Read the book: «Ума палата»

Name: Ума палата
Author: Валерий Валерьевич Фёдоров
ISBN: 978-5-906345-45-5

Font::

* * *

Предисловие

Земную жизнь пройдя до половины, я вдруг понял, что среди тех умных, образованных, глубоких людей, которые меня окружают… многие ужасающе невежественны в ключевых темах и понятиях, актуальных для современных социальных наук. Как же так вышло?

Возможно, виной тому морок смердяковщины в его неолиберальном изводе, помутивший разум нашей позднесоветской интеллигенции несколько десятилетий тому назад. Возможно, общая интеллектуальная деградация постсоветского общества, усиленная многолетней «утечкой мозгов» в иные палестины. А может быть, дело в общем процессе все более глубокой и беспощадной специализации наук, не оставляющей шанса даже образованным гуманитариям сколько-нибудь серьезно разбираться в темах, лежащих за пределами узкого фокуса их собственной дисциплины…

В любом случае проблема есть, и она только усугубляется. «Племя молодое, незнакомое» приходит на смену советской «образованщине». Но это племя чаще всего в принципе не способно читать большие тексты! Не говоря уже о том, чтобы понимать их и удерживать в памяти хотя бы самые значимые их моменты. Google нам в помощь, говорят они – и легко находят нужное в данную минуту на просторах всемирной сети. И это работает! По YouTube люди учатся варить борщ, ремонтировать двигатели, покупать и/ или майнить биткоины…

К сожалению, обретаемые таким образом практические навыки редко помогают понять, что происходит в мире и в нашей жизни в целом. Для этого по-прежнему не придумано ничего лучше, чем чтение толстых умных книг и задавание вопросов умным людям. По определению британского экономиста Пола Мейсона, именно «теории позволяют нам описывать реальность, которую мы не видим. И они позволяют нам прогнозировать». Знакомясь с теориями, изучая и сравнивая их, размышляя над ними, мы постепенно поднимаемся от обыденного сознания к научному.

Умные книги и возможность знакомиться с ними – смысл существования библиотек. Но давно ли мы последний раз были в библиотеке? А ведь именно благодаря им «общество мудрейших и достойнейших людей, избранное из всех цивилизованных стран мира на протяжении тысяч лет, предоставило нам здесь в лучшем порядке результаты своей мудрости», – напоминает американский философ Ральф Уолдо Эмерсон. Именно здесь можно извлечь не информацию – ее у нас явный переизбыток, но… знание и понимание!

Искусственный интеллект на нынешней стадии своего развития помогает найти, скомпоновать, структурировать информацию быстрее и легче, но к знанию и пониманию он нас не продвигает. Их поиск остается уделом человека – и слава Богу, ведь иначе смысл нашей жизни на Земле был бы окончательно потерян и цивилизация роботов, подобная насельникам «планеты Железяка», заменила бы нас совершенно безболезненно.

Итак, читать сложные книги, читать их вдумчиво, спорить об их содержании и основных идеях – то, что должны делать все люди, особенно студенты. Но они это делают редко даже во время учебы – и почти никогда после ее завершения. Конечно, мы читаем и обсуждаем прочитанное, но каково среднее качество этой литературы – и каково качество ее обсуждения? Обычно это либо посредственные жанровые произведения «для разгрузки мозгов», либо сугубо специальная, техническая литература, либо же опусы раскрученных персон типа Юваля Харари, с напыщенным видом выдающих мелкие банальности.

Такое чтение – скорее легкое времяпрепровождение, которое не помогает нам ни стать лучше, ни разобраться в сложных вопросах и сегодняшнего дня, и вечного характера. Еще Сенека предупреждал: «опасайся того, чтобы чтение многих писателей и всякого рода книг не произвело смутности и неопределенности в твоей голове. Следует питать свой ум только писателями несомненного достоинства». Но кто сегодня, в эпоху «калифов на час» и всяческих «пятнадцатиминутных менеджеров», способен дать трезвую оценку такому достоинству? Вот и читаем что ни попадя, забивая голову сущей ерундой, но не продвигаясь ни на сантиметр к знанию и пониманию.

В свое время Лев Толстой составил книгу «Круг чтения», куда включил цитаты и афоризмы умнейших мыслителей человеческого рода. Их высказывания относятся к человеческому роду в целом, а потому интересны любому и применимы почти везде и всегда. Свою задачу я вижу гораздо скромнее: дать читателю представление о самых интересных концепциях мироустройства и устройства общества, с небольшими, но необходимыми экскурсами в изучение культуры и хозяйства. Безусловно, заслуживающих изучения работ по этим темам гораздо больше, но нужно же с чего-то начинать? А затем, если вам – читателям – понравится, можно будет и продолжить…

По определению китайского вождя Си Цзиньпина, «мир вступил в эпоху перемен, которых не было сто лет». Сказано громко, но что это за перемены и к чему они нас приведут? Понимание происходящего момента и сути всемирной борьбы за будущее, которая идет прямо сейчас, на наших глазах, невозможно без ключей, которые содержатся в трудах социальных исследователей XX и начала XXI века. Очень рассчитываю, что знакомство с их кратким изложением побудит вас к более тщательному и заинтересованному изучению теорий и подходов этих выдающихся мыслителей. А вместе с тем и поможет прорваться, по определению российского социолога Юрия Левады, «от мнений – к пониманию».

Правильное и глубокое понимание не самоцель, но этап на пути к правильному и эффективному действию. Поэтому, приглашая вас присоединиться к путешествию в мир замечательных идей, я напомню слова великого американского ученого Иммануила Валлерстайна: «Мы можем сделать мир менее несправедливым; мы можем сделать его более прекрасным; мы можем углубить наше познание его. Нам нужно всего лишь строить его, а для того, чтобы его строить, нам нужно всего лишь разговаривать друг с другом и стремиться получить друг от друга то особое знание, которое каждый сумел приобрести».

Мир

Государство

Джеймс Скотт

Против зерна. Глубинная история древнейших государств

М.: Дело, 2020¹

Профессор из Йеля Джеймс Скотт, известный своими исследованиями взаимоотношений государства и общества в различные эпохи и в разных регионах мира, на этот раз обратился к истории древнейших государств, возникших за несколько тысячелетий до новой эры на территории Месопотамии. Инвентаризируя имеющиеся знания о них, он обнаружил целый ряд фактов, подвергающих сомнению устоявшуюся трактовку причин и обстоятельств образования и функционирования первых государств. Обобщая и концептуализируя новейшие открытия археологии, демографии, экономики, биологии и других наук, Скотт предлагает ревизионистскую точку зрения на процесс государствообразования, полезную в том числе и для понимания, что такое вообще государство – ключевая единица мировой политической истории – и какую роль оно играет в выживании и развитии человеческих сообществ.

Эта ревизия заставляет с большей осторожностью отнестись к всеобщему преклонению перед государством и задуматься об опасностях, которые оно несет обществу и человеку, рисках, которым оно их подвергает, и возможностях альтернативного, безгосударственного типа развития. Сегодня – когда большие и малые, сильные и слабые, огромные и микроскопические государства равно находятся под ударом и претерпевают драматические изменения, их будущее кажется все более туманным, а по планете множатся территории “failed states”, – такая рефлексия особенно полезна.

Доминирующий сейчас нарратив, описывающий древнюю историю, создан именно государствами и гласит, что «сельское хозяйство вытеснило первобытный, дикий, примитивный, беззаконный и жестокий мир охотников-собирателей и кочевников. Земледелие стало основой и гарантией оседлого образа жизни, официальной религии, формирования государства и управления посредством законов. Те, кто отказывался заниматься земледелием, считались либо невежественными, либо неспособными адаптироваться». Новые открытия показывают, что с переходом от охоты и собирательства к земледелию жизнь людей как минимум не улучшилась, этот переворот «нес в себе по крайней мере столько же потерь, сколько и обретений». На самом деле рацион охотников и собирателей разнообразен и хорошо сбалансирован, рацион земледельцев же скуден и однороден; первые свободно распоряжаются своим временем и трудятся довольно мало, вторые постоянно заняты и тяжко трудятся.

Переход к земледелию Скотт уподобляет «изгнанию из рая», которым на фоне тяжелой и недолгой жизни оседлых предстают свобода и здоровье кочевников и охотников-собирателей. Но даже сама оседлость, тесно связанная с государственностью и земледелием, как показывает автор, на деле необязательно ведет к государству: в Двуречье известны и многонаселенные города без сельского хозяйства, и кочевые общества, выращивавшие сельскохозяйственные культуры. Вообще, первые государства возникли около 3100 г. до н. э., спустя более четырех тысячелетий (!) после появления первых одомашненных зерновых и элементов оседлой жизни.

Главное изменение, которое привнесли первые государства в жизнь людей, это… «одомашнивание». Как человек одомашнил растения и животных, так и государство одомашнило прежде свободного и не привязанного к конкретной территории человека! «Одомашнивание растений… опутало нас сетью круглогодичных повседневных обязанностей, которая определила организацию нашего труда, особенности наших поселений, социальную структуру наших сообществ, устройство наших домохозяйств и существенную часть нашей ритуальной жизни». Сделав шаг к сельскому хозяйству, человек «поступил в строгий монастырь, чьим настоятелем является требовательный генетический часовой механизм нескольких растений».

Увы, в ходе одомашнивания мы обменяли «все разнообразие дикой флоры на горстку злаков, а все разнообразие дикой фауны – на горстку домашних животных». Эта революция стала деквалифицирующей и упрощенческой: человек оседлый, «одомашненный», в отличие от кочевого, занимается довольно простым, монотонным и нетворческим, но тяжелым и отнимающим много времени трудом. Этот поворот «снизил интерес нашего вида к практическому знанию о мире природы и сократил наш рацион, жизненное пространство и богатство ритуальной жизни».

Скотт призывает «поставить государство на место», освободившись от навязанного нам нарратива. На самом деле первые государства – это «крошечные сосредоточия власти, окруженные обширными пространствами, заселенными безгосударственными народами». В целом «большая часть населения мира на протяжении очень долгого времени жила за пределами государственного контроля и налогообложения». Государства же до наступления эпохи современности «редко и на очень краткий срок становились теми грозными левиафанами, которыми их обычно описывают». В значительной части мира государство вообще было «сезонным явлением» – вне определенного сезона его способность «навязывать свою волю сокращалась практически до территории, окруженной дворцовыми стенами».

В общем, первые государства «были не константой, а переменной, и очень неустойчивой». Жизнь людей в них была непростой, особенно по сравнению с жизнью современных им безгосударственных обществ. По доброй воле, без демографического давления или насилия, к такой тягостной и нездоровой жизни никто из охотников-собирателей перейти не решился бы. Скопления людей и животных в первых городах делали их уязвимыми для инфекций, а отказ от других пищевых цепей, кроме связанной со злаками, обрекал людей на голодную смерть, государства же – на разрушение в результате нескольких последовательных неурожаев или экологических катастроф. Интенсивное сельское хозяйство, практиковавшееся государством, резко увеличивало вероятность подобных событий, поскольку быстро нарушало природный баланс, вело к заиливанию рек, обезлесению и т. д.

Государства часто рушились по причине бегства их подданных в ответ на неурожаи, эпидемии или слишком тяжкий налоговый гнет. Интересно, что «практически все классические государства основаны на зерновых, включая просо. История не знает государств, выращивавших маниоку, саго, ямс, подорожник, хлебное дерево или сладкий картофель». Дело в том, что «только злаки подходят для концентрации производства, налоговых расчетов, присвоения, кадастровой оценки, хранения и нормирования». Иными словами, выбор в пользу зерна стал выбором сборщика налогов: если люди создают несколько сетей питания, «то государство вряд ли возникнет, поскольку отсутствует легко оцениваемый и доступный продукт питания, который оно может присвоить». Поэтому районы разнообразного агроэкологического богатства «не стали районами успешного государственного строительства».

Зависимость людей от одного пищевого ресурса позволяла государствам контролировать их, контролируя базовый ресурс. На попытки бегства государства отвечали насилием: «великие китайские стены возводились, чтобы удержать одновременно китайских налогоплательщиков внутри и варваров снаружи». Распад хрупких государств, происходивший регулярно, не приводил к исчезновению цивилизации – скорее, исчезала письменность, культивируемая государством, а с ней и наше знание о происходящем. Наши фантазии насчет «наступления Темных веков» игнорируют факты, что без первых государств людям жилось легче и дольше.

Петр Турчин

Историческая динамика. Как возникают и рушатся государства. На пути к теоретической истории

М.: URSS, 2022²

Почему некоторые ранние политии – вождества и протогосударства – со временем начинают успешно расти и расширяться, становясь империями? И почему империи рано или поздно разрушаются? Ответ на эти вопросы ищет российско-американский социолог и математик Петр Турчин. Особенность его подхода – опора на количественные данные и математические методы, позволяющие строить формализованные модели, до последнего времени редко применявшиеся в исторической социологии. Такую возможность дает развитие и распространение клиометрии (количественного подхода в исторической науке). Благодаря ее успехам становится возможным строить и тестировать количественные теории, примером чего и является книга Турчина. Он сосредоточился на изучении исторической динамики, то есть «механизмов, которые вызывают колебания и объясняют наблюдаемые траектории».

Например, империя – это динамический объект, который изменяется во времени: сначала растет, затем приходит в упадок и гибнет. Изучать это явление возможно, поскольку клиометрией накоплено множество данных о нем. Математика же наработала хороший аппарат для исследований динамических явлений, учитывающий в том числе такие особенности исторический процессов, как нелинейные обратные связи и запаздывание во времени. Признавая современные общества пока слишком сложными и чрезмерно изменчивыми для такого исследования, автор ограничивает свой объект аграрными государствами – огромной частью человеческой истории примерно с 1900–1800-х годов до н. э. и до 1800–1900-х годов н. э. Фактически это 95 % письменной истории человечества.

Почему некоторые государства расширялись, а затем сокращались и исчезали? Существует большой набор гипотез, из которых Турчин отобрал несколько наиболее вероятных. Эти гипотезы он переводит в математические модели и проверяет на имеющихся массивах исторических данных – конкретно на истории Европы, особенно Франции и России, и отчасти Китая. Верификация гипотез позволяет отбросить одни и принять, с оговорками или без, другие. Так происходит математическая проверка истинности выдвинутых историками теорий. Первая из них – геополитическая, она указывает на два механизма, объясняющих расширение/упадок государств. Это, во-первых, способность государства проецировать свою мощь на расстоянии, во-вторых, эффект пространственного положения (в центре или на периферии определенной территории). Продвинутая версия геополитической гипотезы принадлежит знаменитому Рэндаллу Коллинзу и включает уже три механизма: геополитические ресурсы, тыловые нагрузки и центр-периферийное положение. Увы, математическое моделирование показало, что геополитика не способна объяснить причины возвышения и упадка государств: слишком много реальных случаев остаются непредсказуемыми и необъяснимыми. Рассматривать государства как «черные ящики», интересуясь только их взаимоотношениями и игнорируя их внутреннюю динамику, оказалось неэвристично.

Вторая группа теорий касается коллективной солидарности и исходит из того, что существует два вида человеческого поведения, превращающих группы людей в эффективные субъекты действия: граничная демаркация (свой – чужой) и групповое поведение (альтруистическое или солидарное). Лучше организованная и внутренне более солидарная группа обычно побеждает в конфликтах с другими группами. Наиболее известны два подхода к изучению солидарности: Ибн Халдуна (теория асабии) и Льва Гумилева (теория пассионарности). Турчин отдает предпочтение подходу Ибн Халдуна, который ставит в центр понятие «чувство группы» («асабия»). Асабия дает «способность защитить себя, оказывать сопротивление и предъявлять свои требования». Она является результатом «социального общения, дружественных связей, длительных знакомств и товарищеских отношений».

В любой этнополитической группе обычно существуют разные уровни иерархии, и каждой из них присущ свой собственный «градус» асабии. Этот «градус» может повышаться и снижаться, его динамика оказывает определяющее влияние на рост, расширение или упадок и гибель государств. Ибн Халдун считает, что государство создает группа с высоким уровнем асабии, подавляя и присоединяя группы с более низким ее уровнем. Однако со временем происходит количественный рост элиты и ее запросов, множатся конфликты за «кусок пирога», «градус» асабии падает, притеснение народа элитой усиливается, в итоге государство терпит крах. На смену ему приходит новое…

Чаще всего это происходит на «метаэтническом пограничье» – территориях, где соприкасаются различные этносы и религии. Обычно «большие территориальные государства берут начало в областях, подвергавшихся длительному влиянию интенсивных метаэтнических пограничий». Математический анализ истории Европы показывает, что именно «модель пограничья точно предсказывает динамику подавляющего большинства крупных территориальных государств», хотя и не всех. Необходимо дополнительное объяснение ситуаций, при которых государство, сформировавшись, успешно развивает экспансию, либо, наоборот, эта экспансия терпит крах.

Часто это связывается с расширением государства за пределы его этнического/ религиозного ядра. Вероятно, судьба экспансии зависит от того, «ассимилируется ли, и если да, то как быстро, недавно присоединенное население (и/или его элита) к стержневой этнии» (государству). Этническое деление может подорвать перспективу экспансии, но его в некоторых случаях получается успешно изменить через ассимиляцию/распространение религии этнического ядра. Автор рассматривает несколько моделей этносоциальной динамики и признает наиболее отвечающей историческим фактам одну из них (автокаталитическую), хорошо отражающую историю распространения христианства в Римской империи и ислама на Ближнем Востоке.

Структурно-демографическая теория (особенно в версии Джека Голдстоуна) лучше всего подходит для объяснения причин упадка и разрушения государств. Процветающее аграрное государство стимулирует прогрессирующий рост населения, что ведет к уменьшению отдачи на трудовые вложения в сельское хозяйство. «Излишек, доступный государству, сокращается и в конечном счете становится недостаточным… Таким образом, бесконтрольный прирост населения ведет к финансовой неплатежеспособности государства». За ней следуют мятежи, расколы, внешние вторжения и гибель империи.

Более сложная модель, рассматривающая отдельно народ и элиту, добавляет важный фактор: «рост численности простых людей ведет к расширению элиты», которая наращивает свою долю отчужденного продукта в целях своего потребления. Со временем элита расширяется, приходящаяся на каждого ее члена «доля пирога» уменьшается, что ведет к присвоению доходов государства и дополнительно его ослабляет. Как показывают финансово-демографические расчеты, крах аграрных государств «должен происходить через нерегулярные промежутки в два-три столетия», – что мы и наблюдаем в абсолютном большинстве случаев в истории Европы и Китая.

По мнению Турчина, разработанный им подход моделирования и эмпирической проверки моделей исторической динамики имеет все возможности заложить основу для новой исторической дисциплины – клиодинамики. Если клиометрия создает «сырье» – эмпирические данные, то клиодинамика обогащает их теориями и моделями, направляющими дальнейшие эмпирические исследования.

Ричард Лахман

Что такое историческая социология?

М.: Дело, 2016

Ричард Лахман, профессор социологии Университета штата Нью-Йорк, известен своими работами «Государства и власть» и «Капиталисты поневоле», исследующими генезис государства и капитализма с позиций исторической социологии. В своей небольшой книге «Что такое историческая социология?» он объясняет принципы этой дисциплины и приглашает всех интересующихся большими социальными конструктами взглянуть на них с исторической точки зрения, а любителей истории – попробовать относиться к событиям не как к уникальным и единичным, а как к элементам большого всемирного процесса общественного развития, сформировавшего ту реальность, в которой мы живем.

Лахман напоминает, что социология как наука возникла в XIX веке с целью объяснить феномен мощного исторического изменения, беспрецедентной социальной трансформации человечества: «совершенно новому миру необходимы новые политические знания» (Токвиль). Однако со временем социология сконцентрировалась на изучении настоящего дня и объяснении индивидуального поведения. Сегодня она стала антиисторичной, почти отказалась от использования сравнительных методов и сосредоточилась на изучении «последних пяти минут жизни в Соединенных Штатах».

Между тем в мировом масштабе происходят фундаментальные трансформации, для анализа которых социология располагает изрядным исследовательским арсеналом. Чтобы помочь нам понять, что в современном мире наиболее важно и имеет значимые последствия, она должна вновь стать исторической социологией. Следует переключиться с доминирующих сегодня солипсистских и малозначительных изысканий на изучение истоков современности, масштабов и последствий текущих трансформаций. Это позволит уйти от моделей и этнографических описаний статичных социальных отношений к анализу социальных изменений, что и сделает социологию более широкой и полезной наукой. Историческая социология по Лахману не поможет узнать вам «все о себе», зато поможет вам понять тот мир, в котором будет проходить ваша жизнь, ее контекст. И поскольку ей присущ компаративный подход, она позволяет разглядеть «необычность» любого конкретного общества, включая ваше собственное.

Историки часто пренебрегают социологией, социологические теории обычно не оказывали на изучение истории большого влияния. За последние десятилетия дистанция между двумя дисциплинами сократилась, но не исчезла. Большинство историков изучают конкретные страны и эпохи, границы их специализации совпадают с институциональными и твердо встроены в практики, связанные с национальным государством. У них нет привычки и подготовки для того, чтобы проводить масштабные сравнения или даже просто работать с общими понятиями. В противоположность этому исторические социологи строят свою работу вокруг теоретических вопросов: что является причинами революций, чем объясняется вариативность социальных пособий и льгот в разных государствах, как и почему со временем изменилась структура семьи, и др. Для социологического анализа все, что составляет отличительные черты каждого случая, вторично по отношению к тому, что сходно, для историков – наоборот. Социологи проводят системный анализ различий с целью найти закономерности и сконструировать теории, объясняющие все конкретные случаи.

Общее в подходах историков и исторических социологов – стремление объяснить, каким образом социальные акторы связаны рамками сделанного ими и их предшественниками в прежние времена. Исторические объяснения конструируются, чтобы понять, как человеческие действия, предпринятые в прошлом, порождают нас самих и формируют тот социальный мир, в котором мы обитаем и который ограничивает наши желания, убеждения, решения и действия. Особого внимания заслуживают не те процессы, что воспроизводят социальные и культурные структуры без значительных изменений, а относительно редкие события, благодаря которым структуры трансформируются. Поэтому объяснения с позиций исторической социологии должны различать несущественные повседневные действия человека и редкие моменты трансформации социальной структуры; объяснять, почему эти моменты случились в конкретное время и в конкретном месте, а не где-нибудь еще; показывать, как они делают возможным наступление позднейших событий.

В своей книге Лахман рассматривает семь крупных концептов через призму их изучения исторической социологией: капитализм, революцию, империю, государство, неравенство, гендер, культуру. Автор представляет и сравнивает подходы главных исторических социологов, идущих по «срединному пути» между максимально абстрактными (сугубо социологическими) и слишком конкретными (сугубо историческими) объяснениями. Это позволит, на его взгляд, создать основу для предсказания будущих социальных и социально-природных кризисов и того, как они будут протекать. Таким образом, полагает Лахман, изучение прошлого поможет обществу подготовиться к будущему и придать исторической социологии вполне прикладной и прагматичный характер.

Дмитрий Травин

Историческая социология в «Игре престолов»

Санкт-Петербург: Страта, 2020

Дмитрий Травин многим известен как петербургский экономист и журналист, а последние двенадцать лет – и руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге. Он автор множества статей и книг научно-популярного жанра, в которых умно и тонко излагает точку зрения просвещенного российского западника на современные отечественные реалии. В общем, представитель вымирающей породы питерских либералов позднесоветской поры, читать которого, однако, по-прежнему интересно и полезно ввиду его огромного культурного багажа и легкого слога. Его новая книга, как следует из названия, посвящена набирающему популярность направлению обществоведения – исторической социологии. Но в отличие от Ричарда Лахмана, анализирующего самые продвинутые работы исторических социологов, Травин решил «проехаться на хайпе» всем известного телесериала, чтобы донести до читателя важные мысли из арсенала не столько исторической социологии, сколько многократно раскритикованной историческими социологами теории модернизации.

И это у него получилось превосходно! Как Михаил Бахтин в свое время концептуально реконструировал жизненный мир средневекового европейца по текстам «Гаргантюа и Пантагрюэля», так Травин пытается логически объяснить важные особенности и принципы функционирования вымышленного мира Джорджа Мартина. По его мнению, если отбросить драконов и магию, мир Вестероса очень напоминает реальное европейское Средневековье примерно X–XI веков, то есть за несколько сот лет до начала формирования Современности. Мартин, пишет он, «разложил реальную жизнь той эпохи на элементы, из которых она складывалась, затем перемешал их и, наконец, сконструировал на базе этого материала свой собственный мир». Заметим, элементы реальные, а не вымышленные! Поэтому знакомство с миром Вестероса, считает автор, вполне способно побудить молодого человека к занятиям серьезной наукой (например, историей или социологией), как прежде таким распространенным побудительным мотивом были исторические романы Вальтера Скотта.

По мнению Травина, «Игра престолов» может стать хорошей отправной точкой в изучении процесса формирования Современности на базе Средневековья. Он перечисляет основные вопросы, стоящие перед исторической социологией: почему одни страны богатые, а другие – бедные? Почему в одних успешно формируется демократия, а другие страдают от авторитаризма? Почему и как распадаются империи? Как устроено судопроизводство? Как появляется и почему сохраняется неравенство людей? По каким причинам возникают революции? Травин находит в телесериале отличный материал для размышлений над ними. Главный прием, к которому прибегает автор, таков: он фиксирует какую-то характерную особенность мира Вестероса, отличающую его от средневековой Европы, и задается вопросом: а почему так? И затем отвечает на него с привлечением материалов истории реального западного мира.

Возьмем для примера такой вопрос: почему ни в одном из королевств «Игры престолов» нет парламента? Ведь в Европе они, как известно, существуют начиная с XII века. Ответ Травина таков: парламент появляется там, где у монарха возникает потребность в значительных финансовых ресурсах на набор/содержание наемной армии, а собственных королевских денег на это не хватает и в долг взять достаточную сумму тоже не получается. В европейской истории такая потребность впервые возникла в Англии в период Столетней войны, когда монарху потребовался источник доходов для завоевания Франции. Феодальная традиция не знала таких прецедентов, и королям пришлось создать переговорную площадку для того, чтобы договариваться с элитами о порядке и условиях введения налогообложения. Наемная армия воевала существенно эффективнее феодальной, и постепенно английский пример вдохновил на создание наемных армий (а значит, и парламентов) Францию, позже и другие европейские страны подтянулись. Напротив, в Вестеросе все армии – это в основном феодальные ополчения, ни одна из враждующих сторон еще не создала механизма регулярного изъятия средств населения для финансирования наемников. Поэтому нет и парламента – он просто (пока) не нужен. Нет парламента – нет и демократии, сплошной феодализм.

Но на этом выводе Травин не останавливается, он исследует трансформацию реальных средневековых парламентов, поначалу сильно отличавшихся от современных. И далее, как видный апологет теории модернизации, ободряет тех, кто разочаровался в России и уверовал, что в нашей стране ничего не меняется столетиями и мы навсегда отстали от прогрессивного Запада. Нет, говорит автор, меняется, просто медленно и оттого не очень заметно. Он уверен, что Россия идет тем же путем, что и Запад, просто стартовала позже и пока не достигла того уровня общественного развития, который мы наблюдаем в Европе и считаем, во-первых, имманентно ей присущим, а во-вторых, принципиально недостижимым для нас. Травин пытается вдохнуть исторический оптимизм в русских западников, принимающих путинскую эпоху за тупиковую в российской истории, а саму эту историю – как цикл, движение по кругу, а не прогрессивное, хотя и медленное и сложное, но все-таки развитие в том же направлении, в каком развивается Запад. «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!» А кто не верует – может сам прочитать и вынести свое суждение о том, насколько удачно Травин интерпретирует историю с целью отыскать в ней причины, мотивы и механизмы формирования Современности, какой мы ее знаем.

Эрик Хобсбаум

Бандиты

М.: Университет Дмитрия Пожарского; Русский фонд содействия образованию и науке, 2020

В одной из первых своих книг знаменитый британский ученый-марксист Эрик Хобсбаум изучает феномен «социальных бандитов», вписывая его в социальный и исторический контекст различных стран и эпох. «Бандиты одновременно бросали вызов экономическому, общественному и политическому порядку, провоцируя тех, кто держал в своих руках власть, закон и контроль над ресурсами либо претендовал на них». Поэтому бандитизм не может существовать «вне социально-экономических и политических режимов, к которым обращены его вызовы». Обычно бандиты происходят из крестьян, большинство из которых «осознавало себя как группу, стоящую отдельно и ниже по отношению к богатым и/или власть имущим». Такие отношения порождают неявное возмущение, и бандитизм «делает явной возможность отказа от собственной неполноценности». Он – вызов общественному порядку, построенному на несправедливости.

Исторически бандитизм возникает, когда появляются классы и государства, и развивается по мере проникновения капиталистических отношений в сельские территории. Или, как вариант, когда традиционное сельское общество противостоит наступлению другого сельского (например, оседлые земледельцы против скотоводов) или городского общества, или иностранных обществ и других государств. Поэтому «бандитизм, как выражение коллективного сопротивления, был очень распространен», получая заметную поддержку всех слоев традиционного общества, включая порой и власть имущих. Ибо «все они противостоят надвигающейся мощи внешней власти и капитала».

Это явление «одно из самых универсальных… известных истории», так как отражает сходство ситуаций в разных крестьянских сообществах от Китая до Перу. Бандитизм характерен для обществ, «находящихся между переходной фазой родоплеменного уклада и современным типом промышленного капитализма, включая фазу разрушения родового общества и перехода к аграрному капитализму». Современные аграрные системы, где отсутствует традиционное крестьянское общество как основа, социальный бандитизм не порождают.

Хобсбаум рассматривает бандитизм в контексте контроля властей над территориями и населением, которые они считают своими, но реально далеко не всегда могут эту декларацию реализовать. Особенно плохо это удавалось в доиндустриальную эру в бедных, сельских, труднодоступных и приграничных местностях. Власть видит в бандитах прежде всего своих конкурентов по борьбе за влияние на население и его грабеж. «Бандиты по определению отказываются подчиняться… сами являются потенциальными центрами власти». И если прежде у государств не хватало материальных средств, чтобы постоянно контролировать население (что и создавало благоприятные условия для распространения бандитизма), то теперь это уже не так.

Власть довольно редко теряла устойчивость настолько, чтобы бандитские главари могли всерьез претендовать стать ее заменой; обычно они удовлетворялись более или менее безопасным существованием в определенных областях, не выходя за их пределы и не пытаясь упрочить свое господство через создание собственных государств. Наоборот, «в конечном счете им все равно приходилось договариваться» с превосходящей их властью.

С приходом индустриализации, которая потребовала улучшения коммуникаций и обеспечила кратный рост военной и информационной мощи, бандитизм постепенно сошел на нет; исключения – эпизоды резкого ослабления власти, которые тут же оборачиваются взрывом бандитизма (например, в ходе Первой русской революции, в процессе развала империи Цин в Китае и др.). Как результат, бандитизм остался в прошлом, если не брать в расчет failed states, где он цветет буйным цветом и сегодня. Слабость власти всегда содержала и содержит потенциал роста бандитизма, но если прежде такая ситуация была повсеместной, то сегодня это скорее исключение из правил.

Верно и обратное: разгул бандитизма есть признак опасного ослабления власти, которое со временем может привести к ее полному краху. «Сочетание экономического развития и эффективных коммуникаций и государственного управления лишает любой бандитизм (включая социальный) его питательной среды». Например, в царской России он исчез уже к середине XIX века (исключение – окраины, населенные национальными меньшинствами). Современный мир почти уничтожил его, «заменив собственными формами примитивного бунта и преступления».

Социальная составляющая бандитизма – главный фокус исследовательского интереса автора. Социальный бандитизм «помогает слабым против сильных, бедным против богатых, защитникам справедливости против власти несправедливых; а его политический импульс делает самих бандитов людьми власти». Суть социального бандита – «крестьянин вне закона, преступник в глазах феодала-землевладельца и государства. Но он находится внутри крестьянского сообщества, которое расценивает его как героя, защитника, мстителя и борца за справедливость». Бандиты могут получать поддержку даже от местных землевладельцев, если речь идет о сопротивлении «историческому наступлению своих центральных правительств или иностранных государств». Борьба за справедливость и интересы традиционного сообщества – то, что отличает социального бандита от обычных криминальных банд или тех сообществ, для которых набеги являются частью образа жизни (бедуины, абреки). Социальный бандит и помыслить не может о воровстве урожая у крестьян на своей территории!

Социальный бандитизм повсеместно обнаруживается в традиционных аграрных обществах, которые «подавляются и эксплуатируются землевладельцами, городами, правительствами, законниками и даже банками». Он эпидемически распространяется в периоды резкого обеднения и экономических кризисов, а в бедных и скудных районах носит к тому же сезонный характер. Периодические нехватки урожая и нерегулярные катастрофы, войны, завоевания, слом системы управления всегда умножали бандитизм.

В других ситуациях – тотального распада общественного порядка – «бандитизм может стать провозвестником или спутником значительных социальных изменений, таких как крестьянские революции». Он просто симптом кризисов и общественного напряжения. Собственных идей, отличных от идей крестьянства, у бандитов нет – «они активисты, а не идеологи и пророки, от которых можно было бы ожидать нового видения или проектов». Если у них и бывает программа, то она сводится к восстановлению «старого доброго порядка», уклада, при котором все «так, как должно быть». В этом смысле социальные бандиты – отнюдь не революционеры, а консерваторы или в лучшем случае реформисты.

Тем не менее бандитизм сам по себе «не является социальным движением. Он может быть суррогатом движения» или может замещать его, если институционализируется в агрессивной и бескомпромиссной части крестьянства. Но обычно бандиты как личности – просто «крестьяне, которые отказываются подчиниться и тем самым выделяются среди своих односельчан». Хобсбаум выделяет три главных формы социального бандитизма: благородный разбойник (Робин Гуд), простой боец сопротивления («гайдук») и потенциальный носитель террора («мститель»), – и подробно анализирует каждую из них.

Впрочем, два обстоятельства могут обратить скромные социальные задачи бандитов в подлинно революционные движения. «Первое – это превращение их в символ, в знамя сопротивления всего традиционного уклада силам, разрывающим и уничтожающим его». Второе – моменты социального апокалипсиса, когда рушится вся структура общества. «В такие времена бандитов смывает прочь вместе со всеми», они присоединяются к крестьянской революции или паразитируют на ней. Разросшиеся банды могут дорасти до целых крестьянских армий или даже «превратиться из бандитов в солдат революции». Присоединяясь к более широкому движению, бандитизм становится частью той силы, которая может изменить общество, – и меняет его.

Но даже если этого не происходит и бандитизм исчезает из социальной жизни, он остается с нами в виде рассказов, баллад и других видов народного эпоса: «если мы удалим весь местный колорит и социальную структуру бандитизма, то остается стойкая эмоция и неизменная роль героев. Остается свобода, героизм и мечта о справедливости». В этом – залог долгой памяти о социальных бандитах, на многие века переживающей свои реальные прототипы или даже творящей их без всякой реальной основы – как Робин Гуда или Хоакина Мурьету.

Иммануил Валлерстайн

Анализ мировых систем и ситуация в современном мире

М.: Университетская книга, 2001

Эта книга знаменитого американского социолога, родоначальника мир-системной теории, может стать хорошим первым знакомством с основами его подхода, без которого понять современный мир очень сложно. Главное в этом подходе – представление о капитализме как о глобальной, а не национальной системе. Это представление, будучи примененным к нашим реалиям, сжигает дотла фантазии об «особом пути России», непостижимой русской душе, таинствах нашей загадочной евразийской цивилизации и прочие порождения реакционной романтики разных эпох. Из него следует, что развитие нашей страны определяется прежде всего движением мировой капиталистической системы, которая сформировалась около 500 лет назад и сегодня находится на очередном крутом повороте своей истории.

Место России в этой системе и определяет главные особенности ее существования и развития. Это место не в центре мир-системы (там находятся Запад и Япония), но и не на ее глубокой периферии (там Латинская Америка, Африка, Арабский Восток). Мы – так называемая полупериферия, недостаточно развитая, чтобы интегрироваться в ядро, центр мир-системы, но слишком развитая, чтобы смириться с ролью вечного и безгласного донора мир-системы. И так как капитализм иерархичен (возможности для желающих занять в нем высокое место ограничены), за это место приходится бороться, причем в исходно неравных условиях. Такая борьба требует всемерного напряжения и даже перенапряжения сил, но, увы, весьма редко завершается успехом. Эту борьбу и ведет Россия – и регулярно ее проигрывает, но с поражением не смиряется и после нескольких лет или десятилетий «зализывания ран» обязательно предпринимает новую попытку.

Валлерстайн (1930–2019), в свое время бывший надеждой американских теоретиков модернизации, довольно рано понял ограниченность своей теории, усматривавшей рецепт преодоления разрыва между развитыми и развивающимися странами в технической и финансовой помощи первых – вторым. Вся эта помощь, порой довольно масштабная, разрыв не сократила, а только увеличила. Модернизация не устранила отсталость и зависимость третьего мира от первого, а воспроизвела ее и даже усилила, потому что не подрывала, а консервировала иерархический характер мир-системы. С точки зрения Валлерстайна, одни страны развиваются за счет других (отсюда и ожесточенные конфликты, и войны), а экспансия самого капитализма бесконечна и безудержна, и остановить ее может лишь достижение физических и иных пределов расширения.

В этой связи триумф неолиберализма в 1990-х годах, когда территория бывшего СССР и «восточного блока» в целом стала добычей капиталистов, означает, как ни парадоксально, приближение глубокого кризиса системы: ей становится просто некуда экстенсивно расширяться. Дальше – только интенсивное развитие, перестройка, а она всегда болезненна и конфликтна. Капитализм активно эксплуатирует до- и некапиталистические элементы общественной и экономической жизни, и только эта эксплуатация создает столь важную для него возможность неэквивалентного обмена, перекачивающего ресурсы с периферии в ядро системы; но что делать, когда капитализм восторжествовал практически везде и столь любимая капиталистическими гуру оптимизация всех и всяческих издержек устранила возможности для такой перекачки?

Интересен взгляд Валлерстайна на роль СССР в мир-системе. Как известно, мирное сосуществование и холодная война между Западом и Востоком считались «соревнованием двух систем» (социализма и капитализма) за то, кто лучше реализует стремление человека к свободной и счастливой жизни. На взгляд ученого, «СССР всегда оставался частью и участником капиталистической мироэкономики и никогда не находился вне ее». Коммунистические режимы демонстрировали некоторые формы «отклоняющегося поведения» в частностях, но в главном исповедовали ту же самую капиталистическую логику, пусть даже на Западе ее проводили прежде всего частные предприниматели, а на Востоке – государство. От этих отличий пришлось отказаться в 1989–1991 гг., но фундаментального влияния на судьбу мир-системы крах СССР не оказал.

Россия остается полупериферией, причем ее политическое влияние «в очень большой степени основывалось на мощи… военного аппарата». Россию и Китай Валлерстайн считал странами, чья роль в мир-системе наименее определенна: «они будут относительно важными зонами внутренних социальных потрясений, которые примут форму как традиционного классового конфликта, так и требований от имени этно-национального самосознания». И, конечно же, Россия «не сможет найти какого-то укрытия от потрясений, свойственных миросистеме в целом. Крах коммунизма отнюдь не покончил с трудностями капитализма, сам этот коллапс является одной из основных причин текущих дилемм капиталистической системы».

Что же это за дилеммы? Как считает Валлерстайн, современная миросистема вступила в эпоху перехода, «она стоит перед точкой бифуркации и перед периодом великих родовых мук и повсеместного хаоса». В течение ближайших 25–30 лет «мир эволюционирует к новому структурному порядку, который может быть будет, а может быть нет, лучше, чем современная система, но, несомненно, будет иным». Это может быть как начало нового периода в истории миросистемы, так и ее крах в целом, переход к принципиально новой миросистеме. В обоих случаях «климат будет бурным».

Если второй сценарий труднопредсказуем (за последние 500 лет не происходило ничего подобного), то первый более или менее понятен и означает смену гегемона мироэкономики, как это происходило уже трижды. Исторически ее первым гегемоном была Голландия, затем Британия и наконец – США. Каждый раз переход был длительным и конфликтным, реализуясь через многолетние войны (включая две мировые). Стандартный сюжет такой войны: против действующего гегемона выступает претендент, но терпит поражение. Однако победа оказывается пирровой: сам гегемон выходит из противостояния настолько ослабленным, что через некоторое время вынужден «сдать вахту» и отойти на вторые роли. Гегемоном же становится страна, которая помогала прежнему лидеру в его противостоянии с неудачливым претендентом. Скажем, в XX веке США (новый гегемон) помогали Британии (текущий гегемон) выстоять против Германии (претендент), а затем сменили ее в качестве лидера. Таким образом, разворачивающийся сейчас конфликт между США (текущий гегемон) и Китаем (претендент) вполне может закончиться победой третьей силы, которая поможет США выстоять, а затем присвоит плоды победы ослабленного и деморализованного игрока.

Книга «Анализ мировых систем» написана в начале 1990-х годов, но совершенно не потеряла актуальности – наоборот, все кризисы и потрясения последующих лет только подтверждали верность прогноза Валлерстайна. Первая часть работы посвящена различным аспектам формирования и функционирования миросистемы, ее политической экономии и геокультуре (авторский термин, означающий культурно-идеологический аспект миросистемы, что подчеркивает ее наднациональный и глобальный характер). Вторая – общественным наукам, их возможностям и вызовам для них в современном мире. Автор затрагивает множество самых разных вопросов и проблем, но всегда делает это, с одной стороны, исторично, а с другой – концептуально, в рамках разработанной им парадигмы «миросистемы».

В завершение приоткроем завесу над этим, возможно, столь же известным, сколь и малопонятным термином. Валлерстайн отрицает возможность «национального развития», то есть развития страны как отдельной системы, по крайней мере на протяжении последних 500 лет. Целостной социальной системой, в отличие от национального государства, он считает миросистему, а именно – капиталистическую мироэкономику. Это «общность с единой системой разделения труда и множественностью культурных систем». До ее возникновения существовали также мини-системы, содержащие в своем составе «полное разделение труда и единые культурные рамки. Такого рода системы можно найти только в очень простых аграрных или охотничье-собирательских обществах». Миросистемы возможны двух типов: с общей политической системой (назовем это мир-империей) или без нее (мир-экономика). Испанская империя при Габсбургах предприняла попытку объединить под своим скипетром мир, но ее усилия не принесли успеха – и на развалинах несостоявшейся гегемонии родилась капиталистическая мир-экономика, в которой мы живем до сих пор.

Георгий Дерлугьян

Как устроен этот мир. Наброски на макросоциологические темы

М.: Издательство Института Гайдара, 2013

Ученик Иммануила Валлерстайна, выходец из СССР, работающий в США, Георгий Дерлугьян занимается исторической социологией. Цель его книги – «ввести в широкий оборот фундаментальные теории последнего поколения, изобретенные для объяснения того, как возник, как устроен и как изменяется наш современный мир». Историческая социология изучает сложные материи, поэтому речь в книге идет «о становлении государств, возникновении классов и наций, противоречиях бюрократии и политического господства, истоках религиозных верований, о капитализме и кризисах, о социалистических движениях и революциях». Повестка, как видим, безразмерна, но автор фокусируется на трех темах: макросоциологии (мир как историческая система), социологии постсоветского пространства и проблемах современного обществознания как науки. Жанр – научно-популярный, стиль – легкий, так что отлично подходит для знакомства с последними достижениями исторической социологии.

Для разминки возьмем тему Октябрьской революции. Почему победили большевики? Поздняя Российская империя совершила впечатляющий модернизационный скачок, но его результаты оказались совершенно недостаточны, чтобы на равных с великими державами Запада решать судьбы мира. Напротив, перемены «усугубляют зависимость от западных кредиторов и все равно не поспевают за ростом крестьянского населения, которому отчаянно не хватает ни земли, ни рыночных возможностей, ни современной образованности». Россия в 1900-е годы опасно балансирует на грани между имперской Европой и колониальной Азией, то есть между ролями империалистического хищника и его жертвы.

Секреты успеха европейцев в завоевании всего мира известны. Во-первых, «капитализм с его бесконечным стремлением к новым рынкам и техническим инновациям». Во-вторых, «рациональная бюрократия, способная выстроить государственную власть ранее невиданной глубины проникновения в общество». В-третьих, «„органическая солидарность“, чувство принадлежности к великой Нации и равноправной Республике, пришедшее на смену традиционному крестьянскому послушанию авторитетам церкви и монархии». По всем трем параметрам царская Россия ощутимо отставала: «лишь очаговая индустриализация, поверхностная бюрократизация и хронический раздрай в идейно-эмоциональной сфере, где крестьянство грозило помещикам пугачевщиной, интеллигенция противостояла власти, а подчиненные национальности мечтали о независимости».

Секрет победы большевиков – в том, что они «добились прорыва во всех трех направлениях». Они не просто взяли власть, они смогли ее удержать, что гораздо сложнее! Только политический талант Ленина и организационный – Троцкого смогли решить эту задачу, но как именно? «Уже в ходе Гражданской войны Ленин заложил основы организационной архитектуры СССР: номенклатурный аппарат, военно-плановое хозяйство, национальные республики. Эти институты обеспечивали выживание СССР в течение трех поколений. Они же СССР и похоронили».

Номенклатура выросла из института политкомиссаров, придуманного еще якобинцами и необходимого, чтобы Красная армия не разбежалась под ударами белых. Но «большевики пошли дальше, сплавив воедино мессианскую идею с методами военной диктатуры и сделав это повседневным госуправлением». Так возникла непредусмотренная Вебером разновидность бюрократии – харизматическая, «соединившая силу государства с идеей прогресса и преодоления старого мира».

Увы, харизматичность этой бюрократии оказалась ограничена всего одним-двумя поколениями. Корни распада СССР отыскиваются уже в 1950-х годах, то есть во времена Хрущева. «Успешная командная система создает собственных могильщиков. Прежде всего это сама номенклатура, которой просто хочется жить без страха перед диктатором». Желание резонное, однако, «решая свои малые обывательские задачи, чиновничество помимо своей воли заклинивает систему управления». Ровно это мы и увидели во времена Брежнева: застой, коррупцию и общую деморализацию общества.

Командный (он же советский) вариант индустриализации имеет «ограниченный срок действия, примерно одно поколение». Затем командную систему начинает разрывать давление сверху (от чиновничества) и снизу (от «новых средних слоев специалистов, интеллигенции и рабочей аристократии» – они, в отличие от забитых крестьян, имеют куда большие потребности и ожидания). На повестку дня встает демократизация режима: «верхи не могут и боятся (за себя самих) использовать террор по-старому, а подчиненные не желают терпеть до гроба, как их родители». Таковы причины горбачевской перестройки – настолько плохо спланированной и осуществленной, что смена режима сопровождалась совершенно необязательным при этом распадом страны.

Что же дальше? Средние слои сломали социалистическую систему, а взамен получили, кроме свободы торговли и открытых границ, еще и крах советской индустрии, на которую все они прямо или косвенно работали. Элита же – спасибо финансовой глобализации! – вовремя обнаружила лазейки в «офшорные финансы, где не надо препираться с подчиненными из-за зарплат и плановых заданий». Началась каннибализация скопленных советской властью ресурсов, призрачное торжество «трофейной экономики». Рациональное на индивидуальном уровне, поведение элит оказало катастрофическое влияние на страну в целом. Произошла демодернизация, страна откатилась с позиции сверхдержавы – в мировую полупериферию. Даже в самой элите стали умножаться социальные проблемы: «дети, выращенные в частных школах за рубежом, могут стать отчужденными иностранцами в собственной семье».

Из этого тупика есть два пути, и самый вероятный – «Римская империя времени упадка», то есть длящаяся деградация на основе распродажи фамильных ценностей и неумолимое наступление новых Темных веков. Другой выход – новая модернизация, но какими силами? «Диктатура развития», модная в XX веке, больше не работает: ресурс крестьянского долготерпения и бездонной демографии давно исчерпан. Поэтому с середины XX века «мы и ходим по кругу, пытаясь нащупать конфигурацию, при которой государство „расклинило“ бы своих чиновников и допустило… самоорганизацию гражданского общества на основе новых средних классов специалистов и квалифицированных работников. Только вот чтобы выступать, надо прежде иметь надежную работу», – а ее в постсоветской России ни у кого, кроме чиновников, нет.

Майкл Хардт, Антонио Негри

Империя

М.: Праксис, 2004

Нашумевшая книга двух радикальных идеологов, американца и итальянца, была написана между войной в Заливе (1991) и войной НАТО против Югославии (1998). Она посвящена изменениям в мироустройстве, стартовавшим в результате окончательного исчезновения всех барьеров на пути капиталистического рынка. Распад колониальной, а затем и социалистической системы привел к «непреодолимой глобализации экономических и культурных обменов. Вместе с глобальным рынком и глобальным кругооборотом производства возникает и глобальный порядок – новая логика и структура управления, короче говоря, новый вид суверенитета». Этот новый, всемирный политический субъект, регулирующий глобальные обмены, эта новая суверенная власть и является главным предметом анализа Хардта и Негри. Она идет на смену суверенитету национальных государств, который постепенно разрушается под воздействием сил глобального рынка. Их законодательство постепенно перестраивается так, что наднациональное право постепенно начинает определять право внутреннее. Самый яркий признак этого – повсеместное признание Западом так называемого права на вмешательство, обосновывающего возможность и легитимность войны против любых несогласных «во имя высших моральных принципов под предлогом возникновения чрезвычайных обстоятельств» (именно так, к примеру, обосновывалась война против Югославии).

Суверенитет, таким образом, не уходит от государства к транснациональным компаниям или локальным сообществам, как утверждают либералы, а перемещается на уровень выше. Он принимает «новую форму, образованную рядом национальных и наднациональных органов, объединенных единой логикой управления». Эту глобальную форму авторы и называют Империей, потому что, подобно Римской империи, она представляет себя как всеобщую, вечную и тотальную. Каковы ее важнейшие атрибуты? Во-первых, «отсутствие границ: ее владычество не знает пределов». Во-вторых, вечность: это «порядок, который на деле исключает ход истории и таким образом навсегда закрепляет существующее положение». В-третьих, тотальность: ее власть «распространяется на все уровни социального порядка, достигая самых глубин социального мира… Она не только регулирует отношения между людьми, но также стремится к непосредственному овладению человеческой природой», это «совершенная форма биовласти».

Новизна и в том, что Империя управляет не прежними – жесткими и однозначными, – а новыми, «смешанными, гибридными идентичностями, гибкими иерархиями и множественными обменами посредством модулирования командных семей». Иными словами, это тип власти, адаптированный к новой текучей, изменчивой и смешанной реальности глобального капитализма. Эта реальность отменяет прежнее деление планеты на первый, второй и третий миры: «все стало настолько запутанным, что мы непрестанно обнаруживаем третий мир в первом, а первый – в третьем». Она также снижает значение промышленной рабочей силы, на которую прежде опиралось левое революционное движение. Приоритет уходит к «рабочей силе, ориентированной на межперсональную кооперацию», что обессмысливает такие формы борьбы, как профсоюзы и рабочие партии. Создание богатства в новом мире все больше превращается в «биополитическое производство, производство самой общественной жизни». Главными индустриями вместо сельского хозяйства и промышленности становятся медиа, реклама, пропаганда, образование и другие, непосредственно влияющие на формирование сознания и поведение человека.

Кто главный бенефициар Империи? Авторы фиксируют, что занять в ней привилегированное место удалось США – прежде всего благодаря специфике их управляющих структур, весьма далеких от структур прежних европейских колониальных империй. Однако ни Америка, ни другие национальные государства «не способны стать центром империалистического проекта. Империализм ушел в прошлое. Ни одна нация отныне не станет мировым лидером». Старый Империализм умер – да здравствует новая Империя! Ее новизна выражается, в частности, в отказе от привязанности к территории, ее границам и центру. «Это – децентрированный и детерриториализованный» аппарат управления, который постепенно включает все глобальное пространство. На смену былым конфликтам между империалистическими державами пришла идея единой власти, все больше определяющая их политику. Войны остаются, но не между державами, и между Империей как целым и теми, кто угрожает ее диктату.

Такие войны одновременно низводятся до статуса обыкновенной полицейской акции и сакрализуются как наказание Врага, подрывающего моральный порядок. «Легитимность имперского порядка служит обоснованием использования полицейской власти», а действия «полиции» демонстрируют эффективность имперского порядка. Так можно ли противостоять Империи? Этот вопрос для авторов, отдавших жизнь поиску путей разрушения капиталистического порядка, самый главный. Они считают, что Империя, имеющая в своем распоряжении огромные силы угнетения и разрушения, тем не менее создает и «новые возможности для сил освобождения». Прежде всего, альтернативные силы тоже больше не скованы национальными границами и становятся по-настоящему глобальными (то, чего не удалось достичь коммунистам с их «пролетарским интернационализмом»). Поэтому «моральная позиция каждого человека и гражданина теперь соизмерима только с рамками Империи», что ставит под вопрос прежние «идеи и практики справедливости, наши средства надежды».

Благодаря этому может возникнуть и «Контр-Империя – альтернативная политическая организация глобальных потоков и обменов». Борьба за нее уже началась, и в один прекрасный день – через создание новых форм демократии и новых созидательных сил – может вывести нас «по ту сторону Империи».

Империализм

Арнольд Тойнби

Постижение истории

М.: Прогресс, 1991³

В мире разворачивается очередная война за гегемонию. Эта война – не первая и не последняя. Примерно с XVI века такие войны приобрели характер мировых (даже если не все из них именуются так официально). Это значит, что никому в мире не удастся остаться в стороне – всем придется выбрать, с кем быть, а если не хотите, то выбор за вас сделают другие. Но почему в таких войнах одни страны, даже не обладающие большими видимыми преимуществами, обоснованно претендуют на роль гегемона, а другим суждено быть лишь площадкой для чужого соперничества? Как возникают и разрушаются великие державы мирового уровня? И почему одни из них оказываются способны выйти далеко за пределы традиционного обитания и создать целые цивилизации, а другие обречены замкнуться в узких границах – этнических, религиозных, культурных? Эти вопросы всегда волновали историков. Свой ответ на них есть у великого англичанина XX века Арнольда Тойнби. И это ответ не только историка, но и философа, и антрополога, и исторического социолога. Для него именно цивилизация, а не отдельная страна, является основной единицей человеческой истории и социологии.

Тойнби насчитывает в истории два десятка цивилизаций, многие из которых (например, древнеегипетская или эллинистическая) давно уже не существуют. Нынешние цивилизации он увязывает с исчезнувшими в особые последовательности – триады. Среди них минойская – эллинская – западная цивилизации, минойская – эллинская – православная цивилизации, минойская – сирийская – исламская цивилизации, шумерская – индская – индуистская цивилизации. Историк ставит три главных вопроса применительно к цивилизациям: как они образуются (генезис цивилизаций)? Как они развиваются (стимулы и механизмы цивилизационного развития)? И как они деградируют и распадаются (надломы и распад цивилизаций)? Рассуждая о генезисе, Тойнби отвергает такие объяснения, как расовый фактор (цивилизацию создает молодая, поднимающаяся, культурно самобытная раса) или фактор среды (цивилизация возникает в специфической природной среде – скажем, в русле великой реки или на большой степной равнине). Цивилизация, по его мнению, возникает в примитивном обществе при условии выделения из него творческого меньшинства – людей прометеевского типа, первооткрывателей, творцов, придающих импульс развитию и качественному изменению общества. Первобытное, примитивное общество стабильно и статично, им руководят вожди и шаманы, а масса подражает (здесь Тойнби использует понятие «мимесис») старшему поколению и/или умершим предкам. Затем происходит динамический толчок, начинается быстрое развитие и движение, мимесис переориентируется на творческих личностей, на будущее, а обычай как главный социальный регулятор увядает. Со временем цивилизации теряют динамический заряд, творческое меньшинство превращается в правящее, теряя свой творческий характер. Остальная часть общества образует «внутренний пролетариат». Есть еще пролетариат внешний – это варварские и полуварварские соседи, обычно окружающие цивилизацию и эксплуатируемые ею.

Еще одна ключевая идея Тойнби – связка «Вызов-и-Ответ». Именно таков, по его мнению, механизм формирования и выживания цивилизации. Вызов – это угроза, внешняя или внутренняя, экологическая или технологическая, военная или экономическая. Цивилизация складывается как ответ на такой вызов; если ответ не найден, цивилизация не возникает. Дальше – больше: цивилизация постоянно сталкивается все с новыми вызовами, и нахождение ответа на каждый из них ведет к новым вызовам! Вызовы Тойнби выделяет самые разнообразные: вызов сурового климата (с ним встретились египетская, шумерская, китайская, майянская, андская цивилизации), новых земель (минойская цивилизация), внезапных ударов от соседних обществ (эллинская цивилизация), постоянного внешнего давления (русская православная, западная цивилизации) и ущемления (общество, утратив нечто жизненно важное, направляет свою энергию на выработку свойств, возмещающих потерю). В общем, «и вечный бой! Покой нам только снится…» Но этот бой – лучшее, что может случиться с цивилизацией. Ведь без вызова нет стимула к развитию, к обновлению, а есть только стимул к загниванию и разложению. Впрочем, не на всякий вызов может быть дан адекватный ответ, и тогда цивилизация обрекает себя на все новые и новые раунды борьбы все с тем же самым вызовом (например, повторяющиеся вторжения кочевых племен) – крутится как белка в колесе, пока не падет замертво.

Прекращение развития означает смерть цивилизации, иногда быструю, иногда замедленную (так, смерть древнеегипетской цивилизации, по Тойнби, произошла в результате отражения нашествия Гиксосов задолго до нашей эры – но в полумертвом, законсервированном состоянии Древний Египет просуществовал еще почти две тысячи лет). Интересный феномен – «универсальное государство» – автор находит в фазе распада, после того как творческие силы цивилизации уже надломлены. Это «бабье лето» цивилизации, «последний всплеск тепла перед сыростью осени и холодом зимы». В этот «момент оживления в ритме распада» обычно и возникает «универсальное государство». Оно продукт доминирующих меньшинств, когда-то бывших творческими. Его установление – симптом распада и в то же время «попытка взять его под контроль, предотвратить падение в пропасть». Установлению универсальных государств обычно предшествует чужеземное вторжение; ответный импульс бывает настолько силен, что позволяет устранить агрессора и воспользоваться его институтами. Увы, век универсального государства конечен, как конечен и период цивилизационного оживления. Государство, впрочем, может быть отреставрировано на какое-то время, ведь оно «одержимо почти демоническим желанием жить», да и «сами жители универсального государства неизбежно воспринимают свою страну не как пещеру в мрачной пустыне, а как землю обетованную, как цель исторического прогресса». Нельзя поддаваться такой иллюзии – она лишь следствие понятного стремления государства «выглядеть так, словно именно оно и есть конечная цель существования», являясь на самом деле просто фазой цивилизационного распада.

Русская православная цивилизация, подвергаясь вызову постоянного внешнего давления, долгое время играла роль европейского «форпоста» и пала перед татаромонголами. Однако она сумела выжить как «захваченное общество» – и затем изгнать захватчика, использовав его институты взамен разрушенных своих. В результате установилось Московское универсальное государство (при Иване III и Иване IV), которому помогла идея «Москва – третий Рим». Она представила Москву не просто как естественного правопреемника павшего Константинополя, но и как последний оплот православия, унаследовавший права и обязанности Рима, а именно его высокую религиозную миссию. После череды успехов Московское государство в XVII веке вдруг стало слабеть – в основном из-за революции в военном деле, обнаружившей превосходство Запада. Чтобы спастись, Петр Великий широко распахнул двери перед западной цивилизацией и отказался от культурной самобытности ради иностранной техники и оружия. Это сделало Россию членом западноевропейской семьи и позволило ей создать великую империю. Но петровская модернизация была деспотической, а поэтому во многом половинчатой и неглубокой. Это во второй половине XIX века привело к новому качественному отставанию: выигрывая войны доиндустриальной эпохи, Россия оказалась неспособной вовремя перейти на новые, индустриальные рельсы. Закономерный крах империи Романовых в войнах индустриального века освободил место для уникального марксистского государства. Возникла «первая незападная страна, признавшая возможность полного отделения сферы промышленного производства от западной культуры, заменяя ее эффективной социальной идеологией». Используя иностранную идеологию, чтобы возродить политику культурной самодостаточности, Сталин создал парадоксальное общество – в чем-то гипермодернизированное, а в чем-то катастрофически архаичное. Последствия краха этого кентавра приходится разгребать нам, его наследникам, путем поиска новой эффективной комбинации национальной культуры и западной техники и идеологии.

Питер Хизер

Восстановление Римской империи. Реформаторы церкви и претенденты на власть

М.: Центрполиграф, 2015⁴

Крупный британский историк Питер Хизер в своей книге рассматривает серию попыток восстановить Западную Римскую империю, формально исчезнувшую в 476 г. н. э. Что из них вышло и к чему это привело? Для начала разберемся с причинами краха величайшего государства, на протяжении почти пяти столетий контролировавшего Запад и Юг Европы, Запад Азии и Север Африки. По мнению Хизера, главная причина падения Рима – впечатляющий прогресс Центральной и Восточной Европы, произошедший «прежде всего благодаря импульсу, полученному от взаимодействия с Римской империей во всех областях жизни». К середине IV века в этой части света «увеличилось производство сельскохозяйственной продукции, значительно выросла плотность населения и экономические модели приобрели дотоле неизвестную сложность». Параллельно укрупнилась политическая организация европейских варваров, усилилась их военная мощь, сформировались могущественные новые государства. Демографическое и экономическое преимущество Рима сходило на нет. Искрой стало появление гуннов. Под их давлением варвары объединились в две могущественные коалиции – вестготскую и вандало-аланскую, – которые смогли силой захватить значительные территории в границах Римской империи. В результате была подорвана римская налоговая база, а с ней и военная мощь. Этим воспользовались другие варварские государства, ставшие отхватывать все новые куски римских владений. Империя оказалась в замкнутом круге: меньше территорий – меньше налогов – меньше войск.

Тотальное изменение баланса европейских сил в конечном счете уничтожило Рим, однако сама концепция империи оказалась на удивление живучей. На многих ее бывших территориях население в большей или меньшей целостности сохранило прежние социальные, экономические, судебные и культурные институты. Остались также римские идеи и некоторые административные учреждения. Варварские лидеры «видели много полезного для себя» в римском наследии. И некоторые из них, разумеется, попытались возродить империю под своим правлением. Хизер рассматривает три наиболее выдающиеся попытки, предпринятые королем остготов Теодорихом, восточно-римским императором Юстинианом и франкским королем, а затем императором Карлом Великим. Каждому из них удалось подчинить значительную часть бывшей имперской территории, но на относительно непродолжительный срок. Их проектам препятствовали обстоятельства раннего Средневековья.

Первым был Теодорих Великий, который на рубеже V–VI веков создал недолговечную «римскую империю готов». Он сплотил разнородные варварские племена, собрал мощную армию и получил в Италии источник обширной налоговой базы. Однако молодое государство не успело укрепиться и быстро стало жертвой распада династии Теодориха вскоре после его смерти. Не сумев сохранить единство восточных и западных готов, его наследники проиграли войну с Константинополем и потеряли все.

Попытка Юстиниана Великого, вернувшего в середине VI века под контроль восточных римлян Италию, часть Испании и Северной Африки, была более успешной. Однако восстановленная империя рухнула уже в первой половине VII века – под ударами сначала персов, затем аваров и, наконец, арабов. Две трети Восточной Римской империи были завоеваны приверженцами новой религии – ислама, и даже Константинополь одно время находился под угрозой падения. Экономика империи, потерявшей свои наиболее богатые азиатские и африканские провинции, рухнула, административный аппарат пришлось радикально перестроить, а на скудные средства – содержать значительные армии для защиты от арабов. Эти потери низвели мировую державу «к региональному восточно-средиземноморскому государству», чье будущее теперь напрямую зависело от того, был ли расколот или консолидирован мир ислама. Больше Византия не пыталась восстановить единство Римской империи, поскольку речь для нее теперь шла не о завоеваниях, а о выживании. Так эстафета имперского строительства перешла к наиболее удачливому из всех претендовавших на преемство всемирной власти «Вечного города» – к королю франков Карлу. Его империя просуществовала около полутора столетий…

Однако и она со временем распалась – в результате феодализации, которую историк описывает так: постепенно римская система налогообложения, худо-бедно функционировавшая при Каролингах, перестала существовать, поскольку короли постоянно поощряли своих соратников иммунитетом от уплаты налогов. Назначаемая администрация, поддерживавшая работу системы, превратилась в наследственную феодальную аристократию. Монархи лишились серьезных источников денежных средств, и даже суд перешел в руки местных князей и графов. Армия же стала феодальным ополчением. Как результат, «центральный государственный механизм больше не являлся окончательной гарантией статуса элиты посредством защиты их имущественных прав». Государство стало слабым и эфемерным, что лишило его возможности удерживать слишком большие территории. Внешняя экспансия тоже стала невозможна, поскольку на границах Европы выросли новые сильные государственные образования – Венгрия, Польша, Кордовский халифат и др. Примерно к 1000 г. воссоздание империи стало невозможным даже в принципе: базовый дисбаланс силы, прежде дававший шанс на складывание империи, исчез. Во многом это произошло, как и в начале первого тысячелетия, под давлением самого каролингского «имперского импульса», побуждавшего окраинные народы развиваться и укреплять свои собственные государства и одновременно дававшего им экономические, культурные и военные возможности для этого. С тех пор «Европа начала складываться как территория сосуществования более или менее равных сообществ». Уравнивание в развитии дало старт тысячелетию бесплодных войн за недостижимую гегемонию.

Однако новый вид империи все-таки родился, и это снова произошло в Риме! Правда, новая империя была не военной, а теократической. Все началось с возрождения церковной структуры, которое запустил Карл Великий. Именно он чрезвычайно богато одарил римских епископов – и имуществом, и землями, и правами. Религиозные реформы Карла Великого создали латинскую церковь с крепкими институциональными корнями – соборами и крупными монастырями, которую не смог поколебать даже процесс разрушения империи Каролингов. Наоборот, по мере ее ослабления и дробления стала расти потребность в юридическом и моральном арбитраже, и эту потребность постепенно стали удовлетворять папы. Была создана, по сути, новая юридическая система, базировавшаяся на папских посланиях к верующим, – «каноническое право», признанное во всех уголках тогдашнего западнохристианского мира. Христианские государства создавались и гибли, а империя папства только укреплялась. Она «сумела создать религиозное однопартийное государство, которое убедило большую часть населения латинской Европы согласиться» с папской идеологической и юридической программой. Это государство оказалось «во многих смыслах более могущественным и деспотическим, чем Первая Римская империя», и его расцвет длился долго – до XVI века и Реформации, а существование продолжается и теперь.

Эдвард Люттвак

Стратегия Византийской империи

М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2010 ⁵

Крупнейший современный американский военный исследователь Эдвард Люттвак одну из самых больших своих книг посвятил византийской стратегии. В отличие от пренебрежительного отношения к византийцам, обычно характерного для западных идеологов и политиков, он оценивает их чрезвычайно высоко, утверждая, что Империя «выработала стратегический метод, позволивший ей отражать волны завоевателей, накатывавшие одна за другой в течение более восьми веков». Дело в том, что Древнему Риму для обеспечения своей безопасности хватало одной только военной силы, финансируемой умеренными налогами и комплектовавшейся в основном добровольцами. У Византии, в отличие от него, таких огромных военных сил никогда не было. Хотя экономически она унаследовала самую выгодную часть Римской империи, с военно-стратегической точки зрения ее положение было гораздо опаснее, чем у римского Запада. На своей восточной границе она была вынуждена постоянно противостоять агрессивному Ирану, а затем сменившим его арабам и тюркам, причем без прежней возможности перебрасывать силы с Запада. На Балканах же она постоянно находилась под угрозой вторжений из Великой евразийской степи. Таким образом, Западная Империя обладала значительной стратегической глубиной, а угрожали ей только с Востока; Византия была такой глубины лишена и постоянно оборонялась одновременно с разных направлений. И в таких сложных условиях Западная Империя рухнула уже в 476 г., тогда как Восточная ухитрилась просуществовать до 1453 г.!

Несмотря на более высокую уязвимость, Византия выстояла, что дает однозначный ответ на вопрос, чья стратегия была эффективнее. Успех долго сопутствовал ей, потому что «ее правители сумели стратегически приспособиться к ухудшившимся обстоятельствам». Прежде всего, Константинополь научился полагаться «не столько на военную силу, сколько на всевозможные формы убеждения: вербовку союзников, запугивание врагов, стравливание старых и новых, а также потенциальных противников между собой». Если же приходилось воевать, то византийцы «старались не столько уничтожить врагов, сколько сдержать их: как для того, чтобы сберечь военную силу, так и потому, что нынешний враг завтра может стать союзником». Итак, «эпически долгое выживание» Византии есть следствие не стечения обстоятельств, а исключительно успешной стратегии. Ее результат – «стойкая способность столетие за столетием создавать непропорционально высокую мощь из любой военной силы… сочетая ее со всеми приемами убеждения и руководствуясь при этом более обширными сведениями». И все это – в отсутствие профессиональных дипломатов и разведчиков! А армия и флот этой страны были порой «настолько слабы (или противник настолько силен), что само выживание Империи становилось возможным только благодаря иностранным союзникам».

Стратегическими преимуществами Византии, носившими решающий характер в долгосрочном плане, Люттвак считает две унаследованные от Рима системы: 1) налоговую систему и реализующий ее фискальный аппарат, 2) финансируемую благодаря им профессиональную армию, чья боеготовность поддерживалась постоянными обучением и тренировками. Ни того, ни другого абсолютное большинство современных Византии держав не имело. Эти два преимущества дополнялись собственным достижением – высокой культурой стратегического управления, сформировавшейся уже к VII веку. Эта культура включала развитую военную науку, солидную традицию разведки и изощренную и высокоэффективную дипломатию. Так как Византия была лишена превосходящих ресурсов, сравнимых со временами единого Рима, ей «приходилось либо выжить за счет стратегии, либо не выжить вообще». И благодаря ей Империя выживала век за веком: «враги Империи могли разгромить ее войска и флот в сражении, но победить ее великую стратегию они не могли». Эта стратегия начала формироваться благодаря беспрецедентному вызову, брошенному Аттилой в середине V века. Гунны обладали гигантским и в то же время чрезвычайно подвижным войском, выстоять перед которым римляне не могли. В ходе противостояния с ним Константинополь разработал оригинальный стратегический подход, который лег в основу выживания Империи на длительную перспективу.

В чисто военном отношении тяжелая пехота как основная вооруженная сила Византии уступила место хорошо натренированным конным копейщикам и лучникам. Это повысило подвижность и убойную силу армии – не до уровня гуннов, но в значительной степени. Еще важнее, что Византия отказалась от тотального уничтожения врагов в пользу их ослабления и стравливания с другими врагами (лучше два средних по силе противника, чем один очень сильный). Стала откупаться от наиболее сильных врагов и ослаблять их, подкупая других – их возможных конкурентов. Сначала дипломатия, и только потом сила – таким стал новый стратегический подход, резко отличавшийся от римского. Это позволило эффективно использовать для защиты Империи ее величайшее преимущество – финансовое могущество, обеспеченное работающей налоговой системой. Византийцы поняли, что «мир был лишь временным перерывом в войне, что едва будет разбит один враг, как другой займет его место». И вместо окончательного уничтожения врага лучше ослабить, чтобы со временем сделать его союзником и противопоставить его силу новым угрозам. Ставка на военную силу сменилась ставкой на дипломатию, шпионаж и тайные операции.

Итак, после Юстиниана стратегия Восточной Римской империи стала совсем не римской! «Гений византийской большой стратегии заключался в том, чтобы саму многочисленность врагов превратить в преимущество, используя дипломатию, переманивание на свою сторону, выплаты и обращение в свою веру, чтобы заставить их сражаться друг с другом, а не с империей». Военная сила была подчинена дипломатии и использовалась отныне скорее для сдерживания и наказания, чем для нападения или защиты. Чтобы завершить войну успехом, следует вербовать союзников, а самый дешевый путь к победе – подкуп. Если же все-таки необходимо сражаться, то следует обходить наиболее сильные стороны врага и использовать его слабости. «Это может потребовать немало времени. Но спешить некуда: если покончено с одним врагом, другой наверняка займет его место, ибо все постоянно меняется, когда возникают и гибнут правительства и нации. Одна лишь Империя вечна». Ну, или почти вечна…

Джон Роберт Сили, Джон Адам Крэмб

Британская империя

М.: Алгоритм, 2004⁶

Сегодня, в начале глобального противостояния США и Китая за мировое господство, весьма полезно вспомнить о предыдущем этапе борьбы за гегемонию. Он отстоит от нас более чем на столетие и связан с соперничеством прежнего гегемона – Великобритании – с претендентом, Германией. Их противоборство было разрешено, по определению Иммануила Валлерстайна, в «Тридцатилетней войне» XX века (Первой и Второй мировых войнах). Оно завершилось поражением обоих – а мировым гегемоном стали США, выступавшие в роли британского союзника и унаследовавшие у Лондона контроль над большей частью земного шара.

Книга «Британская империя» объединяет два курса лекций британских историков Сили и Крэмба, опубликованных давным-давно – в 1901 и 1913 гг. соответственно. Это был момент наивысшего могущества Великобритании – и мало кем замеченного начала ее заката. Сили, писавший десятилетием раньше Крэмба, больше внимания уделяет генезису империи, как ему казалось, не имевшей достойных соперников и озабоченной скорее поиском смысла своего существования, чем отстаиванием его от поднимающихся конкурентов. Крэмб, писавший всего за год до начала Первой мировой войны, был уже сосредоточен на перспективах конкуренции с Германией за гегемонию. Его цель – отстоять достоинство британцев, понимаемое как их право на обладание пятой частью планеты перед лицом агрессивного новичка.

Оба историка не столько зацикливаются на описании конкретных событий, сколько ищут общую линию, которая привела Британию к мировому первенству, и даже стремятся открыть общие законы планетарного развития. Так, Сили утверждает, что единственный смысл работы историка – находить в переплетении бесконечных событий те, которые вызывают наибольшие последствия, важные для сегодняшнего дня. Крэмб усматривает основной закон истории в борьбе за гегемонию и страстно призывает не отказываться от дальнейшего расширения империи (и тем более от борьбы за ее сохранение), так как это неминуемо приведет к ее падению и возвышению новых претендентов.

Оба автора совершенно убеждены в уникальности Британской империи, что и дает им уверенность в долгосрочности ее перспектив. Оба яростно возражают распространенному тогда убеждению, что колонии, как только разовьются до определенного уровня, обязательно добьются самостоятельности – и лучше им в этом не препятствовать. Оба ищут убедительные аргументы в пользу идеи, что Британия, в отличие от Рима, сможет сохранить свою империю. Для Сили таким аргументом является свободный дух британских представительных учреждений, их альтруизм и отказ рассматривать колонии исключительно как источник дохода для метрополии. А также новые средства коммуникации, облегчающие связь и управление разбросанными по всему миру землями из единого центра в Лондоне. Для Крэмба большее значение имеют доблесть и патриотизм британского народа, его армии и флота, исполненных решимости бороться за свое достояние.

Эпоха индустриального империализма, в которую творили авторы книги, основательно описана в трудах позднейших историков. Работы Сили и Крэмба интересны не глубиной проникновения в суть происходящего, а беззастенчивым и самозабвенным упорством в поиске идеологического обоснования необходимости и целесообразности империализма. В ход идет все: и утверждения о расовом превосходстве британцев над менее культурными расами, и мальтузианская теория (колонии тогда виделись спасением Британии от перенаселения), и ницшеанские мотивы борьбы за гегемонию как единственного смысла существования, достойного человека и нации.

Почти ничего не говорят два историка об экономической основе империалистического соревнования, об экспансионистской природе капитализма, требующего все новых рынков для беспрестанного саморасширения – и, как результат, нескончаемой войны против других империалистических хищников, движимых аналогичными интересами. Особенно гротескно выглядит среди прочих тезис о нулевой экономической ценности для Лондона его Индийской империи: даже если государственный бюджет Великобритании действительно почти ничего не получал от Индии, то британский капитал – главный бенефициар империи – сказочно обогатился благодаря покорению субконтинента. Возникновение США в результате Войны за независимость против британцев если и упоминается, то лишь как сюжет, благодаря которому Лондон нашел новые, более эффективные и взаимовыгодные методы управления и развития заморских территорий, предотвращающие успех сепаратистских движений.

Высшая точка процветания Британской империи пришлась на конец XIX века (ее символом стал «бриллиантовый юбилей» императрицы Виктории в 1897 г.), и практически сразу же началась затяжная фаза ослабления и упадка. Мы знаем Британию как бывшего гегемона, сохранившего лишь память об имперском величии и связанные с ней фантомные боли. В настоящем же это всего лишь небольшая европейская страна с далеко не блестящей современностью. Гегемон превратился в сателлита новой мировой силы. Ни Сили, ни Крэмб такой печальной перспективы не предполагали – они надеялись, что империя выживет и победит. Крах их надежд показывает нам, что любая мировая гегемония конечна, а за ее триумфом неизбежно следует (более или менее быстрое) падение.

Чего нельзя предугадать, так это кто придет ей на смену. Валлерстайн указывал, что чаще всего это бывает не открытый противник, а младший союзник гегемона. Именно он обычно выигрывает от взаимного ослабления двух соперников – старого и нового, – и изящно «берет банк» после того, как в длительной войне два врага доведут себя до военного, финансового и морального изнеможения. Сегодня мы еще не видим, кто мог бы унаследовать американское могущество, которому предназначено быть растраченным в схватке с Китаем. Будет ли это Евросоюз, или Япония, или Индия? Во всяком случае тщета претензий на мировое господство, какими бы благими побуждениями (развитие цивилизации, торжество христианства, распространение свободы или борьба против глобального потепления) они ни прикрывались, становится лучше понятна при изучении истории прежних и падших гегемонов. Будем же надеяться, что соблазн участия в этой великой схватке, уже не раз заводивший Россию в тупик, нас больше не захватит.

Владимир Ленин

Империализм, как высшая стадия капитализма

М.: АСТ, 2022⁷

Классическая работа создателя Советского государства, написанная в разгар Первой мировой войны (1916), спустя столетие читается удивительно свежо! Возможно, дело в том, что планета снова оказалась на грани большого и опасного конфликта? Реалистичных путей мирного развития существующей мировой системы не просматривается, начинается кровавый, болезненный, затяжной этап передела сфер влияния и контроля. Борьба ведется во всемирном масштабе, и это возвращает в повестку дня тему империализма. Что это – характерная особенность политики агрессивных держав, которую при определенных усилиях возможно изменить/отменить? Или же особая фаза развития капитализма как господствующего на планете общественного строя? Ленин яростно отстаивает второй подход, рассматривая империализм «как высшую стадию капитализма». Социальные прогнозы, как известно, вообще сложная вещь, и множество великолепных аналитиков оказались на поверку беспомощными прогностиками. Сегодня мы точно можем сказать, что эта стадия – не высшая, а просто очередная, ей на смену со временем пришла другая. Но ленинский анализ империализма как исторического явления своей ценности от этого не теряет, он хорошо объясняет связь экономики и политики, колониальных захватов и мировых войн с динамикой развития крупнейших капиталистических стран.

Итак, как же капитализм дошел до империалистической фазы, с неизбежностью ведущей, по мнению Ленина, к войнам за раздел и передел мира? Формируясь как строй свободной рыночной конкуренции, он по мере развития стал обращаться в собственную противоположность – монополию. Капиталистическая конкуренция сменилась засильем капиталистических же монополий. Монополистическая стадия развития капитализма – это и есть, по Ленину, империализм. Пять его главных признаков таковы: «1) концентрация производства и капитала, дошедшая до такой высокой ступени развития, что она создала монополии, играющие решающую роль в хозяйственной жизни; 2) слияние банковского капитала с промышленным и создание, на базе этого „финансового капитала“, финансовой олигархии; 3) вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение; 4) образуются международные монополистические союзы капиталистов, делящие мир, и 5) закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами». Потенциал мирной экспансии капитализма внутри своей страны на стадии империализма оказывается исчерпан, для дальнейшего движения необходимы новые территории, а они все уже заняты! Значит, нужно их захватить силой… Так возможно ли совместить монополизм в экономике с мирной, незахватнической политикой в международных отношениях? Ленин утверждает, что нет, и считает совершенно неслучайным тот факт, что аннексионистская и колониальная политика резко активизируются по мере перерастания капитализма из конкурентного в монополистическое состояние. Когда все поделено внутри – взор монополистов обращается вовне.

Другой важный фактор – неравномерность развития частей мирового хозяйства. Монополизм не ослабляет, а усиливает эту неравномерность и эти различия. «А раз соотношения силы изменились, то в чем может заключаться, при капитализме, разрешение противоречия, кроме как в силе?» Какое же может быть «иное средство, кроме войны, для устранения несоответствия между развитием производительных сил и накоплением капитала, с одной стороны, – разделом колоний и „сфер влияния“ для финансового капитала, с другой?» Ленин такого средства не видит: «при капитализме немыслимо иное основание для раздела сфер влияния, интересов, колоний и проч., кроме как учет силы участников дележа… А сила изменяется неодинаково у этих участников дележа, ибо равномерного развития отдельных предприятий, трестов, отраслей промышленности, стран при капитализме быть не может». И вот уже колонии из дорогостоящего бремени, каким они были примерно до середины XIX века, превращаются в желанный и необходимый элемент капитализма. Сначала это приводит к разделу мира между капиталистическими хищниками, а затем, когда мир уже поделен, к войнам за его передел, то есть к победе более сильных хищников над более слабыми, к их подчинению и поглощению.

В результате захвата и раздела мира «капитализм выделил теперь горстку (менее одной десятой населения земли…) особенно богатых и могущественных государств, которые грабят – простой „стрижкой купонов“ – весь мир». Сохраняя прибыль, получаемую за счет эксплуатации рабочих своей страны, капиталисты добавляют к ней сверхприбыль, эксплуатируя население других стран. За счет этой сверхприбыли «можно подкупать рабочих вождей и верхнюю прослойку рабочей аристократии. Ее и подкупают капиталисты „передовых“ стран». Эта подкупленная прослойка становится главной опорой буржуазии как правящего класса, ее агентами в рабочем движении. Порывая с революционной идеологией пролетариата, она проповедует во внутренней политике реформизм, а во внешней – шовинизм, ультранационализм. Как могут быть связаны эти две столь различные идеологии? Шовинизм, оправдывая империалистическую политику сверхэксплуатации других стран, колоний и полуколоний, дает передовым капиталистическим странам деньги и время на то, чтобы предотвратить социальную революцию, заменив ее постепенными и ограниченными социальными реформами. Предсказанная Марксом социальная революция в наиболее развитых странах даже не откладывается, а отменяется.

Чтобы там ни говорили либералы о том, что «демократии не воюют друг с другом», Ленин не видит возможности установления прочного и длительного мира между империалистическими державами. Отдельные союзы, сделки, пакты – да. Долгосрочный мир – нет. Все межимпериалистические союзы «являются неизбежно лишь „передышками“ между войнами. Мирные союзы подготовляют войны и, в свою очередь, вырастают из войн». Более того, финансовый капитал и монополии – господствующие силы империализма – «всюду несут стремления к господству, а не к свободе. Реакция по всей линии… Особенно обостряется также национальный гнет и стремление к аннексиям, то есть нарушениям национальной независимости». Однако тем самым империалистические хищники готовят собственную гибель – разрушая докапиталистические порядки в зависимых странах и колониях, развивая их производительные силы, возбуждают сопротивление со стороны их жителей и даже дают покоренным народам средства и способы для освобождения. Сам же капитализм не только усиливается, но и слабеет, загнивает, как всякая монополия, скатывается к паразитизму, тормозит технический прогресс, перебрасывает деньги из промышленности в сферу финансовых спекуляций, в общем, пытается из предпринимателя стать рантье. Такой путь бесперспективен, и капитализм неизбежно умрет, утверждает Ленин. И действительно, всего через полвека после выхода его книги империалисты были вынуждены освободить практически все свои колонии. А возникновение СССР как системной альтернативы капитализму и ядерного оружия со временем заставило капитализм найти новые формы выживания и развития в более сложном, но и более свободном мире.

Дипак Лал

Похвала империи. Глобализация и порядок

М.: Новое издательство, 2010

Экономист-международник индийского происхождения Дипак Лал широко известен своей трилогией, посвященной процессу экономического развития и влиянию на него различных факторов: политических («Политическая экономия бедности, справедливости и роста»), культурных («Непреднамеренные последствия») и, наконец, факторов, связанных с международными отношениями («Похвала империи»). Сразу нужно сказать, что Лал – принципиальный либерал в экономике, считающий глобализацию безусловным благом и отметающий возражения против нее как ангажированные и не отвечающие реальным данным. Если бы этим его позиция исчерпывалась, рецензии на его работы писать было бы слишком скучно. К счастью, анализ Лала столь же изощрен, сколь и необычен. Этот автор начинает обычно там, где другие останавливаются. Само название книги «Похвала империи» говорит о том, что экономический либерализм у него отлично уживается с политическим империализмом, а такое сочетание сегодня встречается редко.

Во-первых, Лал утверждает, что исторически роль империй в создании порядка, необходимого для мира и процветания народов, была положительной. И наоборот, «во многих частях постимперского мира от наступления эпохи национальных государств выиграли по большей части только хищные националистические элиты, неспособные предоставить населению даже такие элементарные, необходимые для обеспеченной жизни общественные блага, как закон и порядок». Во-вторых, он считает европейскую ситуацию (сосуществование многих относительно равных по силе небольших государств и отсутствие собственной империи) и сформированную ею «анархичную» мировую систему не правилом, а исключением из мировой истории. «Исторический обзор показывает естественность возникновения империй», на смену анархии практически всегда приходит гегемония самого сильного. И в-третьих, автор полагает, что имперская система, в которой лидируют США, способствует миру и процветанию – и может при определенных условиях делать это еще эффективнее. Максимально возможное процветание мира Лал видит только в рамках глобальной империи, и Америка для него – наилучший кандидат на ее роль. Согласимся, смелое высказывание во времена всеми признаваемого упадка мощи Америки!

Но начнем с глобализации. Ее Лал определяет как «процесс создания общего экономического пространства, ведущий к росту интеграции мировой экономики благодаря все более свободному перемещению товаров, капитала и труда». Это игра с положительной суммой, и это объективный процесс, развивающийся много столетий, а вовсе не идеология последних нескольких десятилетий. Она носит циклический характер и тесно связана с возникновением и падением империй. До XVIII века империи были локальными, что ограничивало масштаб глобализации и приносимых ею выгод. Затем Британии удалось создать первую действительно мировую империю и, соответственно, «первую подлинно глобальную экономику, первый либеральный экономический миропорядок». Другой предпосылкой его возникновения стала промышленная революция и радикальное снижение транспортных издержек. Сближение внешних и внутренних цен на товары массового потребления привело к более глубокой специализации в глобальном масштабе в соответствии с принципом сравнительных преимуществ. Мир в целом стал богаче и счастливее.

Однако уже к 1870-м годам экономическое доминирование Британии, на котором базировалась ее империя, стало подходить к концу, ее начали обходить две новые промышленные державы – Германия и США. Если бы американцы тогда присоединились к британцам и создали совместную империю, возможно, миру удалось бы избежать двух мировых войн, фашизма и коммунизма. Увы и ах! США «не захотели взять на себя имперскую ответственность», и Германия бросила вызов Британии. Либеральный экономический миропорядок рухнул…

Возможности для его восстановления вновь возникли только после краха СССР и Восточного блока в 1989–1991 гг. Новая глобализация «принесла неслыханное процветание многим странам третьего мира, в том числе беднейшим». С поражением коммунистической империи «США достигли глобального доминирования, невиданного со времен падения Рима». И, несмотря на это, «США и их лидеры по-прежнему отказываются принять реальность» и признать, что «их республика стала империей». Им трудно отказаться от морального представления о своей стране как о «сияющем городе на холме». Поэтому миропорядок, создаваемый США, с самого начала страдает целым рядом врожденных проблем, которые отсутствовали в британском миропорядке.

Во-первых, в отличие от Британии с ее принципом «односторонней» свободы торговли, США открывают свою экономику другим странам только на основе принципа взаимности. Во-вторых, США далеко ушли от поддержки свободного предпринимательства в духе принципов laisser faire, что искажает рыночную игру в пользу монополий и квазимонополий и снижает благотворные возможности экономического роста. К тому же это стимулирует возникновение опасных антиглобалистских движений разного рода, выступающих против несправедливости такого глобального порядка. В-третьих, в отличие от Британии, США не просто утверждают либеральный экономический миропорядок, но и считают себя «единственным носителем нравственности, стремящимся к утверждению универсальных ценностей». На самом деле это «всего лишь ценности вполне определенной культуры, западного христианства», и в таком качестве они никогда не будут приняты представителями других цивилизаций.

Абсурдный мессианизм Запада подрывает глобализацию и дискредитирует ее в тех многочисленных и все более могущественных странах, которые хотят модернизации, но отвергают вестернизацию. «Это может быть использовано культурными националистами по всему миру для провоцирования реакции против глобализации». Вообще, глобальная демократия, считает Лал, это ложная цель: она «не обязательно способствует миру и процветанию… Политическая свобода, особенно в форме мажоритарной демократии и демократии участия, с точки зрения глобализации может оказаться даже нежелательной. Попытка создать международный моральный порядок… есть путь к глобальному беспорядку». Этот «западный джихад» даже может привести к откату в процессе модернизации! В целом Американская империя развивается по плохому пути.

Лал вслед за Майклом Оукшотом различает два вида государств: «государство как ассоциация-предприятие и государство как гражданская ассоциация. Государства первого типа стремятся реализовать некие собственные проекты, связанные с религией, захватами и всевозможными разновидностями светской морали; вторые же ограничиваются созданием и поддержанием гражданского порядка. Длительно существовавшие империи… по достижении зрелости приходили к пониманию государства как гражданской ассоциации». США, похоже, эволюционируют в противоположном направлении, прежде всего под давлением сонма самозваных моралистов в лице неправительственных организаций и бюрократии международных институтов, когда-то созданных при участии США и теперь только мешающих им эффективно управлять миром. Превратившись в площадку для деятелей «глобальной Армии спасения», они мечтают сокрушить новый либеральный экономический миропорядок во имя мифического международного гражданского общества.

Впрочем, считает Лал, еще не поздно направить Америку на путь истинный! Для этого надо признать факт имперского характера ее нынешней мощи и начать открытую дискуссию об источниках и способах эффективного управления империей. Он рекомендует отказаться от нереалистичных бредней вроде «построения международного морального порядка», которые распространяют международные организации. Вместо этого США нужно просто «в одностороннем порядке ввести режим свободы торговли со всеми, за исключением, пожалуй, Евросоюза, пока он сам полностью не откроет свои экономические границы для мира». Главной же целью Американской империи должно быть поддержание миропорядка, необходимого для глобализации, как это с успехом делала полтора века назад Британия. Управление империей тоже должно быть, по британскому примеру, преимущественно непрямым – так проще и дешевле. «Войну с террором можно рассматривать как продолжение этой задачи», а отнюдь не как способ насаждения демократии в слаборазвитых странах (книга вышла в 2004 г., в разгар войн в Афганистане и Ираке). Создание настоящей рыночной экономики в странах ислама гораздо быстрее поможет обуздать вирус терроризма, чем попытка ввести там демократические порядки (оппонентам рекомендуется вспомнить, к чему привела демократизация Ирана в 1970-х годах и Алжира в 1980-х).

Другая важнейшая задача – урегулировать, ввести в мирное русло неизбежные конфликты США с другими потенциальными империями, прежде всего Китаем и Индией. «Американцам стоило бы обуздать своих моралистов прежде всего в том, что касается отношений с восходящими великими державами». Если же США по внутренним причинам так и не решатся открыто принять на себя глобальную ответственность, предупреждает Лал, ее со временем возьмут на себя Индия или Китай.

Параг Ханна

Второй мир

М.: Европа, 2010

Американский политолог-международник с индийскими корнями Параг Ханна известен как автор нескольких интересных книг по современным международным отношениям. «Второй мир», написанный им в 2007 г., посвящен классификации различных государств, которую автор предлагает переосмыслить с учетом изменений, произошедших после завершения холодной войны. Если в прежние времена под первым миром понимался Запад, под вторым – Восточный блок, а под третьим – вся остальная планета, то теперь все поменялось!

Ханна предлагает четыре критерия, по которым государства можно расположить, как химические элементы в периодической системе: размер, уровень стабильности, благосостояния и (!) мировоззрение. «Стабильные и процветающие страны первого мира во многом получают выгоду от установившегося в наши дни международного порядка. В отличие от них бедным и нестабильным странам третьего мира никак не удается изменить свое плачевное состояние. А вот государства второго мира оказались между этими двумя группами, причем у большинства из них обнаружился набор свойств, присущих как тем, так и другим. Страны второго мира можно разделить на победителей и побежденных, богатых и неимущих». Страны первого мира – к ним Ханна относит США, Евросоюз и (!) Китай, – автор именует империями, в третьем мире государство – «не более чем посмешище», а страны второго мира занимают промежуточную, нестабильную позицию, оказываются как бы «на растяжке».

Почему именно Америка, ЕС и КНР могут сегодня считаться империями? Потому что только они, утверждает Ханна, демонстрируют способность к развитию и расширению, формулируют собственные системы ценностей и распространяют их вовне, «в мире параллельно происходит американизация, европеизация и китаизация». Стили трех империй различаются: у американцев он коалиционный, у европейцев – консенсусный, у китайцев – консультативный. Имперские проекты перекраивают мир, не церемонясь с цивилизационными границами. По методам они сегодня носят в основном не военный, а экономический и идеологический характер. Круг великих держав XXI века уже определен, и места другим в нем нет.

Соперничество между тремя империями, указывает политолог, расшатывает существующую систему глобального управления. Пока ни одна из них «не обладает достаточной мощью, чтобы поставить под свой контроль всю систему целиком». Более того, кроме взаимной конкуренции господству империй угрожают другие страны. Конечно, это не страны третьего мира – «пассивные объекты политики неомеркантилизма супердержав». Барьеры на пути нового империализма могут поставить только страны второго мира, которые имеют гигантский, но лишь частично реализуемый потенциал. Благодаря совокупному действию этих двух факторов глобализация постепенно переходит в регионализацию, и даже сверхдержавы постепенно ограничивают свое доминирование ареной соответствующего региона (США не исключение). По разным причинам наблюдаются признаки упадка в каждой из трех сверхдержав, и их роль опор современного мира постепенно ослабляется.

А что же страны второго мира? Они «недоразвиты» по сравнению с первым, но «переразвиты» по сравнению с третьим. Это дает им надежду на дальнейший рост и развитие – и одновременно угнетает и фрустрирует невозможностью сократить разрыв с по-настоящему развитыми и богатыми странами. Их позиция – самая невыгодная и неустойчивая, а потому ресурсозатратная и нервная. Настоящее и будущее стран второго мира автор и сделал главной темой своего исследования.

Развилка, стоящая перед ними, такова: присоединиться к одному из центров первого мира в качестве периферии (как это сделали Южная Корея, Сингапур и государства Восточной Европы после развала Варшавского договора) – или провалиться в третий мир. В этом смысле второй мир представляет собой огромный полигон для верификации разработанных на Западе теорий экономического и демократического развития. Важно, что ни одна из стран второго мира не может подняться через конфронтацию с первым – это самоубийственная политика.

Впрочем, зависимость здесь обоюдная: «будущее второго мира зависит от того, как он станет относиться к трем сверхдержавам; и наоборот, будущее любой сверхдержавы зависит от того, сможет ли она управлять вторым миром». Ханна отказывает даже самым сильным и амбициозным из держав второго мира – России, Японии (!) и Индии – в перспективе стать сверхдержавой военным или любым другим путем. Их участь – быть балансирами, «чья поддержка (или отказ в таковой) способна подкрепить или лишить опоры заявку на доминирование, исходящую от любой из трех сверхдержав».

Конкуренция между тремя лидерами, регионализация их сверхдержавного статуса и относительное замедление их роста дает странам второго мира шансы для скачка и пространство для маневра. Но использовать эти возможности по силам далеко не всем. Нас, конечно, больше всего интересуют перспективы России. Увы – ее время, утверждает автор, прошло. «Россия стала типичным петрогосударством с чрезмерными затратами, перекосами в развитии, элитой, которая борется за контроль над богатыми природными ресурсами, в то время как подлинные общественные потребности игнорируются». Богатства и потенциал России являются причиной недружелюбного и крайне потребительского отношения к ней со стороны всех трех сверхдержав, ведь ни одна из них не желает укрепления России.

Так как система управления России и ее дипломатия низкоэффективны, страна постепенно превращается в зону соперничества между Китаем и Европой, причем первый развивает экспансию в Центральной Азии, а вторая – в Восточной Европе. Наилучшим выходом для нашей страны, полагает автор, было бы стать главным партнером и союзником ЕС на Востоке, или «евразийского моста», но пока это место занято Турцией. На словах наша элита к этому стремится, на деле – ничего не происходит. Более того, у России лучше получается «расчленять бывшие братские республики, чем восстанавливать» постсоветское пространство.

Изолированная от Европы, Россия имеет все шансы стать «северной Нигерией», то есть страной, вопиюще бездарно растрачивающей свое природное богатство и безнадежно утратившей шансы на возвышение. Такова плата за отсутствие трезвой оценки возможностей и неумеренные амбиции элиты, неподкрепленные реальными действиями. Примеров стран-неудачниц во Втором мире автор приводит немало: Ливия, Египет, Венесуэла, Иран… Их объединяет авторитарный стиль управления, боязнь любых, даже умеренных перемен, широко распространенная коррупция, а зачастую и «идеологическое умопомешательство».

Какова же альтернативная стратегия, позволяющая стране второго мира по максимуму использовать свои шансы и подняться почти до уровня первого? Ее пример Ханна видит в Бразилии, Малайзии, Турции и ОАЭ. Ввиду слабости институтов в таких странах всегда играет повышенную роль личность национального лидера. Однако стараний лидера недостаточно, для прорыва нужно консолидировать усилия нации, что невозможно без современной системы управления. Скажем, Дубай «управляется как современная корпорация; он реагирует не на политическое давление, а только на угрозу своим прибылям». Его стратегия – максимальная интеграция в мировую экономику и повышение собственной конкурентоспособности.

Этой цели и служит корпоративная система управления, удачно контрастирующая с более распространенной моделью кланового государства, узурпированного кучкой родственников или связанных другими узами лиц. Иными словами, хорошее управление и хорошее понимание современных реалий гораздо важнее для успеха стран второго мира, чем уровень вестернизации и демократизации.

Ричард Лахман

Пассажиры первого класса на тонущем корабле. Политика элиты и упадок великих держав

М.: Циолковский, 2022

Последняя книга замечательного американского историка и социолога Ричарда Лахмана (1956–2021), вышедшая в 2020 г., посвящена причинам становления и гибели великих гегемонических держав. Строго разделяя империи (просто территориально обширные государства) и гегемонов (те из них, которые на определенный момент смогли навязать свое доминирование большей части мира), автор внимательно изучает историю последних, чтобы вскрыть причины их взлета и падения. Список гегемоний короток, их всего три (Нидерланды, Великобритания и США), и столько же неудачливых претендентов на эту роль (Испания, Франция и Германия).

Османскую, Российскую и Австро-Венгерскую империи Лахман не считает претендентами, ведь они не могли и «даже не стремились выгодно использовать свою коллекцию зависимых территорий для достижения военного могущества за пределами Евразии или какой-либо формы экономического доминирования». Не был таким серьезным конкурентом и СССР, чье влияние в мире ограничивалось Восточной Европой. Таким образом, анализ истории взлета и падения всего шести держав должен дать ответ на вопрос о движущих силах всемирной гегемонии.

В отличие от сторонников экономических, демографических или геополитических теорий, Лахман первоочередное внимание уделяет внутренним, а не внешним причинам возвышения и ослабления гегемонов. Ключом к разгадке он считает внутреннее взаимодействие элит каждой из держав. «Империи используют свое могущество для извлечения ресурсов из собственных колоний и зависимых территорий», тем самым изменяя их социальные структуры. Но со временем колониальное господство и приносимые им выгоды меняют и сами имперские метрополии. Таким образом, гегемонизм трансформирует социальную и элитную структуру и колоний, и метрополий. Возникают новые элитные конфликты и структурные изменения.

«Элиты создают империи, а империи создают новые элиты и меняют структуру отношений между старыми и новыми элитами». Значит, нужно установить «причинные связи между элитным конфликтом, структурой элит и классовыми отношениями», специфичные для каждой конкретной державы. Сами элиты автор определяет как «группы наделенных властью людей, составляющих особый организационный аппарат», способный изымать ресурсы у всех остальных. Подобно правящим классам, они существуют за счет эксплуатации производящих классов. Но есть два отличия: принципиально конкурентные отношения между различными элитами и зависимость успеха элит в преследовании своих целей как от межклассовых, так и от межэлитных отношений. Когда структура этих отношений меняется – меняются и возможности отдельных элит.

Разрешение межэлитных конфликтов создает государственные институты, а они уже образуют империи. Сила этих институтов зависит от конкретной элитной конфигурации. Таким образом, «ошибочно рассматривать государства или империи как нечто единое и функционирующее под водительством отдельно взятого правителя или элиты». Они всегда – плод межэлитной и межклассовой борьбы и компромиссов.

В отличие от древности, элиты Нового – капиталистического – времени гораздо более разнообразны. К земельной аристократии и военачальникам в этот период добавляются капиталисты и госчиновники. Количество элит, их локация и отношения между ними – три главных фактора, определяющих конкретную элитную конфигурацию и ее успешность или неудачливость в имперском строительстве.

Лахман формирует свою типологию империй, фокусируясь на структуре отношений между элитами метрополий и колоний. Высокая автономия колонистов и их сильное влияние на политику и экономику метрополий не дает империи возможности развиться в гегемонию (таковы примеры Испании и королевской Франции). Низкая автономия и слабое влияние колоний на метрополии – альтернативный тип неэффективной и недолговечной империи (Наполеон и нацистская Германия). Высокая автономия колоний при их слабом влиянии на метрополию характерна для империй древности.

Все три империи, ставшие мировыми гегемонами, относятся к четвертому типу, сочетая низкую автономию колониальных элит с их высоким влиянием на метрополии. Именно такая конфигурация позволяет успешно консолидировать ресурсы империи и использовать их для создания и поддержания мировой гегемонии. Ее разложение, в свою очередь, подрывает гегемонию и дает шанс ее конкурентам вырваться вперед.

Как же получается, что со временем гегемонизм начинает действовать против его создателей и бенефициаров? В какой-то момент, в условиях растущей внешней конкуренции – военной, экономической и технологической – гегемоническим элитам приходится пересмотреть свои альянсы и поступиться частью монопольных прибылей. Но сделать это обычно не удается, так как элиты сосредоточены на извлечении прибылей из своего господствующего положения, не хотят ими делиться и в целом меняться. Гегемония рассыпается, но элиты отчасти сохраняют свои доходы. Как? Интегрируясь на финансовом, персональном и семейном уровнях с элитами нового гегемона. Именно поэтому борьба с ним не носит антагонистического характера и проходит сравнительно спокойно, постепенно, но неуклонно.

Так в свое время нисходящие голландские элиты разделили свою судьбу с восходящими британскими, пожертвовав ради этого гегемонией Нидерландов. Затем скорбный путь повторили британские элиты, в конце XIX века отказавшись реформировать свою империю, что повлекло за собой ее демонтаж после двух мировых войн. Теперь мы наблюдаем аналогичный процесс в США. Их упадок, как показывает Лахман, необратим, их проблемы принципиально нерешаемы, их гегемония быстро распадается. Ждем нового гегемона?

Эмманюэль Тодд

После империи. Pax Americana – начало конца

М.: Международные отношения, 2004

Известный французский историк и журналист Эмманюэль Тодд написал свою книгу о закате американской империи два десятилетия назад, в 2002 г. Вспомним в общих чертах то время: «момент однополярности», наставший в мире после краха СССР, еще не завершился. Россия лежит в руинах, Китай только начинает превращаться в мировой завод, Евросоюз вводит евро и на всех парах движется к финансовой интеграции. Расширение ЕС и НАТО на восток – еще впереди. США подверглись террористической атаке 9/11, свергли режим талибов в Афганистане и объявили своей целью уничтожение «оси зла» (Иран, Ирак и КНДР). Вторжение в Ирак и антиамериканская тройка «Москва – Берлин – Париж», мюнхенская речь Путина 2007 г., война на Кавказе 2008 г., Великая рецессия 2008–2009 гг., Арабская весна 2011 г., Майдан 2014 г. в Киеве, иммиграционный кризис 2015 г. в Европе, Брекзит и избрание Трампа президентом США – все это еще впереди. Америка – в силе и славе, во главе ее «возрожденный христианин» Буш-младший с командой неоконов, планирующих под флагом борьбы против мирового терроризма уничтожить любую оппозицию США в мире. В политологическом сообществе в моде концепции «имперской Америки» (в положительном смысле) и «войны цивилизаций»…

Вот в такой интеллектуальной атмосфере французский исследователь неожиданно заявляет, что США слабеют, а не усиливаются, и именно слабость вынуждает их действовать наступательно и агрессивно, чтобы скрыть свое прогрессирующее ослабление! Они «все больше и больше становятся фактором международного беспорядка, поддерживая везде, где могут, неопределенность и конфликты. Они требуют от всей планеты признать, что некоторые второразрядные страны представляют собой „ось зла“».

Ожидалось, что «рана, нанесенная 11 сентября… приблизит Америку к общей участи человечества, сделает ее более чувствительной к проблемам бедных и обездоленных… Однако именно в этот момент поведение Соединенных Штатов на международной арене повлекло за собой начало пересмотра их образа». Речь – о нацеленности США на односторонние действия. «Облик Америки, самовлюбленной, возбужденной и агрессивной, пришел на смену облику нации униженной, симпатичной и необходимой для нашего равновесия». Вашингтон, похоже, реализует «„стратегию умалишенного“, призванную создавать у возможных противников образ безответственной страны, чтобы еще больше их устрашить».

Это происходит разными способами, в том числе через придание терроризму статуса универсальной силы, что «институционализирует постоянное состояние войны в масштабах планеты… Все происходит так, как если бы Соединенные Штаты стремились по туманным причинам к поддержанию определенного уровня международной напряженности, к ситуации ограниченной хронической войны». Такова «блуждающая агрессивная, напоминающая походку пьяницы стратегическая траектория „одинокой державы“».

Но почему Америка «стала так активна, порождая нестабильность? Потому что она всемогуща? Или, напротив, потому, что она чувствует, что нарождающийся новый мир ускользает из-под ее контроля?» Ответ Тодд предлагает искать в сфере ее слабости, а не могущества. Сами американские стратеги обеспокоены «недостаточной силой Соединенных Штатов, мощь которых в мире представляется уязвимой и находящейся под угрозой». Угроза маргинализации США «неотступно преследует американские элиты… Америка боится изоляции, боится оказаться одинокой в мире, который, возможно, не будет в ней нуждаться».

Дело в том, что реальной гегемонией США пользовались только в 1950–1990-х годах. Благодаря своей экономике, военной силе и идеологии США стали по-настоящему имперской державой. Но уже в начале 1970-х годов «появился дефицит в американском внешнеторговом балансе, ставший структурным элементом мировой экономики». Только за 1990–2000-е этот дефицит вырос со 100 до 450 млрд долл. Чтобы сбалансировать платежный баланс, Америка стала нуждаться в притоке капиталов извне. Когда-то страна была настроена крайне изоляционистски, теперь же она «начинает осознавать, что она не может больше обходиться без остальной части мира». И хотя Америка сильно сдала экономически, она продолжает обогащаться за счет мира – и делает это как хищница. Поэтому она «вынуждена вести политическую и военную борьбу, чтобы сохранить свою гегемонию, ставшую необходимой для сохранения уровня жизни».

В общем, произошла инверсия отношений экономической зависимости между США и остальным миром. И возник вопрос: как управлять экономически зависимой, но политически бесполезной сверхдержавой? Да просто экспортировать в мир нестабильность, чтобы возродить потребность в себе как «мировом жандарме»! Воевать там и сям – и взимать за это дань со всего мира! Остается вопрос, как может быть столь агрессивной демократическая страна? Ведь известно, что демократии воюют гораздо реже, чем автократии…

Тодд указывает, что мирной державой США считать больше нельзя по той причине, что их демократизм сильно преувеличен и быстро вытесняется олигархией. Это же касается и других «старых демократий» – Британии, Франции и т. п. Все они «постепенно трансформируются в олигархические системы». Еще один парадокс: в то время как весь мир становится более демократичным, демократия на Западе регрессирует! В развитых странах, констатирует автор, «появляется новый класс, на который приходится 20 % социальной структуры в количественном и 50 % – в денежном отношении. Этот новый класс начинает все с большим трудом переносить ограничения, налагаемые системой всеобщего голосования».

Олигархия наследует демократии – прямо по Аристотелю! «Странными предстают эти „демократические“ политические системы, в рамках которых сталкиваются элитизм и популизм, где существует всеобщее голосование, что не мешает правой и левой элитам договариваться о недопущении любой переориентации экономической политики, угрожающей сокращением неравенства. Все более и более бессмысленным представляется этот универсум, в котором предвыборная борьба в итоге титанической медийной схватки завершается сохранением status quo».

Этот процесс идет и в США, и в Британии, и во Франции, но в отличие от Америки последние две находятся в подчиненном положении в глобальной системе и поэтому должны следить за сбалансированностью своей внешней торговли. США же от такой необходимости себя избавили. Итак, их цель – не в защите либерального и демократического порядка (он и в самой Америке переживает упадок), а «в обеспечении политического контроля за мировыми ресурсами». Однако возможно ли это в мире, который стал «слишком обширным, слишком населенным, слишком грамотным и слишком демократическим»?

Чтобы этого добиться, нужно привести к подчинению силы, имеющие стратегическое значение. По мнению Тодда, это Евросоюз, Япония и Россия. Но эта цель для США недосягаема, несоизмерима с их возможностями, поэтому с ними приходится вести переговоры и чаще всего соглашаться с их условиями. Чтобы сохранить свое доминирование, США прибегают к «театральному милитаризму», угрожая реальным соперникам расправой над теми, кто мало что может ей противопоставить. Для этого нужно «не решать окончательно проблемы, чтобы оправдать нескончаемые военные действия», «сосредотачиваться на микродержавах – Ираке, Иране, Северной Корее, Кубе и т. д.» и создавать новые виды вооружений, оставляя всех остальных далеко позади.

Такая стратегия «превращает Америку в новое и неожиданное препятствие для сохранения мира во всем мире». Впрочем, автор рекомендует не терять голову и разоблачать слабость американской империи, переживающей распад, а не усиление.

Иван Крастев

После Европы

М.: Дело, 2018

Болгарский либеральный политолог Иван Крастев известен в России как яркая звезда восточноевропейской мысли периода после 1991 г. Его очередная книга посвящена мрачному будущему Евросоюза. После серии катастрофических событий – таких как Брекзит, миграционный кризис, кризис греческого долга и т. д., – это будущее оказалось под вопросом. И Крастев делает вид, что готов преодолеть табу, негласно существующее в ЕС-истеблишменте, и порассуждать о том, возможна ли жизнь в Европе без ЕС.

На самом деле никаких мыслей на этот счет у него нет, а книга содержит анализ факторов и трендов, разрушительных для единства ЕС. Автор начинает с того, что «европейский проект лишился телеологической привлекательности, а идея Соединенных Штатов Европы сегодня вдохновляет меньше, чем когда-либо… Континент переживает кризис идентичности», и это заставляет отбросить «наивные представления и надежды на будущее Европы и мира».

Почему это важно? Потому что ЕС – одна из немногих в современном мире идеократий (наряду с Ираном и США), он являет собой «высокорискованную ставку на то, что развитие человечества пойдет в сторону более демократичного и толерантного общества. В идеологическом контексте… миграционный кризис ставит под сомнение абсолютно все». Книга написана до пандемии коронавируса и спецоперации на Украине, но хорошо рисует ту атмосферу морального упадка и неверия в будущее, которая воцарилась в Европе уже давно и во многом определяет ее политическую динамику сегодня.

Беспрецедентный иммиграционный приток из стран Ближнего Востока и Северной Африки в середине 2010-х годов вызвал «единственный по-настоящему всеевропейский кризис, он ставит под сомнение политическую, социальную и экономическую модели Европы». Изменив расклад сил в Европе, он стал для нее тем, чем для Америки стало 11 сентября 2001 г. Для жителей третьего мира пересечение границы ЕС «желаннее любой утопии», и они совершают «миграционную революцию», вдохновляемую фотографиями и видео богатой и спокойной жизни в одном из самых процветающих уголков планеты. Историю Европы в XXI веке творят не либеральные идеи, а «мигранты – субъекты истории». Благодаря им «дебаты о беженцах и мигрантах из разговора о правах и экономике перешли в плоскость безопасности… Открытые границы из символа свободы стали символом уязвимости».

«Светлое будущее» Европы после этого померкло надолго: «если еще вчера большинство европейцев ожидали, что глобализация изменит их жизнь к лучшему, то сегодня образ глобализированного мира будущего вызывает у них беспокойство». Жизнь следующего поколения, как теперь считается, будет хуже, чем нынешнего, а направление движения своих стран граждане ЕС все чаще признают неверным. Когда-то праздновавший «конец истории» и амбициозно экспортировавший собственные ценности и институты по всему миру Запад пришел к глубокому кризису собственной идентичности.

Вместо транснационального либерального мира мы видим повсеместные вспышки гнева и воинственные политические движения, возникающие на обломках ослабленных, однако не исчезнувших национальных государств. Это происходит «в мире, одержимом коммуникацией, но страдающем от экономического, политического и культурного неравенства». От разомкнутого, безбрежного мира 1990-х мы переходим к миру изолированному, разделенному на непересекающиеся сегменты. Это меняет суть демократических режимов: от поддержки эмансипации разнообразных меньшинств они возвращаются к отстаиванию интересов большинства.

Неспособность правящих элит ответить на вызов миграции вызвала антилиберальный поворот в европейской политике: «бунт против лицемерия либеральных элит в корне меняет политический ландшафт Европы». Встревоженное большинство «опасается, что приезжие захватывают их страны и угрожают их образу жизни, и усматривают причину кризиса в сговоре между космополитически настроенными элитами и иммигрантами». Старые партии – как левые, так и правые – теряют голоса, потому что им нечего ответить на возмущенные вопросы людей. Им на смену идут популистские движения и лидеры-популисты, которые завоевывают поддержку все большего числа избирателей. Так «движение людей через границы… похоронило мировой порядок, сложившийся после холодной войны».

Кроме тяжких идеологических последствий, миграционный кризис «одновременно укрепляет национальную солидарность и сводит на нет шансы на конституционный патриотизм в Союзе как едином целом». Иными словами, и без того проблематичный проект превращения греков, немцев, испанцев и др. в «европейцев» получает ядерную торпеду в борт! Это «поворотный момент в политической динамике европейского проекта», за которым он из инклюзивного и принимающего обращается в закрытый и исключающий. Изменения могут коснуться и распределения власти между странами и Брюсселем: если раньше оно однозначно, пусть и медленно, сдвигалось вверх, к уровню ЕС в целом, то миграционный кризис обозначил возможность разворота в обратном направлении.

А как иначе, если сегодня политические лидеры стран-членов отвечают перед своими избирателями за последствия решений, главные из которых принимаются не ими, а Еврокомиссией в Брюсселе? Такая «оскопленная демократия» вызывает естественное желание вернуть власть народу, что подрывает потенциал дальнейшей консолидации ЕС. Более того, Крастев обращает внимание, что, несмотря на наличие вступившего в жизнь космополитически и проевропейски настроенного молодого поколения, никакого широкого транснационального движения в поддержку евроинтеграции так и не возникло! А значит, расчеты на то, что стареющие «национал-патриоты» со временем уступят место молодым «истинным европейцам», не оправдались. В чем же тогда будущее Евросоюза?

Крастев уверен, что ЕС устоит, и даже раздумывает, как именно его можно было бы спасти. Особое внимание он уделяет противоречиям между «старыми» (западными) и «новыми» (восточными) европейцами – две группы стран сегодня отличаются не меньше, чем несколько десятилетий назад (когда одни уже были в ЕС, а другие только мечтали туда войти). Прекрасно описывая причины этих противоречий, он мало что может предложить конструктивного, но все же… Во-первых, он обращает внимание на Эмманюэля Макрона, надеясь, что вслед за ним Европа увидит новое поколение талантливых политиков, которые вдохнут жизнь в разваливающийся европроект. Секрет его успеха – в смене вектора требований людей: вместо «без Европы» – к «другой Европе». Макрон и его будущие эпигоны, предполагает автор, смогут укрепить ЕС, но для этого им предстоит «радикально изменить политику Брюсселя». Во-вторых, уроки Брекзита помогут тем, кто остался в ЕС, не повторять британских ошибок (чем катастрофичнее будет ситуация в Британии, тем лучше для ЕС). В-третьих, нужно закончить играть с демократией и запретить проведение любых референдумов по темам, связанным с ЕС, – все они однозначно разрушают то, что еще осталось от европроекта.

Итак, только перекраска евроэлит, только отказ избирателям в праве высказывать свое мнение о ЕС напрямую, только пропаганда от противного («у других еще хуже, чем у нас, так что прекратите раскачивать лодку!»). Прямо скажем, мало вдохновлящие рецепты для Евросоюза придумал болгарский политолог.

Збигнев Бжезинский

Выбор: мировое господство или глобальное лидерство

М.: Международные отношения, 2007

Возникнув как независимая республика в борьбе против британского колониализма, Америка долгое время проповедовала отказ от вмешательства в «имперские разборки» европейских держав. Вместо этого она последовательно расширяла собственную территорию на североамериканском континенте – выменивая, покупая, а то и захватывая у Испании, Франции, России и Мексики все новые ее куски. На уровне идей все это время американцы жестко оппонировали европейскому империализму и колониализму, что и понятно: им никак нельзя было допустить нового европейского вторжения в Западное полушарие. Но в конце XIX века с так называемым изоляционизмом США было покончено: испано-американская война открыла эпоху войн за передел мира. Захватив Кубу и Филиппины, США превратились в такое же империалистическое государство, как и презираемые ими колониальные империи Европы.

Рост могущества Америки в течение XX века все больше превращал бывшую республику в империю. После распада СССР эта империя стала по-настоящему всемирной, а ее гегемония – бесспорной. Однако «момент однополярности» длился недолго. Уже катастрофическое президентство Буша-младшего породило сомнения в том, что этой гегемонии суждена долгая судьба. Начались поиски модели выживания американской империи в драматичные времена. Книга влиятельного американского политолога-международника Збигнева Бжезинского (1928–2017), экс-помощника президента Картера по национальной безопасности (1977–1981), написанная в 2003 г., представляет один из взглядов на пути сохранения этой гегемонии.

Как приверженец Демократической партии, он весьма критично оценивает курс Буша-младшего и группы «неоконов», приведший к концу нулевых годов к имперскому перенапряжению Америки и спаду ее влияния в мире. Бжезинский так формулирует выбор, лежащий перед США: мировое господство или глобальное лидерство. Мировое господство – это неприкрыто имперская политика в духе «я скажу вам всем, что вам делать, но не скажу, зачем, а все несогласные могут отправляться к черту!». Очевидно, что именно так пытались вести себя «неоконы» Буша-младшего. Мало того что они потратили триллионы долларов на бесконечные и бессмысленные войны, приведшие к дестабилизации целых регионов мира. Они еще и восстановили против Америки значительную часть человечества, а атмосферу внутри страны отравили тотальной слежкой, всеобщей секретностью и всемогуществом спецслужб! Нация взяла курс на «самоизоляцию, прогрессирующую национальную паранойю и все большую уязвимость на фоне повсеместного распространения вируса антиамериканизма».

Альтернативный, менее раздражающий и дорогостоящий стиль имперской политики Бжезинский называет «глобальным лидерством». Главное отличие состоит в признании реалий резко выросшей – благодаря глобализации – мировой взаимозависимости. Исходя из этого, автор предлагает строить не «крепость на холме», а «новую мировую систему, основанную на совместных интересах». В первом случае глобальная мощь Америки используется для упрочения ее собственной безопасности. Во втором безопасность понимается как общая и неразделимая.

Главное средство ее достижения – многосторонние соглашения и союзы. Необходимо всячески поддерживать и расширять НАТО, связывать все более обязывающими соглашениями партнеров США в других регионах. Этому же способствует и коммуникационная революция, которая ведет к складыванию глобального сообщества вокруг американских ценностей. Жертвовать интересами США в угоду союзникам не предполагается ни в каком случае, так что политика альянсов, предписываемая автором, означает просто большее внимание разнообразным усилиям по эксплуатации ресурсов сателлитов во имя американских целей – но никоим образом не повышение их субъектности. И если для этого потребуется больше времени и сил вкладывать в контроль за поведением элит других держав во всех аспектах, это не кажется значительной платой. Не таской, а лаской, но с идентичными целями – так выглядит рецепт правильной американской гегемонии. Она должна обойтись дешевле и меньше раздражать жителей планеты за пределами США, чем это происходит в случае грубой, бесцеремонной и сугубо силовой политики «неоконов».

Наиболее же интересная тема, поднимаемая в книге, связана не с традиционной конкуренцией стилей льва и лисы в американской внешней политике. Бжезинский констатирует противоречие между могуществом этого государства и новыми реалиями американского общества. Это противоречие «стимулирует развитие таких глобальных социальных тенденций, которые подвергают эрозии традиционный государственный суверенитет».

Лобовое столкновение обеих сил может «ввергнуть мир в состояние хаоса, а Америку превратить в осажденную крепость». Что же это за тенденции? «Вдохновляемая Америкой глобальная культурная революция… изменяет социальную мораль, культурные ценности, личные вкусы, сексуальное поведение и материальные запросы молодого населения почти всего мира. Это молодое поколение, особенно его городская часть, все в большей степени характеризуется унификацией интересов, способов развлечений и приобретательских инстинктов». Коммуникационная революция продвигает в мир американскую массовую культуру, весьма привлекательную и покоящуюся на трех китах: социальный эгалитаризм, индивидуализм и стремление к личному богатству.

И вот уже «движимая этой притягательной силой Америка стала „внеплановым“ и политически неуправляемым средством культурного соблазна, который просачивается, захватывает, меняет поведение» человечества. Сопротивляться ей могут только совершенно закрытые и изолированные страны типа Бутана или КНДР. Американское культурное доминирование «только усиливается по мере того, как мир урбанизируется, усиливаются глобальные связи человечества». Оно проявляется «в области кино, популярной музыки, интернете, узнаваемости брендов, массовых гастрономических привычках, в языке, в сфере высшего образования и менеджменте», в общем – в «мягкой силе».

В ее авангарде – Голливуд и американская поп-музыка. Интернет же «создает более тесную глобальную информационную среду, в которой гораздо труднее как-то ограничить распространение» масскульта Made in USA. Даже стиль мировой политики меняется – как результат «американского маркетинга, экспорта за рубеж американских технологий рекламы в СМИ… и системы манипуляции обликом политических деятелей». Чем же это опасно и почему это противоречит американской государственной политике? Бжезинский убежден, что прививка масскультом «раскрепощает личность, опрокидывает существующие обычаи, вызывает – чаще всего неосуществимые – социальные амбиции и подрывает основы существующего порядка». Американское общество своим культурным экспортом подрывает политическую стабильность в других странах – ту самую стабильность, которую госдепартамент и ЦРУ с таким трудом пытаются укрепить.

Проблема в том, что «Америку как источник культурного соблазна нельзя остановить политическим указом». И часто завышенные ожидания, формируемые масскультом – при невозможности их достижения или столкновении с жестокими реалиями американской политики и бизнеса, – приводят в конечном счете к антиамериканизму! Молодые люди за пределами США «являются пленниками и чаще даже активными участниками американской массовой культуры, но в то же время… их голос не слышат те, кто принимает решения». Можно сказать, что Бжезинский как минимум предсказал Арабскую весну! А зафиксированное им противоречие – действительно важное – не разрешено и сегодня.

Збигнев Бжезинский

Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы

М.: Международные отношения, 2010

Эту книгу ведущего американского геополитика можно было бы назвать просто: «Как Америка упустила свой момент однополярности». Написанная в 2007 г., она подводит итоги внешней политики трех президентов: отца и сына Бушей и Билла Клинтона. Пятнадцать лет, которые они возглавляли США, стали периодом глобальной гегемонии и беспрецедентного расширения присутствия вооруженных сил США повсюду в мире – и не только присутствия, но и военных и полицейских действий. «Большинство стран мира должны были жить, имея у себя под боком сухопутные или морские силы США».

Миссия гегемона, по оценке Бжезинского, была троякой: руководить и направлять силовой баланс; сдерживать и прекращать конфликты; искать решения социальных, экономических и экологических проблем человечества. В американском внешнеполитическом сообществе боролись два подхода к тому, как реализовать эту миссию.

Первый, оптимистичный и инклюзивный, делал ставку на глобализацию, предполагая, что она выгодна и Америке, и всему миру: «путь к всеобщему равновесию», дающий выгоды многим и компенсирующий трудности немногих. Второй подход, неоконсервативный, был пессимистичным и эксклюзивным, на место рухнувшего коммунизма как главного врага Америки и свободного мира он ставил незападные культуры, с которыми демократия вступает в «экзистенциальный конфликт в вопросе основных ценностей».

Все три президента, по мнению эксперта, оказались не на высоте стоявших перед ними задач и возможностей. Буш-старший видел себя «полицейским, полагавшимся на силу и законность, чтобы сохранить традиционную стабильность». Наиболее опытный и искусный в дипломатии, он, однако, не имел четкого плана действий в чрезвычайно необычный и драматический момент мировой истории, вознесший Америку на пьедестал мирового гегемона. Клинтон хотел быть «адвокатом социального благоденствия» и рассчитывал использовать энергию мифологизированной им глобализации для прогресса страны и мира. Ему, однако, «не хватало стратегической последовательности, чтобы использовать мощь Америки».

Буш-младший мнил себя «человеком действия, воспользовавшимся возникшими в отечестве страхами, чтобы вести войну против сил зла». Увы, он не понимал и не хотел понимать всей сложности глобальных проблем и цены, которую приходится платить за упрощенчество и манихейское (черно-белое) видение мира. К чему пришла руководимая этой троицей сверхдержава? Она стала «одинокой, внушающей страх демократией в политически враждебном ей мире». Ни одна из трех ее важнейших миссий не была реализована!

Ощущение небезопасности в «американском мире» стало всепроникающим; ядерное оружие заполучили еще четыре страны; «прогресс в сфере социального благосостояния был ограниченным и случайным, а проблемы охраны окружающей среды не стали высокоприоритетными». Американское лидерство «утратило во многом свою легитимность, доверие к американскому руководству во всем мире было подорвано и моральная позиция Америки стала неубедительной».

Среди главных просчетов Бжезинский называет отказ от разрешения израильско-палестинского конфликта, для которого сложились все возможности в 1991 г., после разгрома Саддама Хусейна в Первой войне в Заливе. Вместо этого США, манипулируемые израильским лобби, потеряли роль посредника, и ближневосточный тупик стал еще более безысходным. Нерешительность Клинтона не позволила продвинуться в вопросе нераспространения ядерного оружия.

Наконец, 11 сентября 2001 г. дало Америке «уникальную возможность выковать глобальную коалицию». Вместо этого Вашингтон предпочел одностороннюю политику по принципу «кто не с нами – тот против нас»… Символом США в мире вместо статуи Свободы стала тюрьма в Гуантанамо. Расширение НАТО не привело к созданию трансатлантического процесса принятия решений. Попытка втянуть Россию в более тесные отношения с Западом провалилась. Потерпел крах и переговорный процесс в рамках Всемирной торговой организации («Доха-раунд»).

Написанная перед выборами президента в 2008 г. (на которых, напомним, победил Барак Обама), книга Бжезинского отвечала на вопрос, есть ли у Америки шанс на восстановление своего лидерства – и если да, то в чем он. Элита этой страны, по мнению автора, слишком заигралась в имперские игры, и восстановление лидерства США требует совсем другого стиля. Больше недостаточно только военной силы, даже подкрепленной экономической мощью и изощренной стратегией. «Теперь глобальное лидерство должно сопровождаться социальной сознательностью, готовностью к компромиссам, касающимся собственной суверенности, культурной привлекательностью, не сводящейся к гедонистскому содержанию».

Наступила постимперская эра, и восприятие политики Америки как имперской отныне наносит ущерб ее доминированию. Нельзя выглядеть «эгоистически безразличной в условиях беспрецедентной глобальной взаимозависимости и уверенной в собственной культурной ценности в религиозно разделенном мире». Идти таким путем – значит превратить кризис американской сверхдержавы в ее агонию. Но разумный президент способен «извлечь из запаса доброжелательного отношения к Америке все, что еще осталось». И даже в этом случае актуализация американского лидерства потребовала бы решения как минимум трех крупных проблем.

Во-первых, внутреннее устройство американской системы принятия решений: готова ли она «формулировать и проводить глобальную политику, которая не только защищала бы американские интересы, но и способствовала бы глобальной безопасности и благополучию?» Анализ реальных политических процессов приводит автора к выводу о примате внутренней политики США над внешней и ее критической зависимости от больших денег. А значит – и от манипулирования в интересах многочисленных иностранных лобби: израильского, греческого и т. п.

Во-вторых, сомнительна способность американского общества сменить собственную социальную модель бездумного потребительства и расточительства на более гармоничную, ответственную и привлекательную для внешнего мира. Возможны ли здесь самоограничение и бо́льшая чувствительность к мировым проблемам? Не похоже.

Наконец, в-третьих, назрело осознание новой ситуации в мире, и прежде всего процесса «глобального политического пробуждения». Его стержень, по мнению Бжезинского, во «всеобщей устремленности к обретению человеческого достоинства». И Америке «необходимо отождествить себя с поиском универсального человеческого достоинства, в котором воплощены свобода и демократия, но которое одновременно предполагает уважение к культурному многообразию и признание, что существующие социальные несправедливости должны быть устранены».

Во время трех последующих президентств – Обамы, Трампа и Байдена – не была решена ни одна из трех принципиальных проблем. Их актуальность только выросла, а ценой их нерешенности стали глубокий внутренний раскол Америки и стратегическая дезориентация Запада.

Збигнев Бжезинский

Стратегический взгляд: Америка и глобальный кризис

М.: АСТ, 2012

Политическое завещание известного американского политолога-международника Збигнева Бжезинского вышло в 2011 г. – после Великой рецессии 2008–2009 гг., Арабской весны 2010–2011 гг., на третьем году президентства Барака Обамы. Еще не произошло Евромайдана в Киеве, воссоединения Крыма с Россией, Брекзита и многих других важнейших событий последнего десятилетия. Это был момент, когда Обама попытался улучшить имидж Америки после катастрофических неудач Буша-младшего в Ираке и Афганистане, перестать размахивать оружием и восстановить подорванные отношения с другими странами.

Попытка не удалась, но благие намерения были восприняты позитивно и даже удостоились – авансом! – Нобелевской премии мира. Надежды на возвращение Америке статуса мирового гегемона через более умное, терпеливое и дипломатичное поведение высказывал в тот момент и Бжезинский. Хотя его оценки весьма скептичны, он все-таки признал возможность реванша, «второго шанса» продлить мировое господство США.

Автор насчитал шесть уникальных преимуществ, которыми можно воспользоваться: экономическая мощь, инновационность, крепкая демографическая база, способность к стремительной мобилизации, защищенность границ и идеологическое преимущество в виде популярных «американских ценностей». Однако проблемы Америки не менее значимы: это непрерывно растущий госдолг, «подгнившая» финансовая система, чрезмерное неравенство доходов в совокупности со стагнацией социальной мобильности, упадок национальной инфраструктуры, слабые познания американцев о внешнем мире и дисфункциональная политическая система.

Страна «рискует съехать назад в системное устаревание, вызванное отсутствием прогресса в социальном, экономическом и политическом реформировании, и пожать плоды ошибочной внешней политики». В этом случае ее ждет «утрата способности играть ведущую роль на мировой арене. Нерешенные внутренние и затягивающиеся внешние проблемы выжмут из нее все соки». Прогноз Бжезинского: «где-то к 2025 г. на фоне международной нестабильности Америка де-факто лишится триумфально провозглашенного владычества над XXI веком». Осталось ждать уже недолго – но что же придет на смену агонизирующему гегемону?

Очевидным преемником в этой роли видится Китай, но точка зрения автора иная. Он считает маловероятным, что лидерство перейдет какой-то одной стране: «нет и не предвидится необходимого сочетания экономической, финансовой, технологической и военной мощи, позволяющей хотя бы приблизиться» к этому. Китай «благоразумно принимает существующую мировую систему… Он сознает, что его собственный успех зависит от того, чтобы система не рухнула, а, напротив, развивалась в сторону постепенного перераспределения власти… Китай на данном этапе не вынашивает ни революционных, ни мессианских, ни манихейских планов» и хорошо понимает, что «резкая утрата Америкой мирового первенства приведет к всемирному кризису, который нарушит благополучие самого Китая и его долгосрочные перспективы».

Скорее всего, «обширный кризис американской системы вызовет стремительную цепную реакцию, ведущую к глобальному экономико-политическому хаосу». Ни одна держава к этому моменту не будет готова в одиночку примерить на себя роль мирового гегемона. Нас ждет «продолжительный этап довольно хаотичных перестановок глобальных и региональных сил, в которых проигравших будет гораздо больше, чем очевидных победителей».

Ослабление арбитража со стороны гегемона спровоцирует усиление трений между державами. Соперничество за доминирование в отдельных региона мира усилится и может перейти даже в военную форму. В опасности окажутся наиболее слабые страны. Среди них Бжезинский называет в основном постсоветские, восточноазиатские, ближне- и средневосточные: Грузию, Белоруссию, Украину, Тайвань, Южную Корею, Израиль, Афганистан и Пакистан. «Ослабление Америки даст карт-бланш потенциальным агрессорам». Обострятся и глобальные проблемы, которыми некому будет заниматься: ядерное нераспространение, изменение климата и др.

Возможно ли предотвратить подобный сценарий? Бжезинский после долгих размышлений приходит к выводу, что нет. «Усложненность стратегической мировой обстановки XXI века (продиктованная ростом политической активности мирового населения и рассредоточением мировой власти)» делает американское глобальное лидерство недостижимым. «Нынешний мир гораздо менее склонен подчиняться одной державе», однако издержки ослабления Америки можно снизить, а сам его процесс растянуть и сделать плавным и постепенным. Сохранение стабильности глобального порядка в такой ситуации «зависит от способности Америки к обновлению».

Конкретные рецепты, позволяющие Америке восстановить пошатнувшиеся позиции в мире и укрепить разваливающееся глобальное равновесие, автор дает такие. Во-первых, сама страна должна «обрести второе дыхание», то есть серьезно перестроить свои социальные, экономические и политические структуры. Никакой перестройки за прошедшее с момента выхода книги десятилетие не произошло, стагнация продолжается, все попытки ее прервать парализуются бенефициарами статус-кво.

Во-вторых, нужно «способствовать формированию расширенного и более энергичного Запада». Это предполагает консолидацию Евросоюза и подключение к нему на особых условиях двух «ревизионистских» держав – России и Турции. ЕС за это время, как мы знаем, потерял Великобританию, интеграционный процесс с Турцией окончательно прерван, а с Россией ЕС находится в состоянии «гибридной войны». В-третьих, Америке следует укреплять «сложное равновесие на Востоке, с тем чтобы конструктивно воспринять повышение глобального статуса Китая и избежать общемирового хаоса». Никакого конструктива в отношениях США и КНР давно нет, а есть торговые и санкционные войны и кризисы вокруг Тайваня.

Таким образом, все три ключевых задачи, решение которых поможет Америке адаптироваться к процессу эрозии своей гегемонии, катастрофически провалены. Что дальше? Прогноз Бжезинского: такой исход только «ускорит ослабление Запада и приведет к усилению нестабильности на Востоке».

Амитаи Этциони

От империи к сообществу: новый подход к международным отношениям

М.: Ладомир, 2004

Крупный американский социолог, лидер целого идейно-политического течения – «коммунитаризма», – Амитаи Этциони в своей книге, опубликованной в разгар американского вторжения в Ирак, рассматривает вопросы глобального управления. Отталкиваясь от утверждения, что «силами одних только национальных государств и международных организаций не удается справиться с нарастающими глобальными проблемами», он высказывает мнение о необходимости создания «дополнительного уровня управления», иначе – глобальной власти, или мирового правительства. Ведь «в долгосрочной перспективе ни национальные государства, ни межправительственные организации не смогут справиться с обострением глобальных проблем, в частности – с распространением болезней, компьютерных вирусов, деятельности транснациональной мафии и наркобаронов».

Признаки формирования такой власти он уже видит, она «зарождается в крови – крови жертв террора, самих террористов, а также тех, кого обычно относят к „косвенным потерям“». В результате создается «империя, то есть форма управления, при которой группа наиболее мощных держав навязывает свою волю всем остальным». Во главе ее стоят США. И это «действительно форма мирового правительства – но вряд ли такая, какую согласно видеть большинство народов». Нужна другая форма, и предположение Этциони состоит в том, что она со временем родится, как прежде скрепленные силой государства – Германия, Британия, США и др. – «сформировали демократические режимы и стали внутренне едиными».

Автор проводит параллель между процессом становления национальных государств и глобального управления. «В обоих случаях главная цель – безопасность. Действительно, главным проявлением складывающейся новой системы управления выступает своего рода глобальный полицейский департамент, который пока ограничивается в основном борьбой с терроризмом». Этот «сверхдепартамент» также озадачен проблемой распространения оружия массового поражения. «Прочие же элементы этой системы, связанные с противодействием пандемии (таким как атипичная пневмония) и проведением гуманитарных интервенций для предотвращения геноцида, пока развиты гораздо слабее». Еще меньше внимания уделяется проблемам защиты окружающей среды и перераспределения глобального богатства.

Напрашивается расширение функционала мирового складывающегося правительства, ведь прогресс планеты невозможен «без какой-то формы глобального управления». Но его создание невозможно без решения вопроса, на какой ценностной базе – западной, восточной или комбинированной – она будет функционировать. И как «прийти к ограниченному, но убедительному набору норм, на основе которых произошло бы объединение народов планеты, а не „столкновение цивилизаций»?

Большую роль в этом процессе автор отводит глобальному общественному мнению, которое уже демонстрирует признаки влияния на политику даже самых могущественных стран. Так, «единодушное осуждение во всем мире американского вторжения в Ирак в 2003 г. сильно ограничило военное и финансовое участие других стран в этой войне». Осознав нереалистичность своей иракской политики, администрация США пытается вовлечь в нее ООН и правительства других стран, отказываясь от одностороннего подхода в пользу многостороннего. Растет поддержка мер по защите окружающей среды на платформе Киотского протокола.

«Налицо тенденция к расширению круга людей, получивших образование и доступ к средствам массовой информации, интересующихся государственными делами и имеющих право голоса при их решении». Формируется глобальный диалог по темам, волнующим человечество. Все это может со временем привести к созданию «действительно глобальной, а не двух- или полутораполюсной архитектуры мира».

Этциони считает, что уже происходит медленный, но неуклонный синтез «стержневых ценностей Востока и Запада», и это открывает путь к построению глобального «хорошего общества». Расширяется поле консенсуса, включающего наиболее важные ценности, зарождается глобальная политическая культура. «Каждая страна сама находит свое соотношение между автономией и порядком», и в целом мир становится более сбалансированным, уходя от крайностей индивидуалистической и авторитарной моделей.

В перспективе просматриваются транснациональный нравственный консенсус и создание органов глобальной власти, пусть и с ограниченными полномочиями. Система национальных государств движется к «всемирному сообществу сообществ», которому должна уступить место нынешняя «империя». Прообразом такого сообщества Этциони видит не ООН – это лишь форум, площадка, на которой встречаются лидеры государств. На роль прообраза больше подходит Европейский союз – модель регионального объединения нравственно близких и способных принять общие цели стран-участниц. Такая наднациональная форма обладает легитимным контролем над силовыми структурами, перераспределяет ресурсы между государствами-членами и политически правосубъектна поверх и помимо этих государств. Именно на такой основе интересы наднационального сообщества могут со временем получить приоритет над интересами отдельных стран.

Ученый отвергает попытки силового навязывания некоего заранее определенного набора ценностей и правил одной страной (или группой стран) другим, какими бы привлекательными и прогрессивными они ни казались. Новая мораль и культура возникнут не через подавление одних ценностей другими, а через синтез, заимствование наиболее ценных элементов из различных культур: «нужно найти такие нравственные ценности, которые разделялись бы многими людьми, но не приводили бы к легитимации насилия и репрессий».

Этциони также выступает за отказ от демократического принципа подчинения меньшинства большинству в пользу осознания интересов, общих для всех граждан. Вместо утверждения демократии во всем мире нужно постепенно приобщать к ценностям диалога и всемирного объединения все новые страны. Это долгий и сложный путь, но единственно плодотворный, ведь простые рецепты решения сложных проблем не могут быть эффективными. Так, идея всеобщей демократизации как способа избежать войны обладает ложной привлекательностью, ибо ни к какому миру и порядку не ведет и привести не может. Внешняя сила сама по себе и неспособна демократизировать другие нации, как и защитить права человека.

Запад должен оставить попытки диктовать миру, куда идти, с позиций единственного лидера под флагом глобального прогресса! Увы, эти попытки продолжаются, с каждым разом все более циничные и разрушительные. Мир, кажется, все дальше уходит от дороги к сообществу, предложенной Амитаи Этциони.

Геополитика

Сергей Переслегин

Самоучитель игры на мировой шахматной доске

М.: АСТ, 2005

Как ни странно, эта книга на самом деле является тем, чем хочет казаться, – изложением в доступной форме основных принципов геополитики с обширными примерами исторического либо проектно-аналитического содержания. Ведущий российский футуролог Сергей Переслегин обобщил в ней опыт работы нескольких сообществ русских исследователей геополитики 1990-х – начала 2000-х годов, а название дал, явно имея в виду широко известную тогда книгу Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска».

Под геополитикой Переслегин понимает «триединство науки, технологии, порожденной этой наукой, и трансценденции, обусловливающей эту науку… Практически же геополитика – это теория позиционной игры на мировой шахматной доске». В отличие от геополитиков XIX века, современные изучают не только географические, но и «любые иные пространственные отношения», включая околоземные и виртуальные. Но доминируют по-прежнему географические реалии. Скажем, 71 % территории Земли занимает океан – для геополитика отсюда следует, что «при прочих равных стратегия, оперирующая морем, будет эффективнее сухопутной в 2,4 раза». В то же время море – это преимущественно пространство коммуникации, перераспределения, тогда как производство сосредоточено на материках. Стратегический характер имеют прежде всего те водные пространства, которые разделяют сухопутные территории, где производство наиболее развито и сконцентрировано (в античности – Средиземное море, в Новое время – Атлантика, в XXI веке – Тихий океан). Сами материки также неоднородны, их принято делить на «субконтиненты» – Индийский, Русский и т. д.

Климат в геополитике тоже важен, но только в тех случаях, когда он «смещает границы субконтинентов и тем провоцирует экспансию в форме торговли или войны». Наибольшее влияние такого рода оказывают два феномена, не поддающиеся человеческому контролю, – Гольфстрим и режим центральноазиатского циклона. Глобальное изменение погоды также ведет к изменению геополитического равновесия и в этом смысле являет собой важный рискогенный фактор. «Этносы, рассматриваемые как источник демографического ресурса», – следующий важный элемент геополитики. Их существование структурируется национальными государствами. Однако большинство из них лишены геополитической субъектности. Более того, по мере глобализации «на смену политэкономии стран приходит интегральная политэкономия макрорегионов». Эти регионы структурируются государствами высшего уровня (империями). Чтобы стать империей, государство должно «сформировать собственную уникальную цивилизационную миссию», помимо этого, должен выполняться ряд других условий. На момент выхода книги этот статус автор был готов безусловно признать только за тремя (США, Японией и КНР) и с определенными оговорками – еще двумя (ЕС и Россией) государствами.

Распад империй тесно связан с «транспортной теоремой», определяющей экономически эффективный размер государства. При его превышении империя становится метастабильной, то есть любое достаточно сильное потрясение способно спровоцировать ее распад. Этот распад обязательно сопровождается «релаксационными войнами» всех масштабов – от межгосударственных до межмафиозных. Задачей геополитической стратегии в таком случае становится анализ геополитических позиций и определение методов их преобразования в желательную сторону (под позициями понимаются системы взаимодействия региональных экономик вместе со средствами их инфраструктурного обеспечения). Методов достижения этой цели много, и у каждого есть особенности. Так, «военную стратегию можно рассматривать как предельное упрощение геополитического дискурса: вместо всех возможных путей к цели – единственный военный путь. Трехмерный мир вырождается в плоскую карту». У нее свои законы и принципы, и о них автор рассказывает весьма подробно – уверен, это будет интересно всем наблюдающим за тем, что сейчас происходит в зоне СВО. Предложен и ряд интересных выводов, напрямую касающихся будущего России. Например, по оценке Переслегина, проблема Калининградской области не имеет позитивного решения в геополитических терминах: в случае большой войны ее невозможно удержать, в случае надежного мира она неизбежно тяготеет к интеграции с Западом – и тем самым перенапрягает российскую экономику и управленческую систему, способствуя дестабилизации нашего государства.

Что делать в таких ситуациях? Использовать, кроме геополитического, и другие стратегические рамки: геоэкономическую и геокультурную. «Современное стратегирование предполагает самоопределение в пространстве, образованном тремя взаимообусловленными векторами». Предметом геоэкономики являются «новые системы управления экономическими процессами, новые субъекты принятия решений, новые формы организации целостностей». Геоэкономический подход делает возможным создание стратегий развития регионов и государств, понимая их как национальные (региональные) корпорации. «Основным тактическим приемом геоэкономики является расширение пространства решений за пределы известного опыта: выигрывает тот, кто впервые сконструирует новое экономическое пространство». Это возможно как «преадаптация»: создаются формы деятельности для таких реалий, которых пока нет, но которые появятся в ближайшем будущем. Конкретный пример: в 1970-х годах в США стали смотреть на финансы и право как способ управления новой глобализованной экономикой (которая возникла только через четверть века). «Это привело впоследствии к сбросу промышленности в развивающиеся страны и построению в США постиндустриальной штабной экономики, продуктом которой являются международные правила игры». По мере развития глобализации государства все больше превращаются в «региональные филиалы» некой всемирной корпорации, от которых требуется «лишь выполнять свою роль в общекорпоративном разделении труда, то есть иметь геоэкономическую миссию».

На примере России в 2022 г. легко понять, насколько болезненным бывает отключение «филиала», пусть даже очень большого, от системы связей внутри корпорации… Но на помощь может прийти геокультура! Она «изучает неизмеримые в денежном эквиваленте, иррациональные проявления человеческого и социального капитала», широко использует понятие идентичности и выявляет «уникальности, лежащие в основе этносов, культурно-исторических типов, этнокультурных плит». Современная торговля брендами в этом контексте есть форма «продажи» национальной или групповой уникальности. Содержанием геокультурной стратегии видится осмысление уникальности и «использования ее для восстановления и трансляции идентичности». Метастратегии строятся при комплексном изучении и применении всех трех базисных векторов: геополитического, геоэкономического и геокультурного. Они работают с базовым понятием «социосистема» (по аналогии с «экосистемой»), интегрирующим процессы познания, обучения и управления. Социосистемы проходят через различные стадии развития. Доминирующая сейчас фаза – индустриальная, но ей на смену постепенно приходит следующая – когнитивная. Структура современного мира рассматривается Переслегиным как «результат ожесточенной борьбы нескольких постиндустриальных проектов, часть из которых имеет когнитивную направленность». Такой проект, по его мнению, обязан появиться и у России, мыслящей себя как одного из игроков планетарного масштаба.

Самюэль Хантингтон

Столкновение цивилизаций

М.: АСТ, 2021

Предпоследняя и в высшей степени популярная, но и критикуемая работа одного из крупнейших политологов XX века была написана в 1993 г. Мир тогда погрузился в пучину конфликтов, разразившихся в результате окончания холодной войны, распада советского блока и исчезновения коммунизма как значимой идеологической силы. Глобальная политика стала выстраиваться против новых линий. После холодной войны, утверждает Хантингтон, решающее значение получает культура, для большинства людей культурная самоидентификация становится самой важной. Вот почему такое значение приобретают национальные гимны, флаги и другие символы. Это приводит к войнам с новыми (но зачастую старыми, поскольку культуры появились на свет отнюдь не вчера) врагами. Для людей, которые ищут свои корни, важны враги!

И наиболее опасная вражда – таков следующий важнейший тезис автора, – всегда возникает вдоль линий разлома между главными мировыми цивилизациями. Цивилизация идентифицируется через культуру, культура же определяет модель сплоченности, дезинтеграции и конфликта. После краха идеологий это выдвигает на первый план культурные и, шире, цивилизационные различия. Альянсы в новом мире строятся преимущественно между странами, имеющими культурное сходство. Попытки переместить страну из одной цивилизации в другую обычно не имеют успеха. Страны группируются вокруг ведущих или стержневых стран своих цивилизаций. Для глобальной политики это означает наступление эры одновременно многополярности и полицивилизационности.

Третий ключевой тренд – то, что модернизация по мере достижения успехов в незападном мире все больше отказывается от вестернизации (распространение западных норм и идеалов). Поэтому всемирной цивилизации не возникает. Незападные общества становятся современными – но не становятся западными! Изначально модернизация и вестернизация тесно связаны, и незападные общества, впитывая значительные элементы западной культуры, достигают прогресса на пути к модернизации. Однако с увеличением темпов модернизации удельный вес вестернизации снижается и возрождаются местные культуры, так как на индивидуальном уровне модернизация порождает ощущение отчужденности и распада из-за разрыва традиционных связей и социальных отношений, что ведет к кризису идентичности. Поэтому дальнейшая модернизация усиливает приверженность местной культуре – ведь она увеличивает экономическую, военную и политическую мощь общества в целом и заставляет людей этого общества поверить в свою культуру и утверждаться в культурном плане.

Распределение культур в мире отражает распределение власти. Культура всегда следует за властью. Усиление могущества незападных обществ, вызванное модернизацией, приводит к возрождению незападных культур во всем мире. Культуры становятся привлекательными, когда в них видят корень материального успеха и влияния. «Мягкая сила» становится властью, только когда в ее основании лежит «жесткая сила». Усиление жесткой экономической и военной силы приводит к росту самоуверенности, высокомерия и веры в превосходство своей культуры или могущество по отношению к другим народам и привлекает к этой власти иные общества… По мере того как незападные общества наращивают свой экономический, военный и политический капитал, они все больше расхваливают достоинства своих ценностей, институтов и культуры.

Подъем незападных цивилизаций, предупреждает Хантингтон, ведет к снижению мощи Запада. Две главные тенденции – усиление Восточной Азии и дестабилизация мусульманского мира. Принятие незападными обществами западных демократических институтов поощряет и дает дорогу к власти национальным и антизападным политическим движениям. Демократизация по сути своей является процессом, ведущим к защите местнических интересов, а не к космополитизации. Политики в незападных обществах больше не выигрывают на выборах, демонстрируя, насколько они прозападные! Предвыборная гонка, напротив, заставляет их апеллировать к тем вещам, которые они считают наиболее популярными, а эти темы обычно связаны с этническими, национальными и религиозными вопросами. Результатом является объединение народа против элит, получивших образование на Западе и ориентированных на Запад. В такой ситуации универсалистские претензии Запада все чаще ведут к конфликтам с другими цивилизациями, прежде всего с Китаем и исламом. Выживание Запада зависит от того, откажется ли он от универсалистских претензий – и осознает ли свою цивилизацию как уникальную.

Збигнев Бжезинский

Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы

М.: Международные отношения, 2010

В свое время эта книга Збигнева Бжезинского наделала много шуму. Прежде всего потому, что четко и откровенно трактовала происходящее на международной сцене с позиций старой доброй геополитики. Розовые мечты и сопли о всеобщем мире, равенстве и процветании, которые якобы несут глобализация и завершение холодной войны, были идейным мейнстримом 1990-х годов. И в такой милой атмосфере (1997) «старина Збиг» вдруг включает «холодный душ»! Всем имеющим уши становится понятно: никакой любви и благотворительности от США остальному миру ждать не надо, Америка преследует свои эгоистичные цели и готова ради их достижения пожертвовать чем и кем угодно. То, что мы принимали за воссоединение прежде расколотого мира – на самом деле всего лишь «момент однополярности», наступивший после распада СССР. Этот распад и сделал США мировым гегемоном (в терминологии Бжезинского – «единственной и действительно подлинной глобальной державой»). Конечно, по Бжезинскому, это «гегемония нового типа… она плюралистична, проницаема и гибка» (интересно, кто из гегемонов не считал себя самым прогрессивным, свободомыслящим и ловким?). И, разумеется, «альтернативой американскому лидерству в обозримом будущем может быть только анархия в международном масштабе» (неужели кто-то из гегемонов не был уверен, что с его падением катастрофа постигнет весь мир?).

Не прошло и двух лет, как США продемонстрировали, что шутить не собираются, и принесли войну прямо в центр Европы – организовали и возглавили агрессию НАТО против Югославии (1999). Бжезинский оказался прав! Тем больше поводов прислушаться к его размышлениям, отражающим то, что действующие западные политики часто стесняются говорить (в последнее время, правда, стеснительности все меньше). Впервые в истории, подчеркивает он, роль гегемона исполняется неевразийской державой, и ее цель – и дальше «осуществлять свое мировое господство». Чтобы это сделать, необходимо «предотвратить появление на международной арене доминирующей или антагонистичной евразийской державы». За пределами Евразии такой страны не может появиться по определению. Вот поэтому Евразия и оказывается «великой шахматной доской», на которой Америка разыгрывает свою партию, победа в которой означает сохранение контроля над всем миром. Задача США (как в свое время другого мирового гегемона, Великобритании) – «создать стабильное равновесие на континенте, где Соединенные Штаты выступают в качестве политического арбитра». То есть не дать никакой из «активных» держав чрезмерно усилиться, чтобы создать угрозу гегемонии США. К числу «активных» автор относит пять держав, имеющих собственную геостратегию: Францию, Германию, Россию, Китай и Индию (напомним, книга вышла четверть века назад, с тех пор список явно поменялся: пришедшую к геополитическому ничтожеству Францию, к примеру, точно должна заменить становящаяся все более субъектной Турция).

«Жизненно важно, чтобы на политической арене не возник соперник, способный господствовать в Евразии» и бросить вызов Америке, пишет Бжезинский. Влияние США на происходящее здесь исторически ограниченно, и со временем – лет через 30, по прикидке автора, – оно существенно сократится. Что же делать? Нужно контролировать процесс «усиления других региональных держав», канализируя его в направлении, не угрожающем гегемонии США. Делать это непросто, поэтому образ шахматиста удачно отображает требуемый для американского лидерства стиль планирования и мышления. Первейшая задача – поощрять раздробленность евразийских держав, стравливать их между собой, множить конфликты между державами и малыми странами. Все это называется сохранением «геополитического плюрализма». В игре Америке помогают сателлиты, такие как Британия и Япония, в прошлом также игравшие активную роль, но ныне утратившие субъектность и полностью подчинившиеся политике Вашингтона. Им нельзя давать много воли или преувеличивать их значение, но следует крепко держать в узде американского контроля. На втором этапе Бжезинский предлагает тесно привязать к США – через обязывающие партнерства наподобие НАТО, где Америка играет неоспоримо решающую роль, – все основные активные державы, начиная с Германии и Франции. Евросоюз и НАТО должны быть укреплены и расширены, чтобы связать активность этих двух субъектов и одновременно побудить Россию принять американское предложение о подчиненном партнерстве. Аналогичные соглашения, полагает автор, могут быть заключены с Китаем и Индией. Затем все эти альянсы могли бы лечь в основу «трансъевразийской системы безопасности» (под эгидой США, само собой). И все это в долгосрочной перспективе способно привести к глубокой интеграции всех ключевых держав в единый «мировой центр» (точнее сказать, мировое сверхгосударство).

Спустя четверть века после выхода книги утопичность многих геополитических построений Бжезинского становится очевидной. Усилия по интеграции Китая в американскую систему привели к такому его укреплению, что в середине 2010-х годов сами американцы перешли к сворачиванию глобализации, главным бенефициаром которой стала КНР. Партнерство США – Индия постепенно формируется, но и здесь до подчинения Дели американским стратегам еще очень далеко – да и вряд ли вообще дойдет. Самый катастрофический провал потерпела американская стратегия в отношении России (можно позубоскалить, что самым простым способом подорвать ее было бы поручить ее разработку поляку). Скажем, расширение НАТО на восток должно было, по утверждению автора, толкнуть Россию в объятия Америки. Провал же такого расширения якобы способствовал бы возрождению российского имперского реваншизма (!). Бжезинский также предполагал, что быстрое экономическое развитие Китая побудит Москву к интеграции с ЕС; что для нашей страны «задачей первостепенной важности является модернизация собственного общества, а не тщетные попытки вернуть былой статус мировой державы»; что такой модернизации поможет конфедерализация РФ, снижение степени ее единства и централизации вплоть до образования «Сибирской Республики» и «Дальневосточной Республики» (!). Наконец, автор был уверен, что Россия выберет «европейский путь», если США поддержат «тенденции геополитического плюрализма» на пространстве бывшего СССР, то есть будут всячески помогать антироссийским силам в этих странах…

Все вышеизложенное, в той или иной мере реализованное США на практике, привело к результатам, диаметрально противоположным ожиданиям автора. Но и его роль в определении американской внешней политики не стоит преувеличивать. Считать, что президенты и госсекретари пляшут под его дудку, все равно что верить в легендарный «план Даллеса по развалу СССР». Выпуская одну за другой свои книги, Бжезинский пытался влиять на американскую политику, но ему это толком не удавалось ни при демократах, ни при республиканцах. Его геополитические построения нельзя рассматривать как программу действий американского истеблишмента – ее определяют совсем другие люди и обстоятельства.

Тем не менее откровенность Бжезинского – и одновременно утопизм, абсолютная нереалистичность прописанных им рецептов – помогает лучше понять и воззрения правящей элиты США на роль этой страны в мире, и причины провала ее геостратегии. «Момент однополярности» давно закончился, но никого, кроме западноевропейских сателлитов, интегрировать в «трансъевразийскую систему безопасности» не удалось. КНР из региональной державы превратилась в мировую, и Америке пока ничего не удается с этим поделать. Россия преодолела глубокий упадок и борется за доминирование на пространстве бывшего СССР. Американская гегемония испытывает жесточайший кризис. И стоит ли о ней жалеть, если ее глубоко эгоистичная и имперская суть были нам так ясно и беззастенчиво показаны еще 25 лет назад?

Грэм Аллисон, Филип Зеликов

Квинтэссенция решения. На примере Карибского кризиса 1962 года

М.: Едиториал УРСС, 2018

Два американца – гарвардский профессор и карьерный дипломат – в 1990-х годах написали книгу о том, как принимаются решения в сфере международной политики. И книга эта очень быстро стала классикой политического анализа. Ее тема – Карибский кризис, ставший высшей точкой и переломным моментом холодной войны. Благодаря ему «обе страны глянули вниз с края ядерной пропасти и стали двигаться назад, к разрядке. Никогда после этого риск войны между ними не был столь огромен». Именно поэтому, заключают авторы, «понимание этого кризиса существенно важно для любого, кто серьезно изучает международные отношения». Они ставят по поводу кризиса три вопроса, которые считают ключевыми: «почему Советский Союз попытался разместить наступательные ракеты на Кубе? Почему Соединенные Штаты выбрали вариант ответить… блокадой Кубы? Почему Советский Союз решил вывести ракеты?»

Главная особенность книги в том, что эти вопросы и ответы на них рассматриваются не в одной, а сразу в трех логиках, каждая из которых имеет право на существование и глубоко укоренена в политологическом анализе. Это логики «рационального игрока», «организационного поведения» и «правительственной политики (или политического торга)». В первом случае США и СССР рассматриваются как монолитные договаривающиеся/конфронтирующие субъекты. Условно говоря, Кеннеди представляет всю Америку, «играет» за нее, двигая белые фигуры на шахматной доске. Ему противостоит Хрущев, играющий за СССР. Понять, как они видят национальные интересы и приоритеты своих стран, – значит разгадать игру! Такая модель анализа наиболее распространена, потому что наиболее проста – но, увы, она же и наименее эвристична. Она игнорирует сложную внутриполитическую и бюрократическую реальность, носит больше литературно-метафорический, чем аналитический характер и в силу этого скорее затрудняет понимание происходящего, чем облегчает его. Однако из-за своей простоты и интуитивности она используется почти повсеместно – не только журналистами, но и аналитиками и историками. Авторы предметно указывают на провалы и ограничения модели «рационального игрока», используемой для понимания внешнеполитических решений, на примере Карибского кризиса.

Во второй модели анализа каждая из сторон представляется не монолитом, а скорее супермашиной, состоящей из различных компонентов (вооруженные силы, разведка, МИД и др.) и руководствующейся правилами и закономерностями организационного поведения. Доводы рациональности в этом случае отступают перед логикой действия большого и инерционного организационного механизма. Организационное поведение – интереснейший раздел социологии, который многое объясняет человеку, впервые столкнувшемуся со странными и внешне нелогичными действиями организаций. Логика в них есть, но это «логика уместности», а не логика результата. Иными словами, что бы там ни решали высшие руководители, «в поле» реально действуют многочисленные крупные организации, военные и гражданские, каждая со своей миссией, традицией, профессиональной этикой, своим набором шаблонов поведения и системой вознаграждения/наказания за (не)соответствующее им поведение своих сотрудников. Эти организации обладают широкой автономией даже в самой жесткой административной системе (СССР, нацистской Германии), поэтому ход кризиса невозможно объяснить без постоянного и весьма своеобразного участия в нем целого ряда организаций с обеих сторон. Лихорадочные и малоэффективные попытки скоординировать их действия предпринимали на всем протяжении кризиса и Кеннеди, и Хрущев.

Наконец, в третьей модели анализа и советское, и американское руководство видится не монолитом или механизмом, а набором самостоятельных политических игроков, каждый из которых связан собственными обязательствами и преследует собственные цели. Так, с американской стороны авторы выделяют почти три десятка игроков, с советской – полтора десятка, причем все это – исключительно «вожди». На самом же деле в политическом торге по поводу принятия внешне- и военно-политических решений участвуют четыре типа (!) игроков: лидер, «вожди», приближенные аппаратчики вождей, «индейцы» – обычные чиновники-исполнители. Не только каждый из игроков, но и каждый из указанных типов имеет собственное видение проблемы и отстаивает собственный подход к ее разрешению, во многом определяемый его местом в системе принятия решений, но сильно различающийся в зависимости от личной истории, бэкграунда, карьеры и амбиций того конкретного человека, который это место занимает. В этом контексте внутренняя политическая конкуренция между игроками, направленная на создание коалиций с целью принятия наименее неприемлемого решения, порой лучше объясняет ход и исход кризиса, чем соперничество между сверхдержавами. То, что со стороны выглядит как нерациональное решение США или СССР, чаще всего являет собой наиболее реалистичный компромисс между многочисленными игроками с каждой стороны.

Итак, три уровня, три среза, три модели объяснения происходящего в международной политике. Аллисон и Зеликов разбирают их «послойно», начиная с наиболее распространенной и популярной модели «рационального игрока». Результатом анализа применимости каждой модели становится понимание тех аспектов ситуации, которые эта модель объясняет удовлетворительно, и тех, которые она объяснить не может. Отсюда возникает необходимость заново проанализировать ситуацию через призму следующей модели анализа – и так по кругу. Авторы уверены, что только так – обнажив обычно скрытые модели анализа и тщательно комбинируя их, – можно достичь глубокого понимания истинных причин и движущих сил международных кризисов. А значит, и повысить шансы на их предотвращение / успешное разрешение.

Доминик Моизи

Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир

М.: Московская школа политических исследований ⁸, 2010

«Смерть идеологии» в результате краха СССР и Восточного блока в конце 1980-х годов стимулировала у исследователей поиски альтернативной движущей силы международной политики. Для Самюэля Хантингтона, к примеру, такой силой стал «конфликт цивилизаций», коренящийся в неустранимых различиях в идентичности народов Востока и Запада и актуализирующийся в процессе глобализации. Французский политолог, ученик великого Раймона Арона Доминик Моизи одним из первых указал на особую роль эмоций в международных отношениях, строящихся на базе несходных идентичностей: «на смену идеологии в качестве движущей силы истории пришел поиск идентичности народами, неуверенными в том, кто они, каково их место в мире, каковы их надежды на осмысленное будущее. И в результате эмоции стали важны как никогда». Но не всякие эмоции, а только те, что строятся вокруг уверенности в себе – именно она «имеет жизненно важное значение как для наций и цивилизаций, так и для отдельной личности, потому что она позволяет проецировать себя в будущее, реализовывать свои способности и даже преодолевать их пределы». Итак, мы имеем дело с попыткой «чувствами исследовать глобализацию», описывая ее как «столкновение эмоций», а не «столкновение цивилизаций».

Эмоции, отражая степень уверенности общества в себе, влияют на «способность общества возродиться после кризиса, противостоять вызовам, приспособиться к меняющимся обстоятельствам». Они могут меняться, и это изменение носит циклический характер, причем циклы могут быть как длинными, так и короткими. В общем, «эмоции имеют значение. Они оказывают влияние на настроения народов, на отношения между культурами и на поведение наций». Автор сосредоточился на «трех первичных эмоциях: страхе, надежде и унижении». Все три тесно связаны с чувством уверенности в себе и часто определяют способность нации встречать критические вызовы.

Отсутствие уверенности в себе – причина того, что вы воспринимаете настоящее со страхом и ожидаете от будущего новых напастей. «Надежда, напротив, выражает уверенность; она основана на убеждении, что сегодня жизнь лучше, чем вчера, а завтра будет лучше, чем сегодня». Наконец, унижение – это «ущербное самоощущение тех, кто потерял надежду на будущее; если у вас нет надежды – в этом виноваты другие, которые плохо обращались с вами в прошлом». Резюмируя, надежда означает: «Я хочу это сделать, я могу и я сделаю это». Унижение говорит: «Я никогда не смогу этого сделать». Страх же взывает: «Господи, мир стал таким опасным; как я могу защититься от него?»

В современном мире культура надежды «связана с наделением человека экономической и общественной властью, и она обретается в основном на Востоке». Азия – прежде всего Индия и Китай – стремится «догнать и перегнать» Запад и исповедует исторический оптимизм. Уверенная в себе Азия не боится иностранного влияния и смело участвует в глобализации. Характерное для нее «сочетание экономического прогресса и политического застоя будет сохраняться до тех пор, пока господствует надежда, которая сегодня подразумевает прежде всего стремление к экономическому росту». Исключение – Япония: возвышение Индии и Китая заставляет ее «чувствовать себя уже не мостом между культурами, а беспородной дворняжкой, которую все забыли». Для Японии, этого небольшого западного анклава на Дальнем Востоке, больше характерна «западная» культура страха: «Страна не знает, какова ее природа и куда ей идти. Она болезненно воспринимает тот факт, что Индия сумела оттеснить Японию с позиции главного дипломатического партнера Америки в Азии, а Китай стал главным экономическим партнером Америки и соперником Японии во всем мире». Япония все больше напоминает в этом отношении Европу, с которой «разделяет склонность к пессимизму, беспокойству и погруженности в себя». Итак, если в Японии надежда, правившая в 1960–1970-х годах, сдает позиции страху, то Азия в целом «из континента войн превратилась в континент надежды», основанной «не на великой мечте о мире и свободе во всем мире, а на простой мечте об устойчиво растущем материальном процветании».

Если вы чувствуете, что не способны управлять своей жизнью – значит, вами владеет культура унижения. Она «достигает высшей точки, когда вы убеждены в том, что Другой вторгся в частную сферу вашей жизни, сделав вас полностью зависимым». Унижение заставляет бояться Будущего и идеализировать «славное» Прошлое. Унижение способно при определенных условиях играть конструктивную роль: побуждать желание проявить себя, взять реванш, выиграть новую битву. Но для этого нации необходимо «окно возможностей, проблески надежды», иными словами – «минимум уверенности в себе и благоприятные обстоятельства». Унижение без надежды, наоборот, ведет к отчаянию и культивирует разрушительное чувство мести: «Я им покажу, что такое страдания!»

Культура унижения сегодня охватывает основную часть арабо-мусульманского мира. Этот регион давно находится в упадке, вину за который возлагает на Запад и поддерживаемый им Израиль. В результате многочисленных поражений «культура унижения охватила все уровни исламского общества, от самых бедных до самых богатых, подверженных западному влиянию». Терроризм – лишь одно из проявлений этой культуры, защитная реакция на мощь Запада и глобализацию в форме вестернизации. «Экстремисты найдутся всегда, но сегодня их влияние в исламе основано на культуре унижения». Только слом этой культуры и ее замена на культуру надежды способны обезопасить мир от исламского терроризма. Увы, достойной альтернативы ни среди богатых стран Персидского залива, ни в «европейском исламе» (ни, добавим, в странах, переживших Арабскую весну, – книга написана за пару лет до нее) пока не просматривается – а значит, арабо-мусульманский мир, болезненно переживающий свое унижение, останется источником угрозы для Запада.

Терроризм – не единственный страх Запада, эта часть мира в целом охвачена культурой страха. «Впервые за два столетия Запад не „заказывает музыку“. Восприятие нашей уязвимости и относительной потери центрального положения – вот подлинная причина кризиса нашей идентичности», – пишет французский политолог. Глобализация вышла из-под западного контроля, а потеря контроля над будущим генерирует страх за него. Страх же формирует «оборонительный рефлекс», который мешает взаимодействовать с миром Других – как внутри, так и вовне Запада. Он подрывает веру в демократию, подпитывая разочарование в ее институтах. Более того, «культура страха сокращает качественный разрыв… между демократическими и недемократическими режимами», поскольку заставляет Запад нарушать собственные моральные и политические принципы.

Страх «перед Другим, перед пришельцем, явившимся захватить нашу родину, подвергнуть опасности нашу идентичность, украсть нашу работу» пришел на Запад задолго до терактов 11 сентября 2001 г. Европейцы и американцы, в 1989 г. праздновавшие падение Берлинской стены, сегодня сами хотят «выстроить новые стены, которые отгородили бы их от внешнего мира – от миллионов конкурентов, от тысяч иммигрантов, от сотен террористов». Они пытаются защититься от негативных последствий глобализации, которую сами же и принесли во все уголки мира. Страх подпитывается демографическим и иммиграционным кризисами: «„нас“ слишком мало и мы слишком (сравнительно) богаты там, где живем. Чем больше мы нуждаемся в них <…>, тем сильнее мы отвергаем их эмоционально на культурных, религиозных и расовых основаниях». Растет и страх попасть под власть недружественной внешней силы.

Единственную надежду на преодоление страха Моизи возлагает на США – но только в случае, если им «удастся найти лидера, который сумеет проложить Америке и ее прежним мечтам и надеждам дорогу в мир XXI века». Как мы можем заключить спустя почти полтора десятилетия после выхода книги, пока это не удалось – и вряд ли уже удастся.

Фарид Закария

Постамериканский мир будущего

М.: Европа, 2009

Самый сложный вид боевых действий, как известно, – отступление. Сложность в том, чтобы сохранять управляемость отступающими силами, не позволяя им запаниковать и потерять больше минимально необходимого. Поэтому стратег, сумевший обеспечить эффективное отступление, достоин уважения даже больше, чем автор блестящей победы. Рецепт по организованному отступлению США с позиции мирового гегемона в 2009 г., в разгар Великой рецессии, предложил титулованный американский политолог индийского происхождения Фарид Закария. Его слово тем более весомо, что вскоре после этого он стал внешнеполитическим советником президента Обамы. Признать новые реалии, отказаться от непосильной ноши и найти новое место для Америки в «постамериканском мире» – такую задачу поставили перед собой президент и его советник. Спустя 12 лет и два президентства становится очевидным, что организованного отступления не получается…

Точнее, отступление происходит, но в истерической и неупорядоченной атмосфере. Американская элита не смогла консолидироваться, эрозии имперского могущества сопутствует глубокий внутренний раскол в самих США. Между тем процесс «подъема остальных», который Закария называет третьим главным историческим поворотом за последние 500 лет (первым стало возвышение Европы, вторым – возвышение Америки), продолжается. США по-прежнему не получается им управлять. А значит, рекомендации такого рода остаются востребованными.

Первая из них – признать, что этот «подъем» является следствием самой американской политики. Более того, в экономическом отношении Закария не видит причин для паники: «практически в каждом секторе мировой экономики, в котором задействованы индустриально развитые страны, американские компании занимают ведущее положение по уровню производительности и прибыли». И в будущем развивающиеся страны будут отъедать кусок пирога скорее у Западной Европы и Японии, чем у США. «Американская экономическая и социальная система знают, как находить ответы и приспосабливаться к такому давлению».

Куда более трудный вызов лежит в плоскости международной политики: США «предстоит столкнуться с мировым порядком, совершенно отличным от того, с которым они имели дело». От однополярности мир перешел к многополярности, и США перестали быть всеобщим лидером и гегемоном. Они, однако, сохранили огромные преимущества перед всеми остальными игроками, оставаясь единственной «суперсилой». В новой «гибридной» международной системе США занимают центральное место, «но именно им новый порядок и бросает больше всего вызовов». Рост других стран объективно сокращает пространство действий для Америки, и теперь «единственный способ для Соединенных Штатов предотвратить чьи-либо враждебные действия – создать против них широкую долговременную коалицию». А это означает альянсы и договоренности с другими: «в сегодняшнем международном порядке прогресс означает компромисс».

Иными словами, придется лавировать между интересами разных стран. Это сложно, и Америка пока к этому не готова: Вашингтон «похож на пузырь, раздутый от самодовольства, и здесь совершенно не понимают, что происходит во внешнем мире». Закария критически оценивает уровень вовлеченности США в международные экономические отношения (слишком низкий), знание американцами иностранных языков, уровень понимания ими мира за пределами США. Лидеры Америки «наложили санкции на половину населения планеты. Мы – единственная страна, которая издает ежегодный отчет о поведении всех других стран» (!). Во многом дело в глобализации, которая стартовала по американской инициативе и добилась больших успехов, – а затем эти успехи обернулись против самой Америки. Как результат, «мы начинаем с подозрением относиться к тому, чем так долго гордились, – к свободному рынку, торговле, иммиграции и технологическим переменам. И это происходит в то время, когда весь мир развивается по нашему пути. Мир становится все более открытым, а Америка закрывается».

Итак, у США «нет больше той власти, которая была у них в 1945 г. или даже в 2000 г.» Тем не менее они сохраняют «самый полный комплект власти в сфере экономики, политики, ВПК и культуры» – надо просто правильно им распорядиться. Это позволит не изобретать новый мир, а «отремонтировать» старый. В его рамках вполне можно найти место для поднимающихся Китая, Индии и др. «Пока эти страны чувствуют, что могут найти в ней место, у них будут все стимулы, чтобы стать „ответственными пайщиками“ в этой системе».

У автора есть шесть конкретных советов, как следует вести себя США, чтобы сохранить лидерство в неблагоприятных условиях. Во-первых, научиться расставлять приоритеты. Нельзя добиться всего: нужно чем-то жертвовать. Например, в отношении России следует определиться, что важнее – ее политика в отношении Украины и Грузии? Ее ядерное оружие? Ее связи с Ираном? Ее энергетическая политика? Решить все проблемы не удастся, придется концентрироваться на главном, а остальным пожертвовать. Казалось бы, очень просто – но на деле приоритезации не происходит, ведь «могущество Америки заставило Вашингтон поверить, что ему нет необходимости устанавливать приоритеты». Пагубная самонадеянность!

Во-вторых, нужно «выстраивать общие правила, а не узкие интересы». Между продвижением собственных национальных интересов и созданием общего «свода правил, инструкций и ценностей, которыми будут руководствоваться во всем мире», Закария выбирает второе. Только это позволит удержать новые «полюса» в рамках единой международной системы, построенной Вашингтоном. Пока же автору смешно слышать, как американцы «твердят другим странам, что создание одной-единственной ядерной боеголовки – это подлость», тогда как сами хранят в арсеналах тысячи ракет.

В-третьих, следует находить общий язык и устанавливать особые отношения со всеми великими державами – так, чтобы они были лучше, чем отношения этих держав между собой. Это позволит США остаться центром международной системы, а не скатиться на периферию, до положения лишь одного из многих полюсов – даже не «первого среди равных». В конце концов, новые державы соперничают друг с другом – и США могут стать удобным партнером для многих из них, а то и арбитром в их конфликтах. Это не власть силы, а власть дипломатии – она «требует консультаций, сотрудничества и даже компромиссов. Она создает власть, формулируя программы, определяя ключевые проблемы и мобилизуя коалиции». Иными словами, из «собственника» международной системы Штатам нужно стать «председателем правления», грамотно руководящим работой «независимых директоров».

Четвертая рекомендация касается международных организаций. Новая международная система носит многосторонний характер, и с этим не надо бороться – это надо использовать. «Не существует организации или института, которые всегда правы, ни одна структура не идеальна. ООН работает над одной проблемой, НАТО – над другой, ОАГ – над третьей. А для таких новых задач, как изменение климата, возможно, имело бы смысл создать новую коалицию». Множество международных структур и организаций могут быть более эффективны, чем одна или две.

Пятая рекомендация напоминает, что США обладают не только военной силой, но и «мягкой». Злоупотребление военной силой часто не помогает Америке, а мешает. «Опасность заключается в растрате ресурсов как реакции на так называемый американский империализм». Следует действовать более творчески и асимметрично, учиться у фондов, университетов, НКО и частных лиц, которые работают за рубежом порой гораздо эффективнее, чем госдепартамент и министерство обороны.

Закария отмечает важность легитимности американских действий на международной арене. «Америке следовало бы уделять больше внимания переговорам и совместным действиям. Одно дело заставить бояться врагов, совсем другое – напугать весь остальной мир». Таким образом, международная поддержка американской политики – «важнейший элемент могущества, а не просто упражнение в пиаре». Вашингтону придется доказывать свою правоту, то есть сражаться на поле идей, а не танков или авианосцев. Это, как показывает опыт, гораздо сложнее.

Ли Куан Ю

Мой взгляд на будущее мира

М.: Альпина нон-фикшн, 2017

Город-государство Сингапур – небольшой, но динамично развивающийся, прогрессивный, богатый, с высочайшими жизненными стандартами, давно служит труднодостижимым образцом для слаборазвитых стран, ищущих способы сократить свое отставание. Ли Куан Ю – его многолетний лидер, а по сути – создатель, за тридцать лет превративший Сингапур из отсталой провинции Британской империи в город-мечту. Сегодня страной управляет его сын, а сам Ли уже в лучшем из миров. «Мой взгляд на будущее мира» – его последняя книга (2013), посвященная анализу текущей ситуации и перспектив эволюции Америки, Китая и других важных игроков Азиатско-Тихоокеанского региона. Именно здесь, а не в Евроатлантике, разворачивается ключевое мировое противостояние XXI века.

Ли обладал глубоким знанием реалий рассматриваемых стран, их сил и слабостей, национальных особенностей и традиций, качества элиты. Как политический долгожитель он фокусировался на фундаментальных, а не конъюнктурных факторах, пренебрегая вторичным и маловажным. Именно твердое лидерство (включая неподверженность чужим мнениям и расхожим стереотипам) и сильное видение перспективы (вопреки сиюминутной критике и быстро меняющимся настроениям) в свое время помогли Ли привести Сингапур к процветанию. Благодаря этим выдающимся качествам мы можем попробовать сделать более точные ставки в той исторической игре, которая разворачивается прямо у нас на глазах.

Главные герои книги – Китай и Америка. На втором плане – Япония, Индия, Корея, страны АСЕАН, Европа. Рассуждая о подъеме одних и упадке других, автор делает главную ставку на КНР. В чем сила Китая? Прежде всего, в концентрации и консолидации огромных ресурсов, имеющихся у этой страны. Китайцы извлекли из своей истории главный урок: залог безопасности страны – сильный центр, и от этого принципа они не отступят. Эту ценность разделяют и народ, и элита. Любые местные волнения, а их в Китае немало, не ставят под вопрос единство страны и лидерство Пекина. Власти китайской Компартии мало что грозит, тем более что сама эта власть прагматична, гибка и хорошо учится. Она меняется, хотя и медленно, путем осторожных локальных экспериментов, не подвергающих опасности свое господство.

В своем возвышении, считает Ли, Китай полон решимости не допустить тех ошибок, которые погубили других претендентов на гегемонию – Германию и Японию. Они будут идти к мировому лидерству, но при этом «держать голову ниже бруствера», то есть избегать прямой агрессии и участия в войнах. Пока дешевые трудовые ресурсы страны не будут исчерпаны, ее экономика продолжит уверенно расти, а социальная мобильность – оставаться высокой.

Обратная сторона быстрого экономического роста – социальное расслоение и растущее неравенство, что ограничивает внутреннее потребление. Еще одна проблема Китая – повсеместная коррупция, имеющая форму «гуаньси», или системы личных связей. Всякий, кто хочет делать дела в этой стране, должен построить такую систему, что означает бесконечную череду подарков вышестоящим и влиятельным лицам. Усугубляет ситуацию отсутствие верховенства права: единственный закон здесь – воля начальника. Если закон ей противоречит – тем хуже для него!

Конкретный человек в Китае значит намного больше, чем любой институт. Например, если вы президент, но у вас нет прочных связей с военными, управлять страной вы не сможете. И любая смена лидера временно дестабилизирует всю систему. Из-за такой слабости институтов Китай еще долго не сможет «функционировать на предельной мощности».

Только США могут противостоять поднимающемуся Китаю. В условиях их соперничества остальным странам АТР предстоит либо выбрать сторону, либо лавировать между ними. Удастся ли Америке выдержать груз такого противостояния?

Все зависит от экономики, считает Ли: чтобы сохранять военную силу, а именно на ней держится американское влияние в АТР, нужны огромные ресурсы. США сегодня находятся «под гнетом проблем, но по-прежнему на вершине». Им непросто, однако у них есть огромная динамичная экономика, непрерывно производящая все новые инновации. Главное преимущество – американский динамизм, их общество очень благоприятствует творчеству, их культура поощряет «выскочек». У них горизонтальная система со слабым центром, и это им помогает, а не мешает. Благодаря иммигрантам США получают непрерывный приток талантов. Культурно страна на порядок привлекательнее, чем Китай. Она притягивает и удерживает людей, и английский остается международным языком, в отличие от китайского.

Даже если все эти механизмы дадут сбой, Америка – большая страна, и путь вниз у нее займет долгое время. Факторы риска для нее – огромный госдолг, неэффективная система среднего образования, дисфункциональная политическая система, ошибочная (чрезмерно самоуверенная и интервенционистская) внешняя политика. Под грузом проблем и ошибок американцам придется умерить свои амбиции и научиться делиться, «жить самим и жить давать другим».

Евросоюз и Япония оптимизма автору не внушают. У Европы слабая экономическая конкурентоспособность в мировом масштабе. ЕС был конкурентоспособен, пока на арену не вышла Азия с ее многочисленной дешевой рабочей силой: «с развитием глобализации низкоквалифицированные европейские рабочие столкнулись с тем, что отныне они были вынуждены конкурировать не только между собой, но и с рабочими из Японии, а затем из Китая и Индии». Социальная модель западноевропейского капитализма перестала работать, она обходится ЕС слишком дорого, лишает экономику гибкости, но быстро изменить ее не получается из-за сопротивления профсоюзов, избирателей и политиков. Рано или поздно «им придется заключить новый социальный контракт», потому что действующий контрпродуктивен и снижает темп роста европейского ВВП на 1–3 % каждый год.

Мешают также проблемы согласования интересов между 27 совершенно разными странами. Евросоюз пытается совместить несовместимое: создать единую валюту (евро) без единого министерства финансов в рыхлой конфедерации таких разных стран, как Германия и Греция. Введение евро было чисто политическим решением, основанным на опасной иллюзии: Европа якобы является «особенной», не такой, как все, и обычные законы человеческих сообществ на нее не распространяются. Это, конечно же, не так, и глубокая внутренняя «несовместимость в конце концов разрушит систему».

ЕС застыл на развилке: двигаться вперед или назад (к более тесной или менее тесной интеграции), каждый из путей нелегок и болезнен. Вероятно, ни полного распада, ни глубокого слияния не будет, но со временем мы увидим двух- или трехъярусный, иерархичный Евросоюз, в котором каждой из стран-участниц придется выбрать оптимальный для себя уровень интеграции из нескольких возможных. Скажем, Германия и Бенилюкс образуют самый верхний и самый интегрированный ярус, Франция – ядро второго яруса и т. д. «Соединенные Штаты Европы», то есть глубоко интегрированный Евросоюз, могли бы стать достойным конкурентом США и Китая – и даже «ведущей мировой сверхдержавой».

Но в реальности, полагает политик, «европейские страны будут становиться все менее влиятельными игроками на международной арене». Некоторое исключение могут составить Германия и Британия. Разобщенной же Европе настоящего «не стоит рассчитывать на многое за столом, где сидят США, Китай и Индия». Европейцы «будут жить комфортной и обеспеченной жизнью, к которой привыкли», но судьбы мира им больше неподвластны.

Точно так же «на пути в посредственность» находится и Япония. Ее главная проблема – демография: население стареет, рождаемость падает, материальное стимулирование не помогает. А иммиграция по-прежнему под запретом: ни население, ни элиты ее не принимают. «Идея поддержания чистоты японской расы так глубоко укоренилась в сознании японцев, что они даже не пытаются публично обсуждать альтернативы. Многорасовая Япония просто немыслима». Однако «нагрузка на молодежь может стать непосильной, и молодые люди начнут покидать страну». Затем неизбежно начнет сокращаться экономика. Изобретения и открытия – удел молодых, а не стариков. Япония же, «ведомая своим консерватизмом… скатывается в посредственность».

Россия, несмотря на свои дальневосточные амбиции, на страницах книги блещет разве что своим отсутствием. СССР же предстает как пример слабого управления, приведшего страну к национальной катастрофе. Отсутствуют также Африка, Латинская Америка и Австралия. Хороший повод задуматься над той ролью, которую эти страны и регионы будут играть в преимущественно «тихоокеанском» мире XXI века.

Питер Наварро

Грядущие войны Китая. Поле битвы и цена победы

СПб.: Вершина, 2007

Американский экономист Питер Наварро в 2017 г. стал советником президента Трампа по торговле благодаря популярной серии своих книг, посвященных китайской угрозе. На протяжении полутора десятилетий он упорно поднимал тему несправедливой конкуренции со стороны Китая, опасности его экономической и экологической политики для Америки и всего мира. Результатом стала торговая война, развязанная Трампом против КНР. После смены президентов в Вашингтоне многие ожидали возвращения к китайско-американскому роману, но этого не произошло! Наоборот, двусторонние отношения непрерывно деградируют. Таким образом, Наварро оказался сверхвлиятельным автором, чьи утверждения легли в основу американского жесткого курса по отношению ко второй державе мира. А со временем, возможно, нас ждет и китайско-американское военное столкновение… В чем же сила учения Наварро и почему оно оказалось таким убедительным для истеблишмента США, несмотря на сверхвыгодный бизнес с Китаем времен Клинтона и Буша-младшего? Первая из его книг на эту тему, названная «Грядущие войны Китая», весьма убедительно показывает, почему американская элита постепенно перестала считать Пекин «доброй пандой» и теперь видит в нем «коварного дракона».

Ключевой тезис Наварро: главная угроза миру исходит не от мелких стран, включенных Вашингтоном в «ось зла», – Ирана, Ирака и КНДР. Она исходит от Китая: именно там «зарождается великий шторм, и будущее наших детей кажется все более туманным с каждым днем». Эта страна якобы «идет на лобовое экономическое столкновение со всем остальным миром… Нам предстоят сражения за рабочие места, достойные зарплаты, передовые технологии и любые стратегические ресурсы – нефть, медь, сталь». Еще опаснее то, что «нам придется бороться за возможность есть хлеб, пить чистую воду и просто дышать воздухом». Такое столкновение будет иметь катастрофические последствия для всего мира, поэтому необходимо уже сейчас «совместными усилиями, с участием Китая, разрядить назревающие конфликты». Иными словами, мировой гегемон в опасности! Чтобы его спасти, необходимо всем сплотиться против претендента. Но для этого нужно всех убедить, что претендент – зло гораздо худшее, чем нынешний гегемон. Вот Наварро и рассказывает – ярко, подробно, эмоционально, – какой Китай вредный, опасный и отвратительный…

Итак, первый из вызовов, который Китай бросает миру (читай: Америке), – экономический. Индустриальный расцвет Китая «оборачивается закатом экономик других стран». Дело прежде всего в «китайской цене» – стратегии демпинга, благодаря которой китайцы быстро завоевывают рынки всего мира, лишая конкурентов возможности зарабатывать. Наварро считает, что этот демпинг стал возможным по нескольким причинам. Во-первых, Китай превратился в крупнейшую пиратскую державу – здесь беззастенчиво подделывают весь ассортимент промышленных товаров. Во-вторых, китайская индустрия де-факто не соблюдает никаких экологических ограничений, что резко снижает себестоимость производства по сравнению с более развитыми странами. Наконец, в Китае существует многомиллионная «резервная армия труда», а попросту – безработных, зато нет независимых профсоюзов, что позволяет местным капиталистам экономить гигантские средства на оплате труда. Результат – «китайская цена», убивающая экономику и развитых, и развивающихся стран.

Второй вызов связан с наркотиками. В Китае, считает Наварро, «сложилась уникальная комбинация гангстеров из банд „триад“ коррумпированных чиновников коммунистической партии и международных наркобаронов». Результат – превращение страны в одного из крупнейших производителей наркотиков, поставляющих химическую основу для создания всех четырех наиболее тяжелых из них – кокаина, героина, метамфетамина и экстази. Угроза, иными словами, исходит не от потребителей наркотиков (и крупнейшего из них – США), а от производителей.

1.Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 81, сентябрь 2021).

2.Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 98, февраль 2023).

3.Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 79–80, июль – август 2021).

4.Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 102, июнь 2023).

5.Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 93, сентябрь 2022).

6.Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 78, июнь 2021).

7.Рецензия опубликована в журнале «Историк» (№ 101, май 2023).

8.9 декабря 2014 г. Министерство юстиции Российской Федерации внесло АНО «Московская школа гражданского просвещения» (до 2013 г. – Московская школа политических исследований) в реестр некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента.

The free sample has ended.