. Я забываю сад, и розы, и дрожащую руку, и…

— Сударыня Соколова.

Голос был близко. Очень близко. Я открыла глаза и обнаружила, что стою, вцепившись обеими руками в край прилавка, а Кальве держит меня за локоть. Крепко. Надёжно. Пальцы у него были тёплые даже через шерсть Мартиного платья.

По губе опять текло. Я торопливо подняла руку, но он уже протягивал мне платок. Свой, чистый, белый, отглаженный — со складками, острыми, как бумажные. В уголке были вышиты инициалы: «А. К.».

— Спасибо, — сказала я в платок.

Он не ответил. Отпустил мой локоть, только когда убедился, что я стою. Потом молча открыл висевшую у него на боку плоскую металлическую флягу, отвинтил крышку, налил что-то в эту крышку и протянул мне.

— Выпейте.

— Что это?

— Кофе.

Я взяла крышку. Понюхала. Пахло горелым. Горелым и чем-то металлическим, как в старом котле. Жидкость была чёрная, густая и не очень горячая.

— Это яд? — спросила я.

— Это кофе, — терпеливо повторил Кальве.

— Вы уверены?

— Пейте, сударыня. Вам нужно.

Я выпила. Одним глотком, потому что второго глотка я бы не пережила. Это было горько так, что свело скулы. Горько, кисло, обжигающе и почему-то с перцем. Глаза у меня наполнились слезами, и я закашлялась.

— Шеф всех так угощает, — сообщил Жиль из-за его плеча с сочувствием. — Это вроде проверки. Если выжил — значит, не преступник. Преступники обычно сразу во всём признаются, лишь бы вторую не налили.

— Барро.

— Молчу, шеф.

Самое ужасное, что через минуту мне действительно стало легче. Звон в голове прошёл. Ноги перестали дрожать. Кровь остановилась. Я посмотрела на пустую крышку с подозрением.

— Что вы туда кладёте?

— Кофе, — сказал Кальве. — И корень огнецвета. От упадка сил, — он забрал крышку, завинтил флягу. — Что вы видели?

Я рассказала. Сад, розы, скрипку. Руку с перстнем. Туалетный столик с тремя зеркалами. Женщину, которая не узнаёт себя. Как она сняла кольцо — сама, без чужой помощи, никто его не крал, — положила между флаконами и ушла. И забыла, ещё не дойдя до двери.

Говорила я профессиональным голосом. Тем самым, тихим, ровным, которым говорят «к сожалению, это поздняя копия». Так было проще. Если говорить как эксперт, можно не думать о том, что ты сама стояла перед зеркалом и не узнавала себя.

Кальве слушал, не перебивая. Жиль записывал.

— Её никто не обкрадывал, — произнесла я в конце. — Она забыла кольцо. А когда вещь забывают так, совсем, она приходит сюда. Так работает лавка. Я не знаю, почему. Я здесь три дня.

— Туалетный столик, — сказал Кальве, — с тремя створками зеркал. Вы можете его описать подробнее?

Я подумала.

— Светлое дерево. Орех, кажется, или клён. Медные ручки на ящиках в виде листьев. Флаконы — четыре или пять, один большой, гранёный, с серебряной крышкой. Щётка для волос с перламутровой спинкой. Справа — шкатулка, синяя, эмалевая.

Кальве ничего не сказал. Но я увидела, как Жиль за его спиной перестал писать и посмотрел на шефа.

— А перстень? — спросил Кальве. — Вы видели, что вырезано на камне?

— Птица. С раскинутыми крыльями. В когтях что-то… — я закрыла глаза, вспоминая. Камень был тёмный, почти чёрный, и вырезано на нём было тонко, мелко, но я видела. — Весы. Птица держит в когтях весы.

Я открыла глаза — и замерла.

Плотная хорошая бумага. Тиснёный герб в углу: птица с весами в когтях. Размашистая подпись. «Сверх оценочной стоимости, в знак уважения к памяти покойной владелицы». Двадцатое вереска.

Кальве смотрел на меня. Внимательно, неподвижно. Ждал.

— Чьё это кольцо? — спросила я. Голос у меня снова сел, и на этот раз это был не дар.

Кальве помолчал. Потом достал из кармана пару тонких кожаных перчаток, надел их — неторопливо, по одному пальцу, совсем как Дария, — взял кольцо из коробочки и положил в маленький холщовый мешочек с сургучной печатью Управления. Затянул шнурок. Вынул из блокнота Жиля листок, написал на нём несколько строк своим быстрым почерком и подал мне.

— Расписка в изъятии, — произнес он. — Вы её не просили, но я на всякий случай.

— Я бы попросила, — сказала я. — Через минуту.

Он поднял на меня глаза. Впервые за весь разговор в них мелькнуло что-то, похожее на интерес. Не на подозрение — на интерес.

— Да, — хмыкнул он. — Я так и подумал.

Он застегнул пальто. Жиль надел котелок. Они уже повернулись к двери, когда я окликнула его ещё раз:

— Господин Кальве. Вы не ответили. Чьё кольцо?

Он остановился у порога, пригнув голову под притолокой. Обернулся.

— Заявление о краже подал господин Ансельм Марро, владелец аукционного дома «Марро», — ответил он. — Кольцо принадлежит его жене, госпоже Ливии Марро. Госпожа Марро уже год как больна. Она не узнаёт людей. Иногда — себя.

Колокольчик над дверью звякнул.

— Завтра в десять, сударыня Соколова, — послышались слова Кальве уже с улицы. — Управление магического сыска, Мостовая площадь, дом один. Спросите меня. И, — он чуть помедлил, — не трогайте больше ничего, что кусается. Пока не зарегистрируетесь.

Дверь закрылась.

Мы с Мирой стояли у прилавка и молчали. Гортензия на подсвечнике медленно разжала когти, которыми, оказывается, всё это время держалась за бронзовую ветку.

— Фараон, — сказала она с отвращением. — Сударыня, видите ли. Сударыня! Да меня сто двадцать лет никто сударыней не называл.

— Тебе не понравилось?

Гортензия подумала.

— Это не имеет значения, — ответила она высокомерно. — Он полицейский. И кофе у него — отрава. Я по запаху поняла.

Я посмотрела на платок, который всё ещё держала в руке. Белый, отглаженный, с бурыми пятнами моей крови. «А. К.». Я его не вернула. Он не попросил.

— Вера, — тихо произнесла Мира. — Это тот самый Марро? Который аукционный дом? Он же самый богатый… Он же…

— Тот самый, — кивнула я. — Который хочет купить эту лавку. Который подал прошение за два дня до того, как умерла Агата. И который заявил в полицию о краже кольца, которое его жена сняла сама.

Мира подумала, нахмурилась, и я видела, как у неё в голове складывается то же, что и у меня. Медленно, со скрипом, как складывается мозаика, где не хватает половины кусков.

— А зачем? — спросила она.

— Не знаю, — ответила я.

Это была чистая правда. Но почему-то мне казалось, что господин Адриан Кальве, старший дознаватель Управления магического сыска, с горелым кофе и мозолью от рубанка, уходя, думал о том же самом.

Глава 6. Справка о существовании

Управление магического сыска занимало серое трёхэтажное здание на Мостовой площади, с колоннами, которые кто-то когда-то задумал как величественные, а потом, видимо, урезал смету. Колонны получились толстые и короткие, как ноги у старого комода. Над входом висел герб: глаз в треугольнике и под ним — свиток. На ступенях курили двое в мундирах. Они проводили меня взглядами, в которых было больше любопытства, чем подозрения: я шла в Мартином платье, Мартиной шали и собственных петербургских тапках, потому что других у меня не было, а Мартины башмаки оказались мне малы на два размера.

Дорогу мне показала Мира. Вернее, довела до площади, ткнула пальцем в колонны и сказала: «Вон. Я дальше не пойду. У меня от этого места чешется спина». И ушла обратно — продолжать опись, к которой она за два дня привязалась с подозрительной страстью. Мне показалось, что ей просто нравится лазить по полкам, а описывать — это предлог.

В город с улицы я выходила впервые. Арка, через которую я проходила, изнутри выглядела так же, как снаружи: три металлических круга над сводом, серебряный, золотой и чёрный. Но когда я шагнула под свод, мне на мгновение показалось, что земля качнулась, как палуба. А потом я стояла на шумной, людной, совершенно обычной улице с лавками, экипажами и булочной на углу, и, обернувшись, увидела за собой не арку, а глухую стену из красного кирпича, с которой облезала афиша: «Цирк братьев Луэн! Последняя неделя!»

— Ты её не потеряешь, — произнесла утром Гортензия, когда я спросила, как найти дорогу обратно. — Если ты домой идёшь — найдёшь. Улица своих не теряет. Она чужих не пускает.

Хотелось бы мне, чтобы это касалось и налоговой.

Кальве принял меня в своём кабинете на втором этаже. Кабинет был маленький, узкий, с окном на площадь, и в нём было так много бумаги, что я на секунду почувствовала себя дома. Папки на столе, папки на подоконнике, папки на полу вдоль стены, перевязанные бечёвкой. На стене — карта города, утыканная булавками с цветными головками. На краю стола — спиртовка, на спиртовке — медный ковшик с длинной ручкой, и от ковшика шёл тот самый запах: горелого, металлического и, теперь я знала, — огнецвета.

— Садитесь, — кивнул Кальве на один из стульев, не поднимая головы от бумаги, которую писал. — Минуту.

Я села. Стул был жёсткий и скрипучий. Минута растянулась на четыре. Всё это время он писал — быстро, сосредоточенно, наклонив голову, и я рассматривала его, потому что больше рассматривать было нечего. Пальто висело на крючке за дверью. Сюртук он снял и сидел в жилете и рубашке с закатанными до локтя рукавами. Предплечья у него оказались неожиданно жилистыми, с выступающими венами — руки человека, который когда-то работал физически, а потом перестал, но тело ещё не забыло.

Он закончил, промокнул, положил лист поверх стопки и поднял глаза.

— Кофе?

— Нет, — ответила я быстро. — Спасибо.

Мне показалось, что уголок его рта дрогнул. А возможно и нет. Лицо у него было такое, что я бы не поручилась.

— Сударыня Соколова, — произнес он. — Вчера вечером я был в доме Марро на Липовой аллее.

Я ждала.

— Туалетный столик в спальне госпожи Марро — клёновый, с тремя створками зеркал. Медные ручки в виде листьев. Пять флаконов, один гранёный, с серебряной крышкой. Щётка с перламутровой спинкой. Синяя эмалевая шкатулка справа.

— Значит…

— Значит, вы описали предмет обстановки, которого не могли видеть, если не бывали в доме, — Кальве откинулся на спинку стула. — По словам прислуги, вы там не бывали. Ни вы, ни кто-либо похожий на вас. Горничная госпожи Марро утверждает, что кольцо в последний раз видели на руке госпожи за ужином пять дней назад. На следующее утро его не было. Госпожа Марро не смогла сказать, куда его дела. Она… — он помолчал. — Не смогла сказать, чьё это кольцо.

Я опустила глаза. На столе у него, среди бумаг, лежал тот самый холщовый мешочек с сургучной печатью.

— Я внесла в протокол, — продолжил Кальве. — Что кольцо обнаружено в лавке забытых вещей на Улице Трёх Лун. Обстоятельства его перемещения не установлены. Признаков кражи не выявлено. Дело о краже закрывается за отсутствием события преступления. Кольцо будет возвращено владельцу.

— Спасибо, — кивнула я. И почувствовала, как отпускает что-то, что сидело у меня между лопатками со вчерашнего дня.

— Это не одолжение. Это результат проверки.

— Всё равно спасибо.

Он не ответил. Только посмотрел на меня тем внимательным взглядом, в котором я вчера впервые увидела интерес.

— Господин Марро, — произнес он. — Был недоволен.

— Тем, что кольцо нашлось?

— Тем, что я не нашёл вора. Он настаивал, что лавка — притон скупщиков краденого и что в ней следует провести полный обыск. Он даже составил перечень предметов, которые, по его мнению, могли быть похищены у уважаемых граждан Лавьера в последние годы и осесть у вас.

— И вы?

— Я сказал, что для обыска нужны основания. Он сказал, что основание — кольцо. Я сказал, что кольцо — не основание, а недоразумение, — Кальве сделал паузу. — Он сказал, что напишет моему начальству.

— Напишет?

— Уже написал. Комиссар Обер получил письмо сегодня утром, — он сказал это так ровно, будто речь шла о погоде. — Это не ваша забота.

— Вас из-за меня…

— Сударыня Соколова, — голос у него не изменился, но я замолчала. — Я сказал: это не ваша забота. Ваша забота — вот.

Он вытянул из стопки бумаг лист, исписанный уже знакомым мне острым быстрым почерком, и подвинул ко мне.

«Гильдия оценщиков города Лавьер. Для проверки и регистрации дара. Податель сего — сударыня В. Соколова, проживающая… — тут почерк споткнулся, и было вписано мелко: — …в доме семь по Улице Трёх Лун. По наблюдению дознавателя обладает признаками дара оценщика, требующими проверки. А. Кальве».

— Гильдия проводит проверки раз в месяц, в последний четверг, — произнес он. — Ближайшая — через двенадцать дней. Это рекомендация. Без неё вас даже не запишут.

Я перечитала бумагу. Потом посмотрела на него.

— Вы же сказали, что мои видения не являются показаниями.

— Не являются, — он кивнул. — Незарегистрированные.

— А если я зарегистрируюсь…

— Тогда являются, — собеседник сделал небольшую паузу. — Иногда.

Я сложила бумагу и убрала в карман шали. Мартиной шали.

— Господин Кальве. Зачем господину Марро обыск в моей лавке?

Он долго не отвечал. За окном на площади кто-то кричал, предлагая горячие каштаны, и в такт этим крикам в коридоре хлопала дверь.

— Не знаю, — покачал он головой. — Это не моё дело. Дело закрыто.

— Но вы думаете об этом.

— Я много о чём думаю, сударыня, — он встал, давая понять, что разговор окончен. — Приём в Земельной управе по вторникам и четвергам до полудня. Сегодня четверг. Сейчас без двадцати одиннадцать. Управа на Хлебном рынке, двенадцать минут пешком, если не заблудитесь, и двадцать, если заблудитесь. Вы заблудитесь.

— Откуда вы знаете про управу?

— Вчера вы сказали: «Господин Пим. Письменно», — он открыл передо мной дверь. — Он всем пишет. Он пишет даже нам. Удачи.

Я вышла в коридор. Обернулась. Он уже сидел обратно за столом, наклонив голову над бумагами, и ковшик на спиртовке тихо булькал.

* * *

Я заблудилась. Земельная управа оказалась не на Хлебном рынке, а за Хлебным рынком, в переулке, который начинался как переулок, потом превращался во двор, потом — в другой двор, а потом в лестницу, ведущую на галерею второго этажа. Когда я туда добралась, было без четверти двенадцать.

Отдел реестра владений располагался в комнате с высокими окнами и длинной деревянной стойкой, за которой стояли конторки. За конторками никого не было. Кроме одного человека в самом дальнем конце.

Человек был маленький, лысоватый, в нарукавниках из чёрного сатина, в пенсне на шнурке, с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами. Перед ним лежала огромная книга, вдвое толще моего гроссбуха, и он вписывал в неё что-то так медленно и тщательно, будто от каждой буквы зависела судьба государства.

— Господин Пим? — спросила я.

— Приём до полудня, — ответил господин Пим, не поднимая головы. — У вас тринадцать минут. Изложите суть.

— Я получила от вас письмо, — я достала серый конверт. — О доме семь по Улице Трёх Лун.

Перо остановилось. Господин Пим медленно поднял голову, поправил пенсне и посмотрел на меня поверх стойки. Глаза у него были маленькие, светлые, водянистые, и в них была такая тоска по порядку, что мне на секунду стало его жалко.

— Вы утверждаете, — произнес он. — Что являетесь владелицей дома семь по Улице Трёх Лун.

— Да.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что Улицы Трёх Лун не существует.

— Я на ней живу.

— Вы не можете жить на улице, которой нет.

— Я живу там уже четыре дня.

— Это ваше субъективное восприятие, сударыня, — Господин Пим снял пенсне, протёр его о нарукавник и надел обратно. — Субъективное восприятие не является документальным подтверждением.

— Хорошо, — ответила я. Тот самый тон. Тихий, ровный, профессиональный. — Какое документальное подтверждение вам нужно?

Господин Пим, кажется, удивился. Видимо, обычно на этом месте посетители начинали кричать.

— Вы хотите зарегистрировать улицу?

— Я хочу зарегистрировать торговлю. Для этого, как мне сказали, мне нужен адрес. Для адреса нужна улица. Значит, да, я хочу зарегистрировать улицу.

Господин Пим помолчал. Потом нагнулся куда-то под стойку, долго там шуршал и вынырнул с тонкой брошюрой в бумажной обложке. Положил её передо мной.

«Уложение о неучтённых поселениях, улицах, кварталах и владениях. С дополнениями и разъяснениями».

— Статья сорок первая, — произнес он. — Внесение в реестр улицы, не значившейся в нём ранее либо исключённой из него по ошибке. Для внесения необходимы: первое — план улицы с указанием всех строений, заверенный городским землемером. Второе — письменные свидетельства не менее чем пяти лиц, проживающих на означенной улице не менее десяти лет. Третье — документ, подтверждающий основание улицы, либо доказательство её существования до момента составления реестра. Четвёртое — пошлина. Двенадцать крон.

— Двенадцать крон, — повторила я.

— Двенадцать крон, — господин Пим посмотрел на меня с некоторым сочувствием. — Должен вас предупредить, что пункт первый невыполним. Городской землемер дважды пытался произвести съёмку Улицы Трёх Лун. Оба раза он не смог её найти.

— Как это — не смог найти?

— Он дошёл до указанного места и обнаружил там стену. Кирпичную. С афишей цирка.

Я вспомнила афишу. «Последняя неделя».

— Улица открывается не всем, — сказала я.

— Совершенно верно. Именно поэтому её нет в реестре, — господин Пим развёл руками в сатиновых нарукавниках. — Реестр, сударыня, должен быть доступен всем. Если улица доступна не всем, она не может быть внесена в документ, доступный всем. Это логично.

— Это логично, — согласилась я. — Но двести одиннадцать лет назад она в реестре была?

— Почему вы так думаете?

— Нотариус Вель сказала, что улица не значится в реестре двести одиннадцать лет. Значит, до этого значилась. Значит, её исключили. Пункт третий говорит: «доказательство существования до момента составления реестра». Если улица в реестре когда-то была, это и есть доказательство.

Господин Пим замер. Он смотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который вдруг заговорил на латыни.

— Вы… — произнес он. — Вы читали Уложение?

— Я его сейчас читаю, — я показала на брошюру. — Вы же сами мне его дали.

Господин Пим медленно, будто во сне, повернулся и пошёл вглубь комнаты. Там, между двумя окнами, стоял высокий шкаф с застеклёнными дверцами, а в шкафу — ряды толстых книг в одинаковых коричневых переплётах, с медными цифрами на корешках. Он открыл дверцу ключом, который висел у него на цепочке от часов. Провёл пальцем по корешкам. Достал одну книгу, очень старую, с потрескавшимся переплётом. Принёс, положил на стойку, раскрыл.

— Реестр улиц, кварталов и владений, — произнес он. — Том первый. Составлен двести тридцать лет назад при королеве Аделине. Улицы внесены в алфавитном порядке.

Он листал страницы. Медленно, бережно, придерживая края кончиками пальцев. Я невольно отметила: хорошая бумага, тряпичная, с высоким содержанием льна. Чернила железо-галловые, местами пожелтели, но не выели бумагу. Переплёт — телячья кожа, перешивался как минимум один раз. Обращаются аккуратно. Господин Пим, при всех его «субъективных восприятиях», любил эти книги. Это было видно.

— «Улица Тихая», — читал он вслух. — «Улица Ткацкая». «Улица Трёх Колодцев». «Улица Трёх…»

Он остановился. Я наклонилась над стойкой.

Между листом, на котором заканчивалась «Улица Трёх Колодцев», и следующим, на котором начиналась «Улица Тюремная», была узкая полоска бумаги. Корешок вырезанной страницы. Срез был ровный, аккуратный, будто сделан бритвой. Кто-то вынул страницу так, что, если не знать, где искать, никогда бы не заметил.

Господин Пим смотрел на этот срез. И лицо у него было такое, какое бывает у человека, который вернулся домой и обнаружил, что у него вырезали из семейного альбома фотографию матери.

— Этого, — сказал он тихо. — Не может быть.

— Её вырезали, — произнесла я.

— Это реестр, — задумчиво ответил господин Пим. Голос у него дрожал. — Это… Реестр нельзя… Это документ государственного значения. Его хранят под ключом. Его выдают только служащим отдела под роспись. За двести лет… Здесь даже клякс нет, сударыня. Ни одной. Я проверял.

Он провёл пальцем по срезу. Очень осторожно, как по ране.

— Когда это могло случиться? — спросила я.

— Не знаю, — ответил господин Пим. И посмотрел на меня, и в его маленьких водянистых глазах была настоящая, неподдельная боль. — Я не знаю, сударыня. Последний раз этот том… Я его открывал… Лет двадцать назад? Когда… Нет. Не помню. Не помню.

Часы на стене пробили полдень. Господин Пим вздрогнул, как от выстрела. Посмотрел на часы, потом на книгу, потом на меня. И я увидела, как в нём борются две вещи: служебный распорядок, который требовал немедленно закончить приём, и что-то другое, что требовало не закрывать книгу.

Распорядок победил. Он закрыл книгу.

— Приём окончен, — произнес он. Голос у него был сиплый. — Пункты первый, второй и четвёртый остаются в силе. Пункт третий… — он сглотнул. — По пункту третьему я подам служебную записку. О порче реестра.

— Господин Пим.

— Что?

— Вы не мой враг, правда?

Он долго смотрел на меня. Потом снова снял пенсне, протёр его и надел.

— Я служащий реестра, сударыня, — ответил он. — Принесите мне документы. Если они будут в порядке, я внесу вашу улицу. Хоть бы она находилась на луне. Порядок есть порядок.

И я подумала, что впервые за весь этот день мне сказали что-то, во что я поверила без всяких поправок.

* * *

К вечеру выяснилось, что в лавке не работает отопление.

Отопление в лавке было устроено так: в задней стене, за прилавком, стояла большая изразцовая печь, общая для первого этажа и спальни наверху. Но дров в неё не клали. Вместо дров в топке лежал плоский чёрный камень размером с хлебный каравай — грелка, как объяснила Гортензия. Агата раз в неделю стучала по нему кочергой, камень раскалялся докрасна и держал тепло семь дней. Я постучала кочергой. Камень остался чёрным и холодным. Я постучала сильнее. Камень, кажется, обиделся.

— Он старый, — сказала Гортензия. — Агата его у кого-то на рынке купила ещё до войны. Он и при ней через раз работал. Тебе к Элизе надо.

— Кто такая Элиза?

— Мастер, — Гортензия отвернулась к окну, и мне показалось, что она чем-то смущена. — Девятый дом. Через дорогу и наискосок. Хорошая девочка. Шумная. Я к ней не хожу. У неё всё время что-то взрывается.

Девятый дом был узкий, двухэтажный, с широкими воротами на первом этаже, как у каретного сарая. Ворота были приоткрыты, и оттуда шёл свет, пар и звук — тонкий, металлический, ритмичный, как будто кто-то стучал молоточком по колокольчику. А ещё — пение. Женский голос, довольно приятный, громко и с чувством выводил что-то про моряка, у которого в каждом порту по невесте и ни одной в сердце.

Я постучала по воротам.

Пение оборвалось.

— Открыто! — крикнули изнутри. — Только не наступайте на синее!

Я вошла и сразу поняла, что «синее» — это лужица светящейся голубой жидкости посреди пола, которая медленно, будто живая, расползалась по каменным плитам. Я её обошла. Внутри была мастерская: длинные верстаки, тиски, полки с ящичками, на ящичках — надписи мелом. Пахло машинным маслом, раскалённым металлом, канифолью и почему-то ванилью. Под потолком висели на крюках лампы, чайники, утюги, медный самовар без крана и что-то, похожее на птичью клетку, только с шестерёнками вместо прутьев. Посреди всего этого, за верстаком, стояла девушка.

Красивая. Это было первое, что я про неё подумала, и не в том смысле, в каком говорят о хорошенькой продавщице, а в том, в каком говорят о вещи безупречной формы. Высокая, крепкая, с округлыми плечами и тонкой талией, перетянутой кожаным фартуком. Медовые волосы, кудрявые и густые, были кое-как завязаны цветастой косынкой, и из-под косынки во все стороны выбивались кудри. Лицо круглое, с ямочками на щеках, большие карие глаза, длинные ресницы. На шее, поверх рабочей блузы, — кружевной воротничок, белый, тонкий, аккуратно приколотый брошкой. А на щеке — чёрная полоса машинного масла от виска до подбородка.

В одной руке у неё был крошечный молоточек. В другой — паяльник.

— Ой, — произнесла она, разглядывая меня. — А я тебя знаю! То есть не знаю. То есть Марта говорила! Ты наследница! Вера, да? Я Элиза. Элиза Рон. Подожди, я сейчас.

Она отложила паяльник, вытерла руку о фартук, протянула мне — увидела, что рука всё равно в масле, вытерла ещё раз о свою же юбку, махнула рукой и протянула так.

— У меня грелка сломалась, — сказала я, пожимая руку. Рука была сильная и горячая. — В печи. Гортензия сказала, что вы…

— Гортензия? — Элиза расцвела. — Она меня до сих пор боится? Это всё из-за чайника. Я ей однажды чайник показывала, самогрейный, а у него клапан сорвало, и её немножко обдало. Ну, паром. Ну, немножко. Ну, она потом неделю была кудрявая. — Элиза хихикнула. — Пошли, посмотрим твою грелку.

Она схватила с верстака сумку размером с хороший саквояж, сунула туда, не глядя, горсть инструментов и выскочила за ворота раньше, чем я успела что-то сказать. Я пошла за ней. Голубая лужица на полу за нашими спинами тихо булькнула.

Грелку Элиза осмотрела за три минуты. Постучала по ней, послушала, приложив ухо, понюхала, лизнула — я ахнула, но она только отмахнулась, — потом достала из сумки лупу и долго разглядывала поверхность камня.

— Трещина, — произнесла она. — Вот тут, видишь? Внутренний контур повреждён. Её, наверное, лет двадцать никто не обслуживал. А они требуют, их надо раз в год перезаряжать в мастерской, а то тепло утекает. Агата, наверное, не знала. Или знала, но ей было лень. Или денег не было, — Элиза вздохнула. — Тут такие трещины, что гильдейские мастера сказали бы: «Выкидывайте и покупайте новую». Новая — две кроны.

Две кроны. У меня в кассе было три. Без двух медяков, которые я отдала Мире.

— А вы что скажете?

— А я скажу: дайте мне час и ведро воды, — Элиза уже копалась в сумке. — Только ведро держите подальше от себя. На всякий случай.

Через час грелка лежала в печи и светилась ровным тёмно-оранжевым светом, а по лавке разливалось тепло. Через час и пять минут мы стояли посреди лавки, мокрые от пара, и Гортензия с верхней полки кричала, что её опять сделали кудрявой. Через час и десять минут к нам заглянула Марта, привлечённая шумом, увидела лужу, пар, мокрую сороку и меня с ведром, вздохнула и сказала:

— Ну, раз все живы, идёмте ужинать.

* * *

Ужинали в «Половинке луны», за тем самым столом у окна. Мира пришла тоже, сказав, что опись на сегодня закончена, а обед ей полагается, а она пропустила, так что ужин вместо обеда. Марта поставила перед нами горшок тушёной капусты с колбасками, хлеб, масло и большой чайник, и, когда Элиза полезла было в сумку за кошельком, сказала: «Сиди уже», — тем тоном, после которого не спорят.

Я пересказала день. Управление, Кальве, рекомендацию в Гильдию оценщиков. Господина Пима. Статью сорок первую. Вырезанную страницу.

Элиза слушала, раскрыв рот. Мира — жуя. Марта — прищурившись и подливая чай.

— Пять жителей, — произнесла Марта, когда я закончила. — Не меньше десяти лет. Ну, я одна. Сорок лет. Дария, конечно. Она здесь почти тридцать живёт, с тех пор как её мать умерла. Дальше…

— Я три года, — грустно сказала Элиза.

— А я вообще нигде не живу, — сказала Мира.

— На улице тринадцать домов, — произнесла Марта, загибая пальцы. — В двух живём мы с Дарией. Агатин — твой теперь. Элизин девятый, она снимает. Одиннадцатый пустой, я рассказывала. Пекарня закрыта, уже двадцать лет как: Ферны уехали, ключ у Дарии лежит. Гостиница стоит заколоченная, как Ориана… как старая хозяйка умерла. Остальные пустые давно. Кто уехал, кто умер. Улица, милая, не очень людная. Улица — она для тех, кому надо. Последние годы, видно, мало кому надо было.

— А раньше?

— Раньше… — Марта отставила чайник. — Раньше тут жизнь была. Мадам Ренье жила в двенадцатом, шляпница. Она переехала к дочери лет пять назад, но тридцать лет здесь жила, я её помню вот такую, с булавками во рту. Тобиас…

Она запнулась. Совсем коротко.

— Кто такой Тобиас? — спросила я.

— Часовщик, — Марта взяла нож и стала резать хлеб, который был уже нарезан. — Жил в доме пять. Двадцать лет. Потом съехал. В Медный квартал, говорят, у него там мастерская. Мы не разговариваем.

— Почему?

— Потому что не разговариваем, — произнесла Марта, и нож у неё в руке стукнул по доске громче, чем следовало. — Я, милая, не сплетничаю. И о себе — тоже. Ешь колбаску.

Элиза под столом толкнула меня коленом. Я посмотрела на неё. Она сделала большие глаза и одними губами сказала: «Потом расскажу». Мира, которая всё видела, ухмыльнулась в тарелку.

— Хорошо, — ответила я. — Пятерых я, может быть, найду. План улицы — непонятно, как, раз землемер её не видит. Документ об основании — непонятно, где. Двенадцать крон пошлины. И триста сорок долга. И пятьдесят дней.

— Сорок девять, — поправила Мира с набитым ртом.

— Сорок девять. Спасибо.

Над столом повисло молчание. Марта крутила в руках чашку. Элиза смотрела в окно, на тёмную улицу. Мира подбирала хлебом подливку.

— А чем ты занималась, — спросила вдруг Элиза. — Ну, там? Откуда ты?

— Я оценщица. Антиквариата. Старых вещей. Я определяю, сколько вещь стоит, подлинная она или подделка, когда и где сделана, кому принадлежала.

— Это работа такая?

— Это работа такая.

— За это платят?

— Платят. Не мне, правда. Тем, на кого я работала.

Элиза поставила чашку так резко, что Марта вздрогнула.

— Так в чём вопрос? — глаза у неё загорелись, ямочки на щеках обозначились глубже. — Вера! Ты же оценщица! Так оценивай! За деньги! Весь Лавьер сидит на бабушкиных сундуках, у каждого второго на чердаке какая-нибудь ваза, про которую говорят: «Это ещё прапрадед привёз из Ортены, она бесценная». А она, может, и правда бесценная. А может, ей красная цена — медяк. И никто не знает! Гильдейские оценщики берут по две кроны за визит и ещё нос воротят, если дом не в Белых Садах. А ты будешь брать, ну, серебрушку! Две! Да к тебе очередь выстроится!

— У меня нет регистрации.

— Для того чтобы сказать, что ваза — медяк, регистрация не нужна! — Элиза взмахнула руками и чуть не снесла чайник. Марта поймала его, не глядя. — Регистрация нужна, чтобы подписывать бумаги для суда и для наследства. А чтобы прийти и сказать «Тётя, это не бесценный фарфор, это фаянс с рынка», — не нужна!

Я открыла рот, чтобы возразить. И закрыла.

Потому что она была права. Совершенно, неприлично права. Это была самая простая идея из всех, какие могли прийти в голову, и ровно поэтому она мне в голову не пришла. Я восемь лет думала о себе как о сотруднике. Как о чьём-то эксперте. Мысль о том, что можно просто ходить по домам и брать деньги за то, что я умею, не появлялась у меня, кажется, никогда.

— Элиза, — сказала я медленно. — Ты гений.

— Я знаю, — собеседница улыбнулась. — Мне все это говорят. Обычно сразу перед тем, как что-нибудь взрывается.

Марта отставила чайник, сложила руки на фартуке и посмотрела на меня поверх очков.

— Только не говори, что это я тебе сказала, — произнесла она самым будничным тоном. — Но у вдовы Ферран из Ткацкого переулка полный дом барахла от покойного мужа, и она всем жалуется, что не знает, что из этого можно продать, а что выбросить. А у аптекаря Бельмона мать на прошлой неделе переехала к нему со всеми сундуками, и он ищет, куда бы эти сундуки деть, пока жена его не выгнала. И у капитана Гаспара, который на буксире, от тётки остался целый шкаф фарфора, и он мне говорил, что не отличит чашку от супницы, — она помолчала. — Это я не сплетничаю. Это я тебе обеспечиваю информационный обмен.

— Марта, — я улыбнулась. — Я вас люблю.

— Ешь колбаску, — сказала Марта. Но порозовела.

Мира подняла голову от тарелки и, облизав ложку, деловито спросила:

— А мне сколько будешь платить, если я буду клиентов искать? Я ж весь город знаю. Я ж письма разношу.

— Процент, — сказала я. — Одну десятую с каждого заказа.

Мира подумала. Губы у неё зашевелились.

— Две десятых, — произнесла она.

— Полторы.

— Договорились.

Элиза засмеялась. Марта покачала головой. Гортензии с нами не было, но мне почему-то казалось, что, будь она здесь, она бы потребовала свою долю. Одну вещь в неделю. На её выбор.

За окном, над крышами, висели три луны. Серебряная — почти полная. Золотая — тонким серпом. Чёрная — круглым провалом с ободком, и мне показалось, что ободок стал чуть шире, чем четыре дня назад.

Сорок девять дней.

Впервые за четыре дня я думала о них не как об обратном отсчёте. А как о сроке сдачи работы.

Глава 7. Первая покупательница

Вывеску нарисовала Мира. На обороте старой доски от ящика, мелом, разведённым в молоке, — так, сказала она, держится дольше, — крупными кривыми буквами, которые клонились вправо, как подвыпившие гуляки:

ОЦЕНКА СТАРЫХ ВЕЩЕЙ. НЕДОРОГО. ЧЕСТНО. ПРИХОДИМ НА ДОМ.

Ниже, мелко, она приписала: «Спросить Миру у почтамта». Я не возражала. Улицу всё равно никто не мог найти, а почтамт мог найти кто угодно.

Доску мы повесили на гвоздь у почтамта, рядом с объявлениями о сдаче комнат, пропаже собак и продаже «совершенно нового велосипеда, на котором ездили только по воскресеньям». Мира сказала, что это лучшее место в городе: все приходят на почтамт, все стоят в очереди, всем скучно, и все читают стену.

Первой клиенткой стала вдова Ферран.

Вдова Ферран жила в Ткацком переулке, в узком доме с зелёными ставнями, и встретила меня на пороге в трауре, который носила, как выяснилось, уже девятый год. Это была крупная, громкая женщина с тремя подбородками и маленькими, очень острыми глазами. Она оглядела меня с ног до головы — Мартино платье, Мартина шаль, мои тапки, которые к тому моменту уже порядком истрепались о брусчатку, — и сказала:

— А вы точно оценщица? Гильдейские в бархатных сюртуках ходят.

— Гильдейские берут по две кроны за визит, — ответила я. — А я — две серебрушки. Бархат вы оплачиваете отдельно.

Вдова Ферран подумала. Подбородки её колыхнулись.

— Проходите.

Покойный господин Ферран, как выяснилось, сорок лет собирал табакерки. Он собирал их так, как собирают люди, которые не понимают, что собирают: покупал всё, что попадалось на рынке, у старьёвщиков и на распродажах после похорон, складывал в ящики комода, в шкатулки, в коробки из-под шляп и, кажется, ни разу не открыл ни одной. Табакерок было шестьсот двенадцать штук. Я пересчитала.

Большая часть была мусором. Жесть с облезлой краской, рог, грубая медь, папье-маше с отпечатанными картинками. Я раскладывала их на длинном обеденном столе вдовы, ряд за рядом, и вдова ходила вдоль стола и с каждым рядом мрачнела.

— Это всё — хлам? — спросила она наконец.

— Это всё — то, что ваш муж любил, — ответила я. — Хлам — это то, что никто не любил.

Вдова Ферран посмотрела на меня странно. Потом села на стул и, к моему ужасу, тихо заплакала. Не громко, не напоказ — просто сидела, сложив руки на коленях, и слёзы катились по её трём подбородкам.

— Сорок лет, — сказала она. — Сорок лет он таскал их в дом. Я ругалась. Я говорила, что от них пыль. Я говорила, что лучше бы мне шляпку новую купил. А он говорил: «Дорогая, вот увидишь, однажды одна из них окажется сокровищем».

Я не знала, что сказать. Поэтому продолжила работать.

Сокровище нашлось на четвёртом часу. В самой дальней коробке, на дне, под тремя одинаковыми жестянками с отпечатанным портретом какого-то генерала, лежала маленькая плоская табакерка, вся чёрная от грязи. Я протёрла её краем платка — и замерла. Под грязью было золото. Не позолота — я ковырнула ногтем уголок и посмотрела на отблеск — золото. Крышка — эмаль по гильоше, глубокого синего цвета, с крошечным пейзажем в центре: озеро, лодка, ива. Внутри — клеймо мастера, три буквы, которых я не знала, и пробирное клеймо, которое я тоже не знала, но которое было сделано с такой точностью, что сомнений не оставалось.

В Петербурге такая табакерка ушла бы на торгах за сумму с шестью нулями. Здесь, я не знала. Но точно не за медяк.

— Госпожа Ферран. Ваш муж был прав, — произнесла я, смотря на предмет.

Вдова подняла заплаканное лицо. Я положила табакерку ей на ладонь. Она смотрела на неё долго, не дыша, и потом сказала тонким голосом, совсем не подходящим к её трём подбородкам:

— Ах ты ж старый дурень. Ах ты ж… Нашёл всё-таки.

Она заплатила мне две серебрушки и ещё одну сверху. Я пыталась отказаться, она сказала, что если я не возьму, она расскажет всему Ткацкому переулку, что я гордячка. Я взяла. Уже на пороге она сунула мне в руки свёрток — пирог с ревенём, ещё тёплый.

— Я его не продам, — произнесла она, кивнув куда-то в глубину дома, где на столе остались шестьсот одиннадцать табакерок и одна золотая. — Табакерку. Пусть лежит. Пусть знают, что он был прав.

Я не стала говорить, что на эту табакерку можно было бы жить года три. Это была её табакерка. И её муж.

* * *

За первую неделю я сделала девять оценок.

У аптекаря Бельмона мать оказалась сухонькой старушкой девяноста лет, которая сидела на своих сундуках, как курица на яйцах, и отказывалась открывать хотя бы один, пока я не отвечу на три вопроса. Вопросы были такие: какой камень в её серьгах, сколько лет её шали и кто расписал фарфоровую кошку на комоде. Камни оказались гранатами, но не богемскими, а с какого-то местного месторождения — я сказала, что не знаю, откуда, но они темнее и с фиолетовым отливом. Старушка просияла. Шаль была шерстяная, ручного тканья, и я сказала, что ей лет пятьдесят, может, шестьдесят. Старушка обиделась: восемьдесят. Я извинилась и сказала, что шаль очень хорошо сохранилась. Старушка смягчилась. Кошку расписывала сама старушка в четырнадцать лет, о чём я не могла знать, но я сказала, что роспись детская, неуверенная, но с большой любовью, и что кошка, судя по всему, была рыжая и наглая. Старушка заплакала, как вдова Ферран, — кажется, это у меня становилось фирменным, — и открыла все сундуки.

Капитан Гаспар с буксира «Неустрашимый» оказался огромным бородатым мужчиной с серьгой в ухе и робкими голубыми глазами. Он отпер мне тёткин шкаф, отступил на три шага и сказал: «Только если там пауки, я выйду». Пауки там были. Капитан вышел. Фарфор был хороший — сервиз на двенадцать персон, расписанный вручную незабудками, и дюжина отдельных чашек, из которых две оказались действительно старыми и ценными. Я составила ему опись, указала цены, и он смотрел на меня с таким восторгом, будто я выиграла для него морское сражение.

— А вы Марте скажите, — попросил он, провожая меня до двери, — что я не боюсь пауков.

— Но вы же вышли.

— Так она ж этого не видела.

К концу недели в Мириной жестянке из-под леденцов, куда мы складывали выручку, лежала одна крона и четыре серебрушки. Плюс пирог, банка варенья от аптекарской матушки и кулёк засахаренных орешков от капитана, который Гортензия конфисковала в первые же пять минут.

Я сидела вечером за прилавком, считала, и у меня получалось так. Одна крона четыре серебрушки за неделю. Если считать грубо, без вычетов — без Мириных полутора десятых, без медяков на хлеб, без долга Марте, — то для трёхсот пятидесяти двух крон (триста сорок долга плюс двенадцать пошлины) мне понадобится двести пятьдесят недель. Почти пять лет. А у меня было сорок два дня.

— Это всё равно хорошо, — сказала Мира, заглядывая через моё плечо. Она теперь всё время заглядывала через моё плечо, и я уже перестала вздрагивать. — Девять человек за неделю. На следующей будет пятнадцать. Капитан своим матросам расскажет, у них у всех бабки с сундуками.

— Нужны большие деньги, — сказала я. — Не по серебрушке. Нужна одна большая вещь, которую можно продать за сто крон, за двести. Или десять вещей по тридцать.

— Здесь, — сказала Мира, обводя рукой полки. — Полно вещей.

— Это не мои вещи.

— Они в твоей лавке.

— Они ждут, — я кивнула на ближайшую бирку. — Видишь? «Ждёт». Не «продаётся». Правило первое.

Мира вздохнула так, будто я лично лишала её обеда.

— А если никто не придёт?

На этот вопрос ответил колокольчик.

* * *

Он звякнул не так, как обычно. Я уже успела привыкнуть к его голосу — высокому, чистому, коротковатому, — когда входила Марта, или Мира, или Элиза с очередным «я только на минуточку». Этот звук был другим. Низким, мягким, протяжным, как будто кто-то коснулся не колокольчика, а струны, и струна долго не хотела затихать.

Гортензия на подсвечнике вскинула голову.

Дверь открылась, и вошла женщина.

Лет сорока, худая, в простом тёмном платье и сером переднике. Руки у неё были красные, распаренные — руки прачки, я видела такие у бабушкиной соседки, которая всю жизнь проработала в больничной прачечной. Волосы убраны под косынку. Лицо усталое, с глубокими морщинами у рта, и глаза — растерянные, как у человека, который проснулся в незнакомом месте.

— Простите, — сказала она. — Я, кажется… Я, кажется, ошиблась дверью.

— Вы что-то ищете? — спросила я.

— Нет. То есть… — она огляделась, обхватив себя руками. — Я шла с рынка. Как обычно, по Кожевенной. И вдруг… Тут же стена всегда была. С цирком. А сегодня — улица. И я подумала: надо же, никогда не видела. И пошла. И вот.

Она стояла посреди лавки и смотрела на полки. Растерянно, беспомощно. А потом её взгляд остановился. Я проследила за ним.

На полке, у самого прохода, свёрнутая аккуратно, с кистями, лежала серая шаль. Та самая, что укрыла меня в первую ночь.

Женщина подошла к ней медленно, будто боялась спугнуть. Протянула руку, не дотрагиваясь. Рука у неё дрожала.

— Это… — сказала она. И не договорила.

— Можете взять, — сказала я. Тихо. Голос мой сам стал тихим.

Она взяла шаль обеими руками. Развернула. Прижала к лицу — и стояла так, не двигаясь, наверное, целую минуту. Плечи у неё мелко вздрагивали.

Я не прикасалась к шали, но я её чувствовала. Теперь, когда она была в руках у этой женщины, я ощущала её так же ясно, как кольцо, только совсем иначе. Не холод — тепло. Не тоску — что-то, похожее на долгий-долгий выдох. Как будто вещь, которая очень давно стояла на цыпочках, наконец-то опустилась на пятки.

— Мамина, — сказала женщина в шаль. — Это мамина. Она её связала сама. Вот тут, видите, — она показала мне край. — Вот тут петли пропущены, она тогда уже плохо видела. Она вязала её мне. На свадьбу. Не успела отдать. Она… Она в парке сидела, на скамейке. Ей врач велел гулять. Она там сидела и вязала. А потом ей стало плохо, и её увезли, и… А шаль осталась. Я потом ходила туда. Каждый день ходила, месяц. Спрашивала у сторожа. Никто не видел.

Она подняла на меня глаза. Мокрые, красные.

— Двадцать два года, — произнесла она. — Двадцать два года назад.

— Она ждала вас, — я понятия не имела, правильно ли это говорить. Я вообще не знала, что тут полагается говорить, в этой лавке, где вещи приходят сами и ждут. Но шаль у неё в руках будто кивнула — я почувствовала это кончиками пальцев, хотя стояла в двух шагах.

Женщина вытерла лицо краем шали, совсем как, наверное, вытирала лицо в детстве краем маминого передника. Потом спохватилась, полезла в карман передника, вытащила оттуда холщовый кошелёк, стала рыться.

— Сколько? Сколько я должна? У меня… У меня немного. Я сегодня за стирку получила, вот… — она вытряхнула на ладонь монеты. Медяки, коричневые, с дырками посередине. Семь штук. — Этого хватит? Я ещё принесу. Я на следующей неделе…

Я посмотрела на медяки. Семь штук. Хлеб на два дня. Мира рядом со мной замерла, и я знала, о чём она думает. О трёхстах сорока кронах. О сорока двух днях. О том, что первая покупательница — это первая покупательница.

А я думала о другом. О правиле номер два. «Цена вещи — то, что человек готов за неё отдать. Это не всегда деньги».

Эта женщина была готова отдать всё, что у неё было. Семь медяков. Свой обед, наверное. Ужин детям. Это было видно по тому, как она их держала.

— Госпожа… — начала я.

— Ланж. Сюзанна Ланж.

— Госпожа Ланж, — я сделала небольшую паузу. — Расскажите мне про вашу маму.

Она смотрела на меня, не понимая.

— Что?

— Расскажите. Какой она была. Это… — я поискала слова. — Это цена. Здесь так принято.

Сюзанна Ланж смотрела на меня ещё секунду. А потом села на табуретку, ту самую, качающуюся, на которой я стояла, когда описывала полки, — села прямо в переднике, с шалью на коленях, — и стала рассказывать.

Её маму звали Агнесса. Она была швеёй, потом, когда стали болеть глаза, — вязальщицей. Она пекла по воскресеньям пирог с яблоками и всегда его пересушивала, и все делали вид, что так и надо. Она пела, когда стирала, — громко и фальшиво, на весь двор, и соседи стучали в стену, а она пела ещё громче. Она однажды отлупила мокрым полотенцем пьяного извозчика, который хлестнул лошадь у их ворот. Она боялась грозы и прятала голову под подушку, а потом смеялась над собой. Она говорила дочери: «Сюзи, никогда не выходи замуж за того, кто не умеет чинить табуретки. Такой и тебя не починит».

— Я вышла, — произнесла Сюзанна Ланж и вдруг улыбнулась сквозь слёзы. — За того, кто умеет. Двадцать три года. Он вот эту табуретку за час бы починил. Она у вас качается.

— Качается, — согласилась я.

Она рассказывала долго. Минут двадцать, может, больше. Мира сидела на ступеньке лестницы и слушала, подперев подбородок кулаками. Гортензия не издала ни звука. А я стояла за прилавком и вдруг заметила, что гроссбух, раскрытый на последней странице, где Агатиным почерком были вписаны последние приходы и расходы, — шевелится.

Не сам гроссбух. Строчки. Внизу страницы, под последней записью, на чистом месте, проступали буквы. Мелкие, круглые, свежими чернилами. Тот же почерк, что на бирках. Почерк лавки.

Шаль, шерсть. Вручена: Сюзанна Ланж, дочь Агнессы. Оплачено: рассказ о матери. Полностью.

Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Слово «полностью» было подчёркнуто. Дважды.

Когда Сюзанна Ланж ушла — с шалью на плечах, прижимая её концы к груди, — колокольчик над дверью звякнул тем же низким, долгим звуком, каким встретил её. А потом стало тихо.

Мира сидела на ступеньке и молчала. Потом сказала, не глядя на меня:

— Ты не взяла медяки.

— Не взяла.

— А нам триста сорок крон надо.

— Надо.

— Она бы отдала.

— Знаю.

Мира помолчала. Потом встала, подошла к прилавку, заглянула в гроссбух. Прочитала запись. Прочитала ещё раз, шевеля губами.

— «Полностью», — произнесла она. — Это значит, лавка довольна?

— Наверное.

— А ей нельзя сказать, что нам за это налог не примут?

Я засмеялась. Впервые за неделю — без всхлипа. Просто засмеялась.

— Скажи ей сама, — улыбка на моих губах стала еще шире. — А я пока подумаю, где взять большие деньги.