Read the book: «Гостиница между мирами»

Глава 1. Наследство

Последний долг я отдала во вторник, в одиннадцать сорок утра, в конторе ростовщика Жерома Лафита на Суконной улице.

Сорок две кроны и семь серебрушек. Я пересчитала их дважды дома, один раз — на лестнице перед дверью конторы и ещё раз, уже вслух, на столе перед господином Лафитом, который смотрел на меня поверх очков с таким выражением, будто я принесла ему не деньги, а дохлую мышь в коробке из-под конфет.

— Сорок две кроны, семь серебрушек. Основной долг и проценты за последний месяц. Расписку, будьте так добры.

Господин Лафит пересчитал. Медленно, послюнявив палец. Монеты он складывал столбиками по десять, и столбики выходили кривые, и меня это раздражало так, что пришлось сложить руки на сумочке, чтобы не поправить.

— Всё, госпожа Вейн, — сказал он наконец. И впервые за два года посмотрел на меня не как на должника, а как на человека. С некоторым удивлением. — Признаться, не думал, что вы управитесь. Покойный господин Вейн оставил… внушительную сумму.

— Шестьсот восемнадцать крон. Без процентов.

— С процентами — больше.

— С процентами — семьсот четыре кроны и три серебрушки. Я знаю. Я считала.

Он выписал расписку. Я прочитала её целиком, включая мелкий шрифт внизу о том, что «претензий стороны друг к другу не имеют», сложила вчетверо и убрала во внутренний карман пальто. К сердцу. Не из сентиментальности — там было надёжнее всего.

Потом вышла на Суконную, остановилась посреди тротуара и постояла.

Был конец капели. Мокрый, серый, ветреный день, какие бывают в Лавье, когда весна уже пришла, но ещё не решила, остаётся ли. С крыш капало. Мимо проехала телега с бочками, обдав мне подол брызгами. Мальчишка-газетчик кричал что-то про королевский указ о пошлинах. Пахло рекой, мокрой шерстью и свежим хлебом из булочной на углу.

Я стояла и ждала, что почувствую.

Облегчение. Радость. Гордость, в конце концов. Два года. Семьсот четыре кроны. Дом на Липовой аллее, проданный за полцены. Мебель, проданная за четверть. Мамины серьги. Наши с Жюльеном обручальные кольца — его и моё, вместе, одним лотом, ювелиру на Золотой улице, который долго вертел их в пальцах и сказал: «Гравировка снижает цену, госпожа. Её придётся стачивать». Я сказала: «Стачивайте».

Два года я вставала в пять, ложилась в час, работала в трёх местах сразу, ела то, что не требовало ни денег, ни времени, и ни разу — ни разу — не позволила себе сесть и подумать о том, что случилось. Потому что если сесть и подумать — встать будет уже невозможно.

Теперь всё. Долгов нет.

Я стояла на Суконной и ждала.

И не чувствовала ничего. Только усталость. Огромную, тяжёлую, серую, как этот весенний день. Как будто два года я несла на спине мешок с камнями, а теперь сняла его — и обнаружила, что спина так и не разогнулась.

Я поправила шляпку. Застегнула верхнюю пуговицу пальто. И пошла устраиваться на работу.

* * *

«Корона» стояла на Королевской набережной, сороковой номер, там, где набережная делает плавный изгиб и с террасы видно и реку, и Мостовую площадь, и шпиль ратуши. Пять этажей светлого камня. Сто двенадцать номеров. Ресторан на сорок столов. Бальный зал. Зимний сад с пальмами в кадках, которые мы с Жюльеном выписывали с юга, и которые каждую зиму пытались умереть, и я каждую зиму их спасала.

Восемь лет я управляла «Короной». Жюльен был владельцем — вернее, совладельцем, вместе с двумя компаньонами, — и лицом. Он встречал гостей, он улыбался, он помнил, кто из графов предпочитает номер с видом на реку, а кто — на площадь, он умел рассказать анекдот так, что смеялась даже вдовствующая герцогиня Монфор, которая не смеялась, по слухам, с коронации. А я делала всё остальное.

Всё остальное — это бельё, кухня, счета, персонал, жалобы, протечки, поставщики, налоги, крысы в подвале, пьяный барон в двадцать третьем, сбежавший повар, сгоревший пирог на свадьбе, королевская инспекция, разбитое зеркало в бальном зале и ещё примерно десять тысяч вещей, о которых гости никогда не узнавали. Потому что я делала так, чтобы они не узнавали.

После смерти Жюльена его долю забрали кредиторы. Компаньоны продали «Корону» за три месяца. Новый владелец — торговое товарищество с длинным непонятным названием — уволил половину персонала, включая меня. Вежливо. С выходным пособием, которое ушло на проценты Лафиту за один месяц.

Теперь я шла туда снова. Потому что в «Короне» открылась вакансия. Старшая горничная. Я прочитала объявление в газете три дня назад и три дня не могла решиться. Старшая горничная — в гостинице, которой я управляла. Отвечать перед людьми, которых я когда-то нанимала.

Но это работа. Нормальная работа. С жалованьем, с комнатой при гостинице, с выходным раз в неделю. Восемь часов сна. Может быть.

Я вошла через служебный вход. По привычке. Потом спохватилась — старшая горничная тоже входит через служебный, так что всё правильно.

Внизу, у кастелянской, пахло крахмалом и лавандовой водой. Так же, как при мне. Я закрыла глаза на секунду. Вдохнула.

— Вам кого? — спросил чей-то голос.

Я открыла глаза. Передо мной стоял молодой человек в тёмном сюртуке, с напомаженными волосами и папкой под мышкой. Лицо незнакомое.

— Я по объявлению. Старшая горничная. Александра Вейн.

Молодой человек открыл папку. Пролистал. Остановился. Поднял на меня глаза — и я увидела, как в них что-то изменилось. Он узнал фамилию.

— Вейн. Вы… бывшая управляющая?

— Да.

— Ах, — он закрыл папку. — Видите ли, госпожа Вейн… место уже занято.

— Объявление вышло три дня назад.

— Его заняли вчера.

— Объявление висит у входа до сих пор. Я видела, когда проходила.

Молодой человек покраснел. Чуть-чуть. Ушами.

— Видите ли, — сказал он снова, и я поняла, что это его любимое выражение, и что он сейчас будет врать, — новое руководство… предпочитает не брать на работу бывших сотрудников прежнего… руководства. Чтобы избежать… неловкости.

— Чьей неловкости?

— Общей, — сказал молодой человек. И, подумав, добавил: — Я лично очень сожалею.

Я посмотрела на него. Спокойно. Тем взглядом, который за восемь лет в «Короне» отработала до совершенства, — взглядом, после которого пьяные бароны вспоминали, что они в общественном месте, а повара переставали швыряться сковородками.

Молодой человек сглотнул.

— Будьте так добры, — сказала я очень вежливо. — Передайте новому руководству, что пальмы в зимнем саду нужно поливать отстоянной водой. Не из водопровода. В водопроводе известь. Если поливать из водопровода, через месяц у них пожелтеют листья, а через два они умрут. Это южные пальмы, они стоили триста крон за кадку, и заменить их до осени не получится.

Молодой человек открыл рот.

— И в двадцать третьем номере, — продолжила я. — Подтекает радиатор. Внизу, у самого пола, под подоконником. Это не видно, если не знать. Но если не подтянуть муфту до конца капели, вода уйдёт в перекрытие и испортит потолок в бальном зале. Лепнину. Ей девяносто лет, — я поправила перчатку. — Всего доброго.

И вышла. Через служебный вход.

На набережной я остановилась. Облокотилась на парапет. Посмотрела на реку — серую, вспухшую от весенней воды, несущую ветки и льдины.

Я не плакала. Я не плачу. Я разучилась два года назад, на парадной лестнице «Короны», когда Жюльен вдруг остановился на середине пролёта, схватился за перила, сказал «Саша, мне что-то…» — и не договорил.

Я просто стояла и смотрела на реку.

Ладно. Есть ещё «Белый лебедь» на Торговой. Есть «Приют путника» у Северных ворот. Есть, в конце концов, меблированные комнаты вдовы Пуаре, где требуется экономка. Я буду ходить. Я найду. Я всегда нахожу.

Только сначала посплю. Немного. Хотя бы ночь. Восемь часов.

* * *

Письмо ждало меня дома.

«Дом» — это комната на четвёртом этаже доходного дома на Кривом переулке. Двенадцать квадратных шагов. Кровать, стол, стул, умывальник, сундук. Окно во двор-колодец, куда солнце заглядывает на сорок минут в день, с двух до двух сорока, если нет облаков. Я платила за неё две серебрушки в неделю и ни разу не опоздала.

Письмо лежало на полу под дверью. Его, видимо, просунули в щель.

Плотная бумага, кремовая, дорогая. Сургучная печать — тёмно-синяя, с оттиском, которого я не разобрала: что-то вроде двери или арки. Адрес написан мелким, ровным почерком с завитушками:

«Госпоже Александре Вейн, урождённой Сорель. Кривой переулок, 7, комната 14».

Урождённой Сорель.

Я не слышала этой фамилии лет пятнадцать. С тех пор как вышла замуж. Мама умерла, когда мне было двадцать; бабушка — ещё раньше. Сорели кончились на мне. Мне и в голову не приходило, что кто-то о них ещё помнит.

Обратный адрес: «Д. Вель, нотариус. Улица Трёх Лун, 2».

Улица Трёх Лун.

Я села на кровать. Не снимая пальто.

Я знала это название. Все в Лавье знали. Это была та улица, о которой рассказывают детям. Улица, которая появляется только перед теми, кому она нужна. Улица с лавкой, где продаются забытые вещи. Улица, которой, по мнению всех разумных людей, не существует.

Но месяц назад в газетах писали, что существует. Что её восстановили в земельном реестре. Что там поймали каких-то торговцев краденым лунным серебром. А потом, всю зиму, — что-то про пекарню, про пожар, про дракона, которого регистрировала Палата огненного надзора. Я читала эти заметки урывками, в перерывах между работой, и думала: какая чушь. Какая милая, бесполезная чушь. Драконы. Лавки забытых вещей.

А ещё — я помнила — бабушка рассказывала.

Бабушка Луиза Сорель. Маленькая, сухая, в чёрном кружевном чепце, с руками, которые никогда не лежали без дела. Она рассказывала мне на ночь, когда мне было лет шесть: «А наша прабабка, Жозефина, держала гостиницу. На улице Трёх Лун. Там двери открывались в разные места. Откроешь шкаф — а там море. Откроешь чулан — а там горы и снег. Гости приезжали из таких краёв, которых нет на картах. А Жозефина всех встречала, всех селила, всех кормила. И никто никогда не уходил недовольный».

«А почему мы там больше не живём?» — спрашивала я.

«Потому что двери закрылись, — говорила бабушка. — И гостиница уснула. А мы ушли. Спи, Сашенька».

Я считала это сказкой. Как и все в Лавье.

Я сломала печать.

«Уважаемая госпожа Вейн!

Сообщаю Вам, что в соответствии с завещанием Жозефины Сорель, составленным двести четырнадцать лет назад и хранящимся в особом фонде Земельной управы, Вы являетесь единственной ныне живущей наследницей по прямой линии и, следовательно, владелицей здания гостиницы «Три Луны» по адресу: улица Трёх Лун, дом 13, со всем имуществом, обязательствами и постояльцами.

Прошу Вас явиться для вступления в права наследства в любое удобное для Вас время. Улица Вас найдёт.

С уважением,

Д. Вель, нотариус».

«Со всем имуществом, обязательствами и постояльцами».

Я перечитала письмо трижды. Потом положила его на колени. Посмотрела в окно-колодец, где солнце уже ушло.

Гостиница.

Мне досталась гостиница.

Я ушла из «Короны» сегодня утром, и мне не дали даже места горничной. А вечером мне достаётся гостиница.

«Со всем имуществом, обязательствами и постояльцами».

Обязательствами.

Я знала, что значит это слово. Два года я знала, что значит это слово. Это слово означало: долги, которых ты не делала. Счета, которых ты не видела. Проценты, которые растут, пока ты спишь.

Я сложила письмо обратно в конверт. Убрала в сундук. Закрыла крышку.

Нет.

Нет. Хватит. Я не хочу гостиницу. Я хочу комнату. Маленькую, свою. Работу — нормальную, с жалованьем. Выходной раз в неделю. Восемь часов сна. Я хочу проснуться утром и не думать о том, сколько стоит бельё, протекает ли крыша и не сбежал ли повар. Я восемь лет думала об этом. А последние два года — о том, как не умереть с голоду. Хватит.

Я легла. Не раздеваясь. Закрыла глаза.

Не спалось.

Я лежала и смотрела в потолок. На трещину, которая шла от угла к лампе. Я знала эту трещину наизусть. Я знала, сколько в ней изгибов. Семь.

Обязательствами.

Жозефина Сорель всех встречала, всех селила, всех кормила. И никто никогда не уходил недовольный.

Двести четырнадцать лет.

«Улица Вас найдёт».

Я встала. Открыла сундук. Достала письмо. Перечитала ещё раз.

Потом достала чемодан.

* * *

Чемодан у меня был один. Большой, кожаный, с медными уголками. Мы купили его с Жюльеном в наше первое лето — на свадебное путешествие к морю, на юг, в Сен-Мор. Жюльен выбирал его в магазине полчаса, придирчиво, щёлкая замками, проверяя швы. Сказал: «Он нас переживёт, Саша». Чемодан пережил его. Сейчас он был потёртый, исцарапанный, углы облезли, одна застёжка держалась на честном слове. Я его не продала. Единственное, что не продала. Не потому, что жалко. Потому что за него дали бы две кроны, а купить новый стоило бы пять.

Я сложила вещи. Их было немного. Три платья — серое, тёмно-синее и чёрное. Бельё. Две пары туфель. Шаль. Расчёски, шпильки, зубной порошок. Шкатулку для рукоделия. Расходную книгу — толстую, в коленкоровом переплёте, куда я два года записывала каждый медяк. Расписку Лафита. Письмо.

Чемодан закрылся с первого раза. Даже застёжка.

Я спустилась вниз. Отдала ключ хозяйке, госпоже Гюро. Заплатила за неделю вперёд — на всякий случай, если придётся вернуться.

— Уезжаете, госпожа Вейн? — спросила госпожа Гюро.

— Ненадолго. Посмотреть на наследство. Это временно.

И вышла на улицу.

* * *

Я не знала, куда идти.

Улица Трёх Лун. Дом четырнадцать. Где это?

В газетах писали: «за аркой, у Медного квартала». Но я знала Медный квартал. Я заказывала там медные кастрюли для кухни «Короны». Там не было никакой арки, кроме арки над въездом в Медную улицу — обычной, кирпичной, с облезлой афишей цирка братьев Луэн, которую никто не снимал, кажется, лет двадцать.

Я дошла до Медной. Пешком, с чемоданом — на извозчика жалко было денег. Через весь город. Это заняло час. Чемодан оттягивал руку. Застёжка таки сломалась на полпути, и пришлось перевязать его шалью.

Арка была на месте. Кирпичная. С афишей.

Я остановилась перед ней. Поставила чемодан.

Афиша цирка братьев Луэн. «Только одну неделю! Летающие акробаты! Дрессированные медведи! Человек-змея!» Поверх кто-то наклеил полоску бумаги, от руки: «Не последняя неделя».

Я смотрела на эту афишу. На облупившуюся краску. На кирпичи.

Это стена. Просто стена. Никакой улицы.

Я так и знала.

Я так и знала, и мне было стыдно, что я поверила. Что я, взрослая женщина, тридцати шести лет, вдова, бывшая управляющая лучшей гостиницей Лавье, — поверила в сказку, которую бабушка рассказывала мне на ночь. Пошла через весь город с чемоданом, перевязанным шалью. К стене с цирковой афишей.

Я наклонилась за чемоданом.

И услышала, как где-то за стеной — далеко, тихо — хрипло кричит сорока.

Я выпрямилась.

Афиша была на месте. Кирпичи были на месте. Но в стене, ровно посередине, там, где у арки должен был быть проход, — был проход.

Я не видела, как он появился. Я просто посмотрела — а он есть. Как будто был всегда, а я не замечала. Узкий, сводчатый, тёмный. И в его конце — свет. Утренний. Серый, мягкий, весенний. И запах.

Хлеб. Свежий хлеб. И кофе. И что-то ещё — мокрая черепица, талая вода, дым из трубы.

Я взяла чемодан. И вошла.

* * *

Улица оказалась узкой, мощёной, кривой. Двенадцать домов по одной стороне — или около того, я не считала. Старые, разные, разноцветные: один — с синими ставнями, другой — с геранью в окнах, третий — с вывеской «Чайная», четвёртый — с огромной позолоченной вывеской «ПЕКАРНЯ ФЕРН» и очередью у крыльца. Очередь стояла вдоль белой линии, нарисованной на брусчатке. По одному. Аккуратно. Как будто кто-то её размечал.

На коньке крыши пекарни лежал дракон.

Я остановилась.

Это был настоящий дракон. Не барельеф, не флюгер, не вывеска. Живой, золотой, сияющий в утреннем свете так, что больно было смотреть. Величиной с хорошую карету. Свернувшийся вокруг трубы, как кот вокруг печки. Одно крыло свешивалось над вывеской, прикрывая её от капели. На голове у дракона сидела сорока.

Сорока посмотрела на меня. Чёрным круглым глазом. Оценивающе.

Дракон приоткрыл один глаз — огромный, рыжий, горящий — и тоже посмотрел на меня.

Я сказала себе: Александра. Ты не спала двое суток. Ты отдала последний долг. Тебе отказали в месте горничной. Ты прошла через весь город с чемоданом. У тебя галлюцинация. Это нормально. Это бывает от переутомления.

Дракон закрыл глаз. Сорока сказала хрипло, на всю улицу:

— Новенькая!

И улетела.

Я пошла дальше. Мимо очереди — люди в ней оборачивались на меня, но ничего не говорили. Мимо лавки с синей дверью и табличкой «Лавка забытых вещей. Оценка, покупка, продажа. Лорис». Мимо чайной, откуда выглянула полная пожилая женщина в чепце и уставилась на меня с откровенным, неприкрытым, жадным интересом. Мимо дома с медной табличкой «Мастер-артефактор. Лицензия Гильдии 1».

В конце улицы стояла гостиница.

Я узнала её сразу. Не потому, что видела раньше. Потому что больше ей здесь быть было негде.

Три этажа. Тёмный камень, почти чёрный от времени. Острая крыша с флюгером — три диска на шпиле, один над другим. Узкие высокие окна, заколоченные досками крест-накрест. Широкое крыльцо в пять ступеней. Дверь.

Зелёная.

Облупившаяся, выцветшая, цвета старого мха. С ручкой в виде лапы — звериной, когтистой, медной, позеленевшей. Лапа сжимала шар.

А над дверью, на старых ржавых крюках, висела вывеска.

Дубовая. Тёмная. С резным бордюром — переплетающиеся дороги, расходящиеся во все стороны, как лучи. В середине — позолоченные буквы:

«ГОСТИНИЦА ТРИ ЛУНЫ».

И под ними — три круга. Серебряный. Золотой. Чёрный.

Я поставила чемодан на брусчатку. Он накренился — сломанная застёжка — и я машинально поправила его ногой.

Долго стояла. Смотрела.

Окна заколочены. Крыльцо — в трещинах, на второй ступеньке нет куска камня. Водосток оторван и висит, раскачиваясь на ветру. На крыше не хватает черепицы — я насчитала одиннадцать дыр только с этой стороны. Флюгер покосился. Ставни на втором этаже — одна висит на одной петле.

Тридцать две комнаты, говорила бабушка. Или тридцать три. Она путалась.

Я посмотрела на письмо, которое держала в руке. «Со всем имуществом, обязательствами и постояльцами».

Посмотрела на дверь.

В голове само собой, помимо моей воли, начало складываться. Крыша — сорок крон минимум, если черепица местная. Водосток — пять. Крыльцо — восемь, если найти каменщика. Окна — снять доски, проверить рамы, наверняка сгнили, значит, по три кроны за окно, а окон тут… я посчитала… двадцать четыре на фасаде. Семьдесят две кроны. Только окна. Только фасад. Не заглядывая внутрь.

У меня было четыре кроны и шесть серебрушек. Всё. После Лафита.

Я услышала шаги за спиной. Двое. Лёгкие, быстрые — и ещё одни, ровные, чуть тяжелее. Остановились рядом.

Я обернулась.

Две женщины. Одна — молодая, рыжая, круглолицая, в веснушках, в белом фартуке, перепачканном мукой и с ней же на руках и даже на носу. Глаза — карие, тёплые, любопытные, сочувствующие. Другая — постарше, чуть моложе меня, может, лет тридцать. Тёмные волосы, строго убранные. Тёмное платье — простое, хорошо сшитое. Карандаш за ухом. Лицо — спокойное, внимательное. Глаза — серые, оценивающие. Так смотрят на вещь, прежде чем назвать цену.

Обе смотрели на меня. Потом — на гостиницу. Потом — снова на меня.

Я посмотрела на конверт в своей руке. «От нотариуса Д. Вель».

Потом подняла глаза на вывеску. На три луны. На зелёную дверь с медной лапой.

Потом — на них.

И сказала — очень спокойно, очень вежливо, тем голосом, которым говорят люди, исчерпавшие весь запас удивления на ближайшие десять лет:

— Только не говорите мне, что это опять наследство.

Женщины переглянулись.

Темноволосая посмотрела на меня. Долго. Профессионально.

— Хуже, — сказала она.

Я перевела взгляд на рыжую.

Рыжая смотрела на меня с каким-то странным выражением. Сочувствие. Веселье. И ещё что-то — как будто она видела во мне себя, полгода назад.

— Гораздо хуже, — сказала рыжая.

Я закрыла глаза.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Так меня учила мама. Когда хочется кричать — посчитай до пяти. Когда хочется плакать — посчитай до пяти. Когда хочется убить пьяного барона из двадцать третьего — посчитай до пяти, а потом вежливо попроси его покинуть гостиницу.

На «пяти» из-за зелёной двери раздался грохот.

Страшный. Оглушительный. Будто внутри, на всех трёх этажах разом, рухнуло всё, что могло рухнуть: шкафы, кровати, лестницы, люстры. И что-то ещё — что-то, чего я не могла опознать. Низкий, протяжный, рокочущий звук. Как прибой. Как шторм. Как ветер, который дует не отсюда.

Медная лапа на двери дрогнула. Шар в её когтях сам собой повернулся — на четверть оборота.

С вывески посыпалась пыль. Прямо мне на шляпку.

Где-то за спиной, в другом конце улицы, пронзительно закричала сорока. Что-то большое и золотое на крыше пекарни подняло голову.

Я открыла глаза. Очень медленно.

Посмотрела на дверь.

Потом на рыжую.

Рыжая кивнула на гостиницу. С таким видом, будто это всё объясняло.

— Видишь? — спросила она.

Я стряхнула пыль со шляпки. Аккуратно, двумя пальцами.

— Вижу. Ключ у вас есть?

Глава 2. Тридцать две комнаты

Ключ был у нотариуса. Нотариус жила в доме номер два. Нотариус уже шла к нам по улице.

Я ожидала увидеть кого-то вроде мэтра Бонифаса, который оформлял мне продажу дома на Липовой аллее: толстого, лысого, в бархатном жилете с цепочкой от часов, пахнущего табаком и сургучом. Или, раз уж «Д.», — какую-нибудь строгую даму средних лет в пенсне, с папкой и поджатыми губами.

Ко мне шла маленькая женщина с белыми волосами.

Совершенно белыми, гладко зачёсанными назад и собранными в тугой узел. Не седыми — именно белыми, как снег или как бумага. Тёмно-синее платье, строгое, старомодное, с высоким воротом. Шаль на плечах. Лицо — без возраста. Я не могла сказать, сколько ей. Пятьдесят? Семьдесят? Сто? Морщин почти не было, но глаза — светлые, прозрачные, как вода в колодце, — были очень старыми.

На груди у неё висел медальон. Серебряный, с крошечной дверью на крышке.

Она остановилась у крыльца. Посмотрела на меня. На чемодан, перевязанный шалью. На шляпку в пыли.

— Александра Сорель, — сказала она. Не спросила.

— Вейн, — поправила я. — По мужу. Сорель — по рождению.

— Сорель, — повторила она, будто не слышала поправки. — Вы похожи на Жозефину. Подбородок. И то, как вы стоите. Она тоже так стояла, когда считала в уме.

— Я не считаю в уме.

— Считаете. Крышу. Окна. Крыльцо. Я вижу.

Я промолчала. Потому что она была права. Я дошла до водостоков.

— Дария Вель, — представилась она. — Нотариус. Я вам писала.

— Я получила письмо.

— Вы пришли быстро, — она чуть заметно улыбнулась. — Обычно приходят через неделю. Или через месяц. Вера пришла через день. Лидия — через ночь, но она не по письму пришла, а выносила мусор. А вы — через три часа.

— У меня было свободное утро.

Рыжая за моей спиной издала странный звук — что-то среднее между смешком и всхлипом. Темноволосая промолчала, но я почувствовала, как она на меня смотрит. Внимательно. С интересом.

Дария Вель достала из кармана ключ.

Большой. Старый. Бронзовый, позеленевший, с бородкой сложной формы и кольцом, в которое было вплетено что-то вроде трёх кружков. Она держала его на раскрытой ладони, не протягивая.

— Прежде чем возьмёте, — сказала она, — должна предупредить. Как нотариус. Наследство можно принять. Можно отказаться. Если откажетесь — гостиница останется пустой. Как была. Ещё лет двадцать. Или сто. Пока не найдётся кто-то ещё. Если примете…

— Обязательства, — догадалась я. — Постояльцы.

— Да.

— Какие обязательства?

Дария Вель посмотрела на меня.

— Налог на землю — Улица не платит, по хартии. Долгов у гостиницы нет. Всё оплачено. Жозефина оставила её чистой, — пауза. — Обязательство одно. Принимать тех, кто приходит с дороги. Всех. Не выбирая.

— С какой дороги?

— С любой.

Я ждала продолжения. Продолжения не было.

— А постояльцы?

— Один. Он сам представится.

— Он живёт там? Сейчас? — я посмотрела на заколоченные окна. — Как?

— Хорошо живёт. Тихо. Платит исправно. Вы с ним поладите. Или нет, — она протянула мне ключ. — Берёте?

Я смотрела на ключ.

Рыжая за спиной перестала дышать. Темноволосая — кажется, тоже.

Я подумала о комнате на Кривом переулке. Двенадцать квадратных шагов. Трещина на потолке с семью изгибами. Солнце — сорок минут в день. Оплачено на неделю вперёд.

Я подумала о молодом человеке с напомаженными волосами. «Видите ли». «Я лично очень сожалею».

Я подумала о бабушке Луизе в чёрном кружевном чепце. «А Жозефина всех встречала, всех селила, всех кормила».

Я взяла ключ.

Он был тёплый. Как будто его долго держали в руке. Хотя Дария держала его не больше минуты.

— Временно. Посмотреть. Я ничего не решила.

— Разумеется.

Рыжая всё-таки засмеялась.

* * *

Их звали Вера и Лидия. Вера держала лавку забытых вещей — ту, с синей дверью, — и говорила мало, ровно, с лёгким незнакомым акцентом, как будто родилась не здесь. Лидия держала пекарню — ту, с драконом на крыше, — и говорила много, быстро, эмоционально, тоже с акцентом, тем же самым. Обе, как я поняла из пары фраз, были не из Лавье. Откуда — не сказали. Я не спросила. У меня было правило: не задавать вопросов, на которые не готова услышать ответ.

Обе пошли со мной. Я не просила. Они просто пошли.

— Вы же не будете одна туда заходить, — сказала Лидия. Утверждающе. — После такого грохота? Одна? Ни за что. Вера, скажи ей.

— Она взрослая женщина, — сказала Вера. — Она сама решит.

— Вот я и говорю — она не будет одна заходить.

Я посмотрела на них. На рыжую в муке. На темноволосую с карандашом за ухом.

— Благодарю. Буду признательна.

Ключ повернулся в замке легко. Неожиданно легко для двери, которая, если верить вывеске и облупленной краске, не открывалась лет двадцать. Механизм щёлкнул — мягко, масляно, как в хорошем сейфе. Медная лапа под моей рукой оказалась тёплой.

Я толкнула дверь.

* * *

Первое, что я почувствовала, — запах.

Не пыль. Не сырость. Не плесень — хотя всё это тоже было, конечно. Под всем этим, глубже, сильнее — соль.

Морская соль. Йод. Водоросли. Мокрый песок. Так пахнет на пристани в Сен-Море, куда мы ездили с Жюльеном в наше первое лето. Так пахнет утро у моря, когда отлив.

Я остановилась на пороге.

Холл был огромный. Больше, чем казалось снаружи. Гораздо больше. Высокий, в два этажа, с галереей по второму ярусу, с широкой парадной лестницей посередине, которая расходилась наверху на два крыла. Пол — мраморный, в шахматную клетку, чёрное с белым, под слоем пыли толщиной в палец. Стены — деревянные панели, тёмный дуб. Камин — огромный, в рост человека, с резной полкой. Конторка портье у левой стены — длинная, полукруглая, из того же дуба, с медными уголками и десятками маленьких ячеек для ключей позади неё.

А посреди холла, на шахматном полу, лежала люстра.

Огромная. Бронзовая. Позеленевшая. Ярусов в пять, с сотней рожков, хрустальными подвесками — когда-то хрустальными, сейчас просто грязными стекляшками, разлетевшимися во все стороны. Цепь, на которой она висела, лежала рядом, змеёй, ржавая, с разорванным звеном. Мрамор под люстрой треснул звездой.

— Вот он, грохот, — сказала Лидия тихо.

— Не весь, — сказала Вера. Она смотрела не на люстру.

Я проследила за её взглядом.

Возле люстры, на чёрно-белых клетках, растекалась лужа.

Вода. Прозрачная, чуть зеленоватая. Пахнущая солью. В ней плавали пряди водорослей — тёмно-зелёных, длинных, как волосы. И песок. Белый, мелкий, тёплый — я наклонилась и потрогала: тёплый. Как будто только что с солнца.

А в самой середине лужи, раскинув лучи, лежала морская звезда.

Оранжевая. Живая. Она медленно, едва заметно шевелила одним лучом.

Я выпрямилась. Достала из сумочки записную книжку и карандаш. Открыла на чистой странице.

«Холл. Люстра упала. Цепь — проржавела, разрыв звена. Пол — трещина под люстрой. Лужа — морская вода, водоросли, песок. Звезда — 1 шт., живая».

Подумала. Дописала:

«Источник воды — не установлен».

Вера смотрела на меня. Внимательно. Очень внимательно.

— Вы всегда так? — спросила она.

— Как?

— Записываете.

— Если не записывать, — ответила я. — Забудешь. Если забудешь — не сделаешь. Если не сделаешь — к утру будет хуже.

Вера помолчала.

— Я понимаю, — произнесла она. И я почему-то поверила, что она действительно понимает.

Лидия тем временем присела у лужи на корточки. Осторожно взяла звезду в ладони, вместе с горстью воды.

— Её надо в море. Она же умрёт.

— Моря в Лавье нет.

— А откуда она тогда?

Я посмотрела на лужу. На песок. На водоросли. Потом — на лестницу, на галерею второго яруса, на коридоры, уходящие в темноту направо и налево.

— Сейчас узнаем.

* * *

Под парадной лестницей была дверь.

Я заметила её не сразу — она пряталась в тени, в нише, которую образовывал изгиб ступеней. Низкая, полукруглая сверху, из тёмного дерева, почти чёрного. Вся в резьбе. Резьба — тот же узор, что на вывеске: дороги, переплетающиеся, расходящиеся во все стороны. А в центре двери — круг. Серебряный, вделанный в дерево. Внутри круга — три маленьких углубления. Как для ключей. Или для пальцев.

Ручки не было.

Я подошла. Протянула руку.

— Не надо, — сказала Дария Вель.

Она стояла на пороге холла. Не входила. Смотрела на меня — и на дверь под лестницей.

— Что это? — спросила я.

— Центральная дверь. Дверь Орианы. Не трогайте её. Не сейчас, — она помолчала. — Он вам расскажет. Если захочет.

— Постоялец?

— Постоялец.

— Где он?

— Где-нибудь здесь, — ответила Дария. И, кажется, это был исчерпывающий ответ.

Я опустила руку.

Но запомнила. Достала книжку и записала: «Под лестницей — дверь. Не трогать (со слов нотариуса). Выяснить».

* * *

Обход занял четыре часа.

Я делала опись. Всегда, в любой гостинице, первое, что нужно сделать, — опись. Что есть. Что сломано. Что пропало. Что нужно купить. Что можно продать. Без описи — ты слепая. Ты не управляешь, ты барахтаешься.

Вера помогала. Молча, точно, профессионально. Она, оказывается, тоже умела делать опись — и делала её быстрее меня, бросая на каждую вещь один взгляд и называя цифру: «Комод, вишня, лет сто пятьдесят, ножка подклеена, крон двадцать». «Зеркало, венецианское, амальгама поплыла, восстановить — сорок, продать как есть — пятнадцать». «Ковёр — моль. Выбросить». Я записывала. Иногда переспрашивала. Она ни разу не ошиблась — я проверяла.

Лидия помогала иначе. Она отнесла морскую звезду в ведро с водой, которое нашла на кухне, и пошла следом за нами, заглядывая во все углы, ахая, охая, комментируя. «Ой, какие обои! С птичками!» «Ой, здесь мышь! Нет, две! Надо Апельсина позвать!» «Ой, а это что, камин? В каждом номере камин? Господи, это сколько дров!»

Сколько дров — это был правильный вопрос. Я записала.

Тридцать две комнаты. Номера с первого по тридцать третий. На трёх этажах, по два крыла на каждом — восточное и западное, коридоры от холла. На первом этаже, кроме номеров с первого по шестой, — кухня, столовая, прачечная, кладовые, контора администратора за конторкой. Подвал — винный погреб, угольный, ледник. На втором — с седьмого по двадцатый. На третьем — с двадцать первого по тридцать третий.

Каждый номер — пыльный, тёмный, с заколоченным окном. Мебель — под серыми чехлами. Кровати, шкафы, умывальники, кресла, ковры, камины. Всё старое. Всё добротное. Почти всё — в порядке, если не считать пыли, моли и мышей.

Это было странно. Двадцать лет — или больше — пустое здание. Без отопления. Без присмотра. Я видела такие здания. В них гниёт всё. Обои отходят пластами, потолки проседают, полы вспучиваются, трубы лопаются в первую же зиму.

Здесь ничего не сгнило.

Как будто гостиница не умерла. Как будто она спала.

— Номер шестнадцать, — сказала Вера на втором этаже, в западном крыле. Открыла дверь. Заглянула. — Как все.

Я записала.

Следующая дверь была с номером «18».

Я остановилась.

— Подождите.

Вера обернулась.

— Шестнадцать, — сказала я, показывая назад. — Восемнадцать, — показала вперёд. — Где семнадцать?

Вера посмотрела на стену между двумя дверями. Гладкая. Дубовые панели. Ни двери, ни следа двери. Ни проёма, заложенного кирпичом. Ничего.

— Нумерация сбита, — предположила Лидия. — Бывает. У нас в Нижнем в доме не было тринадцатой квартиры. Суеверие.

— Тринадцатый номер здесь есть, — возразила я. — Я записала. Первый этаж? Нет, второй. Восточное крыло. А семнадцатого нет, — я провела пальцем по своему списку. — Тридцать три номера по нумерации. Тридцать два — по факту. Одного не хватает. Семнадцатого.

Вера медленно подошла к стене. Положила на неё ладонь. Замерла — как-то особенно, будто прислушиваясь.

Потом отдёрнула руку.

— Там кто-то есть, — сказала она тихо.

Я посмотрела на стену. На гладкие дубовые панели.

— Там стена.

— Там кто-то есть, — повторила Вера. — За стеной. Я… я слышу. Вещи. Чашка. Книга. Перо. Кто-то пишет. Сейчас. Прямо сейчас.

Я не стала спрашивать, как она это слышит. Правило: не задавать вопросов, на которые не готова услышать ответ.

Я достала книжку и записала: «Номер 17 — отсутствует. Стена. Нумерация: 16, 18. Со слов В. — за стеной кто-то пишет».

Подумала. Дописала: «Постоялец?»

* * *

Номер восемь был на втором этаже, в восточном крыле.

Я открыла дверь.

И зажмурилась — так резко ударил свет. Не серый, весенний, лавьерский — а яркий, слепящий, белый с золотом. Жара. Сразу, волной, в лицо. И шум — ровный, мерный, рокочущий. И ветер — тёплый, солёный, влажный, пахнущий йодом и цветами, которых я не знала.

Я открыла глаза.

За дверью номера восемь был пляж.

Белый песок. Бесконечный, сверкающий, ослепительный. Пальмы — такие, как те, что умирали у нас в зимнем саду «Короны», только живые, огромные, с листьями, которые качал ветер. Небо — синее, такое синее, какого не бывает в Лавье никогда. И море. Бирюзовое у берега, тёмно-синее дальше, с белыми гребнями волн, которые набегали на песок и откатывались, набегали и откатывались, с тем самым рокочущим шумом.

На песке, у самого порога — у самого порога номера восемь, где кончался дубовый паркет и начинался песок, — лежала морская звезда. Оранжевая. Такая же, как та, что в холле.

Я стояла на пороге. Ветер шевелил мне волосы под шляпкой. Подол платья стал тёплым от солнца.

За моей спиной Лидия выдохнула:

— Ох ты ж…

Вера не сказала ничего.

Я смотрела на море. Долго. Секунд десять. Может, двадцать.

Потом закрыла дверь.

Тихо. Аккуратно. Как закрывают дверь в номер, где спит гость.

В коридоре было темно, пыльно и прохладно. Пахло мышами.

Я постояла. Сосчитала до пяти.

И снова открыла дверь.

За дверью был номер. Обычный. Пыльный. Тёмный. С заколоченным окном, кроватью под серым чехлом, умывальником, креслом у камина. На полу — у самого порога — немного песка. Белого. Мелкого. И больше ничего.

Я закрыла дверь.

Достала книжку. Открыла. Нашла строчку «Номер 8».

И записала, ровным почерком, без единой помарки:

«Дверь 8. Вызвать мастера».

Поставила точку.

Убрала книжку в сумочку.

Обернулась.

Вера и Лидия смотрели на меня. Обе. С одинаковым выражением на очень разных лицах.

— Что? — спросила я.

— Вы… — начала Лидия. — Вы просто… записали? «Вызвать мастера»? Там же море! Там… там пальмы! Там другой мир, наверное! А вы — «вызвать мастера»?

— А что, по-вашему, нужно было сделать?

Лидия открыла рот. Закрыла.

— Ну… — замялась она. — Ну, закричать. Упасть в обморок. Заплакать. Я бы заплакала. Я плакала, когда в первый раз дракона увидела. И когда Ренара. Ну, от злости, но всё равно.

— Это неисправность двери. Дверь открывается не туда, куда должна. Значит, нужен мастер. Который знает, как это чинить.

— А если такого мастера нет?

— Тогда я его найду. Или научусь сама.

Вера смотрела на меня. Долго. Своими серыми, оценивающими глазами.

И вдруг — чуть заметно — улыбнулась.

— Элиза. Мастер-артефактор. Дом напротив пекарни. Лицензия номер один. Она чинит всё. Даже то, что не чинится.

— Благодарю. Я её навещу, — и записала: «Элиза. Артефактор. Напротив пекарни».

Вера кивнула. И сказала Лидии, тихо, но я услышала:

— Она мне нравится.

— Мне тоже, — шепнула Лидия. — Только она страшная немножко.

— Это хорошо, — сказала Вера. — Здесь нужна страшная.

* * *

К вечеру я сидела в конторе администратора, за конторкой, на скрипучем стуле, и смотрела на свои записи.

Четырнадцать страниц мелким почерком.

Вера ушла — её ждала лавка. Лидия ушла — её ждало тесто на завтра. Перед уходом она принесла мне корзинку: хлеб с тмином, ещё тёплый; пирожки с капустой; кусок сыра; яблоко; бутылку молока. «Вы ж не ели, — сказала она. — Я вижу. Вы такая же, как Вера. Обе не едите. Ешьте. Я завтра ещё принесу». Я хотела сказать, что заплачу, — но она уже ушла, хлопнув дверью.

Я съела пирожок. Потом второй. Потом, не заметив как, половину хлеба.

Это был лучший хлеб, который я ела в своей жизни. А я восемь лет пробовала хлеб от лучших пекарей Лавье для ресторана «Короны».

Потом я сидела и считала.

Крыша — сорок крон. Водостоки — пять. Окна — семьдесят две, это только фасад; со двора ещё двадцать окон, итого сто тридцать две. Крыльцо — восемь. Люстра — поднять, повесить на новую цепь, отмыть, заменить подвески — пятнадцать, если подвески не хрусталь, сорок — если хрусталь. Пол в холле — трещина, заменить плиты — десять. Ковры — моль, выбросить три четверти, новые — сто крон минимум. Бельё — нет. Совсем нет. Шкафы в кастелянской пустые. Тридцать два номера, по два комплекта на номер, плюс запас — сто комплектов. По три серебрушки… нет, хорошее бельё — по пять. Пятьдесят крон. Посуда — есть, но половина битая. Кухня — плита огромная, но не топлена двадцать лет, надо проверить дымоход. Дрова на тридцать два камина. Уголь. Свечи — или ламповые камни, если на улице они есть. Персонал: портье, горничные, повар, посудомойка, прачка, истопник, посыльный — минимум восемь человек, по пять крон в месяц каждому, и это скромно.

Я сложила всё.

Шестьсот сорок крон. Чтобы открыться. Хоть как-то. Не роскошно — просто прилично.

У меня было четыре кроны и шесть серебрушек.

Я положила карандаш. Откинулась на спинку стула. Стул скрипнул.

За окнами — заколоченными, но с щелями между досками — темнело. В щелях загорелся жёлтый свет — фонари на улице. Где-то вдалеке, в другом конце улицы, хрипло ругалась сорока, и кто-то огромный — дракон? — отвечал ей ворчанием, от которого дрожали стёкла.

Шестьсот сорок крон.

Два года я отдавала семьсот четыре. Теперь мне нужно найти шестьсот сорок.

Я закрыла глаза.

Это временно, сказала я себе. Посмотрю. Посчитаю. Пойму, что это невозможно. Отдам ключ Дарии Вель. Вернусь на Кривой переулок — оплачено на неделю вперёд. Пойду в «Белый лебедь». В «Приют путника». К вдове Пуаре экономкой. Восемь часов сна.

Это временно.

Я встала. Взяла масляную лампу, которую нашла в конторе и заправила маслом из кладовой. Пошла наверх — искать комнату, где можно переночевать. Номер первый на первом этаже был ближе всего к конторе, но там был сломан замок. Номер второй — протекал потолок. Я поднялась на второй этаж.

И в западном коридоре, проходя мимо гладкой стены между шестнадцатым и восемнадцатым, — остановилась.

Из-под стены пробивался свет.

Тонкая полоска. Тёплая, жёлтая, ровная. Внизу, у самого пола, там, где дубовые панели сходились с паркетом. Как из-под двери.

Двери не было. Была стена.

А из-под неё — свет. И тихий звук. Скрип пера по бумаге.

Я стояла с лампой в руке и смотрела на эту полоску.

Потом подняла руку. Подумала. И постучала.

Три раза. Вежливо. Костяшками пальцев. Прямо в дубовую панель.

Скрип пера прекратился.

Тишина.

А потом — изнутри, из-за стены, из-за несуществующей двери — мужской голос. Низкий, спокойный, с очень странным, мягким, незнакомым акцентом:

— Войдите.

Я посмотрела на стену.

На ней была дверь.

Тёмная. Дубовая. С медной табличкой. С медной ручкой. Как будто всегда была.

На табличке, тонкой гравировкой:

«17».

Глава 3. Номер семнадцать

Я повернула ручку и вошла.

Это была единственная живая комната во всей гостинице.

Я поняла это сразу, с порога. Тридцать два номера, которые я обошла сегодня, были мёртвыми — или спящими, — пыльными, тёмными, холодными, с мебелью под серыми чехлами и запахом мышей. А эта — жила. Здесь было тепло. Здесь горел камин — небольшой, аккуратный, с ровным спокойным огнём. Здесь горели свечи — три, в бронзовом подсвечнике на столе. Здесь пахло воском, бумагой, чернилами, сушёными травами и чем-то ещё, едва уловимым, — дорогой. Пылью дорог. Ветром.

Книги. Их было много. Вдоль всех стен — полки от пола до потолка, и на полках — книги, свитки, папки, карты. Некоторые корешки я узнавала — «Хроники королевства Лавье», «Уложение о торговле», «Трактат о небесных телах». Некоторые — нет: буквы на них были незнакомые, вязь, похожая на сплетение веток.

У окна — стол. Большой, дубовый, заваленный бумагами в идеальном порядке: стопки, разложенные под прямым углом, перья в стакане, чернильница, пресс-папье в виде совы. У стола — кресло. В кресле — человек.

Он встал, когда я вошла.

Высокий. Худощавый. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято носить в Лавье, зачёсанные назад. Тёмная одежда — простая, без украшений, хорошего сукна, но старомодного покроя: я такие сюртуки видела только на портретах в ратуше. Белая рубашка с мягким воротником, без галстука. Лицо — узкое, спокойное, с резкими скулами и тонкой линией рта. Лет тридцать восемь. Может быть, сорок.

И глаза.

Тёмно-зелёные. Не как трава — как глубокая вода в лесном озере, куда не доходит солнце. Как бутылочное стекло, если смотреть сквозь него на свет. Очень внимательные. Очень спокойные. И — я это увидела сразу, как Дария, как свои глаза в зеркале, — очень, очень старые.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Госпожа Сорель, я полагаю?

Акцент был странный. Я за восемь лет в «Короне» слышала акценты всех провинций королевства и половины соседних стран. Этот я не знала. Мягкий, плавный, с лёгким придыханием на гласных, как будто каждое слово он сначала пробовал на вкус.

— Вейн. Александра Вейн. По мужу.

— Прошу прощения, — он чуть наклонил голову. — Госпожа Вейн. Дария сказала мне, что вы придёте. Не сказала, что сегодня.

— Я тоже не знала, что сегодня. Так получилось.

— Так обычно и получается. С этой улицей. Прошу, — он указал на второе кресло, у камина. — Садитесь. Вы, должно быть, устали. Вы обошли все тридцать два номера.

— Откуда вы знаете?

— Я слышал, — он чуть улыбнулся. Уголком рта. — Здесь хорошая слышимость. И госпожа Лидия очень… выразительно комментировала.

Я не села. Я стояла посреди комнаты с лампой в руке и смотрела на него.

— Позвольте узнать ваше имя.

— Кайрен Эстель, — представился он. — Постоялец.

— Вы — постоялец, о котором говорила нотариус?

— Полагаю, да. Других здесь нет.

— Как давно вы здесь живёте?

Он помолчал. Посмотрел на меня — внимательно, изучающе, будто прикидывая, сколько мне можно сказать.

— Давно.

Я поставила лампу на край стола. Достала из сумочки записную книжку. Открыла на чистой странице. Он смотрел на это с лёгким, вежливым интересом.

— Господин Эстель, я — новая владелица этого здания. Я сегодня приняла наследство. Временно. Чтобы оценить состояние имущества. И я обязана вам сообщить, что ваша комната — номер семнадцатый — не значится нигде.

— Нигде, — повторил он.

— Нигде. Я видела план здания — он висит в конторе, под стеклом. Там шестнадцатый номер и восемнадцатый, а между ними — стена. Я видела опись имущества при передаче наследства — в ней тридцать два номера. Нотариус дала мне копию. Тридцать два, а не тридцать три, — я перевернула страницу. — Номер семнадцатый не значится в земельном реестре, где указана площадь здания. Не значится в налоговых документах. Не значится в документах собственности. С юридической точки зрения, господин Эстель, этой комнаты не существует.

— С юридической, — сказал он. И, кажется, ему стало весело. Совсем чуть-чуть. Это было видно только по глазам.

— С любой. Я вошла в неё через стену.

— Через дверь, — мягко поправил он.

— Двери не было пять минут назад.

— Она была. Вы её просто не видели. Её видят, когда она нужна.

— Мне она не была нужна.

— Вам был нужен я. Вы хотели знать, кто здесь живёт. Вот я.

Я закрыла книжку.

— Господин Эстель, — произнесла я очень вежливо. — Я ценю ваше чувство юмора. Но я управляла гостиницей восемь лет. Я знаю, что в гостинице не бывает комнат, которых нет в реестре. Если комнаты нет в реестре — значит, её нет. Если в ней кто-то живёт — значит, он живёт незаконно. Я вынуждена буду попросить вас освободить помещение.

— Попросить.

— Да.

— Вежливо.

— Пока — да.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Своими тёмно-зелёными, очень старыми глазами.

А потом — молча, без единого слова — повернулся к столу. Выдвинул ящик. Достал оттуда кожаную папку — старую, потёртую до замши, с медным замочком. Открыл. Вынул лист.

Протянул мне.

* * *

Это был договор.

Бумага — плотная, желтоватая, рукодельная, с волокнами. Такую я видела только в музее при ратуше, в витрине с хартией о вольностях города. Чернила — выцветшие до коричневого. Почерк — крупный, размашистый, с завитушками на заглавных буквах.

«ДОГОВОР ПРОЖИВАНИЯ.

Гостиница «Три Луны», улица Трёх Лун.

Номер 17 (семнадцатый), западное крыло, второй этаж, предоставляется господину Кайрену Эстелю, страннику, в бессрочное пользование, для проживания и исполнения обязанностей, о коих стороны осведомлены.

Плата — одна серебрушка в месяц. Вносится первого числа каждого месяца в ящик конторки портье, под ключ.

Договор не может быть расторгнут хозяйкой гостиницы, пока постоялец исправно вносит плату и исполняет обязанности.

Договор не может быть расторгнут постояльцем, пока гостиница стоит.

Подписали:

Хозяйка гостиницы — Жозефина Сорель.

Постоялец — К. Эстель.

Свидетель — Ориана Вель.

Улица Трёх Лун. В первую весну».

И подписи. Три. Внизу листа. «Ж. Сорель» — круглыми, старательными буквами. «О. Вель» — тонко, летяще. И третья — та, что посередине. Не буквы. Знак. Что-то вроде переплетённых веток или дорог, как резьба на центральной двери.

Я смотрела на дату. «В первую весну». Это не дата. Это время года.

— Первая весна. Первая весна чего?

— Улицы. Это первая весна, когда улица стояла. Хартию подписали зимой. Гостиницу открыли весной. Я въехал в тот же день.

Я считала. Быстро, в уме. Как всегда.

Хартия. Тридцать семь подписей. Газеты писали — я помнила — что хартию нашли в лавке. И что ей…

— Двести четырнадцать лет, — сказала я вслух.

— Да.

Я подняла глаза от договора.

Он стоял у стола. Спокойный. Тридцать восемь лет, может быть, сорок. Ни одного седого волоса. Ни одной лишней морщины.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла я, — что живёте здесь двести четырнадцать лет?

— Нет.

Пауза.

Я ждала.

Он ждал тоже. С лёгким, вежливым, терпеливым интересом. Как будто это была игра, правила которой он знал, а я нет.

— Самому договору — двести четырнадцать, — сказал он наконец.

— А живёте?

Он посмотрел на меня. И в глазах его — я видела — что-то дрогнуло. Не насмешка. Что-то другое. Усталость? Грусть? Что-то очень далёкое, очень глубокое, как вода в том лесном озере.

— Александра… — сказал он.

Он впервые назвал меня по имени. Без «госпожи». Без «Вейн». Просто — Александра. С этим своим странным акцентом, мягко, с придыханием на последнем слоге. Как будто пробовал его на вкус.

— Я так и думала.

И села в кресло у камина. Потому что ноги вдруг перестали держать.

* * *

Он налил мне чаю.

Я не просила. Он просто подошёл к камину, где на решётке стоял маленький медный чайник, налил в чашку — тонкую, фарфоровую, с синей росписью, явно очень старую, — добавил что-то из жестяной коробочки и протянул мне.

— Мята. И чабрец. И кое-что, чего здесь не растёт. Это успокаивает.

— Я спокойна.

— Я вижу. Это для того, чтобы вы спали. Вы не спали двое суток.

— Откуда…

— У вас тени под глазами. И вы держите спину так, как держат её люди, которые боятся, что если расслабятся хоть на секунду — упадут, — он сел напротив. — Я видел много таких людей. За двести лет.

Я взяла чашку. Посмотрела на него поверх неё.

— Значит, двести лет.

— Больше.

— Насколько?

— Не считал. После первой сотни это перестаёт быть интересным.

Я отпила чаю. Он был горячий, душистый, чуть горьковатый. Тепло разлилось по горлу, по груди, по рукам. Я не замечала, как замёрзла. В гостинице было холодно, а я весь день не снимала пальто.

— Кто вы? — спросила я.

Он помолчал.

— Постоялец.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать вам сегодня. Вы устали. Вы приняли наследство, которого не хотели. Вы обошли тридцать два номера и увидели море за дверью восьмого. Вы записали «вызвать мастера», — он чуть улыбнулся. — Это было очень хорошо, кстати. Жозефина сделала бы то же самое. Но если я сейчас начну рассказывать вам, кто я, — вы не уснёте. А вам нужно уснуть.

— Я сама решу, что мне нужно.

— Разумеется. Решайте.

Я сидела с чашкой в руках. Смотрела на него. На огонь в камине. На книги с незнакомыми буквами.

И решила.

— Хорошо. Завтра. Но я хочу знать одно. Сейчас.

— Спрашивайте.

— Вы платили? Все эти годы? Одну серебрушку в месяц? В ящик конторки?

Он посмотрел на меня. И в его глазах снова мелькнуло то самое — весёлое, едва заметное.

— Каждое первое число. Двести четырнадцать лет. Ни разу не пропустил.

— Кому?

— Ящику. Когда в гостинице не было хозяйки — ящику. Договор говорит: «в ящик конторки портье, под ключ». Там не сказано, что кто-то должен его забирать.

Я поставила чашку на подлокотник.

Двести четырнадцать лет. Двенадцать месяцев в году.

Две тысячи пятьсот шестьдесят восемь серебрушек.

Двести пятьдесят шесть крон и восемь серебрушек.

— Ключ от ящика. Где ключ от ящика?

— У вас. На кольце. Вместе с ключом от входной двери. Маленький. Медный. Дария вам его дала.

Я достала связку. Ключ от входной двери — большой, бронзовый. И рядом, на том же кольце, — маленький. Медный. Я его не заметила.

Я встала.

— Прошу прощения. Мне нужно спуститься.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Я провожу.

— Не нужно.

— Лестница в западном крыле, — заметил Кайрен, — на третьей ступеньке снизу проломлена. Вы на неё не наступили, когда поднимались, потому что держались за перила. Но в темноте, с лампой, спускаясь — наступите.

Я посмотрела на него.

— Я провожу, — повторил он. Спокойно. Не настаивая. Просто сообщая.

* * *

Ящик был под конторкой. Глубокий, дубовый, с медным замком. Я его видела днём, но решила, что он пустой, — замок был заперт, а ключа я не нашла.

Маленький медный ключ вошёл в скважину легко.

Я выдвинула ящик.

Он был полон.

До краёв. Серебро. Монеты. Старые и новые — разной чеканки, разных королей, разной степени потёртости. Некоторые почернели. Некоторые блестели, как новые. Некоторые были такие старые, что профиль на них стёрся до гладкости. Они лежали плотно, слоями, как песок на дне реки.

Я смотрела на них. Кайрен стоял за моей спиной, держа лампу.

— Две тысячи пятьсот шестьдесят восемь.

— Две тысячи пятьсот шестьдесят девять, — поправил он. — Сегодня первое число. Я внёс сегодня утром.

Я повернулась к нему.

— Двести пятьдесят шесть крон. И девять серебрушек.

— Наверное. Я не считал.

— Вы двести четырнадцать лет платили в ящик, который никто не открывал. И не считали.

— Это не мои деньги. Я их отдал. Зачем считать то, что отдал?

Я стояла над ящиком с серебром.

Шестьсот сорок крон — чтобы открыться. Двести пятьдесят шесть — уже здесь. В ящике. Под конторкой. Почти половина.

Крыша, водостоки, крыльцо. Окна на фасаде. Люстра. Пол в холле. И ещё останется — на бельё. На первое время.

Не всё. Но почти половина.

Я посмотрела на Кайрена.

— Вы понимаете, — сказала я медленно, — что это значит?

— Что?

— Что я не могу вас выселить. Вы — единственный платёжеспособный постоялец этой гостиницы. За двести четырнадцать лет — ни одной просрочки. Ни одной. Если бы у меня в «Короне» был такой постоялец, я бы его на руках носила.

Он посмотрел на меня. И впервые — по-настоящему — улыбнулся. Не уголком рта, а целиком. Улыбка у него была неожиданная: молодая, открытая, совершенно не подходящая к старым глазам.

— Это не обязательно. На руках.

— Я образно.

— Я понял.

Я закрыла ящик. Повернула ключ. Положила связку в карман.

— Но я всё равно выясню, — произнесла я. — Почему вашей комнаты нет в реестре. И почему за дверью номера восемь — море. И что за дверь под лестницей. И кто вы такой. И что за «обязанности, о коих стороны осведомлены».

— Выясните, — согласился Кайрен.

— А потом решу, что с вами делать.

— Разумеется.

— Это не угроза.

— Я понимаю. Это опись.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня.

И мне вдруг — совершенно неожиданно, впервые за два года — захотелось засмеяться.

Я не засмеялась. Я сжала губы. Отвернулась.

— Спокойной ночи, господин Эстель.

— Спокойной ночи, госпожа Вейн. Номер одиннадцатый. Второй этаж, восточное крыло. Там сухо, замок исправен, и из окна не дует. Кровать застелена — я застелил утром, когда Дария сказала, что вы придёте. Бельё старое, но чистое.

Я остановилась.

— Вы застелили мне кровать?

— Да.

— Зачем?

Он подумал.

— Потому что вы придёте, — спокойно ответил он. — И будете обходить все номера, и делать опись, и считать, и к вечеру не останется сил даже на то, чтобы снять чехол с кровати. А вам нужно спать.

Я смотрела на него.

Никто не стелил мне кровать. Двадцать лет. С тех пор как умерла мама. Жюльен — нет. Жюльен был прекрасным мужем, весёлым, щедрым, любящим. Но он не стелил кроватей. Кровати стелила я. Всем. Всегда.

— Я могла сама.

— Я знаю.

И ушёл наверх. По западной лестнице. Не наступая на третью ступеньку снизу.

* * *

Номер одиннадцатый был таким, как он сказал.

Сухой. Тёплый — в камине кто-то оставил горку тлеющих углей, и комната успела прогреться. Окно заколочено, но щели между досками заткнуты паклей — аккуратно, плотно. Кровать застелена. Бельё — старое, полотняное, с вышитой в углу монограммой «Т. Л.» — «Три Луны», — пахнущее лавандой и чуть-чуть — чем-то ещё. Морем?

На тумбочке — кувшин с водой. Стакан. Свеча.

Я сняла пальто. Повесила на спинку стула. Сняла шляпку. Сняла туфли. Не раздеваясь дальше, легла поверх одеяла.

Подумала: сейчас. Минуту полежу — и встану. Раздеться. Разобрать чемодан. Записать, что выяснила. Посчитать, что делать с деньгами из ящика. Составить план на завтра: Элиза, мастер, двери; каменщик, крыльцо; кровельщик, крыша…

Подумала: двести пятьдесят шесть крон.

Подумала: «Я могла сама». «Я знаю».

Подумала: тёмно-зелёные глаза. Как вода в лесном озере.

И уснула.

* * *

Проснулась я от того, что в окно светило солнце.

Не в щели между досками. В окно. Доски кто-то снял — аккуратно, не повредив раму. Прислонил к стене. И солнце — весеннее, яркое, настоящее — лилось в комнату через пыльное стекло, ложилось на пол, на одеяло, мне на лицо.

Я лежала и смотрела на это солнце.

Потом посмотрела на часы — маленькие, на цепочке, мамины, единственное, что я не продала, кроме чемодана. Положила их на тумбочку вечером. Не помню как.

Без четверти двенадцать.

Полдень.

Я легла около девяти.

Я проспала почти пятнадцать часов.

Я села на кровати. Медленно. Ощупывая себя, как после болезни. Голова — ясная. Спина — не болит. Впервые за два года — не болит.

На тумбочке, рядом с часами, стоял поднос. Которого вечером не было.

На подносе: кофейник — медный, тёплый. Чашка. Две булочки с маком — ещё тёплые, явно от Лидии. Масло. Мёд. Яблоко, разрезанное на четвертинки, с вынутой сердцевиной.

И записка. Сложенная пополам. Почерк — ровный, чуть наклонённый, с незнакомыми завитками на некоторых буквах.

«Госпожа Вейн.

Окно открыл, потому что вы любите свет. Я заметил, как вы вчера подставили лицо солнцу у номера восемь.

Мастер Элиза придёт в два. Я ей сказал.

Ваши записи из конторы я не трогал.

К. Э.

P. S. Морскую звезду госпожа Лидия отнесла обратно в номер восемь. Утром дверь открылась к морю на минуту, и звезда вернулась домой. Я подумал, вам будет интересно знать».

Я прочитала записку дважды.

Потом налила себе кофе. Он был крепкий, горячий, чуть горьковатый. С корицей.

Я сидела на кровати в номере одиннадцатом, в мятом сером платье, с кофе в руках и солнцем на лице, и смотрела в окно — на крыши улицы Трёх Лун, на трубу пекарни, где дремал огромный золотой дракон, на голубей, на небо.

Я не плакала.

Я не плачу.

Но что-то такое случилось у меня в горле, что пришлось поставить чашку и сосчитать до пяти.

Два раза.

Глава 4. Смета

Мастер Элиза пришла в два часа ровно, и через десять минут я поняла, что она мне нравится.

Ей было лет двадцать шесть. Очень красивая — той лёгкой, светлой, ухоженной красотой, которую обычно встречаешь в бальных залах, а не в мастерских. Светлые волосы, уложенные в аккуратную причёску с выпущенными на висках локонами. Голубое платье с кружевным воротничком. Маленькие серёжки с жемчугом. Пахла она фиалками.

И у неё был ящик с инструментами размером с хороший сундук, который она принесла сама, без помощи, и поставила на пол холла с таким стуком, что в камине посыпалась сажа.

— Элиза Рон, — сказала она, протягивая мне руку. Ладонь была сухая, твёрдая, с мозолями на подушечках пальцев и тонким белым шрамом на запястье. — Мастер-артефактор. Кайрен сказал, у вас дверь в номере восемь открывается к морю.

— Открывалась. Вчера. Сейчас — не знаю.

— Посмотрим, — сказала Элиза. И, оглядев холл. — Люстру на полу, трещину, лужу, которую я утром вытерла, но след от соли остался, — добавила: — И люстру. И пол. И, полагаю, всё остальное.

— Всё остальное я ещё не оценила.

— Оцените, — сказала Элиза. — А я пока посмотрю двери.

Она смотрела двери три часа.

Я ходила за ней следом. Не мешала. Просто смотрела. Это было как смотреть на хорошего хирурга или хорошего повара — ни одного лишнего движения. Она подходила к двери. Доставала из ящика прибор — латунный, с окошком и стрелкой, похожий на компас. Прикладывала к косяку. К петлям. К замку. К порогу. Смотрела на стрелку. Записывала что-то в маленькую книжку. Переходила к следующей.

— Пламемер? — спросила я на пятой двери. Я видела такие в «Короне» — у мастеров, что проверяли печи.

— Почти. Пламемер меряет огонь. Это — дверемер. Меряет… проницаемость, — она поморщилась. — Я его сама придумала. Прошлой зимой. Жиль помог. Название дурацкое, знаю. Лучше пока не придумали.

— Что значит «проницаемость»?

Элиза постучала пальцем по стеклу прибора. Стрелка качнулась.

— Каждая дверь, — ответила она. — Отделяет одно место от другого. Комнату — от коридора. Дом — от улицы. Это обычно. Стрелка на нуле. Но некоторые двери… — она приложила прибор к косяку номера пятого, и стрелка вздрогнула, отползла на одно деление вправо, — некоторые двери отделяют не одну комнату от другой, а одно место от совсем другого места. Далёкого. Очень далёкого. Такие двери — проницаемые. Через них можно пройти… не туда.

— В море.

— В море, — согласилась Элиза. — Или в горы. Или в пустыню. Или туда, где нет ни моря, ни гор, а что-то такое, чему у нас нет названия.

— И в этой гостинице много таких дверей?

Элиза посмотрела на меня. Потом на свою книжку.

— Все.

Я молчала.

— Все двери в этой гостинице, — сказала Элиза. — Проницаемые. Хоть чуть-чуть. Номер пятый — одно деление. Это почти ничего. Он, может быть, раз в сто лет откроется куда-нибудь. Номер восемь — четыре деления. Это много. Он будет открываться. Не часто — раз в месяц, раз в неделю. Иногда — чаще, — она перелистнула. — Входная дверь — два деления. Двери кухни — одно. Дверь в конце западного коридора — я её ещё не мерила, но, судя по тому, как стрелка дёргается, когда я просто прохожу мимо, — много. Очень много.

— А дверь под лестницей?

Элиза помолчала.

— Я к ней не подходила. Дария просила.

— Почему?

— Потому что, — пояснила Элиза. — Я подозреваю, что мой прибор там просто сгорит, — она закрыла книжку. — Госпожа Вейн. Это не неисправность. Двери здесь не сломаны. Они такими сделаны. Это… это гостиница между мирами. Её так строили. С самого начала.

Я смотрела на неё.

— Значит, мастер не поможет?

— Мастер, — сказала Элиза. — Может сделать так, чтобы двери открывались реже. Или предупреждали. Или чтобы оттуда не лилась вода на ваш мраморный пол. Я могу поставить на каждую дверь… скажем, колокольчик. Который будет звенеть, если дверь собирается открыться не туда. И порог — чтобы не перетекало. Это я могу. А сделать так, чтобы они вообще не открывались… — она покачала головой. — Нет. Это как просить пекаря, чтобы хлеб не пах.

Я достала свою книжку. Открыла на странице «Дверь 8. Вызвать мастера».

Под этой строкой я написала:

«Мастер вызван. Двери не сломаны — так задуманы. Решение: колокольчики (предупреждение) + пороги (против воды). Стоимость —?»

— Сколько? — спросила я.

Элиза подумала.

— Тридцать три двери номеров, — ответила она. — Плюс входная, плюс кухня, плюс кладовые, плюс западный коридор. Колокольчики я делаю сама, серебро у меня есть — немного. Пороги — нужен столяр, Адриан сделает, у него руки золотые, — она посчитала на пальцах. — Тридцать крон. За всё. Если вы не торопитесь.

— Я тороплюсь.

— Тогда сорок. Мне придётся Жиля снять с другого заказа.

Я записала: «40 кр.».

Потом подумала. И зачеркнула. И написала «30 кр.».

— Я не тороплюсь, — тут же передумала я. — Двери двести лет открывались, откроются ещё месяц. А вот крыша — течёт. Крышу я не могу ждать.

Элиза посмотрела на меня. Потом — неожиданно — засмеялась.

— Вера была права. Вы страшная.

* * *

Вера пришла вечером. С толстой тетрадью под мышкой, карандашом за ухом и выражением лица человека, который пришёл не в гости, а на работу.

— Лидия сказала, что вы считали всю ночь, — сказала она, садясь напротив меня за конторку. — Покажите.

— Я не всю ночь. Я спала.

— Лидия сказала, что видела свет в конторе до часу.

— До половины первого, — уточнила я. — Потом я поднялась наверх. А потом спала пятнадцать часов.

Вера подняла бровь.

— Пятнадцать?

— Пятнадцать.

— Вы не похожи на человека, который спит пятнадцать часов.

— Я не спала пятнадцать часов последние лет восемь. Мне кто-то подмешал что-то в чай.

— Кайрен, — произнесла Вера. Не спросила.

— Вы с ним знакомы?

— Видела пару раз. Через окно. Он выходит иногда. На рассвете. Стоит на крыльце, смотрит на улицу. Потом уходит обратно, — Вера помолчала. — Дария сказала, что он хороший. Больше ничего не сказала. Дария никогда больше ничего не говорит.

— Я заметила.

Мы помолчали. Потом Вера протянула руку.

— Смета.

Я дала ей свои записи. Четырнадцать страниц описи. Три страницы расчётов. Одну страницу итогов.

Вера читала молча. Быстро. Пролистывая и возвращаясь. Иногда что-то подчёркивала карандашом. Иногда ставила на полях маленькие значки. Я смотрела, как она читает, и думала: я видела много людей, которые умеют считать. Бухгалтеров. Казначеев. Ростовщиков. Лафит, в конце концов, умел считать. Но так — читая не цифры, а то, что за ними, — я видела, кажется, только одного человека. Себя.

— Ковры, — сказала Вера, не поднимая головы. — У вас «выбросить три четверти, новые — сто крон».

— Да.

— Не выбрасывайте, — она посмотрела на меня. — Моль ест края. Края можно обрезать, сделать новую кромку. Ковёр станет меньше, но в номерах — маленькие комнаты. Подойдёт. Шесть крон за всё, если отдать вдове Тибо на Ковровую, она обрезает и подшивает. Экономия — девяносто четыре.

Я записала.

— Посуда. «Половина битая». Какая половина?

— Фарфор. Тарелки, чашки, соусники.

— С какой маркой?

Я не помнила. Я не посмотрела. Я посмотрела только, что битая.

Вера встала. Пошла на кухню. Я пошла следом. Вера взяла с полки осколок тарелки. Перевернула. Посмотрела на донышко.

— Флёри. Мануфактура Флёри, Северная провинция. Двести лет назад. Их больше не делают. Целая тарелка стоит крону. Битая — серебрушку, коллекционеры покупают для реставрации. У вас тут… — она окинула взглядом полки. — Около двухсот битых предметов. Двадцать крон. Продайте мне. Я найду покупателей. А на эти деньги купите новую посуду, простую, крепкую, у гончаров на Глиняной. Двести предметов — пятнадцать крон. Пять — в плюс.

— А целые?

— Целые не продавайте. Целые — для особых гостей. Это лицо гостиницы. Флёри двести лет назад делали посуду для королевского двора.

Я смотрела на неё.

— Вы… — сказала я. И не договорила.

— Я оценщица. Была. В другой жизни. Теперь у меня лавка. Это почти то же самое.

Мы вернулись в контору. Вера снова села над сметой.

Через час смета выглядела иначе. Из шестисот сорока крон осталось пятьсот двенадцать. Вера вычеркнула ковры, посуду, половину мебели, которую я хотела заменить, а она сказала — «это просто нужно почистить и натереть воском», — и ещё дюжину пунктов. Добавила три новых, о которых я не подумала: «чистка дымоходов (Пулен, улица Сажи)», «проверка печей (Гаспар Ру)», «регистрация гостиницы в Палате огненного надзора и в Управе (Пим)».

— Вычтите, — сказала Вера. — Двести пятьдесят шесть крон из ящика.

— Двести пятьдесят шесть и девять серебрушек.

— Двести пятьдесят шесть и девять серебрушек, — согласилась Вера. — Остаётся двести пятьдесят пять крон и одна серебрушка.

— И четыре кроны шесть серебрушек у меня, — добавила я. — Двести пятьдесят крон и пять серебрушек.

Мы смотрели на эту цифру.

— Это много, — сказала Вера.

— Это много, — согласилась я.

— Но не невозможно.

— Не невозможно, — повторила я. Медленно. Как будто пробовала слово на вкус.

Вера закрыла тетрадь. Посмотрела на меня.

— Вы ведь не собираетесь отказываться.

— Я ничего не решила. Это временно.

— Временно, — повторила Вера. И что-то в её лице дрогнуло — почти улыбка. — Я тоже так говорила. Полгода назад. Про лавку. «Это временно». Я даже записала в книгу учёта. Хотите знать, что у меня теперь записано в книге учёта?

— Что?

— «Оплачено: дорога домой. Полностью», — процитировала Вера.

Я не поняла. Но не стала спрашивать.

* * *

На следующий день с утра у меня был план.

Я составила его ночью — вернее, вечером, до полуночи, потому что ровно в полночь в дверь конторы вежливо постучали, и голос Кайрена Эстеля из коридора сказал: «Госпожа Вейн, двенадцать часов. Вы обещали себе лечь до полуночи». Я не помнила, чтобы обещала. Но, подумав, поняла, что он прав — я действительно подумала вечером: «надо лечь до полуночи». Вслух? Не помню. Может быть.

Я легла. И спала до семи.

План был простой. Как все хорошие планы.

Первое — крыша. Без крыши нет ничего. Течёт крыша — гниют перекрытия, гниют перекрытия — проседают потолки, проседают потолки — гостиницу можно сносить. Крыша — первым делом.

Второе — окна. Снять доски со всех окон, проверить рамы, заменить гнилые, отмыть стёкла. Без света в номерах никто жить не будет.

Третье — дымоходы и печи. Без тепла в номерах никто жить не будет тоже.

Четвёртое — бельё. Без белья — тем более.

Пятое — персонал.

Шестое — двери. Колокольчики и пороги.

Седьмое — регистрация.

Восьмое — открытие.

Я написала это на большом листе бумаги и приколола кнопками на стену конторы, над конторкой. Посмотрела. Поправила один угол.

И пошла искать кровельщика.

* * *

Кровельщика нашла Марта.

Вернее, Марта нашла меня — на крыльце, в девять утра, когда я спускалась по ступенькам (вторая — без куска камня, надо обходить) с записной книжкой и списком адресов из городского справочника.

— Деточка! — всплеснула руками Марта.

Ей было лет шестьдесят пять. Полная, румяная, в белом чепце с оборками, в переднике, с которого ещё не стряхнула муку. Она стояла внизу, у крыльца, держа обеими руками кружку, от которой шёл пар. И смотрела на меня таким взглядом, каким смотрит голодная кошка на открытую банку сметаны.

— Доброе утро.

— Доброе, доброе! Я — Марта. Брей. Чайная, вон там, третий дом. Вот, возьмите — чай. С мятой. Горячий. Вы же не завтракали.

— Я завтракала.

— Что?

— Кофе. И булочки.

— Кофе — это не завтрак, — ответила Марта тоном человека, повторяющего давно известную истину. — Это Лидия так говорит. И я так говорю. Берите чай.

Я взяла чай. Это было проще, чем спорить.

— Я слышала, — сказала Марта, понизив голос, хотя на улице никого, кроме нас, не было, — что вы — Сорель. Жозефинина. Это правда?

— Правда.

— Ох, — сказала Марта. И прижала руку к груди, туда, где под передником что-то висело на цепочке. — Ох, деточка. Моя бабушка Клементина рассказывала. Про Жозефину. Говорила, она была такая… такая… — Марта поискала слово. — Строгая. Но справедливая. И всех кормила. И никто никогда не уходил недовольный. И ещё говорила, что у неё жил один постоялец, такой красивый, такой загадочный, бабушка в молодости была в него влюблена, все девушки на улице были в него влюблены, а он ни на кого не смотрел, только на дорогу…

— Госпожа Брей.

— Марта.

— Марта. Мне нужен кровельщик.

Марта остановилась на полуслове. Посмотрела на меня. Потом — на крышу гостиницы. Потом — снова на меня.

— Одиннадцать дыр. С фасада. И ещё семь со двора. Я считала. Ещё зимой. Думала — кто ж её чинить будет, бедную.

— Восемнадцать, — сказала я и записала. — Благодарю. Со двора я ещё не смотрела.

— Шарль Бонне. Кровельщик. Черепичная улица, девять. Он хороший. Пьёт, правда. Но только по воскресеньям. А в остальные дни — как стёклышко. И недорого берёт. Он мне в позапрошлом году крышу на чайной перекладывал. Два ряда. За шесть крон. С черепицей! Только вы ему скажите, что от меня, — он мне должен.

— Чем должен?

— Информационный обмен, — сказала Марта с достоинством. — Я ему рассказала, что жена его брата… ну, неважно. Он мне должен.

Я записала: «Шарль Бонне. Кровельщик. Черепичная, 9. Пьёт по воскр. Ссылаться на Марту».

Марта следила за моим карандашом с жадным любопытством.

— Вы всё записываете.

— Всё.

— Как Вера, — Марта вздохнула. — Вера тоже всё записывает. И Ренар. Ренар — это Лидочкин инспектор. Он тоже всё записывает. Ох, вы тут все такие… записывающие. А я вот всё помню. Так, — она постучала себя пальцем по виску. — Вот тут. Всё-всё. Кто кому что сказал. Кто на ком женился. Кто кому сколько должен. Сорок лет на этой улице. Я ничего не забываю.

— Это очень полезно, — сказала я. Совершенно искренне.

Марта расцвела.

— Правда?

— Правда. В гостинице самое важное — знать, кто есть кто. Кто с кем не ладит. Кого нельзя селить рядом. Кто платит, а кто только обещает. Я восемь лет вела на это отдельную книгу, — я помолчала. — Вы — ходячая книга, Марта.

Марта смотрела на меня. Глаза у неё заблестели.

— Ох, деточка. Ох. Мне никто… Все говорят — «Марта, ты сплетница». А я не сплетница! Я никогда не сплетничаю! Я просто — обеспечиваю информационный обмен!

— Я понимаю.

— Вы понимаете! — Марта схватила меня за руку. Ладонь у неё была тёплая, пухлая, пахнущая мятой. — Вы — первая! Все остальные смеются! А вы — понимаете!

— Марта, если вы когда-нибудь узнаете что-то, что касается гостиницы, — кто сюда собирается, кто о ней спрашивает, кто ходит вокруг да присматривается, — расскажете мне?

Марта выпрямилась. Расправила плечи. Посмотрела на меня так, как, наверное, смотрел на королеву гвардеец, принимающий присягу.

— Первой. Вам — первой. Даже раньше Тобиаса.

И я поняла, что приобрела лучшую разведку в Лавье. Бесплатно. За одну фразу.

* * *

Шарль Бонне, кровельщик с Черепичной улицы, оказался невысоким, широким, рыжебородым мужчиной с руками, похожими на лопаты, и голосом, похожим на скрип черепицы под ногой. Он выслушал меня, сидя на пороге своей мастерской и строгая что-то ножом. Потом сказал:

— Восемнадцать дыр?

— Восемнадцать.

— Гостиница «Три Луны»? Та, что на улице, которой нет?

— Та самая.

Бонне перестал строгать. Посмотрел на меня.

— Мой дед, — сказал он. — Рассказывал, что его дед там крышу перекрывал. Давно. Лет сто пятьдесят назад. Сказал — странная крыша. Черепица сама на место ложится. Положишь криво — утром смотришь — прямо. И что оттуда, с крыши, видно не то, что снизу. Сверху посмотришь — а там горы. Вдалеке. Каких в Лавье нет, — Бонне помолчал. — Дед думал, это его дед пил. А я теперь думаю — может, и не пил.

— Возьмётесь? — спросила я.

— Сколько дадите?

— Тридцать крон. С черепицей. За всё.

— Сорок пять.

— Тридцать пять. И Марта сказала, что вы ей должны.

Бонне замер. Нож в его руке остановился.

— Марта, — сказал он. Без всякого выражения.

— Марта.

— Она вам рассказала?

— Нет. Она сказала только, что вы должны. Что именно — не сказала.

Бонне долго смотрел на меня. Потом — на свой нож. Потом — снова на меня.

— Тридцать. И чтоб она больше никому.

— Я ей передам.

* * *

К вечеру у меня было:

Кровельщик — Бонне, начинает послезавтра, тридцать крон, срок — две недели.

Трубочист — Пулен с улицы Сажи. Маленький, жилистый, чёрный, как головешка. Он сам пришёл ко мне, без приглашения, — «Слышал, у вас тридцать каминов. Тридцать! Это ж праздник!» — и попросил по серебрушке за каждый дымоход. Тридцать три серебрушки. Три кроны и три серебрушки. Я сказала — три кроны. Он сказал — три кроны и пирожок от Лидии. Я сказала — договорились.

Печник — Гаспар Ру. Мрачный, неразговорчивый, пахнущий кирпичной пылью. Посмотрел на кухонную плиту, обошёл её два раза, постучал костяшками по чугуну, сказал: «Хорошая. Старая. Мастера Тибо работа. Почистить, проверить колосники, переложить топку. Четыре кроны». И ушёл, не дожидаясь ответа.

Окна — Огюст Лерой. Каменщик. Коренастый, с испуганными глазами, который, как выяснилось, жил теперь на улице, у Тобиаса, и брался за любую работу. «Я рамы не делаю, — сказал он. — Но доски снять могу. И стёкла вставить. И подоконники подправить. Я много чего могу. Я тут… я тут прижился. Мне тут нравится». Двадцать крон за все окна, работа — неделя.

Всего — пятьдесят семь крон.

Я сидела в конторе, вечером, при свете масляной лампы, и вписывала цифры в смету. Аккуратно. Столбиком. В правой колонке — «потрачено». В левой — «осталось».

Двести пятьдесят шесть и девять серебрушек минус пятьдесят семь. Сто девяносто девять крон и девять серебрушек.

Ещё можно жить.

В дверь постучали. Я посмотрела на часы. Без пяти двенадцать.

— Госпожа Вейн, — сказал из-за двери Кайрен Эстель. — Пять минут.

— Я помню.

— Я знаю. Я просто напоминаю.

Я закрыла смету. Встала. Взяла лампу. Открыла дверь.

Он стоял в коридоре. В своём старомодном тёмном сюртуке. Со свечой в руке.

— Вы каждый вечер будете это делать? — спросила я.

— Если позволите.

— А если не позволю?

Он подумал.

— Тогда буду стучать молча.

Я посмотрела на него. Он — на меня. Спокойно, вежливо, с этим своим едва заметным весельем в тёмно-зелёных глазах.

— Господин Эстель, я благодарна вам за окно. За завтрак. За кровать. За напоминания. Но я взрослая женщина. Я тридцать шесть лет живу без того, чтобы кто-то стучал мне в дверь в полночь. Я справлюсь.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Он помолчал.

— Потому что вы справитесь. Вы со всем справитесь. Вы будете справляться день за днём, неделю за неделей, пока однажды не упадёте посреди холла с этой вашей записной книжкой в руке. Я видел, как это происходит. С Жозефиной, — он помолчал. — Она тоже справлялась. Сорок лет. Без единого выходного.

Я смотрела на него.

— И что с ней случилось?

— Она упала. Посреди холла. С книгой постояльцев в руках. В шестьдесят два года, — он смотрел мне в глаза. — Я её поймал. Не дал удариться о мрамор. Но поднять уже не смог.

Тишина. Где-то наверху, на третьем этаже, тикали старые часы, которые я днём завела.

— Спокойной ночи, госпожа Вейн.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Наверх, по западной лестнице. Не наступая на третью ступеньку снизу.

Я постояла в дверях конторы. Потом вернулась к столу. Открыла смету. Посмотрела на цифры.

Потом закрыла её. Задула лампу. И пошла спать.

В полночь. Ровно.

Это временно, сказала я себе, поднимаясь по лестнице. Пока не наладится. Пока не откроемся. Потом буду ложиться когда захочу.

Я сама не очень в это верила.

Глава 5. Персонал

Фанни Дюпре пришла сама. На шестой день. С узлом в одной руке, с медным сотейником в другой и с таким лицом, будто шла не наниматься, а штурмовать крепость.

Я как раз стояла на крыльце и смотрела, как Бонне ползает по крыше и ругается на черепицу. Черепица, по его словам, «ложилась сама». Он клал её криво — нарочно, проверить, — уходил на обед, возвращался, и она лежала ровно. Бонне это злило. «Я тридцать лет крою, — говорил он, — и черепица меня ещё никогда не поправляла».

Фанни остановилась у крыльца. Поставила узел. Не выпустила сотейника.

— Госпожа Александра, — сказала она.

Я её узнала сразу. Невозможно было не узнать. Фанни Дюпре — высокая, костлявая, с руками, красными от кипятка и жара, с чёрными, без единой седины волосами, стянутыми в такой тугой пучок, что глаза у неё становились чуть раскосыми. Восемь лет она была старшим поваром «Короны». Восемь лет мы с ней ругались — из-за меню, из-за расходов, из-за поставщиков, из-за того, что она швырялась сковородками в поварят. И восемь лет «Корона» славилась лучшей кухней на Королевской набережной.

— Фанни, ты что здесь делаешь?

— Ушла.

— Из «Короны»?

— Из «Короны», — она перехватила сотейник поудобнее. — Новые хозяева привезли своего шефа. С юга. Он кладёт в соус бешамель мускатный орех. Мускатный орех, госпожа Александра! В бешамель! Я ему сказала. Он сказал, это современная кухня. Я ему сказала, куда он может засунуть свою современную кухню. Он сказал — вон. Я ушла, — пауза. — Сотейник забрала. Это мой. Я его на свои деньги покупала, в первый год. Вы помните.

— Помню, — кивнула я. Я помнила. Она тогда полгода откладывала из жалованья.

— Я слышала, — произнесла Фанни. — Что вы получили гостиницу. Марта рассказала. Марта Брей, с чайной. Она к нам в «Корону» за специями ходила. Она мне рассказала, что вы здесь, и что у вас кухня на сорок человек, и что плита мастера Тибо, и что повара нет, — она смотрела на меня в упор. — Возьмёте?

Я смотрела на неё.

Фанни Дюпре. Которая швыряется сковородками. Которая три раза грозилась уволиться и ни разу не уволилась. Которая однажды в четыре часа утра, когда у нас в бальном зале была свадьба дочери министра торговли, а кондитер напился и упал в чан с кремом, — за два часа, одна, испекла четырёхъярусный торт, и он был лучше, чем заказанный. И которая потом три дня со мной не разговаривала, потому что я не сказала ей спасибо — я сказала «благодарю», а это, по её мнению, было совсем не то.

— Фанни, гостиница не открыта. Я не знаю, когда открою. У меня нет денег на жалованье повару. Пять крон в месяц, как в «Короне», я платить не смогу.

— Сколько сможете?

— Три. Первые три месяца. Потом — посмотрим.

— Три с половиной. И комната при кухне. И чтоб никакого мускатного ореха.

— Три. Комната при кухне. Мускатный орех — на твоё усмотрение.

Фанни подумала.

— Три. Но поварят я буду выбирать сама. И если хоть один из них положит муку в соус без моего разрешения — я его сковородкой.

— Сковородкой нельзя.

— Тогда половником.

— Половником тоже нельзя.

— Тогда я буду очень громко кричать. Это можно?

— Это можно, — согласилась я.

Фанни кивнула. Подхватила узел. И, не дожидаясь приглашения, прошла мимо меня в гостиницу, на кухню. Через минуту оттуда донеслось:

— Господи! Плита! Какая плита! Госпожа Александра, это же Тибо! Настоящий! Его таких три во всём Лавье осталось! А что это за ведро? Почему в ведре песок? Почему песок мокрый? Почему пахнет морем?!

Я достала книжку. Открыла раздел «Персонал».

Записала первой строкой: «Повар — Фанни Дюпре. 3 кр. Комната при кухне. Сковородки — запрещены».

* * *

Остальных нашла улица.

Не я. Я составила список — кто нужен, сколько, за какие деньги — и приколола его на стену конторы рядом с планом. А потом вышла на крыльцо и сказала Марте, которая к тому времени заходила ко мне каждое утро «на минуточку» с кружкой мятного чая:

— Мне нужен персонал.

К обеду об этом знала вся улица. К вечеру — половина Медного квартала. К утру следующего дня у крыльца гостиницы стояла очередь.

Не такая, как у Лидии в пекарне, — человек семь-восемь. Но стояла.

Я собеседовала их в конторе. По одному. С записной книжкой. С вопросами, которые я задавала восемь лет в «Короне» и знала наизусть. Где работали раньше. Почему ушли. Что умеете. Чего не умеете. Сколько хотите. Почему сюда.

Последний вопрос был самый важный. На него редко отвечали правду. Но по тому, как отвечали, — становилось понятно всё.

* * *

Жанну привела Лидия.

Жанна была худая, бледная, с усталым лицом и красными, распухшими от щёлока руками. В залатанном платке. С маленьким сыном на руках — мальчику было года полтора, он сосал палец и смотрел на меня серьёзными круглыми глазами.

— Из Пристаней, — сказала Лидия. — Я её знаю. Она прачка. Лучшая. Она стирает для лавочников с Хлебной, но они платят копейки, и она каждый день ходит через весь город. Два часа туда, два обратно. С малышом. Госпожа Александра… — Лидия посмотрела на меня умоляюще. — Возьмите её. Пожалуйста. У вас ведь прачечная есть. Огромная. Я видела.

Я посмотрела на Жанну.

— Почему сюда? — спросила я.

Жанна долго молчала. Потом сказала — тихо, не поднимая глаз:

— Потому что тут тепло.

Я ждала.

— Зимой, — сказала Жанна. — У нас в Пристанях камни гасли. Те, что господин Дорн продавал. Все думали — всё, конец. А потом… потом они снова загорелись. Сами. Говорили — это с этой улицы тепло пришло. От пекарни. От дракона, — она подняла глаза. Серые, выцветшие, усталые. — Я подумала: если отсюда тепло идёт к нам — значит, тут его много. Значит, тут… тут можно жить.

Я смотрела на неё. На мальчика у неё на руках. На красные руки.

— Прачечная, — сказала я. — На первом этаже, за кухней. Три чана, отжимной валик, сушильня в подвале. Её не включали двадцать лет. Её нужно отмыть и наладить. Бельё — сто комплектов, новые, ещё не куплены. Когда купим — их нужно будет перестирать, накрахмалить, выгладить и разложить. Потом — стирать каждую неделю. Постельное, столовое, полотенца, скатерти, занавески. Это много работы, Жанна.

— Я справлюсь.

— Я знаю. Две кроны в месяц. Комната — на первом этаже, рядом с прачечной. Окно во двор. Там солнце бывает по утрам. Для мальчика подойдёт.

Жанна смотрела на меня.

— Комната? — переспросила она.

— Ты не будешь ходить через весь город по два часа. У меня нет на это времени. Мне нужно, чтобы прачка была здесь. Утром. Вечером. Всегда.

Жанна заплакала. Беззвучно, не меняя выражения лица. Просто слёзы потекли — и всё.

Мальчик у неё на руках вынул палец изо рта, посмотрел на маму, потом на меня — и вдруг протянул мне мокрую ладошку.

Я её взяла. Не знаю зачем. Просто — взяла.

— Как его зовут?

— Поль, — сказала Жанна сквозь слёзы.

— Поль, добро пожаловать в «Три Луны».

Поль серьёзно кивнул. И снова сунул палец в рот.

Записала: «Прачка — Жанна (Пристани). 2 кр. Комната у прачечной. Сын Поль, 1,5 г.».

* * *

Старика Буке привёл инспектор Ренар.

Я была наслышана об инспекторе Ренаре. От Марты — в подробностях. От Лидии — с особыми интонациями. От Веры — коротко: «Он педант. Вам понравится». Я ожидала увидеть кого-то вроде налогового инспектора, который приходил в «Корону» раз в квартал, — сухого, скучного, пахнущего чернилами.

Ко мне вошёл высокий худой мужчина лет тридцати пяти в сером пальто и ярко-рыжем шарфе. Шарф совершенно не подходил ко всему остальному. Он держался так, будто его надели на него силой, но снимать он не собирается.

— Люсьен Ренар, — представился он. — Отдел особых огненных объектов при Палате огненного надзора. Госпожа Вейн?

— Я.

— Вы ищете ночного портье.

— Ищу.

— У меня есть кандидат, — он отступил в сторону. — Господин Буке. Бывший пожарный. Сорок лет службы. В отставке двенадцать лет. Живёт на Медной, в доме девять. Один, — Ренар помолчал. — Он помог нам зимой. С делом мануфактуры. Дал показания. Ему… ему нужно куда-то ходить по ночам. Он не спит.

За Ренаром стоял старик. Невысокий, крепкий, широкоплечий, с совершенно белыми бакенбардами, торчащими в разные стороны, и красным, обветренным лицом. Он стоял навытяжку. Как на построении.

— Буке, — сказал он хрипло. — Гастон Буке. Пожарная команда номер три, Медный квартал. Сорок лет, — пауза. — Не сплю. С тех пор как жена померла. Ночью хожу по улицам. Смотрю, где горит. Привычка. Инспектор говорит — у вас ночью кто-то нужен. Чтоб смотрел. Я могу смотреть.

Я посмотрела на него. На его руки — огромные, узловатые, со следами старых ожогов. На его спину — прямую, как доска.

— Почему сюда? — спросила я.

Буке помолчал.

— Двадцать лет назад, — сказал он. — На этой улице был пожар. В пекарне. Синий. Мне сказали — иди домой, это неисправность. Я пошёл. А там женщина погибла. Роза Ферн, — он смотрел мимо меня, в стену. — Я двадцать лет жалею, что ушёл. Хочу… хочу стоять тут. Ночью. Чтоб больше никто не ушёл, когда надо остаться.

Я молчала.

Ренар рядом с ним тоже молчал. Но я видела, как он смотрит на старика. Как у него на секунду сжались губы.

— Полторы кроны. Ночная смена, с десяти вечера до шести утра. Пост — у конторки в холле. Обход — каждые два часа, все три этажа. Если что-то случится — звонить в колокольчик у конторки. Громко. Будить меня.

— Будить вас? — переспросил Буке.

— Меня. Не кого-то другого. Меня.

Буке выпрямился ещё больше. Хотя, казалось, больше было некуда.

— Слушаюсь.

Записала: «Ночной портье — Гастон Буке (пожарный в отст.). 1,5 кр. 22:00–6:00».

Ренар собрался уходить. В дверях остановился.

— Госпожа Вейн, мне сообщили, что в вашей гостинице тридцать три камина.

— Тридцать два. И один — в номере семнадцатом. Которого нет в реестре.

Ренар посмотрел на меня. Очень внимательно.

— Тридцать три камина, — сказал он. — Являются огненными объектами и подлежат регистрации. Плюс кухонная плита. Плюс прачечный котёл. Плюс… — он достал записную книжку. — Плюс, возможно, другие объекты, о которых мне пока неизвестно.

— Например?

— Двери.

— Двери — не огненные объекты.

— В обычной гостинице — нет. В вашей — не знаю. Я пришлю вам предписание, — пауза. — С полным перечнем пунктов.

— Сколько пунктов?

Ренар чуть заметно поморщился. Будто вспомнил что-то.

— Не знаю. Ещё не составил. Но, полагаю, больше двадцати трёх.

И ушёл. В своём рыжем шарфе.

С крыши пекарни донеслось ворчание дракона. Мне показалось — насмешливое.

* * *

Мальчишек — Тео и Люка — привела Лидия. Опять Лидия. У Лидии, как я начала понимать, был особый дар: она знала всех, кому плохо, и всех, кто голоден, и всех, кто ищет, куда приткнуться. И приводила их ко мне. Как будто я — тоже пекарня, только для людей.

Тео было двенадцать. Люку — одиннадцать. Братья. Худые, вихрастые, в одинаковых штопаных курточках. Тео — серьёзный, с упрямым подбородком. Люк — весёлый, с дыркой на месте переднего зуба.

— Посыльные, — сказала Лидия. — Им нужна работа. Мать болеет. Отец — на барже, уходит на полгода. Они хорошие. Они у меня плетёнку всегда покупают. Одну на двоих. И делят. И дерутся. Но потом мирятся.

— Мы не деремся, — сказал Тео.

— Деремся, — возразил Люк. — Вчера дрались.

— Это не драка. Это я тебе объяснял.

— Ты мне объяснял кулаком.

— Иначе ты не понимаешь.

Я смотрела на них.

— Почему сюда? — спросила я.

Братья переглянулись.

— Потому что тут дракон, — сказал Люк.

— Потому что тут платят, — сказал Тео. Одновременно.

Они снова переглянулись.

— И то, и другое, — сказал Тео.

— Дракон — главное, — сказал Люк.

— Главное — платят, — сказал Тео.

Они начали спорить. Шёпотом. Толкаясь локтями.

Я подождала, пока они закончат. Они не закончили. Я постучала карандашом по столу.

Оба замолчали. Сразу. Как отрезало.

— Две серебрушки в неделю. Каждому. Работа — с восьми утра до шести вечера. Носить багаж. Бегать с поручениями. Встречать гостей у входа. Открывать двери. Чистить обувь. Улыбаться. Быть вежливыми, — я посмотрела на них. — Особенно — быть вежливыми. В гостинице не дерутся. Ни кулаками, ни локтями, ни словами. Если вам нужно что-то друг другу объяснить — объясняете после шести. На улице. Где я не вижу.

— А если гость грубый? — спросил Тео.

— Тогда вы зовёте меня. И я с ним разговариваю.

— Вежливо? — спросил Люк.

— Очень вежливо.

Люк посмотрел на меня. Потом — на Лидию. Потом снова на меня.

— Это страшнее, да? — спросил он. — Когда вежливо?

Лидия за его спиной зажала рот ладонью.

— Гораздо страшнее.

Записала: «Посыльные — Тео (12) и Люк (11). По 2 с. в нед. Драться — после 18:00, вне поля зрения».

* * *

Горничных было две. Их порекомендовала Корнелия Марро — молодая, серьёзная, бледная девушка, которая, как мне рассказала Марта, «теперь вместо отца дом держит, бедняжка, а отец в тюрьме». Сюзон и Нинон. Обе раньше служили в доме Марро, обе остались без места, когда Корнелия распустила половину прислуги, потому что «столько людей одному дому не нужно, а платить им за ничего — нечестно».

Сюзон было двадцать, Нинон — двадцать три. Сюзон молчала. Нинон говорила за двоих. Сюзон умела крахмалить кружево так, что оно стояло, как фарфоровое. Нинон умела найти пыль там, где её не было, и уничтожить её там, где она была.

— Почему сюда? — спросила я.

— Потому что госпожа Корнелия сказала, что вы — справедливая, — ответила Нинон. — Она сказала: «Госпожа Вейн будет строгой. Очень строгой. Но она никогда не накажет за то, чего вы не делали». А господин Марро наказывал. Всегда. За всё, — Нинон помолчала. — Мы хотим работать там, где наказывают только за то, что сделал.

Сюзон молча кивнула.

— По две кроны. Комната — на третьем этаже, под крышей, одна на двоих. Пока не откроемся — моете всё. Все тридцать три номера. Все коридоры. Холл. Лестницы. Когда откроемся — номера каждый день. Постели. Полотенца. Камины. Жалобы гостей — мне. Ни в коем случае не спорить с гостями. Ни в коем случае не брать чаевых больше серебрушки. Ни в коем случае не входить в номер семнадцать.

— Почему? — спросила Нинон.

— Потому что его нет.

Нинон посмотрела на меня. Потом на Сюзон. Сюзон пожала плечами.

— Как скажете, госпожа, — сказала Нинон.

* * *

Огюста Лероя я оформила последним.

Он к тому времени уже неделю работал. Снял все доски с окон — сорок четыре окна, все. Проверил рамы — двадцать две оказались гнилыми, их он не стал менять сам, а позвал столяра, — Адриана Кальве, который, как выяснилось, был и столяром, и дознавателем, и Вериным женихом, хотя никто этого вслух не называл.

Адриан пришёл в субботу с ящиком инструментов и за два дня сделал двадцать две новые рамы. Денег брать не хотел. Я настояла. Он взял — и тут же отдал Вере, «на лавку». Вера взяла — и тут же принесла мне обратно, «на бельё». Я положила их в ящик под конторкой, к серебру Кайрена, и записала в книгу: «Получено от А. К. через В. Л. — 6 кр. Возвращено. Не принято. Возвращено снова. Принято». Это была самая бессмысленная запись в моей жизни. Я её не зачеркнула.

Лерой вставил стёкла. Отмыл. Подправил подоконники. Заделал щели. Починил крыльцо — вторую ступеньку, ту, без куска камня.

— Не надо, — сказала Лидия, когда увидела. — Ой, не надо было! У меня вот вторая ступенька скрипит, я её не даю чинить! Это память!

— У меня это не память, — возразила я. — У меня это сломанная ступенька. Гости будут спотыкаться.

Лидия посмотрела на меня с жалостью. Как на человека, который не понимает простых вещей.

— Вы ещё поймёте. Здесь всё — память.

Лерою я положила три кроны в месяц. Как мастеру на все руки. Он долго смотрел на меня, потом сказал:

— Я раньше… я плохое сделал. Зимой. Положил пол над трубой, через которую огонь воровали. Мне заплатили. Втрое. Я не спрашивал, что за труба.

— Я знаю, — сказала я. Марта рассказала. Конечно.

— Вы всё равно меня берёте?

— Почему сюда? — спросила я. Тот же вопрос, что всем.

Лерой подумал.

— Потому что тут, — сказал он медленно, — если что-то кладёшь, оно ложится. Как черепица у Бонне. Как у меня стёкла — я вставлял, а они сами вставали. Ровно, — он почесал затылок. — Тут… тут не надо спрашивать, что за труба. Тут всё — честное.

Я записала: «Ремонт — О. Лерой. 3 кр.».

* * *

Вечером я сидела над списком персонала.

Повар. Прачка. Ночной портье. Двое посыльных. Две горничных. Мастер. Восемь человек. Пятнадцать с половиной крон в месяц — плюс еда, плюс комнаты, плюс бельё, плюс свечи.

Это больше, чем я рассчитывала. Это меньше, чем нужно.

И это — неправильно. Я это понимала. Я восемь лет нанимала людей в «Корону». Я знала, как это делается: объявление, отбор, рекомендации, испытательный срок. Лучших — берёшь. Худших — нет. А здесь…

Здесь у меня была повар, которая швыряется сковородками. Прачка с полуторагодовалым сыном. Ночной портье, которому за семьдесят и который не спит. Два мальчишки, которые дерутся. Две горничные, сбежавшие от тирана. И мастер, который в прошлом месяце помогал воровать огонь.

Ни одного человека «по правилам».

Ни одного, кого бы я взяла в «Корону».

Но каждый из них, когда я спрашивала «почему сюда», отвечал правду. Каждый. Я восемь лет задавала этот вопрос и знала, как звучит ложь. Здесь лжи не было.

«Потому что тут тепло».

«Чтоб больше никто не ушёл, когда надо остаться».

«Тут всё — честное».

Я посмотрела на список. На восемь имён.

И, сама не зная зачем, на самом верху, над словом «Персонал», написала:

«Принимать тех, кто приходит с дороги. Всех. Не выбирая».

Посмотрела на это. Подумала, что надо зачеркнуть — это не относится к персоналу, это из письма нотариуса, про постояльцев.

Не зачеркнула.

* * *

В дверь постучали в половине двенадцатого. Не в полночь. Раньше.

Я подняла голову.

— Войдите.

Это был не Кайрен. Это была Марта. С кружкой. Конечно, с кружкой. И с таким лицом, будто несла не чай, а государственную тайну.

— Деточка, — сказала она шёпотом, закрыв за собой дверь. — Я обещала. Первой. Вам.

— Что случилось?

Марта поставила кружку на конторку. Наклонилась ко мне.

— Сегодня, — сказала она. — Днём. На улице. Ходил человек. Не наш. Хорошо одетый. В котелке. С папкой. И с такой… с такой штукой на ножках. Как у землемеров. Ходил от арки до гостиницы. И мерил. Землю. Шагами и этой штукой. И записывал, — Марта перевела дыхание. — Я вышла. Спросила: «Вы к кому, милейший?» Он сказал: «Ни к кому, сударыня. Плановые изыскания». Я спросила: «Какие изыскания?» Он сказал: «Для консорциума». И ушёл.

— Какого консорциума?

— Не сказал, — Марта сжала губы. — Но я видела его папку. Когда он её открывал. Там на обложке… — она понизила голос ещё больше. — Там был знак. Тиснёный. Серебром.

— Какой знак?

Марта посмотрела на меня. Долго.

— Роза ветров. С ключом в середине.

Я не знала, что это значит. Тогда — ещё не знала.

Но я видела, как Марта сжала в кулаке дублон, висевший у неё на шее. Как у неё побелели костяшки.

И я достала книжку. Открыла на чистой странице. Озаглавила её: «Наблюдение».

И записала, ровно, без помарок:

«День 13. Улица. Неизвестный землемер. „Консорциум“. Роза ветров с ключом (со слов М. Б.). Выяснить».

Марта смотрела, как я пишу.

— Вы теперь будете знать. Да? Вы во всём разберётесь?

— Разберусь, — пообещала я.

И только когда Марта ушла, я поняла, что сказала это не как «попробую». Не как «временно». А так, как говорят о своём.

Глава 6. Правила

Первое правило появилось из-за Нинон.

Это было на третий день уборки. Сюзон и Нинон мыли второй этаж, восточное крыло — от седьмого номера к двадцатому. Я была внизу, в конторе, сверяла счета от Бонне. Бонне брал за черепицу по рыночной цене, но черепицы у него уходило меньше, чем он рассчитывал, — потому что половина «ложилась сама», — и он честно предлагал мне вернуть разницу, а я честно не понимала, как это записать.

Сверху донёсся визг.

Не крик — визг. Высокий, пронзительный, долгий, как у чайника, который забыли снять с огня. Потом — грохот: что-то упало, покатилось. Потом — топот: кто-то бежал по коридору. Потом — снова визг, уже ближе, на лестнице.

Я вышла в холл.

По парадной лестнице, перепрыгивая через ступени, неслась Нинон. Без чепца. С ведром в одной руке и шваброй в другой. Мокрая — не от мытья, а будто её окатили. С головы до ног. С волос текло. С подола текло. И пахло от неё — я почувствовала, когда она пролетела мимо меня, — морем.

— Там! — закричала Нинон, тыча шваброй вверх. — Там! Госпожа! Там!

— Где «там»? — спросила я.

— В восьмом! Я открыла дверь — мыть! — а там! Там — вода! Волна! Прямо на меня! Огромная! Солёная! И рыба! Рыба, госпожа! По мне рыба ползла!

Она стряхнула с плеча что-то маленькое, серебристое. Оно упало на мраморный пол и забилось. Рыбка. Длиной с палец. Яркая, сине-жёлтая, полосатая, каких в Лавье не продают ни на одном рынке.

Я посмотрела на рыбку. Потом на Нинон. Потом наверх, на галерею второго этажа.

Из-под двери номера восемь, по коридору, медленно растекалась лужа.

— Сюзон где? — спросила я.

— Там! — Нинон всхлипнула. — Она дверь держит! Чтоб не открылась опять!

Я поднялась. Не бегом — шагом. Быстрым шагом. Бегать по гостинице нельзя. Это первое, чему я учила персонал в «Короне». Если персонал бежит — гости думают, что пожар.

Сюзон стояла в коридоре, упираясь обеими руками и всем весом в дверь номера восемь. Молча. С закушенной губой. Тоже мокрая. Под дверью шипела и пенилась вода.

— Отпусти, — сказала я.

— Госпожа…

— Отпусти, Сюзон.

Сюзон отпустила. Отступила на шаг.

Я подошла к двери. Взялась за ручку. Подождала. За дверью шумело — ровно, мерно, рокочуще. Прибой.

Я открыла.

Пляж. Тот же самый. Белый песок, бирюзовая вода, пальмы. Только волна стояла выше — прилив, наверное, — и последний её язык, уже на излёте, плеснул на порог номера, на паркет, мне на туфли.

Я посмотрела на море. Море посмотрело на меня.

Я закрыла дверь.

Посчитала до пяти. Открыла.

Номер. Пыльный. С мокрым полом. С тремя полосатыми рыбками, которые бились на паркете.

— Сюзон, принеси ведро. С чистой водой.

Сюзон принесла. Я собрала рыбок — руками, по одной — и сложила в ведро. Подумала. Открыла дверь снова.

На этот раз — море. Сразу. С первого раза.

Я наклонилась и вылила ведро через порог — прямо в набегающую волну. Рыбки вспыхнули в бирюзовой воде и исчезли.

Закрыла дверь.

Нинон к тому времени уже поднялась обратно и стояла рядом с Сюзон, обхватив себя руками, мокрая, дрожащая. Обе смотрели на меня.

— Госпожа, — прошептала Нинон. — Что это было?

— Неисправность двери. Мастер вызван. Ставит колокольчики, — я посмотрела на них. — Идите переоденьтесь. Высушите волосы. Выпейте горячего — Фанни нальёт. И вернитесь. Номер восемь домоете завтра.

— А если опять?

Я подумала.

— Если опять, — ответила я. — Закройте дверь и позовите меня, — добавила я, после чего спустилась в контору. Взяла чистый лист бумаги. Большой. Написала сверху крупно:

«ПРАВИЛА ГОСТИНИЦЫ „ТРИ ЛУНЫ“».

И ниже, под цифрой «6» — я пока не знала, что будет на первых пяти, но точно знала, что это не первое по важности:

«6. Если за дверью вашего номера находится море — закройте дверь и обратитесь к администратору».

Посмотрела. Подумала. И вписала пять пустых строк над ним — для того, что будет важнее.

Приколола лист кнопками на стену холла, у конторки. Там, где его увидит каждый, кто войдёт.

* * *

Пункты с первого по четвёртый я вписала в тот же вечер. Это было просто. Это были правила, которые висели в каждой приличной гостинице Лавье, в том или ином виде, и я восемь лет следила за их исполнением в «Короне».

«1. Оплата производится при заселении».

Потому что гости, которые платят при выезде, имеют обыкновение выезжать ночью через окно.

«2. Магических животных необходимо регистрировать».

Это я добавила из осторожности. В «Короне» магических животных не было — разве что попугай вдовствующей герцогини Монфор, который знал сорок ругательств на трёх языках. Но здесь, судя по дракону на крыше пекарни и сороке, которая разговаривала, магические животные были в порядке вещей.

«3. Некромантия в номерах запрещена».

Над этим я думала дольше всего. Потом вспомнила, как в «Корону» однажды заселился профессор из Академии с ящиком, который подозрительно шевелился, и как Нинон — нет, тогда это была другая горничная, Мадлен, — потом три дня не могла говорить. Профессор утверждал, что это «научный материал». Научный материал выбрался из ящика ночью и прошёлся по коридору третьего этажа. Подробностей я так и не узнала. Мадлен уволилась.

Записала.

«4. Дуэли — только за пределами гостиницы».

Потому что в «Короне» за восемь лет было одиннадцать дуэлей. Две — в бальном зале. Одна — на парадной лестнице. Одна — в зимнем саду, и пострадала пальма. После этого я ввела правило. Дуэлянтов стали выставлять на набережную. Пальмы больше не страдали.

Пункт пятый я вписать не успела.

Потому что пятый вписал Кайрен.

* * *

Он пришёл в контору в половине двенадцатого. Не в полночь. Раньше. И не постучал — я сама оставила дверь открытой, потому что в конторе было душно.

Гаспар Ру днём разжёг камин на пробу и перестарался.

Кайрен остановился в дверях. Посмотрел на меня — я сидела над списком правил. Потом на сам список.

— Правила.

— Да.

— Можно?

Я протянула ему лист. Он прочитал. Медленно. Как читают что-то важное.

— «Некромантия в номерах запрещена», — прочитал он вслух.

— Это из опыта.

— Я понимаю. Это очень разумно. У Жозефины было похожее. Только она писала «колдовство над мёртвыми», — он помолчал. — В тысяча… нет. Сто восемьдесят лет назад в номере двадцать шестом жил один господин из-за южной двери. Он был… не совсем живой. И пытался исправить это за счёт других постояльцев. Жозефина выставила его через ту же дверь, через которую он пришёл. Собственноручно. Шваброй.

Я смотрела на него.

— Шваброй?

— Шваброй, — подтвердил Кайрен. — Это была очень хорошая швабра. Дубовая. Она до сих пор стоит в кладовой на третьем этаже. Я бы вам её показал.

Я не знала, шутит ли он. По глазам — шутил. По голосу — нет.

Он вернул мне лист. Указал на пустую строку — пятую.

— Можно я впишу одно? — спросил он.

— Что?

— Правило. Важное. Которое должно здесь быть, — он помолчал. — Не моё. Жозефинино. Она его повесила в первый же день. И оно провисело сто двадцать лет. Потом его сняли, когда гостиница закрылась в первый раз. Его нужно вернуть.

Я протянула ему перо.

Он наклонился над конторкой. Обмакнул перо. И вписал в пятую строку — ровным, чуть наклонённым почерком с незнакомыми завитками:

«5. Не открывать дверь в конце западного коридора после полуночи».

Я прочитала.

— Почему? — спросила я.

Кайрен положил перо. Выпрямился.

— Потому что после полуночи, — сказал он, — она открывается не туда, куда днём.

— Днём она куда открывается?

— Днём — в кладовую для белья. Небольшую. С полками. Вы её видели, когда делали опись, — он помолчал. — А после полуночи…

— Что после полуночи?

Он посмотрел на меня. Долго. Своими тёмно-зелёными глазами.

— Я расскажу вам. Обещаю. Когда вы будете готовы слушать. Но пока — пожалуйста, просто не открывайте её после полуночи. Ни вы, ни ваш персонал. Ни гости, — пауза. — Это не просьба постояльца, Александра. Это просьба Жозефины. Я лишь передаю.

Я посмотрела на правило. Потом на него.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Но вы расскажете.

— Расскажу.

— Скоро.

— Когда вы будете готовы.

— Я готова сейчас.

Кайрен чуть заметно улыбнулся.

— Сейчас, — ответил он. — Без двадцати двенадцать. Вы обещали себе лечь до полуночи. Если я начну рассказывать — вы не ляжете до утра, — он кивнул на лампу. — Спокойной ночи, Александра.

И ушёл.

Я сидела над списком. Шесть правил. Пятое — его почерком.

Он второй раз назвал меня по имени. Без «госпожи». И второй раз я не поправила.

* * *

Седьмое правило появилось через неделю. И его вписал дракон.

Это было утро. Раннее, около шести. Фанни уже разожгла плиту — Гаспар Ру закончил с ней накануне, и Фанни так обрадовалась, что встала в четыре, «чтобы проверить тягу». Тяга была отличная. Фанни пекла пробные булочки — «не для гостей, госпожа Александра, для себя, мне нужно руку набить на эту печку, она же Тибо, у неё характер», — и по всему первому этажу пахло сдобой.

Я спустилась в холл. Посмотреть, как Буке сдаёт смену — он уже неделю дежурил по ночам, хотя открытия ещё не было, «для привычки». И услышала из кухни крик.

Фаннин крик. Узнаваемый. Тот самый, которым она восемь лет поднимала на ноги весь подвальный этаж «Короны».

— А НУ ПОШЁЛ ВОН! ВОН ОТСЮДА! КЫШ! НА МОЙ СТОЛ! С ЛАПАМИ! В ТЕСТО! ВОН!

И грохот. Сковородка. Я узнала звук.

И второй голос. Незнакомый. Тонкий, ворчливый, возмущённый, с треском, как у разгорающихся дров:

— Ты что?! Ты что делаешь?! Ты в кого сковородкой?! Ты в ДРАКОНА сковородкой?! Я собственник очага! По завещанию! Это нарушение! Это агрессивное поведение! Возмутительно!

Я вошла на кухню.

Фанни стояла посреди кухни. Красная. В переднике, обсыпанном мукой. Со сковородкой в поднятой руке.

На кухонном столе — на большом, дубовом, разделочном столе посреди кухни — сидело золотое существо размером с крупного кота.

Ящерица. Нет. Не ящерица. Дракон. Маленький. С чешуёй, которая светилась изнутри, как раскалённое золото. С крыльями — маленькими, сложенными на спине. С глазами — огромными, рыжими, горящими. С пастью, из которой вырывались струйки дыма.

Лапы у дракона были в тесте. По самые локти. Он стоял прямо в квашне. И на морде у него было выражение такого оскорблённого достоинства, какого я не видела даже у вдовствующей герцогини Монфор, когда ей подали остывший бульон.

— Госпожа Александра! — закричала Фанни. — Это что?! Оно залезло в окно! Оно сидит в моём тесте! Оно ест мои булочки! Оно на меня ругается!

— Я не ем! — возмутился дракон. — Я пробую! Это разные вещи! Я проверяю качество продукции! Это моё право! Я — эксперт! Я двести лет в пекарне живу!

— Он в квашне! — закричала Фанни.

— Я в квашне, потому что ты меня спугнула! Я на краю сидел! Культурно! Я нюхал! А ты — сковородкой!

Я посмотрела на дракона. Дракон посмотрел на меня.

— Вы — новая, — сказал дракон. Не спросил. — Из гостиницы. Сорока сказала. Гортензия. Она сказала — «новенькая, строгая, страшная», — он оглядел меня с головы до ног. Оценивающе. — Ну, страшная — это ещё посмотрим. Я — Уголёк. Дракон. Собственник очага в пекарне Ферн. По завещанию Терезы. Не малый! — это он сказал особенно громко, будто кто-то собирался возразить.

— Александра Вейн, — представилась я. — Хозяйка гостиницы. Очень приятно.

— Мне тоже. Наверное. Пока не знаю, — он покосился на Фанни. — А вот это — неприятно. Это — кто?

— Это Фанни Дюпре, — представила я. — Мой повар.

— Она на меня — сковородкой!

— Он на мой стол — лапами! — закричала Фанни.

— Фанни, опусти сковородку.

Фанни посмотрела на меня. На сковородку. На дракона.

— Госпожа Александра, если это… если это существо будет лазить по моей кухне…

— Опусти, — повторила я. Мягко. Вежливо.

Фанни опустила. Она восемь лет знала, что значит этот тон.

— Уголёк, будьте так добры, вылезьте из квашни.

Уголёк посмотрел на меня. Помолчал. Потом медленно, с большим достоинством, вытащил одну лапу из теста. Потом вторую. Тесто тянулось за ним длинными нитями.

— Это всё она, — пробормотал он. — Я культурно. Я бы и не полез. Но тут так пахнет. У вас печка — как у Тибо. Я Тибо помню. Он и моей печке мастер был. Я пришёл понюхать. А тут — сдоба. А тут — эта. Со сковородкой. Как будто я… как будто я… — он искал слово. — Как будто я — ингредиент!

Фанни открыла рот.

Я посмотрела на неё. Она закрыла.

— Уголёк, никто не считает вас ингредиентом.

— Она считала! Она смотрела на меня, как на начинку!

— Я смотрела, как на таракана! — не выдержала Фанни. — Большого! Золотого! Таракана!

— ТАРАКАНА?!

Из ноздрей Уголька вырвался столб искр. Квашня задымилась. Где-то на крыше пекарни, в другом конце улицы, раздался хриплый торжествующий сорочий хохот — видимо, Гортензия всё слышала.

— Достаточно, — сказала я.

Оба замолчали.

Я подошла к стене кухни. Там, у двери, висел маленький листок — копия правил. Я велела повесить копию в каждом служебном помещении. Шесть пунктов и одна пустая строка внизу — на случай.

Я сняла листок. Положила его на стол, рядом с квашнёй. Протянула Угольку карандаш.

— Хотите что-нибудь добавить? — спросила я.

Уголёк посмотрел на листок. На карандаш. На меня.

Медленно, с большим подозрением, взял карандаш в лапу. Лапа была в тесте. Карандаш прилип.

— Можно? — спросил он.

— Можно.

— Любое правило?

— Любое разумное правило.

Уголёк подумал. Долго. Драконы, как я потом узнала, думают долго. Это не регламентировано.

Потом наклонился над листком. И, высунув кончик языка от усердия, вывел — коряво, крупно, с кляксами из теста, — на седьмой строке:

«7. Уголёк НЕ является частью завтрака».

«НЕ» он подчеркнул. Дважды. Так, что карандаш прорвал бумагу.

Выпрямился. Посмотрел на Фанни. Торжествующе.

Фанни посмотрела на листок. Потом на дракона. Потом на меня.

— Госпожа Александра, вы это серьёзно оставите?

— Совершенно серьёзно.

Уголёк просиял. Буквально — засветился ярче, от кончика хвоста до макушки.

— Я ей нравлюсь, — сообщил он Фанни. — Видишь? Хозяйке. Я ей нравлюсь. Она мне дала правило. Мне никто никогда правил не давал. Мне только протоколы давали. С «малым», — он повернулся ко мне. — Вы мне тоже нравитесь. Почти как Лидия. Почти. Немножко меньше. Вы страшная. Но правильная. Как пожарный.

— Благодарю.

— Не за что, — сказал Уголёк. И, подумав, добавил: — А булочку можно? Одну. Для проверки качества.

Фанни побагровела.

Я взяла с противня булочку. Самую румяную. Протянула дракону.

Уголёк взял её обеими лапами. Понюхал. Откусил. Пожевал. Закрыл глаза.

— Хорошая. Не как у Лидии. Но хорошая. Тесто — правильное. Масло — свежее. Корица… — он принюхался. — Корица хорошая. Но мало. Добавить, — он открыл глаза и посмотрел на Фанни. — Ты хорошо печёшь. Для повара. Не для пекаря, конечно. Но для повара — хорошо.

Фанни смотрела на него. И я увидела, как у неё на лице, красном, сердитом, медленно проступает что-то другое.

— Мало корицы? — переспросила она.

— Мало, — подтвердил Уголёк.

— Я всегда кладу полторы ложки на фунт.

— Две. Две с половиной. Если корица цейлонская. Это цейлонская?

— Цейлонская, — сказала Фанни медленно.

— Тогда две с половиной. И мускатный орех. Щепоть. Не больше.

Фанни замерла.

— Мускатный орех? — переспросила она. Очень тихо. — В булочки?

— В булочки. Щепоть.

Я затаила дыхание. Я знала, что Фанни думает о мускатном орехе. Я знала, что из-за мускатного ореха Фанни ушла из «Короны».

Фанни смотрела на дракона. Долго.

Потом взяла с полки банку с мускатным орехом. Тёрку. Взяла тесто из квашни — то самое, с отпечатками драконьих лап. Натёрла щепоть. Вмешала. Слепила булочку. Сунула в печь.

Мы ждали. Втроём. Молча. Двенадцать минут.

Фанни достала булочку. Разломила. Протянула половину Угольку. Вторую — откусила сама.

Пожевала.

— Хм, — сказала Фанни.

— Ну? — спросил Уголёк.

— Хм, — повторила Фанни. — Не в бешамель. В булочки, — она посмотрела на дракона. Почти уважительно. — Ты где этому научился?

— У Терезы. Двести лет назад. Она тоже не любила мускатный орех. В соусах. А в булочки — клала.

Фанни постояла. Потом положила сковородку на плиту. Вытерла руки о передник. И сказала — ворчливо, сердито, не глядя на дракона:

— Ладно. Можешь сидеть. На краю стола. Не в квашне. Если лапы вымоешь.

— Драконы не моют лапы, — возразил Уголёк. — Драконы их… прокаливают.

— Тогда прокали. И не в моём тесте.

* * *

С тех пор Уголёк приходил на кухню каждое утро.

В шесть. Через окно. Садился на край стола — не в квашню, — и «проверял качество продукции». Фанни ворчала, но откладывала ему булочку. Самую румяную. Иногда — две. Они спорили о корице, о соли, о мускатном орехе, о том, сколько раз нужно обминать тесто и правильно ли Лидия делает ржаной. Это были самые громкие споры, которые я слышала в жизни. И, кажется, самые счастливые — для обоих.

А правило номер семь осталось.

Я переписала его на большой лист в холле. Своим почерком. Но рядом, в скобках, приписала: «(внесено собственником очага пекарни Ферн, лично)». И приколола рядом оригинал — маленький листок с кляксами из теста и прорванной бумагой.

Гости потом спрашивали. Все. Каждый. «А это что?» «А кто такой Уголёк?» «А почему он НЕ является частью завтрака — что, кто-то пытался?»

Я отвечала: «Был прецедент».

И никто больше не спрашивал.

* * *

К концу второй недели правил было уже девять.

Восьмое вписала Лидия. После того как Тео и Люк, пытаясь выяснить, чья очередь носить дрова на третий этаж, устроили драку на парадной лестнице — после шести, как я велела, но на лестнице, а не на улице, — и сбили с перил бронзовую вазу.

Ваза упала в холл и раскололась. Вера сказала: «Флёри. Девяносто крон». Я посмотрела на мальчишек. Они посмотрели на меня. Я сказала очень вежливо: «Будьте так добры, объясните мне, почему „после шести“ не означает „на улице“». Они не смогли. Лидия, которая при этом присутствовала, дописала в правила:

«8. Посыльные выясняют отношения только на улице. Лестница — не улица».

Девятое вписала Элиза. После того как Жиль, устанавливая колокольчик на двери номера двадцать три, случайно её открыл — и из неё в коридор ввалилась снежная лавина. Небольшая. По колено. Но настоящая, с ледяной крупой и запахом хвои. Номер двадцать три, как выяснилось, иногда открывался в горы. Жиля откапывали полчаса. Он чихал до вечера.

«9. Колокольчики на дверях устанавливает только мастер. Подмастерье — подаёт инструменты».

Жиль обиделся. Элиза сказала, что это не обида, а техника безопасности. Жиль сказал, что это нарушение его профессионального достоинства. Элиза сказала, что его профессиональное достоинство было по колено в снегу. Жиль замолчал.

* * *

А в конце третьей недели пришла Палата.

Не Ренар — он приходил и так, почти каждый день, «по делам Отдела», хотя по каким делам, никто не знал, и почему-то эти дела всегда приводили его сначала в пекарню, а уже потом ко мне. Пришёл Пим. Маленький, круглый, в очках, с перекошенным воротничком и огромной папкой, которую он прижимал к груди, как щит.

— Госпожа Вейн, — сказал он, задыхаясь. — Простите. Я… я по поручению. От госпожи Делакур. Из Палаты. И от Управы. Я… я и там, и там. Временно. Исполняющий. И в Палате — инспектор участка. Тоже временно.

— Садитесь, господин Пим.

Пим сел. Положил папку на конторку. Открыл. Достал лист.

— Предписание. Палаты огненного надзора. По результатам… по результатам предварительного осмотра… огненных объектов… — он запнулся. — Господин Ренар составлял. До того, как его перевели в Отдел. Он… он очень подробно составлял.

Я взяла лист.

Вернее не так.

Это были три листа. Мелким, ровным, без наклона почерком.

«Предписание 3-13-1. Гостиница „Три Луны“, ул. Трёх Лун, 13.

1. Тридцать два камина в номерах — требуют проверки тяги, чистки дымоходов и установки каминных решёток согласно ст. 12…

2. Камин в номере 17 — объект не значится в реестре; требует регистрации…

3. Кухонная плита (мастер Тибо) — требует проверки колосников…»

Я листала. Пункты шли один за другим. Каминные решётки. Дымоходы. Прачечный котёл. Ламповые камни в коридорах. Запас воды на случай возгорания. Песок в вёдрах на каждом этаже. Пожарная лестница со двора.

Тридцать первый пункт:

«31. Двери номеров 8, 23 и двери в конце западного коридора — характер угрозы не установлен. Рекомендуется наблюдение. При выявлении огненной составляющей — регистрация».

Я подняла глаза.

— Тридцать один пункт.

— Тридцать один, — подтвердил Пим. Виновато. — Господин Ренар говорит, это немного. У Лидии было двадцать три, а у неё одна печь. А у вас — тридцать три камина. Он говорит, по пропорции должно быть больше ста. Он… он сократил. Из уважения.

— Из уважения, — повторила я.

— Он так сказал, — пискнул Пим.

Я положила предписание на конторку. Аккуратно. Подровняла края.

— Господин Пим, передайте, будьте так добры, господину Ренару мою искреннюю благодарность. За уважение.

Пим сглотнул. Он, видимо, уже знал, что такое «будьте так добры».

— И ещё, — сказал он. Совсем тихо. — От Управы. Санитарная инспекция, — он достал ещё один лист. — Поступила… поступила жалоба. Из Медного квартала. От соседей. На то, что из здания гостиницы «Три Луны» во двор периодически вытекает… вытекает… — он посмотрел в бумагу. — «Морская вода с признаками живых организмов». Это… это нарушение санитарных норм. Статья сорок вторая. «Сброс неочищенных вод в общественные стоки».

Я смотрела на него.

— Это морская вода, господин Пим.

— Я знаю.

— Из моря.

— Я знаю.

— Она чистая. Чище, чем в нашей реке.

— Я знаю, госпожа Вейн! — Пим чуть не плакал. — Но в Уложении нет статьи про морскую воду! Есть про неочищенные стоки! А морская вода — это… это вода! Которая течёт! Из здания! Значит — сток! Значит — неочищенный! Я не знаю, как иначе классифицировать! Я спрашивал госпожу Делакур! Она сказала — «Пим, классифицируй, как считаешь нужным». А я не знаю, как считать! Нет такой статьи! Нет межмировых санитарных норм! Никто никогда не писал!

Он замолчал. Задыхаясь. Очки съехали на кончик носа.

Я смотрела на него. На этого маленького, круглого, перепуганного человека, который был одновременно исполняющим обязанности начальника Земельной управы, секретарём Палаты огненного надзора и инспектором участка, и который пытался впихнуть море в статью сорок вторую.

И мне стало его жалко.

— Господин Пим, хотите чаю?

Пим заморгал.

— Что?

— Чаю. С булочкой. Фанни как раз испекла. С мускатным орехом. Щепоть.

— Я… я на службе.

— Вы на службе уже, по-моему, лет пять без перерыва. Садитесь. Выпьем чаю. И вместе подумаем, как классифицировать море.

* * *

Мы думали два часа.

Пришла Вера — с книгой учёта. Пришёл Ренар — «случайно, по делам Отдела», в рыжем шарфе. Пришла Элиза — с дверемером. Пришёл Кайрен — спустился из семнадцатого номера, молча сел в углу холла, у камина, и слушал. Фанни носила булочки.

Ренар сказал, что в Уложении есть статья о «водах природного происхождения, поступающих из источников вне городской черты». Пим сказал, что море — вне городской черты. Ренар сказал — вне всех черт. Вера сказала, что тогда нужно новое определение. Элиза сказала, что дверемер показывает: вода приходит не «извне», а «из другого места», а это разные вещи. Пим записывал. Пим вычёркивал. Пим записывал снова.

В какой-то момент Кайрен из своего угла сказал — тихо, ни к кому не обращаясь:

— У Жозефины было «Положение о гостях и предметах, поступающих с дороги». Там была статья о воде. Шестая. «Вода, поступившая с дороги, считается гостем и подлежит возвращению туда, откуда пришла, в течение суток».

Все замолчали.

Посмотрели на него.

— Гостем? — переспросил Пим.

— Гостем, — кивнул Кайрен. — Жозефина считала, что всё, что приходит через двери, — гость. Человек, вода, рыба, снег. Всё. И у каждого гостя есть право быть возвращённым домой.

Пим смотрел на него, открыв рот. Ренар — тоже, но рот не открывал, просто смотрел. Очень внимательно. Как смотрят на документ, который нужно проверить.

— Это… — выдохнул Пим. — Это гениально. Это… Можно это записать? В протокол? Как прецедент?

— Можно, — сказал Кайрен.

— А где это Положение? Оригинал? Мне нужен он!

Кайрен помолчал.

— В книге постояльцев. На первых страницах. Жозефина вписала его туда сама. Чтобы не потерялось.

— А где книга постояльцев?

Все посмотрели на меня.

Я не знала.

Я сделала опись тридцати трёх номеров. Подвала. Чердака. Кладовых. Кухни. Прачечной. Я описала каждый стул, каждый ковёр, каждую тарелку Флёри. Но книги постояльцев не было ни в одном списке.

— Не знаю.

Кайрен посмотрел на меня. Спокойно. Чуть-чуть — грустно.

— Она найдётся. Когда будет нужна.

— Мне она нужна сейчас.

— Тогда — скоро.

* * *

В тот вечер правил стало десять.

Десятое вписал Пим. Своей рукой. Дрожащей от гордости. С пометкой «утверждено Земельной управой, временно, до разработки межмировых санитарных норм».

«10. Вода, рыба, снег и прочее, поступившее через двери номеров, считается гостем и подлежит возвращению туда, откуда пришло, в течение суток».

На следующее утро Марта, придя ко мне со своей кружкой мятного чая, долго стояла перед списком в холле. Читала. Шевелила губами.

— Деточка, — сказала она наконец. — Это всё Ренар придумал, да?

— Почему Ренар?

— Ну как же, — Марта ткнула пальцем в лист. — Правила. Пункты. Номера. Это же он у нас всё нумерует. Лидочке двадцать три пункта нумеровал. Вам, говорят, тридцать один. И тут — десять. Ну кто ж ещё?

— Марта, эти правила писали я, Кайрен, дракон, Лидия, Элиза и Пим. Ренар не написал ни одного.

Марта посмотрела на меня с глубоким недоверием.

— Ну да, ну да. Конечно. Он всегда так. Сделает — и в сторонку. Скромный, — она вздохнула. — Я Тобиасу скажу. Пусть знает. А то он вчера говорил, что новое правило на рынке про сроки торговли — это тоже Ренар. Я сказала — нет, это Управа. А теперь думаю — может, и Ренар.

— Марта…

Но Марта уже ушла. Обеспечивать информационный обмен.

Через неделю вся улица знала, что «правила в гостинице придумал Ренар». Через две — половина Медного квартала. Ренар, узнав, пришёл ко мне с таким лицом, будто ему выписали штраф за нарушение, которого он не совершал.

— Госпожа Вейн, мне сообщили, что я автор правил вашей гостиницы.

— Мне тоже сообщили.

— Это не соответствует действительности.

— Я знаю.

— Я хочу это опровергнуть.

— Опровергайте.

Он постоял. Посмотрел на список в холле. Десять пунктов. Седьмой — с кляксами.

— «Уголёк НЕ является частью завтрака», — прочитал он вслух.

— Это не вы.

— Я понимаю, что это не я, — он помолчал. — Но если бы был я — я бы сформулировал так же.

И ушёл. Не опровергнув.

С тех пор каждое новое правило в гостинице — а их становилось всё больше — улица приписывала Ренару. И он, кажется, перестал возражать.

Глава 7. Первые гости

Гостиницу «Три Луны» открыли двадцать шестого цветеня, во вторник, в восемь утра.

День выбирала я сама. Не по приметам — по смете. Окна Лерой сдал в пятницу. Кровельщик Бонне сдал крышу в субботу, трезвым, что Марта сочла знамением. В воскресенье Бонне, как положено, отдыхал, а мы с Жанной, Сюзон и Нинон перестилали бельё на втором этаже. Понедельник ушёл на последнюю проверку. Во вторник открываться было дешевле всего: если что-то пойдёт не так, до выходных останется время исправить.

В «Короне» мы с Жюльеном открывались по-другому. Там на каждое открытие сезона полагались цветы у входа, оркестр на террасе и объявление в «Вестнике набережной». Жюльен любил открытия. Сам выбирал цветы и лично проверял, достаточно ли блестят медные ручки. А я отвечала за то, чтобы к девяти были готовы сорок номеров, в кухне хватало яиц, а оркестру заплатили вперёд, иначе он уходил после второго вальса.

Здесь оркестра не было, и платить вперёд было некому. Яиц было три десятка. Фанни сказала, что для первого дня хватит, а если не хватит, она сделает гренки. Фанни умела решить любой вопрос гренками.

В половине восьмого я стояла в холле и смотрела на список.

Список висел на стене за конторкой. Мой собственный, на двух листах, с номерами пунктов и галочками. Я его составила за две недели до открытия и с тех пор переписывала четыре раза. Последний вариант выглядел так:

Номера с первого по шестнадцатый и с восемнадцатого по тридцать третий — готовы. Номер восьмой — только при закрытой двери ванной. Номер двадцать третий — не сдавать.

Колокольчики — на месте. Тридцать два штуки и один на двери под лестницей. Проверено Элизой.

Пороги — на месте. Работа мастера Кальве.

Бельё — восемьдесят комплектов. Запасное — в кладовой. В кладовой западного коридора днём.

Кухня — работает. Плита — работает. Уголёк — не завтрак.

Ночной портье — с десяти.

Регистрационные листы по форме Управы — сорок штук.

Касса — четыре кроны мелочью для сдачи.

Вывеска — горит. (Сама.)

Хозяйка — в порядке.

Десятый пункт я дописала последним и сразу о нём пожалела. Хозяйка в порядке не была. Хозяйка спала в среднем пять часов за ночь. Последние три ночи — по четыре. Под глазами у неё лежали тени, которые Сюзон деликатно назвала «благородной бледностью», а Фанни — «похоронным лицом». Но вычеркнуть пункт значило признать, что он не выполнен. А невыполненных пунктов в списке перед открытием быть не должно.

Это было одно из правил Жюльена. Он говорил: «Саша, в день открытия всё уже готово. А если не готово — значит, готово иначе».

Я тогда смеялась. Мне казалось, что это шутка. Сейчас я думала, что это была единственная разумная вещь, которую он сказал о деньгах за восемь лет. Только относилась она не к деньгам.

— Красиво, — сказали у меня за спиной.

Я обернулась. Вера стояла на пороге с корзинкой. За ней — Лидия, с другой корзинкой и с таким видом, будто её туда засунули насильно и теперь не выпускают. Над ними, на коньке крыши соседнего дома, сидел Уголёк — большой, золотой, с крыльями, сложенными за спиной, как плащ. Смотрел вниз с выражением дракона, который пришёл на чужое торжество исключительно из вежливости.

— Список? — уточнила я.

— Гостиница. Но и список тоже. Десятый пункт особенно.

— Его можно было не писать.

— Можно, — согласилась Вера. — Но ты написала. Значит, сама понимаешь, что не в порядке.

Вера иногда говорила вещи, после которых хотелось или обнять её, или выставить. Я пока не решила, что именно, и поэтому сказала:

— Что в корзинке?

В корзинке у Веры лежала толстая книга в зелёном холщовом переплёте. Чистая. На обложке — ничего. На первой странице — тоже ничего, кроме аккуратной надписи Вериной рукой: «Гостиница „Три Луны“. Книга записи постояльцев. Временная».

— Пока не найдётся настоящая. Кайрен сказал, что она найдётся, когда будет нужна. Но первый гость будет нужен уже сегодня. А записывать его куда-то надо.

— Спасибо, — сказала я. И поняла, что мне трудно сказать это обычным голосом.

Лидина корзинка пахла так, что у меня в животе что-то сжалось и тут же разжалось. Хлеб. Круглый, высокий, с крестом на корке, а сверху — веточка можжевельника, вдавленная в тесто.

— На новоселье, — сказала Лидия. — Его пекут, когда открывают дом. Тереза так писала. Я его вчера испекла, а Уголёк… — она подняла голову. — Уголёк, скажи сам.

С крыши донеслось низкое ворчание. Слов я не разобрала.

— Он говорит, что лично проследил за корочкой, — перевела Лидия. — И что если хлеб съедят без соли, он обидится. Соль я положила. Отдельно. В тряпочке.

— Передайте ему, — ответила я. — Что соль будет. И что правило седьмое по-прежнему действует.

Ворчание на крыше сменилось чем-то, что у дракона, видимо, означало смех. Лидия закатила глаза.

— Вы с ним сговорились. Я так и знала. Он теперь каждое утро ходит к Фанни. Возвращается довольный. Я спрашиваю: что ты там делаешь? Он говорит — консультирую. Консультирует он!

— Он поправил ей корицу. Фанни признала, что он прав. Фанни никогда никого не признаёт.

— Вот. Я об этом и говорю.

В восемь часов ровно я открыла зелёную дверь настежь и закрепила её крючком. Медная лапа на ручке тускло блестела, шар в ней чуть заметно сдвинулся — я уже знала, что это значит «доброе утро». Вывеска над дверью не горела: днём она не горела никогда. Но была. «ГОСТИНИЦА ТРИ ЛУНЫ». Три круга. Серебряный, золотой, чёрный.

На улице было пусто. Марта сидела на скамейке у своего дома с вязанием и внимательно делала вид, что вяжет. Тобиас красил свою калитку, которую покрасил ещё вчера. Мадам Ренье развешивала бельё. Окна булочной светились. Всё как всегда.

Гостей не было.

Я вернулась за конторку. Положила перед собой Верину книгу. Открыла на второй странице. Взяла перо.

И стала ждать.

* * *

Ждать я умею плохо. Это я поняла ещё в «Короне», в первый год, когда Жюльен ушёл на переговоры с поставщиком вина и не возвращался шесть часов. Я тогда пересчитала всё бельё в бельевой, перемыла бокалы в баре и составила новое расписание горничных. Когда Жюльен пришёл, он сказал: «Саша, ты что, всю гостиницу заново построила?» Я сказала: «Нет. Только бельевую».

В «Трёх Лунах» бельевая была пересчитана. Бокалы — перемыты. Расписание горничных висело на стене кухни, и Сюзон с Нинон его уже выучили.

Через час я переставила цветы на конторке. Через полтора — проверила кассу. Четыре кроны. Как было. Через два часа я поднялась на второй этаж и проверила все колокольчики. Тридцать два. Как было. Через два с половиной я спустилась вниз и обнаружила в холле Фанни. Она стояла у конторки, вытирала руки о передник и смотрела на меня поверх очков.

— Госпожа Вейн, вы четвёртый раз за утро проходите мимо кухни.

— Я проверяю.

— Я вижу, — Фанни помолчала. — Сядьте. Я вам омлет принесу.

— Я не голодна.

— Это не важно. В «Короне» вы тоже никогда не были голодны. А потом падали в обморок в бельевой. Помните? Сюзанна вас нашла. Между простынями. Хорошо, что на чистых.

Я помнила. Это было в последний год, перед тем как Жюльен… перед всем. Я тогда сказала, что споткнулась.

— Хорошо, — сдалась я. — Омлет.

Фанни ушла. Омлет оказался с травами и с сыром. Я его съела, глядя на дверь. Гостей не было.

В одиннадцать в дверь вошёл Пим. Он был не гостем, Пим был временным инспектором и, как всегда, нёс папку. Сегодня папка была тоньше обычной.

— Поздравляю с открытием, — сказал он. Вид у него был торжественный. — Управа поздравляет. Я лично тоже поздравляю. А ещё у меня форма.

— Какая форма?

— Три-тринадцать-Г, — Пим положил передо мной лист. — Ежедневная. О заселении. Количество постояльцев, номера, откуда прибыли, цель прибытия. К концу каждого дня.

Я посмотрела на лист. На нём было четыре графы и место для подписи. Графы «Откуда прибыли» было отведено три сантиметра.

— Пим, а если постоялец прибыл не из города?

Пим подумал.

— Тогда так и пишите. «Не из города».

— А если не из этого мира?

Пим подумал ещё. Очень долго. Потом достал из папки другой лист и положил рядом с первым.

— Три-тринадцать-Г-прим. Это я вчера составил. На всякий случай. Здесь граф больше. Есть «Наименование мира, если известно». Есть «Способ прибытия». Есть «Наличие при постояльце живых организмов, воды, снега и прочих объектов, подпадающих под правило десять». Я его согласовал. Ренар одобрил.

— Ренар одобрил, — повторила я.

— Ну да. Он сказал — логично, — Пим поправил пенсне. — Мне кажется, он хотел сказать «наконец-то». Но сказал «логично».

Я подписала, что приняла обе формы к исполнению. Пим ушёл. Гостей не было.

В половине первого пришла Марта. Села на диванчик в холле и сказала, что у неё ноги болят, а на скамейке сквозит. Через десять минут выяснилось, что у неё не болят ноги и не сквозит, а она пришла посмотреть на первого гостя.

— Гостей нет, Марта.

— Будут, — сказала Марта уверенно. — Улица всегда приводит, кого надо. Только не сразу. Сначала она смотрит.

— На что?

— На вас, деточка, — Марта поправила чепец. — Готовы вы или нет. Агата, помню, лавку открыла после ремонта — так три дня никто не заходил. Она уже плакать собиралась. А на четвёртый день пришёл мальчишка и принёс сломанную скрипку. Его скрипку. Из детства. Он сорок лет её искал. Вот. А вы говорите — гостей нет.

— Я не говорю. Я констатирую.

— Это одно и то же. Только констатировать дольше.

Марта ушла в три. Гостей не было.

В четыре я сделала то, чего не делала ни разу с тех пор, как здесь поселилась. Поднялась на второй этаж, дошла до номера семнадцать и постучала.

Дверь открылась сразу. Как будто Кайрен стоял за ней и ждал.

— Никого.

— Я знаю.

— Откуда?

— Слышно, — он кивнул на лестницу. — Когда в гостинице есть гость, она звучит иначе. Сейчас она звучит пустой.

— А что мне делать?

Кайрен посмотрел на меня. Он был в своём старомодном сюртуке, с книгой в руке. Палец заложен между страницами. Видимо, я его оторвала.

— Ничего. Вы уже всё сделали. Остальное — не ваше.

— Не моё — что?

— Кто придёт, — он закрыл книгу. — Жозефина в первый день открытия после первого большого ремонта выпила полбутылки вишнёвой наливки и легла спать в четыре часа дня. Сказала: если гость придёт, пусть его будят. А если не придёт — значит, выспится.

— И что, пришёл?

— В шесть. Купец из Сен-Мора. Мокрый, как мышь, с двумя сундуками. Жозефина спустилась в халате. Говорила, что это был лучший гость за сорок лет. Потому что первый.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Было в этом что-то неловкое. Я не привыкла, чтобы со мной разговаривали так спокойно — без попытки утешить, без «всё будет хорошо», без «вы справитесь». Просто: вот как было. Делайте что хотите.

— Наливки у меня нет.

— У Фанни есть. В нижнем шкафу, за мешком с горохом. Она её туда спрятала от посыльных.

— Откуда вы знаете?

— Двести четырнадцать лет. Я знаю, где здесь всё спрятано. Кроме книги постояльцев.

Он чуть улыбнулся. Я не улыбнулась в ответ. Но и не ушла сразу.

* * *

Наливку я не пила. Спать в четыре тоже не легла. Вместо этого спустилась вниз, села за конторку и стала читать «Положение о межмировых санитарных нормах», которое мне принёс Пим ещё на прошлой неделе. Положение было на сорок страниц. В нём было слово «субстанция» — сорок три раза. Я считала.

В шесть часов вечера зелёная дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Невысокая, полная, лет пятидесяти пяти, в тёмно-сливовом пальто с меховым воротником, явно не новом, но очень чистом. В одной руке — саквояж. В другой — деревянный ящичек на кожаном ремне, вроде того, в каких носят образцы коммивояжёры. Шляпка на ней сидела чуть набок, а лицо было такое, какое бывает у людей, которые весь день ходили по городу и везде слышали «нет».

Я узнала это лицо. Я сама с таким ходила два года.

— Добрый вечер, — сказала женщина. Голос усталый, но твёрдый. — Простите. Это гостиница?

— Да, — сказала я. И встала. — Добрый вечер. Да. Это гостиница «Три Луны». Добро пожаловать.

Женщина огляделась. Посмотрела на люстру — новую, повешенную Лероем взамен упавшей, — на ковровую дорожку, на конторку, на меня. На лице у неё мелькнуло что-то вроде облегчения и подозрения одновременно.