Read the book: «Проклятие Микеланджело да Караваджо»
Пролог
Когда он смыл последние штрихи бездарной картины, написаной поверх работы мастера и перед ним в первозданном виде предстал «Портрет куртизанки» у него перехватило дыхание. На Вишневецкого с легким ощущением превосходства и собственной значимости с усмешкой смотрела та, которую отделяли от него четыре с лишним столетия. Роковая женщина, злой подарок любви великого Караваджо, римская блудница Филлида Мелодрони. За ней, как и за картиной, на которой художник изобразил ее, семнадцатилетнюю, тянулся длинный кровавый след, тайна, которую вряд ли уже удастся раскрыть.
Казалось бы это полотно исчезло навсегда. Сгорело, как и сотни работ других известных художников еще в далеком 1945 году, во время боев за Берлин. Но, похоже, творение Микеланджело Меризи рано списали со счетов. Каким-то чудом, путем необъяснимых и загадочных интриг оно восстало из пепла. И вот портрет – перед ним.
Все последние месяцы он гонялся за картиной как за призрачной мечтой. Недостижимой и потому еще более влекущей. То, как Григорий Александрович искал ее со своими подручными – целая эпопея. Наверное – самый захватывающий эпизод в его жизни.
Временами ему казалось, что он перемещается во времени, сам становится свидетелем бурных событий, которые происходили в тот непростой период. Период становления Микеланджело Меризи да Караваджо. Казалось, он своими глазами видел последние минуты его жизни. Хотя это могла быть только видение…
Вглядываясь в портрет, Вишневецкий не выдержал взгляда надменной куртизанки. Он отошел в сторону, присел на краешек кресла и, счастливо улыбаясь, вспоминал…
Глава первая
Светило стандартизации
Ничто так быстро не движет прогресс как энергия коллективного разума. Именно благодаря этой безустанной энергии бесчисленное количество больших и малых начальников дни и ночи проводят бесконечные заседания, совещания, семинары, научно-практические конференции и телемосты. Они ребром ставят перед подчиненными актуальные вопросы от решения которых зависит наращивание производства сырья и материалов, космических аппаратов и самолетов, кораблей, сельскохозяйственных удобрений, автомобилей, тракторов и даже инвалидных колясок.
Многомиллионные стаи офисного планктона растекаются по кабинетам больших боссов и годами обсуждают проблемы поднятия производительности труда, бережливого отношения к ресурсам, внедрения прорывных технологий и революционных подходов к сохранению матушки природы.
Только благодаря всесторонней оценке стратегических направлений развития производства и эффективности новых методов хозяйствования результаты всех этих заседаний, совещаний, семинаров, научно-практических конференций и телемостов дают поразительные результаты. По отчетам специалистов Росстата темпы роста валового внутреннего продукта в России год от года растут. Небывалыми темпами растет и благосостояние трудящихся о чем свидетельствует все расширяющаяся средняя потребительская корзина, которая включает в себя продукты питания, одежду, обувь, головные уборы, чулки, носки, лекарства и средства гигиены (за исключением дорогих буржуазных духов и туалетной бумаги). В эту бездонную корзину входят, конечно, и услуги. В первую очередь, коммунальные. Остается даже некая свободная сумма которую гражданин может потратить на развлечения. Например, сходить раз в месяц в кинотеатр.
Нужно ли говорить, что все начальники от мала до велика ставят для своих подчиненных главную цель. Все, что выпускается в стране должно быть исключительно мирового уровня, эталоном высокого качества. Для контроля за выполнением этой цели были созданы бесчисленные контрольные органы, представители которых с ног сбились проверяя, перепроверяя и в десятый раз еще перепроверяя всех халтурщиков и бракоделов мешающих нам идти намеченным курсом на процветание.
В одной из таких благословенных контор трудился подающий большие надежды заведующий отделом Аркадий Петрович Кулебяка, которого подчиненные по-отечески именовали шефом или просто Алкашей. В особом употреблении горячительных напитков Алкаша замечен не был. Лишь пару раз на корпоративных вечеринках строгий педант-начальник, будучи под хмельком, позволил себе расслабиться. Длинный, худой и нескладный он вдруг вставал из-за накрытого стола, пытался приплясывать, бил в ладоши и козлиным голосом верещал:
Купите бублички,
Горячи бублички,
Гоните рублички
Сюда скорей
И в ночь ненастную,
Меня, несчастную,
Торговку частную
Ты пожалей
Алкаша начинал громко хохотать и грозил кому-то: «Ну, мы до вас доберемся!» Скорее всего, угроза адресовалась очередному предприятию, которое было намечено его конторой к нежданной проверке качества выпускаемой им продукции.
На двери его помпезного кабинета висела впечатляющая табличка:
Заведующий отделом лабораторных исследований
Поволжского округа
АНО «Рос-сертификат-качество»
А.П. Кулебяка
Это загадочное АНО, которое расшифровывается как Автономная некоммерческая организация, пугала провинциальных посетителей, готовых влиться в ряды борцов за повышение качества. Еще больше их пугали многочисленные Дипломы, Свидетельства, Аттестаты соответствия, а также победно бронзовеющие медали и кубки этого самого АНО, которые были развешены по стенам, а также бережно хранимы на специальном стенде, возвышающимся возле стола А.П. Кулебяки. Они ярко свидетельствовали о неоценимой роли организации в борьбе за качество и внедрение мудреных международных стандартов. За спиной хозяина кабинета висела огромная фотография, на которой он был запечатлен во время вручения ему какого-то важного диплома. И диплом вручал не кто-нибудь, а сам… Очень значимая и узнаваемая фигура в правительстве страны.
Под фотографией пламенел вытесненный на бронзовой табличке девиз компании:
НАША КОМПЕТЕНТНОСТЬ И АВТОРИТЕТ-
ОСНОВА СОТРУДНИЧЕСТВА С ВАМИ!
Как становилось понятно посетителям, грозный спрут АНО «Рос-сертификат…» протянул свои щупальца-филиалы из головного офиса в Москве в десятки регионов страны. Тысячи сотрудников и сотрудничающих с АНО специалистов рыскали по предприятиям и организациям, проверяли и перепроверяли все, что только можно и торговали индульгенциями – вручали достойным международные сертификаты качества, открывающие путь на мировые рынки. Сертификаты-индульгенции весьма ценились и внутри страны показывая всем, что получившее их предприятия, организации, сомнительные институты и шарашки являются образцовыми и именно на них нужно равняться.
Аркадий Петрович Кулебяка не зря слыл строгим начальником. Непреложные основы чиновничьего поведения ему прививались с детства. Не спроста его папой был прокурор. Проштрафившийся, правда. И потому низвергнутый с Московских прокурорских высот до земных ипостасей города Мослачевска, коего главным прокурором и стал. Здесь пьянице, бабнику и картежнику не дано было полностью развернуться. После очередного загула некогда могучий и пылкий мужчина пал в неравной борьбе с алкоголем – у него приключился инсульт и он быстро и тихо увял. Провожали борца с преступностью с должным почетом. Аркашеньке в ту пору было двенадцать лет и он полностью перешел под контроль своей еще достаточно молодой, но жесткой и властной мамочки – Полины Сергеевны. Оберегая от пересудов, она перевезла его в областную столицу и воспитывала в строгости и почтении к старшим. Ей, москвичке, конечно, очень хотелось обратно в столицу. Но шлейф скандала, тянувшийся за усопшим прокурором, не позволял ей вернуться в свои круги. Поэтому она решила немного отсидеться в провинции. Но известно ведь – временное затягивает, постепенно перерастая в постоянное.
Аркаша прилежно учился, но в школе его не любили и не без основания считали ябедой – о пороках других он любил наушничать и распространять нелепые слухи.
Школу он закончил весьма посредственно. Однако в институт поступил без труда – благо особых талантов для их провинциального технического института не требовалось. Своих сверстников он сторонился и осуждал их нелепые, по его мнению, увлечения. Всякие там гулянки, походы, спартакиады, строительные отряды, юморины и прочую ерунду. Аркаша любил читать литературу серьезную и быстро преуспел в познаниях юриспруденции – видимо, сказывались гены. Он любил поразглагольствовать о нравственности и нравах, строго чтил наставления преподавателей и вообще – был человеком, можно сказать, правильным, законопослушным. Многие знакомые мамы, Полины Сергеевны, ставили его в пример своим оболтусам-детям и тоже отмечали, что Кулебяка-младший – человек серьезный, положительный. Хотя и нудный.
Последнее обстоятельство его немного тяготило – из-за занудства, как считал Аркаша, у ветреных, окружающих его девушек симпатией он не пользовался. Этому способствовало еще и то, что внешность паренька была, так сказать, очень даже не броская. Точнее сказать, в определенной степени броской, по своему, она так и была. Длинный и тощий, вечно сутулящийся студент среди его жизнелюбивых сверстников заметно выделялся. Но – не в лучшую сторону. При этом он еще и заметно робел. Наверно, сказывалось с детства привитое ощущение давления – мамочка была подлинным деспотом, что отразилось на характере молодого человека.
– Ар-ка-дий! – разносился поутру ее трубный зов. – Ку-ша-ть!
Прежде чем допустить сына до стола мать проверяла, все ли у него в порядке и насколько тщательно он чистил зубы.
– Надо следить за собой! – наставляла она. – Что ты кашу глотаешь, как пес?! Пережевывать пищу надо тщательно!
По утрам она заставляла сына делать гимнастику и тягать тяжелые гантели. Впрочем, помогало это слабо. Аркаша оставался подростком хилым. С годами он для солидности отрастил пшеничного цвета усы, которые ярко подчеркивали его блондинистось. Теперь по утрам, перед зеркалом, он тщательно расчесывал их, подбривал, подкручивал и мазал какими-то бальзамами. Эти пшеничные усы были едва ли не главным украшением, которые хоть как-то выделяли его маловыразительную физиономию.
Несмотря на то, что сыну исполнилось уже двадцать семь лет мать обращалась с ним как опытный сержант с новобранцем. Пару раз сын заводил романы с девушками и один раз даже хотел жениться. Но Полина Сергеевна его подружек не одобряла.
– Нет, ты сведешь-таки в могилу свою стареющую мать! Весь в отца пошел, проходимца! Где ты нашел себе эту очередную вертихвостку?! Ты посмотри, в чем она ходит? В рваных джинсах, в какой-то крикливой футболке! Это же нонсенс!
– Мама, рваные джинсы – это сейчас писк моды!
– Вот пусть она со своей модой и пищит от тебя подальше! Я не для того тебя воспитывала, чтобы всякая там… Непонятно кто! Тебе надо девушку серьезную, хозяйственную, чтобы кормила тебя по расписанию, с твоим-то больным желудком. Чтобы диету соблюдала! Сам найти не можешь, так и скажи! Я тебе найду!
Аркаша этих угроз страшился. Однако надеялся, что они только угрозами и останутся. После окончания института мать, по старым связям, устроила сына на работу в одну непыльную контору, в которой, как она надеялась, ее педантичный Аркаша не пропадет. Этой самой конторой и была АНО. Полина Сергеевна втайне помышляда, что, поскольку головной офис ее находится в Москве, ее талантливый сын, понабравшись опыта в провинции, со временем с триумфом переедет в Москву, а может быть и возглавит это самое АНО. И Аркадий Петрович ее надежды оправдывал. Карьера его быстро шла в гору. Мало того, Алкаша пытался грызть гранит науки. Во всяком случае, в последнее время он работал над созданием диссертации. И тема ее была весьма актуальной и мудреной: «Внедрение в начале 2000-х годов в производственном цикле Приволжского округа международных стандартов, разработанных Международной организацией по стандартизации ISO».
Только наивные обыватели не понимают значимости этого внедрения! Нужно же подтягивать индустрию, нужно же соответствовать! Само по себе внедрение таких стандартов очень даже неплохо. Больше того – необходимо. Беда в том, что Государевы службы, которые этим тоже занимались, уследить за процессом не поспевали. Поэтому за дело с удовольствием взялись многочисленные невесть откуда возникшие структуры, быстро поставившие процесс на коммерческую основу. Именно в такой структуре и трудился будущий кандидат технических наук Алкаша.
В синекуре Кулебяки работа кипела. Как обычно в этот день, ровно в девять утра, Аркадий Петрович приехал на работу на своей скромненькой «Мазде» и в половине десятого собрал коллектив на важное совещание. Все четыре сотрудника отдела преданно смотрели на своего начальника, который неторопливо начал:
– Значит, перед нами поставлена важная задача – расширить число участников конкурса «Звезда качества России». Если в прошлом году в нем участвовало 220 предприятий области, то это – что?!
Аркадий Петрович сделал грозную паузу и с пафосом продолжил:
Это – безобразие, я вам скажу! Сколько в области предприятий? Десять тысяч! И что – у нас только на паре сотен производят товары, понимаешь, высокого уровня? Потребители требуют! И я надеюсь, что вы эти лучшие товары, за соответствующую сумму, найдете! Нам, понимаешь, тоже план выполнять надо! Сколько лучших товаров вы за вчерашний день нашли?
Офисный планктон отдела Кулебяки пристыжено молчал.
– Да где ж их искать-то, Аркадий Петрович! – робко подала голос ветеран борьбы за стандартизацию, бабушка революции внедрения систем менеджмента качества подслеповатая Мария Гавриловна. – Они ж, производители эти, не понимают, что мы их товары продвигаем, рекламу делаем на всю страну! Дорого, говорят, все ваши услуги обходятся!
– А вы ведите разъяснительную работу! Рассказывайте, как участие в конкурсе и тем более – получение Кубка Академии качества страны и Почетного диплома повышает имидж организации и руководителя, доказывает преимущества компании ее партнерам, инвесторам и заказчикам! Не забудьте, призы и Дипломы будут вручаться в павильонах Выставки достижений народного хозяйства в Москве! Награждать будут академики качества, а может и он…
Кулебяка выразительно ткнул пальцем в небо.
– На торжественном концерте выступят звезды нашей, а может и не только нашей эстрады!
– Мы и рассказываем! – вступил в обсуждение важнейшей проблемы развития производства молодой и горячий эксперт Степанов. От нетерпения он так и ерзал на стуле и потому его толстые румяные щеки, покрытые небритой щетиной, еще больше розовели. – Мы еще как рассказываем! Вот вчера я был на Кремпеньдурской фабрике по производству мучных и кондитерских изделий. Там освоили выпуск восемнадцати видов макарон. А я был на презентации девятнадцатого вида! Точнее, это были не макароны, а спагетти. Чудо! Я сам съел две тарелки, голодный был. Мы с директором так подружились…
– По твоей физиономии видно! – неприязненно покосилась на него молоденькая заведующая лабораторией Наташа, к которой он подбивал клинья.
– Это – издержки профессии! – попытался оправдаться Степанов. – Презентация все же! Ну, мы с директором и с представителями прессы немного…
– Дышать от тебя нечем! – язвительно заметила вальяжная заместитель Кулебяки Ольга Ивановна, эффектная брюнетка и страстная поклонница певца Стаса Михайлова.
– Горит на работе! – поддакнула бабушка революции Мария Гавриловна и хотела добавить еще что-то, но осеклась под неприязненным взглядом начальника.
– Так что там с макаронами, Андрей Викторович? – спросил Кулебяка.
– С макаронами – все прекрасно! Новый сорт назвали «Кремпеньдурские спагетти»!
– А что?! Патриотично! Итальянцы отдыхают! – похвалил Кулебяка.
– Главное, что я договорился с директором. Они будут представлять свою продукцию на конкурс!
– Вот! – похвалил Андрея Викторовича Кулебяка. – Можете ведь, когда захотите! Хоть и горите на работе!
На это раз он взглянул на подчиненного уже осуждающе и продолжил:
– А как там на фабрике с внедрением международных стандартов качества? У них есть международный сертификат?
– Никак нет, Аркадий Петрович! – доложил ободренный похвалой Степанов. – Раньше у них директор был – ретроград! А вот новый, с которым я вчера…
– Спагетти ел! – не удержалась Ольга Ивановна.
– Да, ел! Если надо, ради дела, да я…
– Не отвлекайтесь, Степанов! – вновь одобрил подчиненного Кулебяка. – Все мы ради дела…
– Так вот! Он готов на своей фабрике все с ног на голову поставить! В хорошем смысле, конечно! Он вчера, когда выпил, хвастался, что через год будет поставлять свои макароны в Китай!
– Наш человек! – определил Кулебяка. – Будем продвигать его продукцию на конкурсе! Надо, чтобы «Кремпеньдурские спагетти» вошли в число победителей «Звезды качества» области, а там, если черт не шутит, и России!
– Правильно! – поддержала начальника Ольга Ивановна.
– А вы, Степанов, в ближайшие дни договоритесь с директором. Сам к нему поеду, продвигать! Такие люди нам нужны!
– Надо их продукцию продвигать под торговой маркой! – предложила всегда активная Ольга Ивановна. – Есть же известные бренды. «Кока-кола», например, «Шанель». Вот и этой фабрике свой бренд нужен! Какие будут предложения?!
– «Кремпеньдурские деликатесы», конечно! – сразу же откликнулся Степанов.
– Нет, лучше «Кремпеньдурские просторы»! – проявила активность Наташа.
– Нет, лучше «Кремпеньдурское – значит отличное»! – осторожно предложила хранительница традиций Мария Гавриловна.
– Или – «Кремпеньдурская услада»! – вставил Степанов.
– Очень хорошо! – похвалил Кулебяка. – Надо все ваши предложения обобщить, продумать и зафиксировать! Торговый бренд требуется зарегистрировать! Чтобы все по закону, чтобы никто не украл! Надо помнить: Пеньдуры – район наших мастеров! Еще в позапрошлом веке купец Пеньдуров выпускал на своих фабриках такие валенки, что их носили царские особы! И мы должны Пеньдурские традиции поддерживать!
В течение последующего часа дружный коллектив обсуждал вопросы повсеместной проверки на предприятиях систем профессиональной безопасности и здоровья трудящихся, соответствия их требованиям ГОСТа и планам отдельных сотрудников на сегодняшний день.
– Я еду на завод «Кременьмедьзаготовка»! – сообщала Ольга Ивановна. – Продолжим проверку…
– Я тоже соответствие поеду проверять! – заявила Мария Гавриловна.
– Куда это? – подозрительно посмотрел на бабушку-одуванчика Кулебяка.
– На завод «Шланг-мост»! Там надо еще проконсультировать специалистов и проверить документы – им скоро сертификат соответствия защищать!
– А я поеду на презентацию новой линии по производству лакокрасочных материалов и колеровочных паст на малом предприятии «Цветик-Самоцветик»! – заявил Степанов. – Они, как вы знаете, в нашем конкурсе участвуют и уже оплатили…
– Это замечательно! Надо с ними работать! Будем подтягивать до уровня мировых стандартов! – похвалил Кулебяка. – Только смотри у меня там, не презентируйся до зеленых соплей!
Одной Наташе ехать было некуда и поэтому она грустно вздохнула.
– Хорошо! – наставительно сказал отпуская коллег Аркадий Петрович. – Главное – не расслабляйтесь! Собираемся завтра, как всегда, в половине десятого. Доложите о проделанной работе!
Оставшись один он устало потянулся и только было хотел расслабиться, выпить чашечку заваренного Полиной Сергеевной в термосе целебного чая с элексиром «Глидикс», который поддерживает в норме уровень сахара в крови, как требовательно зазвонил внутренний телефон. Секретарша директора напомнила, что после обеда намечено региональное совещание по вопросам расширения места АНО «Рос-сертификат-качество» на рынке сертификации систем менеджмента. Алкаша чертыхнулся и поехал в ближайшее кафе – обедать.
После обеда в предбаннике директора регионального отделения АНО уже толпились посланцы филиалов из соседних областей, в которых работал «Рос-сертификат». Они нервно переглядывались, перебирали бумаги в своих папках и готовились к разносу – начальник АНО был крут. Наконец секретарша директора предложила им пройти в его кабинет. Следом за ними в кабинет втиснулся и Кулебяка.
Кабинет начальника был просторен, светел и солиден. На стенах его висело гораздо больше разного рода Дипломов и прочих наград, чем в кабинете Аркадия Петровича. Не говоря уж о количестве золотистых кубков, диковинных статуэток-наград и массивных медалей, расположившихся на нескольких стеллажах. Собравшиеся расселись за длинным столом во главе которого сидел сам директор – грузный и немолодой человек в темном костюме. Густые брови его были сурово нахмурены. Поликарп Евсеевич Мурлындин четыре десятка лет стоял на страже стандартов и еще в Советские времена бился с подлыми поставщиками контрафактной продукции. В своем коротком получасовом выступлении он ярко охарактеризовал грандиозность задач, которые предстоит решить сотрудникам компании и призвал коллег обеспечивать большие поступления в ее казну. Пришло время выступления представителей из соседних областей.
– Работа над внедрением систем, – начал свое пятнадцатиминутное выступление Наиль Мустахович, глава одного из подразделений «Рос-сертификата», – ведется у нас непрерывно! Так что прогресс – налицо! За отчетный период…
– За отчетный период мы проинспектировали двадцать шесть предприятий, – продолжил его коллега из соседней области, – и все они получат сертификаты, а значит – будут работать как мировые лидеры.
– При этом хотел бы подчеркнуть, – добавил к выступлениям коллег известный эксперт из еще одного филиала, – что в нашей области, с нашей помощью передовые технологии уже нашли свое место в медицине, парфюмерии, производстве мебели, гвоздей, шурупов и многого еще всего. Вот список!
Эксперт передал руководителю папку с перечнем передовых технологий.
– А что нам скажет наш высокоэффективный менеджер Кулебяка? – обратил свой взор директор на Аркадия Петровича, когда очередь дошла и до него.
Кулебяка встал, откашлялся и проникновенно начал:
– Наше подразделение, Поликарп Евсеевич, учло ваши замечания, предложения и пожелания, которые вы высказали на прошлом совещании, три дня назад. Руководствуясь вашими рекомендациями, мы вплотную взялись за продвижение новых брендов на Российский рынок. Не далее как вчера мы, совместно с нашей известной фабрикой мучных и кондитерских изделий, провели презентацию нового, удивительного по качеству и экологическому составу продукта. Это наш новый бренд: «Кремпеньдурские спагетти». Эти самые спагетти и другая продукция фабрики, которую мы взяли под свой контроль, будет участвовать в конкурсе «Звезда качества» и мы надеемся…
Еще минут десять Кулебяка живописал открывающиеся перед производителями отечественных макарон перспективы и рассказывал о том, как их продукцию будет продвигать и контролировать компания «Рос-сертификат».
– Молодец! – похвалил его в конце выступления Поликарп Евсеевич и его всегда хмурое лицо осветила отеческая улыбка. – Есть с кого брать пример!
Слова эти обращались к собравшимся, которые уже заметно зевали.
Совещание завершилось за пятнадцать минут до окончания рабочего дня. С чувством исполненного долга, ровно в пять вечера Кулебяка покинул свой кабинет. Впереди его ждали долгожданные выходные.
Глава вторая
Наследие полковника Кулебяки
Весна бушевала в городе Кременограде вовсю. Жгучие солнечные лучи нещадно заливали его улицы и переулки, площади и скверы, спортивные площадки и загаженные от зимних непогод дворы. Снежные проплешины еще белели кое-где по углам улиц и закоулков, но газоны уже зеленели небогатым городским разнотравьем, на березах пробивались зачатки листвы и многочисленные воробьи азартно плескались в многочисленных Кременоградских лужах.
Поставив машину на стоянку Кулебяка, как и все встряхнувшиеся от зимней спячки жители областной столицы весело шлепал по этим лужам, подставляя лицо теплому, свежему весеннему ветерку. Настроение у него было приподнятым и он с удовольствием глазел по сторонам, словно впервые замечая, что мир не замыкается только на столь привычные ему инструкции, рекомендации, Сертификаты соответствия, лицензии и заключения экспертов.
Возвращающиеся с работы суровые кременоградские мужики кучковались возле известного заведения «Кременоградские пирожки», где местные мастера готовили изумительную выпечку и щедро наливали горячительные напитки. Осоловевшие от возлияний посетители заведения вываливались наружу, покурить и шумно спорили об особенностях грядущей весенней рыбалки, приближающемся садово-огородном сезоне и непутевой политике американского президента Трампа, который никак не может совладать с китайскими товарищами. Глядя на них Алкаше тоже до боли захотелось заглянуть в эту пирожковую, выпить кружечку пива, но одна мысль об этом пугала: «А что если там его застанут подчиненные? А что если это дойдет до самого Поликарпа Евсеевича?»
Тем не менее, весеннее настроение эта маленькая заминка Кулебяке не испортила. Домой он пришел бодрым, веселым что вызвало у Полины Сергеевны неудовольствие. Она даже подумала, не завел ли Аркаша отношения с какой-нибудь очередной вертихвосткой?!
Полине Сергеевне было чего опасаться. По себе судила. Когда-то она имела неосторожность увлечься не совсем молодым и женатым прокурором Петром Осиповичем Кулебякой, который казался ей человеком пылким и в чем-то даже романтичным. Молодая москвичка бросила свое сердце к его ногам, чем он, подлец, и не преминул воспользоваться. С первой женой она его, конечно, развела. Благо, детей у них не было. Однако счастья это ей не принесло. Ушлый жук Петр Осипович жил душа в душу с новой женой недолго. Довольно быстро жизнь его вошла в привычное русло. Он с рвением делал карьеру, интриговал, брал взятки, крышевал сомнительные заведения, волочился за юбками, по-крупному играл в карты и пускался в пьяные загулы. Начальство ценило его за преданность, исполнительность и умение держать нос по ветру. Эти ценные качества передал ему по наследству ветеран борьбы с буржуазными пережитками, преступностью и антисоветчиной заслуженный деятель правоохранительных органов полковник Осип Никитович Кулебяка, грудь которого была усеяна многочисленными правительственными наградами.
Полина Сергеевна купалась в достатке и пользовалась всеми привилегиями отечественной элиты. Жили они с мужем в прекрасной четырехкомнатной квартире на Юго-Западе Москвы и часто ездили отдыхать за границу. Казалось, такая устроенная жизнь могла продолжаться долго и счастливо. Но однажды Петр Осипович со товарищи попался под горячую руку новой властной метлы. Она замела их на крышевании игорного бизнеса в Москве и Подмосковье. Борзые писаки быстро раздули начинающийся скандал и попытки быстро замять его успеха не имели. Лучшие адвокаты страны грудью встали на защиту обиженных прокуроров и прочих уважаемых товарищей. Однако помогло это только отчасти. Кое кого из числа неприкасаемых даже ненадолго посадили. Кто-то был вынужден уйти их органов и сам податься в адвокаты. Кто-то успешно свалил за кордон. Петр Осипович предпочел откупиться – квартиру в Москве пришлось срочно продать. Зато на службе его оставили. Правда, сплавив с глаз подальше в заштатный городок, не столь, впрочем, отдаленный от столицы. Кулебяка воспринял это как тяжкое оскорбление и пустился во все тяжкие. За годы его прокурорства в городе к нему накопилось много вопросов. Но преждевременная кончина Петра Осиповича спасла от дальнейших разоблачений.
Все эти тяжкие годы надежным щитом и опорой для Кулебяки была его жена, Полина Сергеевна. Она быстро вошла в курс дел и все накопленное непосильным прокурорским трудом добро по справедливости досталось ей. А добро это было обильным. Полине Сергеевне досталась роскошная квартира, загородный дом, пакеты акций в различных коммерческих структурах и одном банке, чемоданы наличности и даже маленькое кафе в областном центре Кременограде. После смерти супруга привыкшая себе ни в чем не отказывать безутешная вдова жила припеваючи, числилась директоршей принадлежавшего ей кафе, тщательно следила за собой, занималась в фитно-центрах, была постоянной клиенткой Салонов красоты и даже успела завести на новом месте жительства несколько любовных интрижек. Впрочем, на отношениях с сыном это не сказывалось. Воспитание его было строгим, пуританским и сугубо рациональным – Полина Сергеевна видела в нем будущего перспективного Российского чиновника с коммерческими наклонностями. Сын ценил эту трогательную заботу и старался маму не подводить.
Вот и на этот раз на тревожные вопросы Полины Сергеевны о том, почему он вернулся с работы таким веселым и не завелась ли на его горизонте очередная вертихвостка Алкаша успокоил маму:
– Что ты, мамочка, ничего такого не случилось! Просто сам Поликарп Евсеевич сегодня поставил меня всем пример на расширенном совещании. Так и сказал: «Молодец!»
Известие сына несказанно обрадовало Полину Сергеевну:
– Я всегда говорила: «Ты у меня далеко пойдешь!» Только уж больно ты, Аркашенька, на работе убиваешься! Дни напролет диссертацию пишешь! Не бережешь ты себя, не бережешь!
Издалека, из зала, утверждение хозяйки подхватил домашний любимец, попугай Зябик:
– Не бере- жешь! – орал он прокуренным голосом подсудимого. – Не бере-жешь!
Аркадий Петрович прошел в свою комнату, переоделся и только сел за письменный стол как из зала донесся требовательный зов Полины Сергеевны:
– Ар-ка-ша! Ку-шать!
На ужин Кулебяку ждал диетический салат с пророщенной пшеницей, не менее диетический французский сырный суп, а также кукурузная запеканка с овощами и паровые котлеты. На десерт Полина Сергеевна приготовила сыну ванильные слоеные пирожные и фруктовые корзиночки из апельсинов с грушами, малиной и сливками. В последнее время она увлеклась домашней кулинарией, чего раньше за ней не замечалось, и даже прошла специальный курс обучения, который проводил известный в городе шеф-повар местного ресторана.
Полина Сергеевна была одета в легкий голубой халактик, красиво оттеняющий ее распущенные по плечам волосы цвета померкшей платины. Аркадий Петрович уже и вспомнить не мог, какого цвета они у нее в натуральном виде. Периодически она становилась то яркой блондинкой, то жгучей брюнеткой, то шаловливой шатенкой. Иногда они приобретали и вовсе уж экзотические цвета – вплоть до огненного рыжего. И всякий раз, преображаясь, Полина Сергеевна невольно меняла манеру поведения. То становилась внешне легка и беззаботна, то каменела и становилась похожа на английскую железную леди Маргарет Тетчер. При этом она неизменно меняла и цвет своих длинных накладных ногтей. В зависимости от создаваемого образа они могли быть и ярко красными, и бледно-розовыми, и почти что черными, а иногда и серебристыми, с малюсенькими бордовыми звездочками.
Заняв свое место за столом, в зале, Кулебяка привычно повертел перед глазами мамы свои длинные ладони и доложил: «Руки помыл!» Полина Сергеевна удовлетворенно кивнула и пододвинула поближе к сыну салат с пророщенной пшеницей.
Ужин самой хозяйки ограничивался лишь греческим салатом, крохотной булочкой и минеральной водой – она как всегда соблюдала диету. Глядя как Аркаша сноровисто управляется с блюдами она морщилась и лезла с наставлениями:
– Куда ты, Аркадий, так спешишь? Кушать нужно аккуратно, тщательно пережевывая пищу! Сколько тебя можно учить!
После ужина она остановила Кулебяку-младшего, навострившегося покинуть отчий дом – собрался к приятелю, Диме. Такому же тихоне и зануде как он – в преддверии выходных они позволяли себе расслабиться пивком.
– Аркадий! Мне нужно с тобой серьезно поговорить!
– Мамочка, давай завтра! – попытался было возразить Кулебяка.
– Не спорь с матерью! – жестко оборвала его Полины Сергеевна и усадила сына в кресло, напротив себя.
– Случилось то, что и должно было когда-то случиться! – начала она решительно. – Готовься, через неделю или чуть попозже мы переезжаем жить в Москву!
– С чего бы это?! – не понял Кулебяка.
– А с того, что в этом поганом городишке тебе не место! Здесь ты карьеру не сделаешь! Тебе давно пора работать в каком-нибудь министерстве!
– Кто меня там ждет?!
– Ты забыл, кем был твой папаша? Ты считаешь, что у меня там, в столице, не осталось связей? Плохо же ты обо мне думаешь! И потом, ты еще не знаешь самого главного!
– Чего это?
– Ты у нас стал единственным наследником своего покойного деда и бабки. Правда старушка еще жива. Второй ее сын, ты знаешь, уже почти тридцать лет живет в Америке. Как уехал, так и пропал – мать свою знать не хочет. И вот вчера мне пришло известие…
Полина Сергеевна сделала интригующую паузу.
– Бабушка твоя долгое время лежала в больнице, а на днях ее отправили домой. Как мне сказали, доживать последние дни.
– И что же?
– Так вот, все имущество она оформила на тебя. Нужно только за ней теперь немного присмотреть. Недолго, думаю…
Кулебяка-младший напрягся. Со своей бабушкой, Еленой Васильевной, он виделся разве что в детстве, да и то редко. Не очень-то старуха их семейство жаловала. Плохо помнил он и деда. В памяти тот остался бравым стариканом при орденах и медалях, рассказывающем внуку о своих героических подвигах. Но деда давно уже не было на свете и эти героические подвиги Аркаша подзабыл. Не подзабылась только роскошная дедова квартира в центре Москвы, вся уставленная антикварной мебелью. Судя по всему, эти роскошные мебеля Осип Никитович вывез еще из послевоенного Берлина, в качестве трофейного имущества. Была у деда с бабкой и приличная загородная дача-коттедж и многое, судя по всему, еще чего.
– Наследство, значит?! – заволновался Кулебяка. – Давно пора! Это – очень даже кстати. А бабушка точно долго не протянет?
– Уж можешь мне поверить! Когда я прикидываю…
– Кто бы сомневался!
– Не груби матери! Я, можно сказать, пылинки с него сдуваю, ночей не сплю, а он…
И Полина Сергеевна завела привычную пластинку про свою несчастную вдовью жизнь. Аркаша же сосредоточенно барабанил пальцами по столу и лихорадочно просчитывал открывающиеся возможности. Что и говорить, столица влекла его к себе давно. Он даже представлял себе как он, почти что кандидат наук, займет достойное место главного эксперта в стройных министерских рядах, как персональный шофер на «Мерседесе» с мигалками будет возить его на службу, как весь офисный планктон будет трепетать при одном его появлении. От таких приятных мыслей сердце Кулебяки начало биться волнительно часто, правый ус зачесался и перед глазами поплыли радужные круги. С другой стороны в голове проносились тревожные мысли: «А вдруг что-то пойдет не так? А вдруг бабка передумает и перепишет квартиру на своего сгинувшего в Штатах сынка у которого, точно, есть и свои сынки, бабкины внуки?»
Кулебяка гнал от себя неприятные мысли и бес подталкивал его в ребро, подсказывая, что действовать надо незамедлительно.
– А как позвонить бабушке, узнать про ее здоровье? – первым подал здравую мысль Аркадий Петрович.
Полина Сергеевна понимающе хмыкнула:
– Это ты правильно придумал! Надо позвонить! Ты ее когда в последний раз видел?
– Да я уж и не помню! Но какая разница!
Разницы и вправду не было никакой. Свою бабушку Кулебяка воспринимал как нечто далекое, эфемерное, но, судя по всему, весьма полезное. Полина Сергеевна нашла номер ее мобильного телефона и, перекрестившись, набрала номер. Смартфон долго и нудно гудел и она решила было, что ответа ей не дождаться. Но в конце концов в далекой столице откликнулись.
– Алло! Алло! – суматошно кричала Полина Сергеевна. – Елена Васильевна, это вы?
Она включила громкую связь и Аркаше стало слышно, как издалека доносится какое-то непонятное шуршание.
– Елена Васильеына! – еще раз воскликнула Полина. – Это – вы?
– А кто ж еще? – неожиданно твердым, не похожим на старушачий голосом откликнулась трубка. – Неужто про меня Кремнеградские Кулебяки вспомнили?
– Да, это Полина!
– Полина, говоришь?! – скрипуче и недоверчиво прошелестела бабка Аркаши. – Ну, здравствуй, Полина!
– Мы тут это… Мы с вашим внуком, с Аркадием. Все беспокоимся… Как вы себя чувствуете?
– Да не дождетесь! Это только врачи меня хоронить собрались, а я еще поживу! Правнучков хочу дождаться!
– Это хорошо, что вы бодритесь! – заверила Полина Сергеевна. – А то нас уже напугали…
– И правильно напугали! С постели, с кресла инвалидного я встать уже не могу, но жить – то надо! Вам мой адвокат звонил?
– Звонил!
– Все передал?!
– Все!
– Тогда вот вам мой сказ. Приезжай-ка ты, Полина, в Москву. Совсем я одна осталась! А государству нажитое отдавать – это не по мне. Пусть уж лучше вам достанется. Хоть и седьмая вода на киселе, да не чужая!
– Но у вас же еще сын есть, в Америке! – напомнила Полина.
– Какой он мне сын?! Я его, почитай, лет тридцать не видела! Уехал, сбежал и хоть бы раз про родителей вспомнил! Так что нет у меня родни. Кроме вас, наверно… Так что приезжай, обсудим все на месте! А как там внучок мой?
– Аркашенька? Аркашенька уже большой! Очень хороший мальчик. Начальство его ценит.
– Дай-ка мне с ним поговорить!
Полина Сергеевна сунула трубку сыну. Не зная что и сказать, он робко переминался с ноги на ногу, виновато горбился и принял смартфон с опаской, словно в руку ему вложили гремучую змею.
– Здравствуйте, бабушка, Елена Васильевна! – пересохшим от волнения голосом сказал Аркаша и нервно почесал свой правый ус. – Это ваш внук – Кулебяка.
– Ясно, что Кулебяка! – живо откликнулась бабушка. – Ясно, что не орел!
– Что вы такое обидное говорите, бабушка. Я тут, понимаешь, соскучился! Я тут в Москву собирался и все думал: «Дай, думаю, к бабушке заеду! Дай, думаю, бабушку проведаю!»
– Да что ты говоришь! – посмеялась Елена Васильевна. – Чего ж ты за столько лет не проведал?
– Учился он! – вступилась за сына Полина Сергеевна. – Ума набирался! Да и вы, уважаемая, нас не больно-то привечали! Тоже ни разу не вспомнили! После того, как я похоронила дорогого мужа, Петра Осиповича…
Всхлипы вдовы разлетались в далекой Москве скорбным поминанием о былом.
– Ладно, ладно! – расчувствовалась далекая бабушка. – Будет! Чего уж после стольких лет… Ты мне лучше скажи, когда вы с Аркашей приедете? Хоть повидаться напоследок…
– Мы это, бабушка, быстро приедем! – заверил Кулебяка. – Вот отпрошусь на работе – и приедем!
После разговора с Еленой Сергеевной они с матерью нашли семейный альбом и долго рассматривали пожелтевшие фотографии. На многих из них была и бабка с дедом – еще сравнительно молодые. По семейным преданиям, Осип Никитович нашел себе жену в Москве, году в 1954, когда уже работал в Министерстве госбезопасности. Партию он себе подобрал подходящую – Елена Сергеевна была дочерью известного академика, Лауреата Сталинской премии. Росла она особой своенравной, не особо красивой, но вполне себе ничего, если приодеться. Жизнь у них протекала довольно бурно. Однако Полина Сергеевна в такие подробности не вникала. Сказала только Аркаше, что бабка сама ему со временем все расскажет.
Кулебяку-младшего вся эта история заметно взбудоражила. Весть о нежданной квартире и даче свалилась на него неожиданно и теперь он не уставал прикидывать чего они могут ему принести. Это, понятно, не Приваловские миллионы. Но стоят тоже немало. Хотя, нужно ли их продавать?! Это же первая ступенька на пути к пьедесталу! Главное сейчас перебраться в Москву, подальше от назойливой и держащей его в черном теле мамочки. Хотя избавиться от нее будет делом трудным. Она наверняка потянется за ним. Да и черт с ней! Не будет же она всю жизнь держать его в узде! Он – вырвется! Это ощущение приближающейся свободы настолько прельщало, что Аркаша в эту ночь не смог заснуть до утра. Лишь с рассветом его сморило и как наяву перед ним начали вырастать картины грядущего триумфа. Он видел себя за рабочим столом в огромном кабинете, стены которого были облицованы дорогими дубовыми панелями. В сопровождении кортежа черных лимузинов Кулебяка мчался на своем представительском автомобиле прямиком в Кремль, а попадавшие ему на пути полицейские отдавали честь. Еще он видел, как сам Президент вручает ему орден и Международный Сертификат качества, при этом глава его ведомства, почтенный Поликарп Евсеевич, стоит перед ним навытяжку, протягивая серебряный поднос, на котором стоит бокал холодного шампанского. Затем Аркаша почему-то оказывался в храме, где толстый и благообразный священник благословлял его на новые трудовые свершения, а церковные певчие протяжно тянули: «Многое лета, многое лета, мно-го-е ле-а-та…»
В эту ночь красочные сны снились не одному Аркаше. Предчувствие грядущих благ окрыляло и Полину Сергеевну. Ей тоже давно хотелось переехать в Москву, но она все не решалась. Теперь же, такой повод… От ее родителей у нее тоже осталась квартира. Правда, маленькая, на окраине. Прежнюю, отца-академика, пришлось продать когда его не стало – нужда заставила. Теперь же все можно было поправить – продать свою, в этом грязном городишке, чуть-чуть добавить и купить в Москве…
Под эти сладкие мысли Полина Сергеевна и заснула. Немудрено, что они плавно перетекли в пророческие, как ей казалось, сны. В них она видела свой новый огромный коттедж в готическом стиле, по соседству с коттеджем ее старой московской приятельницы, миллионерши Амбарцумян. Там, на Рублевке, они сидели с ней в летних креслах, у фонтана. Светило яркое солнце. Подруга восторгалась ее новыми апартаментами, а Полина Сергеевна заливисто смеялась, пила «Чинзано» и просила садовника нарвать ей букет только что распустившихся роз. Амбарцумян рассматривала подаренное Полине свекровью старинное немецкое ожерелье и страшно завидовала подруге. Садовник бросался выполнять указание, но почему-то возвращался уже в виде бородатого дворника Харитона, который работал по месту ее старой прописки, в Кременограде. Дворник совал под нос Полине грязную метлу и просил одолжить ему до получки двести рублей, которых не хватало на похмельное лекарство.
– Тьфу ты, рыло немытое! – с омерзением проснулась Полина Сергеевна и тут же решила действовать. Она быстренько привела себя в порядок и уже через полчаса по квартире разнесся ее трубный зов:
– Ар-ка-ша! Ку-ша-ть!
За завтраком они обсудили обстановку и тут же наметили план действий. Решено было, что Полина Сергеевна направится в Москву уже завтра, а Аркаша приедет туда через несколько дней, как только мама еще раз проверит обстановку.
Всю последующую неделю Кулебяка места себе не находил. На работе он горел: торопил коллег из соседних областей со сдачей отчетов, проводил совещание за совещанием, с удвоенной энергией продвигал будущих Лауреатов конкурса «Звезда качества России» и старался рекламировать их продукцию, а вернувшись домой судорожно дописывал свою диссертацию. Ее защита была намечена на ближайшее время и Аркадий Петрович очень рассчитывал на то, что став кандидатом наук ему легче будет найти тепленькое местечко в каком-нибудь министерстве. Тем более, что работа над этим уже велась – Полина Петровна времени зря не теряла. Не лишними при этом оказались даже старые связи давно усопшего отца-академика. В научном мире его труды еще помнили…
Елена Васильевна встретила невестку сухо. Не виделись они много-много лет и особых чувств друг к другу не испытывали.
– Но это хорошо, раз уж ты появилась! – первой нашла что сказать старушка. Она лежала в своей спальне, на огромной кровати, вся обложенная подушками. В этой кровати ее маленькое, худенькое тельце вовсе терялось. Но голос бабули был еще тверд и ясности ума она не теряла.
– Совсем ведь никого рядом не осталось! – пожаловалась она Полине Сергеевне. – Сын совсем забыл. Только домработница за мной и присматривает!
Она долго расспрашивала его о внуке, рассматривала его фотографии в смартфоне и в конце первой же встречи с невесткой распорядилась:
– Вот что, Поля! Ты зла на меня не держи! Переезжайте с Аркашей ко мне – места всем хватит. И в Москве вам будет веселее. Правильно ты говоришь – самому младшему нашему Кулебяке пора делать карьеру!
Что и говорить – умная бабушка была у Аркаши. Многое повидала в жизни. Привыкла вращаться в высоких кругах. И даже на пороге смерти своих принципов менять не желала.
За окнами ее роскошной квартиры бурлило новое время. Но здесь, на маленьком островке, осколке прежнего величия, оно словно остановилось. И новую жизнь здесь могли зажечь только новые хозяева.
Глава третья
Осколки былой роскоши
К своему первому визиту к бабушке Кулебяка готовился тщательно. Приехав в Москву и остановившись в старенькой квартирке, оставшейся Полине Сергеевне от родителей, он отправился к Елене Васильевне не сразу – предварительно покрутился по столице, вспоминая детские годы, которые в ней провел, разузнал все что мог у матери о ближайшем окружении бабушки и ее планах, а также постарался найти ближайших родственников. Но их практически не нашлось – родовая ветвь Кулебяков увядала на глазах.
К бабушке он отправился через пару дней после прибытия в Москву. По совету матери, он купил для Елены Сергеевны коробку любимых ею конфет «Вдохновение» с миндальным кремом и букетик цветов. Перед тем как подняться к Елене Васильевне ему пришлось долго объясняться с консьержем и рассказывать ему, кто он такой. Лишь после его звонка к ней бдительный страж пропустил Кулебяку, который поднимался на второй этаж, к дверям квартиры, с явной опаской: «Как-то его встретит старая?»
Дом бабушки находился почти что в центре столицы. Построенный еще в тридцатых годах прошлого века, он, как и выросшие вокруг него дома, был эталоном сталинского стиля в архитектуре. Просторные квартиры, шикарная отделка зданий – все было рассчитано на века. На фасаде дома бабушки Андрюша заметил с детства знакомые статуи то ли передовых советских рабочих, то ли радостных передовиков колхозного строя. Красота!
Дверь открыла домработница Света, которая работала у Елены Сергеевны последние пятнадцать лет. Так что Кулебяка-младший, когда он приходил к бабушке еще маленьким, ее еще не застал. Тем не менее домработница Света, важная тетка, считавшаяся едва ли не членом семьи Елены Васильевны, встретила гостя приветливо, помогла раздеться, провела в гостиную и попросила немного подождать – бабушке надо было привести себя в порядок. Оставшись один Аркадий Петрович несколько растерялся. Воспоминания нахлынули сами собой. Он вспомнил, как не раз бывал в этой гостиной в детстве. Смутно виделся ему его бравый дед, угощавший его арбузом, величественно-надменная бабушка заставляющая читать ей наизусть заученные к празднику стихи. И ничего-то в этой гостиной с той поры не переменилось! Так же хищно разевал пасть старый изразцовый камин, на верхней черной плите которого покоились тяжелые медные подсвечники. А посреди них – массивная бронзовая статуэтка: полуголый древний воин укрощает поднявшегося на дыбы коня. Над камином – картина. Тоже, наверно, антикварная. На ней – возвышающийся на горе замок, тянущаяся к нему дорога и идущие по ней празднично одетые женщины.
На других стенах – схожие картины. На них – красивые пейзажи и счастливые крестьяне увлеченные своим созидательным трудом. Кулебяка бы никогда не подумал, что это если не копии, то вольное трактовки картин одного из любимых художников Гитлера – Франца фон Дифреггера, который романтизировал австрийско-немецкий быт и здоровую натуру будущих создателей третьего рейха. Видать, хозяйственный дед вывез эту лубочную мазню после войны, из Германии. Как, впрочем, и антикварную мебель. Кулебяка присел на украшенное кружевной резьбой кресло-трон с ажурными венцами, стоящее возле такого же резного и антикварного столика. Посреди столика стояла старинная фарфоровая статуэтка – голая и обворожительная неяда расчесывала у ручья свои длинные кудри. Кресло было жестким и Аркаша с неприязнью подумал, что так же жестко оно когда-то грело зад какого-нибудь немецкого барончика.
«Интересно, сколько все это может сейчас стоить? – подумал он, осматривая пристроившийся в уголке диванчик эпохи Наполеона 111. – Если продать всю эту рухлядь, можно совсем не работать.»
Развить мысль ему не дали. Огромные дубовые двери гостиной неожиданно распахнулись и домработница, Светлана Ивановна, торжественно вкатила в нее инвалидную коляску в которой устроилась сухонькая старушка в строгом черном платье. На плечи ее был накинут белый пуховый оренбургский платок. Ноги хозяйки прикрывал теплый плед мышиного цвета. Золотистые дужки очков бабушки задорно блестели. Аркаша для себя отметил, что она очень напоминает ему барыню, которую он видел в фильме из жизни помещиков. Кулебяка вскочил с барского кресла и встал навытяжку, как, наверно, вставал почтительно служивый прусский барон.
– Здравствуй, внучек! – сухим и звонким голосом, так мало гармонирующий с ее тщедушным телом, поприветствовала Кулебяку Елена Васильевна и одобрительно осмотрела его с ног до головы. – Ишь, вымахал! Как гренадер! Сколько росту-то?
– Метр девяноста два… Нет, даже три!
– А тощий-то какой! Что, мать не кормит?!
– Это у меня конституция такая! – начал оправдываться Кулебяка и тут же протянул бабушке цветы. – Очень я рад вас видеть!
Елена Васильевна благосклонно приняла цветы и коробку конфет. Передав их домработнице Свете она велела Аркадию садиться и вновь принялась его пристально разглядывать.
– А на отца-то ты не похож! – властно заключила она, закончив осмотр. – Тот битюг был – будь здоров! Если бы водку не пил и не бегал по девкам – до сих пор бы жил, пакостник, прости господи!
– Он водку не пил! – заступился за отца Аркадий Петрович. – Он пил коньяк и виски!
– Все вы, Кулебяки, одним миром мазаны! – отвечала добрая старушка. – Что твой папаша, что твой дед, упокой, господи, его душу!
Она покосилась на портрет бравого старикана-полковника, висевший в уголке зала. Грудь его украшали многочисленные награды, на почти что лысой голове торчал клок седых волос, но взгляд суровых чекистких глаз был тверд, если не сказать – проницателен.
– Мне Полина про тебя уже много что рассказала! – сообщила Кулебяке Елена Васильевна. – Жаль, что ты не по отцовской линии пошел. Был бы сейчас тоже прокурором! Продолжил традиции. А то что это за дело такое – с сертификатами какими-то возиться!
– Мы не только ими занимаемся! – возразил Кулебяка. – Мы осуществляем контроль, проводим проверки…
– Тоже мне – проверки! Вот дед твой проверял, так проверял! – неожиданно засмеялась бабушка. – Как что где проверит, так, считай, лет по десять каждому, до кого доберется!
От этого смеха по телу Кулебяки пробежали холодные мурашки. О нравах тех лет, о нравах, царивших в ведомстве, в котором дед служил, он был наслышан. Кое-что о славных дедовых делах отец еще успел ему рассказать.
Далее разговор вошел в сугубо деловое русло. Бабушка предложила Аркаше переехать к ней. И тут же решила показать апартаменты. Для внука она отвела две большие комнаты. Одна – под спальню, другая – под кабинет. Кулебяку приятно поразило то, что и в этих комнатах обстановка напоминала дворцовые интерьеры. Из-за большой высоты потолков и без того просторные комнаты казались еще большими. Помпезная кровать в спальне была явно из дворянских покоев. Все из себя отточенные шкапчики на тоненьких резных ножках, кокетливые картины на стенах с изображениями то ли нимф, то ли богинь, тяжелые портьеры, создающие в спальне атмосферу интимной загадочности – все это показалось ему необычайно привлекательным. Но больше всего Кулебяку приятно порадовал его будущий кабинет. Вдоль обеих стен, до самого окна, тянулись высоченные книжные шкафы с толстыми фолиантами. Причем, почти все они были старинными и изданы на разных языках. Аркаша даже подумал, что дед его был полиглотом, но тут же отогнал эту мысль. По воспоминаниям матери, Осип Никитович читал только газеты «Правда» и «Красная Звезда», а книжек в его руках она сроду не видела.
– Ну как тебе обстановочка? – поинтересовалась Елена Васильевна, когда они вернулись в гостиную. Верная домработница Света стояла за ее спиной, за инвалидной коляской, как бдительный страж.
– Очень даже, очень даже…
– Ну, в свою комнату я тебя не приглашаю. На кухне тоже делать нечего – там Светочка командует. Готовит она сама – ты только заранее заказывай, что тебе приготовить. Кстати, какие блюда ты любишь?
– Я всякие люблю! – честно признался Кулебяка. – Но мама запрещает мне часто есть мясные. Поэтому готовит диетические.
– Эх, милый! – опять рассмеялась бабушка. – На одной траве и ломовая лошадь далеко не увезет. Ей овес подавай! А тебе, как мужику, надо окорока есть да колбасы! И шашлыки, и буженину, и пельмени! Дед твой – ни в чем себе не отказывал! Сало с чесноком ел вприкуску с караваем. Кофе пил – ведрами! Ни водочки не чурался, ни наливочки! Потому и прожил до девяноста лет! И я, пока могла, не отставала! Это сейчас меня доктора на кашку перевели. Гадость какая!
Аркаша не знал, что и ответить. Он ожидал увидеть больную, немощную старушку, но оказалось, что, вопреки, ожиданиям бабушка была еще бодра и боевита.
– Так когда ты ко мне переедешь? – вопрошающе воззрилась она на внука.
– Скоро! – заверил Аркаша. – Мне бы только работу хорошую здесь найти!
– Работу найдем – это не проблема. Распорядок дня для тебя простой – живи как хочешь! Комнаты изолированы. Кормить тебя Светочка будет, если хочешь, по расписанию Не хочешь по расписанию – бог с тобой! Видеться будем не часто – я уж с постели-то редко встаю. Но пока я жива много девок в дом не води! Заведи, если что, постоянную. Дело молодое!
После таких слов оставаться в Кременограде Кулебяке решительно расхотелось. И хотя состояние Елены Васильевны сильно его озадачило, но приходилось надеяться на лучшее – долго она не протянет. И тогда все, все достанется ему! Правда, Полина Сергеевна наобещала большее – будто бы бабуля живет как у Христа за пазухой и скопленных ею богатств – пруд пруди… Однако особых богатств внук не обнаружил. Но и остатки былой роскоши впечатляли. Одна квартира потянет на… Сколько, примерно? Много! Ох, как много! В центре города, в престижном доме с архитектурными прибамбасами. Даже по мемориальным доскам на его стенах видно, что жили когда-то здесь люди известные. И как среди них затесался его дед?
Бабушка отослала домработницу Свету готовить ужин, а сама поудобнее устроилась в инвалидной коляске.
– Мне надо, Аркаша, с тобой серьезно поговорить. Только на тебя я и могу надеяться! Дело серьезное. Можно сказать, семейная тайна. Будем считать, негласное завещание твоего деда. Об этой тайне он хотел рассказать твоему отцу. Но надежды на него не было никакой! Если бы ты только знал, сколько ценных вещей, раритетов, уникальных старинных книг было у нас в свое время! Все это привез из Германии Осип Никитович – по своей службе он был связан с поиском награбленных культурных ценностей. Там целая система работала! И дед, конечно, у нас был не промах – многое ему удалось, скажем так, оставить себе. А многое он купил на свои собственные деньги. Тогда у офицеров в Германии было жалованье такое, что он мог себе это позволить! Ту же мебель он на свои деньги купил! Но это – мелочи! Большую часть трофейного имущества он, как и многие другие начальники, вывез так… Сам понимаешь!
Аркаша согласно закивал.
– Только не все со временем удержалось в руках! Часть ушло на покупку квартиры – обменяли обычную, советскую, на эту вот, элитную. Часть пришлось отдать сыну, когда он уезжал в Америку. Век ему этого не прощу! А многое из дому вынес и прокутил твой непутевый папаша. Какие были книги, какие гравюры, какие персидские ковры, коллекционные сервизы. Да что говорить! Все вытаскал! Все в карты спустил, поганец! Впрочем, об этом потом. Для начала, прежде чем приступить к делу, тебе надо узнать кое-что о своем деде…
… Осип Никитович Кулебяка особо отважным бойцом никогда не был. Но и от опасностей в штабах не отсиживался. Малограмотный сын украинского работяги из города Таганрог, после окончания школы он был направлен в какую-то школу НКВД. Весной 1941 года Осип закончил ее и получил звание младшего лейтенанта государственной безопасности. В суконной гимнастерке темно-защитного цвета, подпоясанной кожаным ремнем, в темно-синих шароварах с малиновым кантом, в фуражке с тульей василькового цвета он прогрохотал в своих начищенных сапогам по пыльным улочкам родного Таганрога и предстал перед родителями новым хозяином жизни. Однако даже короткой домашней побывкой Аркаша насладиться не успел. Грянула война и вскоре Таганрог был под прицелом немецких бомбардировщиков. Доставалось всем. В том числе и младшему лейтенанту. В составе различных подразделений НКВД Кулебяка участвовал в целом ряде спецопераций и столь успешно ловил шпионов и диверсантов, что начал быстро продвигаться по служебной лестнице. В составе Грозненской дивизии внутренних войск он, осенью 1942 года, участвовал в обороне Кавказа и там получил свое – прикрывая отход товарищей был тяжело ранен, но с поля боя не ушел. В наградном листе говорилось, что лейтенант, к этому времени он им уже стал, проявил храбрость и смекалку, задержал со своим отрядом наступление противника. Кулебяка был награжден орденом Красной Звезды и долгое время лечился в тыловом госпитале. Затем он продолжил службу. Во время операции по поимке диверсантов был в очередной раз ранен, награжден. Его и вовсе хотели списать на гражданку, но защитники нашлись и Аркашу отправили на более спокойный участок – на укрепление трофейной команды одного из фронтов. Благо к тому времени войска подступали к Германии, в трофейные бригады зачисляли хозяйственников из разных Министерств и ведомств, а догляд за ними требовался строгий. Чтобы не воровали!
Только в трофейной команде рачительный хозяин Кулебяка почувствовал себя как рыба в воде. Талант у него открылся – умножать и преумножать, ничего не упускать и себя не забывать! Их команда занималась демонтажем оборудования, целых заводов, сбором захваченного оружия, стройматериалов, а также предметов обихода, включая мебель, настенные и напольные часы, радиоприемники, ковры, одежду, обувь, посуду, ткани, меха – все, что плохо лежит. Особым спросом пользовались продукты питания – в стране было голодно.
С боями наши части перешли Советскую границу и вступили в Европу. Тут уж орлам Кулебяки дел прибавилось. Параллельно с ними на освобождаемых территориях работали и трофейные команды союзников – англичан и американцев. Работали они столь добросовестно, что их ставили нашим в пример.
Все трофейное имущество, а также наиболее ценные технические специалисты вермахта утекали из разрушенной Германии. И в сторону Союза, и в сторону союзников. На войне как на войне.
Столь прибыльная деятельность не могла обойти стороной кровные интересы Кулебяки. Со временем он наладил ручеек собственных поставок на Родину, что приносило ему неплохой гешефт. Впрочем, эти тонкие ручейки не шли ни в какое сравнение с бурными потоками товаров направляемых куда надо важными чинами. И не только военными. Крохи доставались простым воякам. Раз в месяц солдат мог послать домой, на Родину, посылку весом в пять килограммов. Офицеры – в десять. Что там можно было послать в разрушенную, оборванную страну?! Разве что отрез на платья или пальто жене и дочерям, штаны – мальчишкам-сыновьям да еще консервы, безделушки. Хотя, всякое бывало. Невесть как проявляющие боевую смекалку товарищи умудрялись отправлять домой даже рогатый скот. Были такие казусы – голь на выдумки хитра!
Новый этап в карьере Кулебяки начался тогда, когда его, учитывая сметливость и пронырливость, направили в трофейную бригаду комитета по делам искусств. Было это уже зимой 1945. Там, впервые в своей суровой жизни, «сын поварихи и лекальщика» столкнулся с прекрасным. И первый экскурс в этот прекрасный мир провел для него прикомандированный к его команде сотрудник Московского музея имени Пушкина старший лейтенант Лазарев. Николай Иванович был немолодым, тихим и интеллигентным очкариком. Он вечно мерз, кутался в шинель. Офицерский мундир висел на нем как на корове седло и в прифронтовой полосе, с ее хаосом и грязью, Лазарев смотрелся как забредший на чужую планету внеземной субъект. Он часами копался в выданных ему каталогах, в которых были представлены украденные и вывезенные из СССР произведения искусства. Лишь когда Николай Иванович начинал говорить о них вечно озабоченное лицо его преображалось. Именно от него никогда не интересовавшийся шедеврами, а тем более их создателями Осип узнал о титанах эпохи Возрождения, французских импрессионистах, ваятелях Греции и архитектурных особенностях стиля Барокко.
Целые лекции о творениях немецких живописце, Дюрера и Гольбейна, о мире Рубенса и загадках Египетских пирамид читал он и бойцам Кулебяки. Те воспринимали это с живым интересом. Тем более, что с шедеврами им в эти дни приходилось сталкиваться постоянно. Старинные скульптуры, картины, гобелены, фарфоровые сервизы и хрусталь, древние иконы, коллекции орденов, монет и холодного оружия сотнями, тысячами изымали из захваченных дворцов и замков, многочисленных горных штолен, складов и тайных хранилищ.
Больше всего Лазарев, а вместе с ним и Кулебяка, настраивали свою команду, одну из многих, прочесывающих освобожденную территорию, на поиск вывезенных из нашей страны произведений искусства. А их, как потом подсчитали, было немало. Число разграбленных музеев приближалось к двухстам. Из них исчезло, как информировал Николай Иванович, свыше 1700 тысяч экспонатов.
– Одна только зондеркоманда штурмбанфбрера СС Эберхарда фон Кюнсберга в начале войны ограбила десятки музеев в пригородах Ленинграда и на Украине, – рассказывал Логинов. – Я сам осматривал после освобождения Царского села, под Ленинградом, Большой Дворец Императрицы Екатерины 11. Они из него умудрились даже шелковые китайские обои стащить! Что уж говорить про мебель и убранство! Уникальную библиотеку книг на французском языке, семь тысяч томов, вывезли. Украли редчайшие сочинения римских и греческих авторов, пять тысяч книг и древних рукописей на русском языке! Где их теперь искать?!
Рассказывал Николай Иванович и о том, как из музеев, Украины, в основном, вывезли сотни полотен русских художников: Федотова, Айвазовского, Ге, Поленова, Шишкина, Репина. Еще в начале войны, кичась своими победами, Императорская палата изобразительных искусств, под кураторством министра народного просвещения и пропаганды Иозефа Геббельса, устраивала грандиозные выставки картин и художественных ценностей. Почти все экспонаты после их закрытия распределялись среди высшего состава рейха. Солидные коллекции партийного и военного руководства срочно эвакуировались в зоны будущей оккупации союзных войск, прятались в горных выработках Австрии, в шахтах и специально создаваемых бункерах. Деятели же второго эшелона рейха, рыбка помельче, шхерила свои немалые сокровища везде, где только можно. И нашим трофейным командам приходилось искать их с особым рвением. То, что это небезопасно Кулебяка понял быстро. Складируя художественные ценности немцы минировали подходы к ним, устраивали ловушки. В одну из них угодил со своими бойцами и Кулебяка. При разборе завалов, ведущих к бункеру, где, как он узнал, были спрятаны картины из собрания какого-то гауляйтера саперы не доглядели. Тогда от взрыва погибли трое членов его команды, а самого Кулебяку встряхнуло так, что, контуженного, пришлось отправлять в госпиталь. Лишь позднее он узнал, что тогда операцию все же довели до конца. Спасли полотна известных художников. Уж каких – Осип так и не понял. Но за их спасение его и погибших наградили. Значит, все было не зря…
В госпитале Кулебяка пробыл недолго – вернулся в строй. А когда битва за Берлин была уже предрешена судьба его вновь круто поменялась. Хотя внешне это было незаметно. Осипа Никитовича произвели в майоры и поставили руководить создающимся под столицей Германии специальным сборным складом, на который отовсюду должны были свозиться трофеи. Самые разнообразные. Начиная от оборудования, заканчивая домашним барахлом, продуктами и художественными ценностями. Такие склады-хранилища создавались тогда по всей Германии. И следить за ними, ограждать имущество от мародеров и распределять его как положено было задачей непростой. Охотников до чужого добра хватало. Всю тяжесть ответственности за сохранность трофеев Кулебяка почувствовал быстро. Как быстро пришлось осваивать и основы дипломатии – начальство разных мастей проявляло к складам понятный интерес. Сам Осип Никитович был человеком оборотистым и быстро почувствовал в службе на новой должности свой интерес. Не зря за спиной его порой слышался ропот: «Пусти козла в огород!»
– Вот так твой дед и оказался между двух огней! – закончила в этот вечер свой рассказ Елена Васильевна. – Надо было где надо угождать, делать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы! А у волков-то знаешь какой аппетит в конце войны проснулся?!
– Каких волков?
– Да генералов наших, всяких там уполномоченных – все хотели ухватить свой кусок пирога! Дед потом рассказывал, как к нему наведывались и генералы, и полковники, и разные там начальники и их жены. Все те, кому разрешено было вывезти кое-что на Родину. Иные настолько осатанели, настолько жаба их душила, что вагонами добро вывозили! На этом сам дед чуть не погорел. Но попробуй тогда он кому слово скажи! Только погодя немного стали порядок наводить. Слышал про Трофейное дело?
– Да нет, как-то не интересовался!
– Об этом я тебе потом расскажу. В следующий раз. А пока – о главном! В то время дед оказался втянут в одну опасную аферу, которую проворачивали высшие офицеры и какие-то партийные деятели. Дело касалось вывоза культурных ценностей. Помимо тех, что вывозились официально…
– Понятно! – сказал Кулебяка-младший. – Тырили по карманам!
– Держи их шире! Что у тебя в карманы-то войдет! А тут надо было проявлять смекалку – тоннами вывозить! И многое пришлось делать деду. Мало того – прикрывать все это. Узнали бы где надо – головы не сносить!
– А что, не знали?
– Да как не знали! Начальство Осипа само в этом участвовало! Ты достань-ка из вон того шкапчика две папки, которые для тебя оставил дед.
Аркаша достал из шкапчика папки и передал их бабушке. Та долго перебирала хранящиеся в них тетрадочки и какие-то документы, а потом передала папки внуку.
– Тебе надо их содержимое изучить. И найти то, что нам нужно найти! Спрятанные картины, гравюры, редкие книги и летописи.
– Где искать-то?!
– Где надо! И – что надо. Ты вот, например, что про произведения Караваджо скажешь?
– Не знаю! Я его не читал! Это – кто?
Бабушка воззрилась на внука изумленно.
– Ну ты, я вижу… Ты Караваджо не знаешь? Это художник, почти что современник Рафаэля! Его картины украшают лучшие галереи мира! Каждая стоит десятки миллионов долларов! И ты не знаешь Караваджо?
– Послушайте, бабушка! Я вам не какой-нибудь там гуманитарий! Я – человек серьезный! Я – по технической части, по законам и инструкциям! Что мне какой-то там Караваджо!
– А то, что твой дед, похоже, напал на след одной из его картин. Она официально, якобы, погибла во время штурма Берлина, сгорела в числе сотен полотен других известных мастеров! Но Осипу удалось установить, что картина Караваджо «Портрет куртизанки» не погибла! Он нашел ее и сумел переправить в Москву! Знал, где она хранится! Но перед смертью даже мне не успел сказать – где! Так и унес тайну в могилу!
– И она что, правда стоит миллионы долларов?
– Больше, Аркашенька, больше! Она – бесценна! И она, если найдем, достанется тебе!
Глава четвертая
Роковая Филлида
Иссине-черные тучи висели над Вечным городом и откуда-то издали доносились гулкие раскаты грома. Гроза приближалась. Но из крохотных прорезей-колодцев домов, тесно прижавшихся друг к другу, тучи казались лишь темными просветами в небе и полную картину надвигающейся грозы представить себе было трудно.
Огромный, самый густонаселенный по тем временам город Европы замер в ожидании. Более чем сто тысяч его жителей откладывали неотложные дела и спешили укрыться под сводами кто своих дворцов, кто – своих лачуг. Кривые, узенькие, не более метра шириной улочки центра Рима опустели. Лишь в многочисленных мусорных завалах повизгивали огромные рыжие крысы также торопясь укрыться в сухих и гулких подвальных лабиринтах.
Микеланджело Мезини, молодой двадцатишестилетний художник стоял в центре района Кампо Марцио, излюбленного места сборищ городской богемы – поэтов, художников, музыкантов, а также воров, картежников, сутенеров и шлюх. Гроза его не пугала. Наоборот. Некое чувство надвигающегося катаклизма приятно щекотало нервы.
Он не любил, когда его называли Микеланджело – немного стеснялся. Имя великого тезки, почти что его современника, обязывало ко многому. А он о достигнутых тезкой художественных высот мог пока только мечтать.
Микеле, как часто называли его приятели, в этот весенний день 1597 года был по-своему счастлив. Ему даже казалось, что наконец-то удалось ухватить птицу счастья за хвост. Он только что продал одну из своих последних работ и получил заказ на новые. Так что теперь у него появился сравнительно стабильный заработок, а это означало, что годы лишений и нищеты остаются позади. Теперь ему хотелось лишь одного – отпраздновать свой успех, заскочить в ближайшую таверну и закатить славную пирушку. В чем, в чем, а в организации таких посиделок он давно преуспел. Вся окрестная голытьба знала, что когда появлялись хоть какие-то деньги он немедленно пускался во все тяжкие – такая уж горячая была у него натура, необузданная. Нередко загулы Караваджо, как звали его по имени городка, где он провел свои детские годы, заканчивались драками и поножовщиной, что тщательно фиксировали задерживающие его и приятелей бдительные римские стражники. Микеле и сам страдал от этого. Но поделать с собой ничего не мог. Лишь когда карманы пустели он с жадностью набрасывался на работу и тогда оторвать его от полотен не было никакой возможности – поесть как следует забывал.
Волна воспоминаний нахлынула на него и хотя дождь уже начал накрапывать Караваждо не торопился укрыться. Дождь был теплым, таким, как тогда, когда он впервые попал в Вечный город. Но начинающего двадцатилетнего живописца, мечтающего стать настоящим мастером, здесь никто не ждал. Такие как он прибывали сюда толпами. Рим в эти годы готовился к великому событию – встрече нового столетия. И новый папа Климент V111 начал грандиозные работы по перестройке города. Возводились новые дворцы, соборы, мостили улицы, архитекторы и художники не успевали вовремя выполнять многочисленные заказы и деньги из казны текли в их карманы рекой. Тем не менее, дело продвигалось медленно. Среди развалин античных вилл все еще бродили стайки городских коз, полуразрушенные лачуги неохотно уступали место новым постройкам, а о наведении порядка на заваленных мусором улицах пока не шло и речи. Так что работы для заезжих мастеров хватало. Но не всем везло. Большинство из них терпело крах и кончало свои голодные дни в унизительной нищете.
В Риме на первых порах Микеле, благодаря протекции своего дядюшки, священника Лодовико Меризе, поступил в услужение предприимчивому дельцу в сутане Пандольфо Пунчи. Но в художественной мастерской, которую содержал предприимчивый прелат, условия работы жизни для гордого юноши были невыносимы. Молодой Караваджо уже тогда отличался вспыльчивым характером и склонностью к авантюрам. Не зря биография его была, мягко говоря, сомнительной. На родине ему оставаться было опасно. Отнюдь не случайно он стремглав бежал в Рим, спасаясь от возможных преследований. В Милане неопытный юноша попал в темную историю, в ходе которой был убит испанский солдат. А испанцы тогда властвовали в городе…
Порядки в мастерской прелата Пунчи были строгими. Однако несмотря на строжайшие запреты вольную птицу, Микеле, было не удержать. Он часто сбегал по но ночам к своим непутевым приятелям – художникам, картежникам и ворам. Вино в грязных забегаловках не переводилось, а поутру он должен был быть уже на своем посту подмастерья. Все это было для Караваджо мучительно и не мудрено, что холодной весной 1593 года он очутился на улице и частенько ночевал под мостом, у разведенного костра, в компании таких же как он бедолаг. Именно они и стали впоследствии персонажами многих его бытовых картин.
Первую свою заметную работу, созданную в Риме, он написал когда пристроился работать в мастерскую Чезари д’Арпино, известного тогда художника. Названа картина была просто: «Мальчик, чистящий ножом яблоко». На ней – фигурка мальчика сидящего за кухонным столом и с усердием выполняющего нудную и малоприятную работу. Мальчик выступает из полутьмы. Голова его опущена вниз. Кажется, в порыве усердия он и вовсе забыл обо всем на свете. Такого пацана можно было увидеть в услужении любого трактирщика. Непривычным было то, что художник обратился к такой простой бытовой сценке. Кому она могла быть интересна?! Все старались служить прекрасному. Изображали немыслимые райские кущи, пухлых ангелочков и благообразных мадонн. Тот же Чезари д’Арпино, в подмастерьях у которого служил Караваджо, именно этим и ограничивался, хотя, бывало, не брезговал и эротическими сценками на своих картинах. Они пользовались большим спросом в определенных кругах. Кстати, при поступлении в его мастерскую Микеле был дан наказ: он может писать лишь цветы и фрукты на уже подготовленных картинах мастера. Член Академии Безумных, элитного собрания придворных живописцев, Чезари считал себя первым художником Рима и держал своих учеников в черном теле. Это, конечно, Караваджо не устраивало.
Что и говорить, в ту пору он влачил жалкое существование и часто расплачивался в тавернах за тарелку чечевичной похлебки своими рисунками. Зато теперь…
Караваджо усмехнулся своим мыслям и поспешил в ближайшее питейное заведение, где, наверняка, уже собрались его многочисленные приятели, а может быть – и подружки. И первая среди них – скромная натурщица, юная проститутка Аннуччо Беллини, с которой его так много связывало.
Теперь ему горестно было вспоминать, сколько бед и унижений претерпел он от ставшего ему ненавистным Чезари д’Арпино. Последней каплей, переполнившую чашу его терпения была неприятная история с написанной им картиной «Юноша с корзиной фруктов». На ней он изобразил Марио Миннити, красивого парня, тоже работника мастерской Чезари. Со временем Меризе очень с ним подружился, а когда открыл свою художественную мастерскую он стал его помощником. Через несколько лет Миннити вернулся на родину, в Сицилию, где завел собственную мастерскую.
Картина Караваджо очень приглянулась окружающим – тем, кто часто посещал заведение Чезари. А их было немало. Среди них – богатые торговцы, меценаты, кардиналы и иностранцы. Больше всего Меризе порадовала высокая оценка, которую его работе дали фламандские художники – они давно обосновались в Риме. Среди них такие мастера как Пауль Бриль, Ян Брейгель Старший и Флорис Класзон ван Дейк. Они первыми разнесли известие о появлении нового талантливого мастера – Караваджо.
В представленной картине привлекала свежесть восприятия действительности, необычное сочетание в ней одновременно и портрета, и натюрморта. Прижимая к себе корзину с фруктами, обрамленную виноградными листьями, молодой человек словно выхвачен из привычной городской суеты. Он замер на мгновение, готовый тут же сорваться и броситься выполнять заказ – вероятнее всего, это посыльный в лавке зеленщика. Мягкие полутени подчеркивают его грациозность создавая поэтичную атмосферу нового времени, сменяющую затхлую трясину действительности.
Картину «Юноша с корзиной фруктов» хотели приобрести многие и предлагали за нее неплохие деньги. Но Чезари д’Арпино уперся и Микеле не досталось ничего – хозяин мастерской просто ее присвоил. При этом заявил, что картина это его собственность и она принадлежит ему в качестве оплаты предоставленного Караваджо крова, холстов, кистей и красок.
Эта явная несправедливость только подтолкнула Меризи к самостоятельности. Но прошло еще немало времени прежде чем он сумел уйти от Чезари. Вместе с тем о Караваджо уже заговорили, он стал известен в определенных кругах. И эти первые успехи кружили голову. Не было в округе сколько-нибудь известного игорного дома или самого захудалого притона, где он не побывал. Вместе со своим закадычным дружком Онорио Лонги он буйствовал в тавернах, ввязывался в уличные драки и не раз попадал в довольно сомнительные переделки. Благо, Онорио был человеком небедным – ему с братом по наследству досталось несколько доходных домов. Так что когда его задерживала полиция, Онорио откупался, не забывая прикрыть и Микеле.
Такая разгульная жизнь молодого художника до добра не довела. Однажды друзья нашли его в коморке, предоставленной Джузеппе Чезари, в горячке, в бессознательном состоянии. Они отвезли Меризи в в госпиталь при церкви Санта-Мария дела Консолационе, возведенной отцом Онорио Лонги. Сам приор госпиталя испанец Камилло Контресар поставил неутешительный диагноз: у Караваджо обнаружилась острая форма малярии с поражением внутренних органов. Благонравный приор оказался большим ценителем живописи и о молодом художнике был наслышан. Он перевел его в отдельную палату, приставил к нему монахинь-сиделок и сам ежедневно осматривал больного. Может быть именно эта трогательная забота и спасла ему тогда жизнь.
Почти полгода провел он в госпитале. Болезнь то отступала, то наваливалась вновь. Но молодой организм боролся с недугом и, едва немного окреп, Микеле попросил доставить ему в палату кисти, краски – все, что необходимо для работы. По памяти он написал несколько своих старых работ, которые передал прелату Контресару в знак своей благодарности. Там же, в больнице, возникла идея создания новых картин. Очень даже необычных картин. Таких, каких до него вряд ли кто писал…
Особняком из них стоит, конечно, небольшое полотно – «Больной Вакх». Многие считают ее автопортретом художника. Так, наверно, оно и есть. Дыхание смерти, которое ощутил Микеле, явно отображено в этой картине. Кто еще мог представить кутилу, жизнелюбца и весельчака божественного сибарита Вакха в столь непохожем для него виде. Подавленный духом человек с одутловатым лицом, с синюшными отеками под глазами трезв и грустен. Его нелепый венок из пожухлого плюща сполз набок. Видно, что он сломлен и вял, его словно червь грызет изнутри. Таким гуляку Бахуса не изображал еще никто. Нет, это точно был автопортрет всегда любившего пожить Караваджо. Это он – после того, как болезнь загнала в угол и чуть не выпустила из него дух. Картину Микеле писал для себя. Поэтому мог позволить себе любые вольности. При ее написании он впервые применил оригинальный метод – использовал зеркало работы венецианских мастеров. Использовал он его и впоследствии – старался добиться максимальной зрительной достоверности. Обычно же Меризи писал только с натуры. Часто в качестве натурщиков привлекал, за небольшую плату, бродяг, стариков, девиц легкого поведения – всех тех, кто его впечатлил. Не смог не использовать для этой цели и своего помощника Марио Минитти. Словно в противовес своему «Больному Вакху» он написал картину «Юный Вакх». Уж здесь-то бог виноделия предстает во всей своей порочной красе. Выпивоха с осоловелыми от постоянного пьянства глазами беспечно развалился на диване. На голове его венок из вянущих виноградных листьев, в руке изящная чаша с хмельным напитком – полное торжество плотских утех. Правда, на картине Вакх мало похож на всегда сосредоточенного, тонкого по натуре Марио. Но что остановит полет фантазии художника!
Более реалистично его помощник предстал на другой оригинальной картине Микеле – «Юноша, укушенный ящерицей». Юношу он представил в виде забредшего в трактир парня, сидящего за столом. В густых черных волосах его – белая роза. На столе – стеклянный сосуд с красной розой. Парень явно не ожидал, что из рассыпанной по столу черешни выползет зубастая зеленая ящерица, внезапно укусившая его за палец. В ужасе и омерзении он отпрянул от стола. Из полуоткрытого рта вырывается крик от острой боли, глаза горят негодованием. Во всем чувствуется напряженная экспрессия.
Картина понравилась самому автору и он тотчас сделал ее копию, продав за бесценок одному из многих торговцев произведениями искусства державшему салон неподалеку от того места, где жил Микеле. Он и представить себе не мог, что вскоре предприимчивый делец втридорога продаст ее известному итальянскому коллекционеру, а тот, в свою очередь, впоследствии подарит картину французскому королю Людовику Х111.
В то время в Вечном городе владельцев картинных галерей, коллекционеров и просто ценителей прекрасного было немало. Многие известные люди, банкиры, священнослужители и просто богатые торговцы считали за честь иметь у себя собственные собрания живописи. Шло как бы негласное соревнование. На ярмарке тщеславия продавались и перепродавались истинные шедевры. А Караваджо еще только предстояло освоить непростое искусство продаж своих произведений. Но первые шаги в этом направлении он сделал. Не очень-то доверяя торговцам картин он взялся пристраивать их сам, рассчитывая со временем получить от владельцев тугих кошельков более весомые гонорары. И удача сопутствовала ему. В это время он написал две бытовые картины, которые всполошили знатоков искусства. Одна из них – «Гадалка, предсказывающая судьбу». На ней запечатлена забавная сценка, типичная для окружавшей его среды. Молодая разбитная цыганка обводит вокруг пальца остановленного ею посреди улицы самовлюбленного щеголя. Он одет по последней моде. У него горделивая осанка, полы плаща перекинуты через плечо, широкополая шляпа сдвинута набекрень, на боку – воинственная шпага. Заносчивый юнец смотрит на цыганку свысока, а она, гадая ему по руке, ловко обирает его, незаметно снимая с пальца дорогой перстень. Картина поражала своей свежестью, игривой романтикой улицы и непревзойденным мастерством автора. Второй вариант картины Караваджо удалось выгодно продать одному из римских аристократов, тонкому ценителю живописи сеньору Чириано Маттеи. На другой картине, заставившей говорить о молодом художнике еще больше, тоже была представлена сценка из жизни городских низов. Само ее название, «Шулера», говорит само за себя. Уж кто, кто, а Микеле с этой публикой знаком был не понаслышке. Сам не раз резался с ними в карты. На картине он изобразил момент когда трое игроков сидят за карточным столом в таверне. Двое из них – явно мошенники, а третий – простой парнишка, обманом вовлеченный в проигрышную для него игру. Два плута одеты в яркие оранжево-черные камзолы. Один из них на всякий случай приготовил за спиной кинжал, другой нагло заглядывает через плечо в карты соперника и подает первому условный сигнал. Тому лишь остается вовремя подсунуть крапленую карту. Юный лопух и не подозревает, что сейчас его оставят без ломаного гроша. Он надеется на собственное везение.
Красочность и буйство жизни в этой реалистичной сценке невольно привлекало – Караваджо выгодно продал ее и сразу почувствовал, что жизнь ему улыбнулась. Дела пошли в гору, относительный достаток помог выбраться из нищеты. Теперь он смог сменить свое жалкие обноски с чужого плеча на модный черный сюртук. Меризе приобрел хорошую обувь, красивую шляпу, обзавелся шпагой и внешне стал похож на благородного сеньора. Тщеславный Микеле стал чаще бывать в галереях художников, познакомился с известными меценатами, но это не отвратило его от привычных кутежей. В один прекрасный день он познакомился с милой девушкой, Анной, которая стала его натурщицей и подругой.
Именно ее он изобразил недавно на своей новой картине «Кающаяся Мария Магдалина». При этом особо кающейся Магдалина не выглядит. Скорее, в ней ощущается какая-то обреченность, смирение и усталость. Она сидит на невысоком стуле. Руки безвольно сложены на животе. Девушка распустила после мытья густые каштановые волосы. На ней – белая шелковая рубашка и украшенное орнаментами платье с корсетом. Ее фигуру охватывает длинное светло-коричневое покрывало. Голова опущена, глаза закрыты. Хотя, кажется, что по лицу бывшей блудницы скатываются слезы раскаянья. У ног – сосуд для омовений и разбросанные украшения: серьги, бусы, ожерелья. Лишь обрывок света, падающего откуда-то сверху к углу картины, выхватывает грешницу из сгущающейся тьмы.
Это была его первая картина на религиозную тему, вызвавшую неоднозначную реакцию в обществе. Кто-то воспринимал ее восторженно, кто-то никак не мог понять, как можно представить себе кающуюся библейскую блудницу в образе обычной римской проститутки. Но сам Караваджо так не считал. Он глубоко сочувствовал молоденькой Аннуччо, которую сама судьба и беспросветная нужда вынудила заняться постыдным делом. В детские годы, перебравшись с матерью в Рим из провинциального городка, она потеряла ее – та умерла от малярии. Болезни, давно терроризирующей жителей Вечного города, еще окруженного многочисленными болотами. И тогда, по наущению более опытных подруг, она пошла по рукам. В то время это было делом почти что обыденным.
Хотя Аннуччо была девушкой красивой, но с богатыми поклонниками ей не везло. Строгий папа Климент V111 жриц любви не жаловал и потому для них были изданы строгие предписания. Девиц переселили в район Ортаччо, что в простонародье именовалось просто – гнилой огород. Это был район лачуг, где обиталище проституток обнесли высокими стенами. Вход в это гетто разврата был оборудован крепкими воротами, которые запирались по вечерам, не выпуская обитательниц на ночь в город. Вход охраняли стражники. А тех из блудниц, кто нарушал строгий режим подвергали позорному наказанию. Их, полураздетых, возили верхом на осле по улицам Рима и каждый желающий мог отхлестать несчастных бичом.
Уже подходя к своей любимой таверне «Турнотто» на площади Навона Караваджо вспомнил об этом, вспомнил рассказ Анны о том, как она тоже как-то попалась в неурочное время в неположенном месте и за это стражники долго возили ее по городу, а сердобольные граждане обступали упрямо бредущего осла, бросали в адрес блудницы грязные оскорбления, а кое-кто не преминул ее и отхлестать. Аннуччо потом показывала Микеле оставшиеся рубцы.
Караваджо в сердцах выругался и зашел в глухо гудящую таверну. Тесно сгрудившиеся столики были уставлены небогатой снедью. Разношерстные компании шумно веселились, не замечая начавшегося на улице проливного дождя. За одним из столиков в углу он заметил рыжую шевелюру своего беспутного дружка Онорио Лонго, скромно приткнувшегося красавца Марио и свою подружку Аннуччо. По всему было видно, что пришли они сюда совсем недавно – сосуд с вином был опорожнен только наполовину. Компания приветствовала его как героя, а когда через час все были уже навеселе Анна по секрету шепнула ему на ушко:
– Хорошие новости! Есть разговор!
Как было частенько в последнее время, в таверне просидели они до полуночи и ночевать Аннуччо осталась у Микеле – встречаться со стражниками и кататься потом верхом на осле по улицам Рима ей не хотелось. Марио предусмотрительно исчез и когда они остались одни она рассказала Караваджо об одном заманчивом предложении.
…В отличие от Аннуччо ее молодая и более успешная подруга Филлида Мелодрони жила не в грязной норе в районе Ортаччо, а в прекрасной квартире в центре города, на улице Кондотти. Начав карьеру жрицы любви в четырнадцать лет, она всегда была окружена достойными покровителями. Микеле был с ней почти незнаком – видел пару раз в компаниях. Нынешний ее тайный воздыхатель снимал для нее квартиру, оплачивая и все прочие расходы. Воздыхатель был богат и именит. Аннуччо сказала, что он видел работы Караваджо и пришел в восторг от его «Кающейся Магдалины». Он хотел бы приобрести ее авторскую копию или другую работу художника. Феллида успела даже договорилась об их встрече. Для Микеле это открывало большие перспективы – ему давно не терпелось войти в круг аристократов, ценителей искусства.
Через пару дней такая встреча состоялась в квартире Филлиды. Ее благодетелем оказался один из самых богатых людей Рима, эстет и банкир Винченсо Джустиньяни. Это был невысокий, изящно одетый молодой человек лет тридцати с модной бородкой-эспаньолкой. Он сразу оценил принесенную копию «Магдалины», а когда за нее расплатился – у Микеле от волнения дух перехватило. Столько за его работы ему еще никто не платил!
С Винченсо они тогда проговорили долго, а потом виделись еще не раз. Можно даже сказать – подружились. С той поры дела Караваджо резко пошли в городу. Ту встречу с Джустиньяни он считал удачной. А она оказалась – судьбоносной. Ценность ее была скорее не в знакомстве с богатым ценителем искусства, а в том, что он попал в круг неподражаемой, ветреной, с ума сводившей всех увидевших ее мужчин Филлидой. Именно тогда он написал свой первый и единственный портрет – «Портрет куртизанки». Семнадцатилетней Филлиды. Казалось злой рок ходил по пятам этой женщины. Он отразился и на произведениях Караваджо, на которых он запечатлел Филлиду, и на судьбе самого художника.
Именно «Портрет куртизанки», пройдя сквозь века, был, по официальной версии, уничтожен огнем в Берлине. А по неофициальной…
Таинственно исчез, растворился как когда-то и его автор, Караваджо.
Глава пятая
Наследие Осипа Кулебяки
Аркадий Петрович Кулебяка жил в последнее время в необычно напряженном для себя ритме. Привыкший к размеренному ходу жизни он с неудовольствием отмечал, что времени ему катастрофически не хватает. Затеяв переезд в Москву он с Полиной Сергеевной не ожидал, что это так хлопотно. Вернувшись в Кременоград Аркаша развернул бешеную компанию по скорейшей защите своей диссертации. С этой задачей он справился и теперь в провинции его больше ничего не удерживало.
Тем временем Полина Сергеевна судорожно занималась продажей квартиры, своего кафе и прочего имущества. Параллельно шел поиск важного поста для Аркаши в достойном Московском учреждении, а лучше – в каком-нибудь Министерстве. К этому были подключены все ее старые связи и вскоре стало известно, что новоявленного кандидата наук ждут не дождутся сразу в нескольких солидных конторах.
Прощаясь с Кременоградом Алкаша закатил грандиозный банкет для немногих друзей и сослуживцев. После него в памяти остались смутные воспоминания о том, как он неумело отплясывал цыганочку со своей бывшей замшей, эффектной брюнеткой Ольгой Ивановной, обнимался с коллегами и панибратски хлопал по плечу бывшего начальника Поликарпа Евсеевича. Размазывая по щекам пьяные слезы, он обещал вернуться к нему с министерской проверкой и навести в «гребаной конторе» железный порядок. Поликарп Евсеевич испуганно хлопал глазами и пытался преданно поддакнуть будущему инспектору:
– Оно, конечно, правильно, Аркадий Петрович! Порядок – прежде всего! Но вы не сомневайтесь – мы вас не подведем!
Потом он поднимал тост в честь уважаемого коллеги, кандидата наук, и сулил ему большое будущее.
За разбор документов и записей в папках деда Аркаша взялся только тогда, когда уже переехал в Москву, в квартиру бабушки. С самой старушкой он общался нечасто – из своей комнаты она почти не выходила. Зато по три-четыре раза в неделю к ней приезжала Полина Сергеевна – вроде как проведывала. Без особого успеха, однако. Елена Васильевна еще крепко лежала в своей постели и на переезжать на погост не торопилась.
– Мне бы такое здоровье иметь! – сокрушалась Полина Сергеевна. – Сама ведь она жалуется, что бог ее прибрать не может!
– Приберет! – с надеждой отвечал Аркаша. – Немного подождем!
– Она все спрашивает, как у тебя дела с поиском картины?!
– Разбираюсь потихоньку! Только запутался я во всех этих художниках! Тут специалист нужен! Пусть бабуля подумает, к кому обратиться! Она ведь старые-то картины, те, что дед привез, потихоньку продавала…
Этот вывод Аркадий Петрович сделал ознакомившись с содержимым папок. Одна из них особого интереса не представляла. В ней были собраны многочисленные газетные и журнальные публикации, в которых рассказывалось о героических делах Осипа Никитовича, о том, как он ловил врагов и искал награбленные фашистами сокровища. Все это касалось периода Великой Отечественной войны. Как понял Аркаша, после нее дед больше шпионов не ловил. Служил по хозяйственной части, хотя и секретной.
Во второй папке обнаружилась толстая тетрадь в линейку, вся исписанная по-конторски четким почерком ветерана. Он пытался писать мемуары. Из-за малограмотности ветерана-писателя они получались корявыми, но познавательными. И если бы не обилие грамматических ошибок их в даже таком виде можно было бы опубликовать. Мешало одно. Записи были отрывочными. Даже систематизировать их не представлялось возможным. Некоторые из них заканчивались фразами: «Дальнейшее не могу показать по причине секретности сведений…»
Аркаша внимательно перечитал записи деда и кое-какие из них выделил.
Их воспоминаний Осипа Никитовича Кулебяки:
«Когда меня назначили комендантом склада трофейного имущества в Берлине еще шли бои. Объект наш находился в его пригороде и со всей округи нам свозили оставшееся после разгрома немцев добро. Особенно много его поступало сразу после дня Победы. Уже тогда работу таких складов как наш строго упорядочили – старались пресечь возможные случаи мародерства. В нашем ведении было и барахло, и различное оборудование, которое затем направлялось на наши заводы.
В короткое время склады заполнились разного рода товарами и продуктами. На нашем объекте больше принимали на хранение предметы обихода, мебель, ковры, старинные книги, а также мелочовку – часы, аккордеоны, фотоаппараты и прочее. Ну и, конечно, одежду, обувь, мануфактуру и так далее. К июлю часть личного состава наших армий начали отправлять на гражданку. По распоряжению командования некоторым героям выделялись памятные подарки. Рядовому составу что попроще. Но солдат и этому был рад – любой подарок для родных был дорог. У многих не осталось крыши над головой, ни одеть нет ничего, ни покушать.
Офицеров тоже не особо баловали. Командование могло наградить часами, велосипедом, а то и целым мотоциклом. Это генералам выдавали машины. Но сколько их было-то, генералов?!
Но наши не терялись – на оккупационные немецкие марки на черном рынке можно было купить все что хочешь. А денежное довольствие было неплохим. Даже я сам купил и отправил к себе, в Таганрог, старинную мебель и очень хороший аккордеон «Meistrspil». Хорошая штука!
Но это все цветочки! Хочешь – не хочешь, а пришлось мне заниматься делами и посерьезнее. У нас было особое хранилище, которое я контролировал. В нем было собрано самое ценное имущество. Антикварная мебель и разные художественные штучки, изъятые коллекции монет, оружия и всего такого, старинные книги, ковры, пушнина – чего только не было. Большинство этих предметов мы не вносили в книги учета. По приказу моего непосредственного начальника генерал-майора Т… мы обязаны были допускать к вещам руководителей высшего ранга, их жен и тех, кому они доверяли отбор имущества. Им разрешалось выбирать необходимые для них вещи. И это были очень дорогие и редкие вещи. Потом они переправлялись на родину. Схема была отработана. Я хотя и был сошкой мелкой, но кое что удалось переправить и мне. Но немного – сколько по чину положено».
Подобных записей было немало. Но ничего интересного для себя Аркаша в них не почерпнул. Вспомнил только про аккордеон «Meisterspiel». Когда Кулебяка-младший еще под стол пешком ходил дед играл на нем победные марши, игривую мелодию «Рио-Рита» и заставлял внука петь вместе с ним песню «Катюша».
Среди прочего Аркаша обнаружил в одной из папок еще одну тощую папочку. Судя по всему, большая часть материалов из нее была изъята. Но и то, что осталось сразу показалось Аркадию Петровичу чрезвычайно интересным. Непонятно было лишь то, как она попала в руки Кулебяки-деда. Хотя если прикинуть, кто мог впоследствии стоять за всем этим…
На самой папке, в уголке, строгое предписание: «Секретно». Чуть пониже, веское:
Управление (отдел) контрразведки «СМЕРШ»
Дело № 224-р
По обвинению…
В самой папке находились отдельные листы из стенограммы допроса консультанта Зондерштаба «Изобразительное искусство» профессора Мартина Штеймана. Как потом выяснилось, Зондерштаб «Изобразительное искусство» – одно из подразделений так называемой Зондеркоманды обергруппенфюрера СА Альфреда Розенберга которая занималась изъятием культурных ценностей в Европе и на оккупированных территориях СССР.
«– Расскажите о вашем участии в операциях Зондеркоманды Розенберга по разграблению художественных галерей, музеев, библиотек и частных коллекций в Европе.
– Господин офицер! Я – гражданское лицо, всего лишь консультант, эксперт. И ни в каких операциях не участвовал. Я только проводил предварительную оценку стоимости картин и других предметов искусства. Их привозили к нам. Меня привлекли к этой работе в начале 1940 года, поскольку поток поступающих в Германию художественных ценностей с началом мировой войны резко возрос, а специалистов по их оценке не хватало. Сами ценности изымали специалисты команд подчиненных непосредственно Розенбергу. Я же с коллегами работал в Берлине.
– Какие именно предметы искусства оценивали вы?
– В нашем Зондерштабе «Изобразительных искусств» занимались, по большей части, произведениями художников. А были и другие подобные штабы, например, «Науки», которые работали по другим отраслям. Сам я специализировался на оценке подлинности работ мастеров Эпохи Возрождения. Через мои руки прошли работы таких мастеров как Рубенс, Тициан, Ван Дейк, Рубенс, Караваджо и многих других. Все они были вывезены из Европы. Большинство – в прекрасном состоянии. Часть из них попала не только в государственные собрания ценностей, но и в коллекции как самого Гитлера, так и в коллекции Геринга, Геббельса, Риббентропа.»
Аркадий Петрович просматривал стенограмму допросов и для себя старался выделить главное. Особенно вчитывался в те страницы, на которых сделал отметку его дед.
«– Некоторые ваши коллеги, с которыми мы беседовали, считают, что значительная часть картин спрятана в различных тайниках, а не погибла в пожарах, как нас уверяют.
– Безусловно, есть и тайные места хранений. Но большую часть удалось переправить в зону, который сейчас контролируют ваши союзники, англичане и американцы. Что касается картин, погибших в пожарах, то здесь все тоже не так просто. Знаю об этом не по своему опыту. Многие влиятельные деятели рейха не были слепыми фанатиками, а были людьми вполне прагматичными. Они задумывались о своей дальнейшей судьбе и предпринимали меры для того, чтобы после войны не оказаться с пустыми руками, что-то сохранить. Я лично знал двоих художников из числа заключенных, к сожалению, не могу назвать их подлинных имен. Офицеры называли их просто – Куртом и Вальтером. Это были немецкие евреи. Думаю, жизнь им сохраняли лишь потому, что они могли написать прекрасные копии тех работ, на которые им укажут. Отличить их от подлинников не специалистам было невозможно. Так вот, один из них, Курт, рассказывал мне тайком об одной специальной операции, в которой они участвовали. Их заставили написать копии картин нескольких художников. Всего они сделали копии двух-трех десятков картин самых известных мастеров. В частности, там были работы из коллекции живописи Берлинского Фридрих Кайзер музея. В ходе операции подлинники были подменены на копии. Потом тысячи картин великих живописцев были вывезены из музея и собраны для хранения в бетонных башнях Flakturme. Но случилось несчастье – в одной из башен возник пожар и много картин погибло. Я уже тогда подумал, что пожар мог возникнуть не случайно.
– Вы хотите сказать, что так пытались замести следы? Среди сгоревших были те, подлинники которых могли подменить на копии?
– Не исключено. Во всяком случае, могли быть десятка два. А в целом можно предположить, что случиться могло все, что угодно. Созданием копий могли заниматься не только два бедных художника-еврея. Тогда дело одними картинами из Фридрих Кайзер музея дело не ограничилось.
– Где можно найти тех художников-заключенных о которых вы упоминали?
– Насколько я знаю, после выполнения ими работ их расстреляли. Лишние свидетели…»
Допросы профессора Штеймана продолжались долго – не один день. Они касались личностей тех, кто руководил командами вывозившими культурные ценности, возможных мест куда их могли вывезти и спрятать. Но Аркашиного вопроса они не касались и потому он прочел их без особого интереса. А вот одно место в стенограмме допроса его заинтересовало, если не сказать заинтриговало.
«– В каком виде отправлялись картины на хранение?
– Большинство из них вынули из рам, герметично упаковали. Все они были в хорошем состоянии, как я уже говорил. Что касается картин, с которых были сделаны копии то я хотел бы заявить. И это самое главное.
– Что же вы хотели заявить?
– Надеюсь, господин офицер, это очень поможет найти их. Вы можете мне гарантировать снисхождение? Ведь это, можно сказать, государственная тайна.
– Такого государства, о котором вы говорите, больше не существует! А если вы будете молчать, то тем самым, мы учтем, вы прикрываете государственных преступников. Но разумеется, ваша помощь следствию…
– Я понял, господин офицер. Очень на вас рассчитываю. Так вот, пишите! Я официально заявляю, что многие картины были тщательно подготовлены к тайной переправке подальше от Европы, в Америку. Это сделали офицеры нашего Зондерштаба. Они сделали это по приказанию высшего командования. Кого именно – я не знаю. Знаю только одно – те самые художники-евреи, которых впоследствии расстреляли, написали поверх отобранных картин грубые копии картин второстепенных европейских живописцев конца девятнадцатого – начала двадцатого веков. Их работы никакой ценности не представляли и их могли выпустить из страны через любые таможни мира. На эту мазню никто бы внимания не обратил. Они могли украсить стены разве что фойе гостиницы или висеть в ресторане – среди них были аппетитные натюрморты. Ловко придумано?
– Сколько же было таких работ?
– Я же говорил. В общей сложности, два-три десятка! Но каждая стоила огромных денег! После того, как их «переписали» мне удалось увидеть только одну. Это был «Портрет куртизанки». Поверх этой картины Караваджо была написана копия…»
На этом месте стенограмма допроса резко оборвалась и больше никаких записей разговоров или упоминаний в документах о профессоре Шлеймане Аркаша не нашел. Зато читая дальше воспоминания деда он обнаружил продолжение истории с созданными копиями. Неизвестно, часть ли из них, а может быть и все неожиданно оказались на складе трофейного имущества. Вряд ли это могло быть случайным. Если сведения о них дошло до государственных структур и картины великих живописцев под видом копий намеревались отправить в Союз – то это одно дело. Но тут проглядывалась некая нестыковка, которая наводила на мысль, что сведения эти до государственных структур так и не дошли. Иначе бы стенограмма допроса в руках деда очутиться никак не могла. Выходило, что картины могли попытаться вывезти просто под видом жалких копий. Следовательно, за этой операцией стояли…
Аркадий Петрович даже засомневался: «Не может быть!» Хотя, почему не может?! Просто кто-то из высокого начальства попытался их присвоить! Об этом, о размахе злоупотреблений в высших эшелонах армии Аркаша тоже узнал из материалов и воспоминаний деда. Кулебяка-дед сам попал в этот водоворот.
Искать ответы на многие вопросы по этому делу Аркаше пришлось уже позднее, читая и анализируя дедовы записи. А пока он остановился на главном.
Из воспоминаний Осипа Никитовича Кулебяки:
«В ноябре 1945 года меня для отчета вызвал к себе генерал майор Т. Он внимательно выслушал мой доклад, а в конце разговора сказал: «К тебе на хранение на днях завезут какие-то картины. Несколько десятков. Картинки так себе, неказистые. Но наверху меня просили за ними приглядеть». Я, конечно, заверил генерала, что тоже за ними пригляжу. А он мне сказал, чтобы я эти картины пристроил рядом с остальными – пусть не выделяются. Генерал также попросил не вносить их в общий список имущества. В этом не было ничего необычного. Кое-какие делишки и раньше приходилось проделывать по – тихому. Список картин мне должны были передать при их доставке.
Через пять дней, уже в конце месяца, эти картины привезли. Я отправил их в наше хранилище и сам осмотрел их. Картины как картины. Некоторые – в роскошных рамах, огромные. Такие в простую квартиру не влезут! Ясно что из дворцов!
Про них я как-то быстро забыл, завертелся по работе. А тут меня на четыре дня отправили в Москву – вылетел самолетом. Там нужно было решить ряд вопросов. За меня остался мой заместитель, капитан Данилов. Вернулся я из поездки, а тут ко мне приезжает какой-то майор со своими орлами – за этими самыми картинами. Быстренько нашли их, начали сверять по списку. И тут, на тебе! Восемнадцати не хватает! Из пятидесяти семи – восемнадцать! Майор на меня матом. Я – матом на капитана. А он только глаза таращит. Так и так, говорит, по распоряжению генерала Н. четырнадцать картин, без названий, отгружены и отправлены в Союз для восстановления фондов каких-то картинных галерей в Воронежской области. А еще четыре картины, по разрешению начальства, выданы жене генерал-полковника Л. Она отобрала какие-то пейзажи для украшения Домов офицеров в ее родной Тамбовской области. Ага, знаем мы эти украшения! Тамбовский волк по ним плачет! Небось, свою дачку украшать собралась!
Что делать?! Ясно дело, Москва-Воронеж – хрен догонишь! Картины-то были неучтенными! За такое по головке не погладят! Вот тебе и по-тихому!
Делать нечего! Отгрузили мы оставшиеся картины и майор уехал докладывать о пропаже своему начальству, а я отправился к своему. Узнав о произошедшем генерал-майор Т. так рассвирепел, что жутко вспомнить. От его крика мог оглохнуть не только я, но и висевший на стене портрет товарища Сталина. Глядя на него я с перепугу подумал, что товарищ Сталин сейчас начнет ругаться также, как мой непосредственный начальник.
Словом, вставили мне по первое число и приказали забыть обо всем этом и не вспоминать даже на страшном суде! Я бы и забыл, только через пару месяцев генерала Т. неожиданно арестовали, а через несколько дней пришли и за мной. Это я потом уже понял, что органы раскручивать генеральское дело, трофейное, как его потом назовут. Так что вспоминать о многих делишках, в том числе и связанных с этими картинами, мне пришлось не на страшном суде, а в кабинете следователя. Но как-то неожиданно быстро от меня отстали и сообщили, что я теперь – важный свидетель. Таких свидетелей набралось видать немало. Меня выпустили и отправили служить обратно на склад. Дело длилось долго и продолжалось даже тогда, когда всех кого надо уже осудили. Ясно, что искали имущество, которое не успели еще отправить в Союз. Тогда ко мне и обратились определенные товарищи с тайным заданием – помочь им найти вывезенные картины. Мне тогда выдали протокол допроса профессора Шлеймана, объяснили что к чему. Я добросовестно выполнял все, о чем мне было сказано. Но неожиданно встречи с тем товарищем, кто меня инструктировал, прекратились. Год-второй я еще ждал, что меня куда надо вызовут, а потом через знакомых узнал, что и моего следователя, и, думаю, тех, кто меня опекал тоже арестовали. Ответы на многие вопросы, в том числе и те, что касались картин я нашел много позже, когда у меня в конце пятидесятых годов появилась возможность познакомиться с материалами «трофейного дела». Там следы картин и обнаружились».
Чем больше знакомился Аркаша с материалами дела, тем все больше убеждался, что одному ему с этой запутанной картинной галереей не справиться. Откуда взялись на его голову все эти художники, будь они неладны! И кто готов платить за их мазню миллионы долларов?! Из всех художников он признавал только Айвазовского, Левитана и Шишкина. Правда, и у последнего помнил всего одну картину, поскольку она была на обертке его любимых конфет – «Мишка косолапый». Он бы очень удивился узнав, что на самом деле картина называется «Утро в сосновом лесу» и что написал ее не один Шишкин, а в компании со своим приятелем Константином Савицким. Последний непосредственно мишек и «изваял».
Кулебяка долго ломал голову: «Как быть? Неужели нельзя было все написать яснее?!» Но дед не был бы чекистом, пусть и по хозяйственной части, если бы не оставил внуку хороших зацепок. Знакомясь с ними, Аркадий Петрович сразу решил: «Чтобы его не кинули разные там специалисты-посредники о них должен знать только он один. И выдавать предполагаемые места поиска постепенно, по мере надобности».
Тогда же состоялся и его разговор на эту тему с бабушкой. Елена Васильевна приняла его в своей, как она говорила, палате. Она лежала в своей огромной старинной кровати и создавалось впечатление, что из под отделанного красным шелком одеяла выглядывает не ее голова, а головка старой измученной мышки. Выслушав сбивчивый рассказ внука бабушка вынуждена была согласиться:
– Да, Аркаша, один ты не потянешь. Тебе что Караваджо, что Дед Мороз – одна сатана! Я тут навела справки. Мой знакомый, Исаак Иосифович, старый искусствовед, говорит, что просто так за такое дело вряд ли кто возьмется. Здесь нужен человек азартный, с выдумкой. Авантюрист!
– Только его мне не хватало!
– Выходит, что только его! Исаак посоветовал обратиться к одному такому. Тип скользкий, но не без царя в голове! Говорят, он такие делишки проворачивал! Только будь с ним осторожен! И много не болтай!
Глава шестая
Прощелыга-Жорка
Жорж Вишневецкий проснулся в этот солнечный день довольно поздно – ближе к обеду. Голова почти не болела, хотя вчера он немного перебрал – отмечал успешное завершение одной важной для него сделки и не сдержался. Пил до трех ночи в ночном клубе бесконечные коктейли и кокетничал с вдовой известного в Москве дельца мадам Катей Эдинбургской. Папа ее был шотландцем, но воспитывала ее мама здесь, в Москве. Папу звали Руеридхом, что переводится как красный король. А происходил он из почтенного клана Микалистеров. Служил папа в банке и любил давать дочери финансовые советы. К отцу, в Эдинбург, она ездила довольно часто. Особенно сейчас, когда в Лондоне стала учиться ее дочь. Потом она рассказывала всем, что это за чудо – бродить по гористой Шотландии, пить настоящий торфяной виски с дымком и откаблучивать «Кейп-Бретон-степ» с бородатыми мужиками в юбках.
На самом деле по мужу она носила фамилию Треньденькова, но это ей явно не нравилось. Как-то не приживалось имя Екатерины с отчеством Руеридриховна. Для полного счастья не хватало именовать ее Екатериной Руеридриховной Тренденьковой-Микалистер. Потому друзья, чтобы ей было приятно, прозвали ее как шотландскую леди – Эдинбургская. На Жоржа она запала давно, но подпускать его к оставшимся от мужа немалым капиталам явно не спешила. И это его устраивало – взвалить на себя обузы темного капитала дельца и бандита он опасался. Хотя Катя была хороша. Несмотря на то, что ей перевалило за тридцать бывшая обладательница титула «Мисс Москва» оставалась чертовски соблазнительной. Перед яркой шатенкой с изумительными карими глазками и отличной фигуркой трудно было устоять.
Сладко потянувшись Жорж поднялся с постели и накинул на плечи красный шелковый халат с черными обшлагами и таким же черным воротником. Золотистые нити на причудливых орнаментах халата игриво переливались. В нем он был удивительно похож на китайского мандарина собравшегося поутру осматривать свои владения. Григорий Александрович нехотя поплелся в ванную. Из огромного зеркала в ванной комнате на него глянуло холеное лицо начинающего седеть брюнета со здоровым румянцем на пухлых щеках. Он с неудовольствием отметил, что его ухоженные черные усики тоже начинают седеть и подумал даже – не сбрить ли их. Но тогда, отметил Жорж, пришлось бы менять привычный имидж стареющего ловеласа на что-то еще более банальное, а это в его планы не входило.
Побрившись и наведя лоск Вишневецкий еще раз внимательно осмотрел свою цветущую физиономию и в целом остался доволен собой освежившись то ли мужскими духами, то ли туалетной водой «Royal maifair by the house of creed» c легким ароматом белого кедра. Парфюм привезла ему из Англии Катя и, надушившись, он напоследок улыбнулся сам себе. Настроение его было как всегда приподнятым, а по природе своей жизнерадостная натура настойчиво требовала решительных действий. Он вспомнил, что вчера ему позвонил давний приятель и в чем-то даже конкурент. Искусствовед и реставратор Исаак Иосифович Зимберман настойчиво посоветовал ему встретиться сегодня с одним молодым человеком. Ися доверительно сообщил, что с дедом и бабкой парнишки он проворачивал когда-то свои темные делишки. Зимберман пыхтел в трубку, заливался старческим кашлем и клялся могилой своей мамы: у молодого человека до Вишневецкого есть стоящее дело, которое может принести, в случае успеха, баснословные барыши. Ися утверждал, что бы сам взялся за это дело. Однако проклятые болезни гложут его старые кости и потому он уже не тот. Исаак мямлил что-то о готовности выступить в этой операции ценным помощником Жоржа и предложить свой неоценимый опыт и прочные связи в определенных кругах для пользы общего дела. В конце концов, он выторговал себе участие в проекте в качестве консультанта Вишневецкого.
«Никак эта кляча не уймется!» – подумал Жоржик и посмотрел на часы. До его встречи с молодым человеком и старым лисом-консультантом оставалось еще немало времени. Поэтому он решил провести его с пользой для здоровья – последовал на кухню, готовить традиционный утренний кофе.
Григорий Александрович был в своих кругах фигурой почти что легендарной. Многочисленные приятели и коллеги именовали его не иначе как паном Вишневецким. Во многом он сам спровоцировал это прозрачно намекая, что его род идет от польских шляхтичей. И лишь немногие знали: когда-то он носил прозаичную фамилию Уздечкин, а Вишневецким стал лишь женившись на разбитной красавице Сонечке, взяв ее фамилию и закосив под вельможного пана. С Сонечкой, любившей шебутную богемную жизнь и не ставившей бедного мужа ни в грош пришлось расстаться уже через год. Влача тяжелый чемодан Жора покинул уютную квартиру ветреной супруги и пошел скитаться по углам, снимая жилье где придется. С той поры пан Вишневецкий стал гордым и убежденным холостяком. Впрочем, не оставившим без внимания женский пол и крутившим бесконечные, но скоротечные любовные романы. Провинциальные привычки, приобретенные в маленьком городке, затерянном на бескрайних просторах страны он быстро сменил на аристократические замашки. Теперь Вишневецкий слыл ценителем изысканной кухни и знатоком дорогих заморских вин. В Москве Жорж закончил художественный факультет известного универа. Но живописцем не стал. Хотя его творческие способности отмечали многие педагоги и, в частности, тот же Исаак Иосифович, с которым они со временем подружились. Дружбу эту нельзя было назвать бескорыстной. И Исаак Иосифович, и Вишневецкий чувствовали между собой родство душ. И тот, и другой всегда стремились к успеху. Но если у первого с ним отождествлялось финансовое благополучие, то у второго – и благополучие, и личная популярность. Можно сказать, профессиональный авторитет. У Жоржа был природный талант. Он умело создавал красивые легенды и столь же умело вплавлял эти мифы в канву своей деятельности. А по большей части она сводилась к поиску и реализации культурных ценностей. Невесть откуда взявшихся старинных икон любимых учеников Рублева, неизвестных работ знаменитых художников, поразительных случаев спасения из архивного плена нетленных книг русских первопечатников и удивительных находок фамильных ценностей царского рода. Все это он умело доводил до жаждущих чуда современников через свои выступления в средствах массовой информации. Создание сенсаций – это было его призванием.
Ученик превзошел учителя. Зимберман сенсаций не рожал. И глядя на успехи Вишневецкого это его страшно уязвляло. До печенок достало его и то, что Жорж без труда, через пару лет после окончания универа и где-то еще подучившись, защитил кандидатскую диссертацию, на что самому Исааку Иосифовичу пришлось потратить десять лет неустанных трудов. Поражала и тема защищенного Жоржем научного труда: «Влияние иконописи ХV111-Х1Х веков на рост революционного сознания молодежи в период рождения первого государства трудящихся». В своем научном труде Вишневецкий объяснял, что светлые образы святых вдохновляли молодых бунтарей на поиски равенства и братства. Поэтому богобоязненные люди шли по пути террора, швыряя бомбы в представителей прогнившего царского режима. Облики святых вдохновляли их на поиск истины, ставя себя в разряд новых русских святых. Не зря воспевая революционный порыв масс поэт Александр Блок в своей поэме «Двенадцать» пишет о новых апостолах революции, разрушающих старый мир. Они идут создавать новую религию: «В белом венчике из роз. Впереди – Иисус Христос». В своих научных изысканиях Жорж также старался привести к мысли, что иконописные образы вдохновили создателей Красной армии на введение в форму военнослужащих знаменитых буденовок, прообразом которой была «богатырка», которую носили былинные русские богатыри. В таком святом одеянии и шли богатыри революции рушить пережитки прошлого. И уже потом, на основе образов святых старцев, на основании иконописи прошлых столетий возникла иконопись новая. Что и отразилось в художественных образах, которые воспевают новую жизнь. А это так характерно для живописи времен становления сталинской эпохи.
Читая этот бред Зимберман плевался, в ярости комкал попавшие под руку бумаги и обзывал Жоржика церковным холуем. Но тема диссертации для того времени была передовой и нравилась высоким чинам. Поэтому церковный холуй не только успешно защитил ее, но и своей работой вызвал неоднозначную реакцию в прессе, что привлекло к автору пристальное внимание.
Даже сам Исаак Иосифович не догадывался, что эту замечательную диссертацию написал не Жорж, а его приятель, спившийся историк Влад Артеменко. Вишневецкий поселил его на месяц в Подмосковном пансионате, щедро поил дешевым портвейном, до которого Влад был весьма охоч, угощал шашлыками, заказывал для него девочек легкого поведения и вел с ним бесконечные разговоры на религиозно-философские темы. Как тут не напишешь такой многозначительный трактат?!
Вишневецкому не было равных в фальсифицировании фактов, не говоря уже о исторических ценностях. Еще будучи студентом он наладил производство копий изделий фабрики Фаберже, ничем не отличающихся от подлинников. Жора настолько искусно «состаривал» их, что даже знающие толк в этом деле коллекционеры, не говоря уже о лохах с тугими кошельками, охотно приобретали Вишневецкие поделки по очень лакомной цене. В это время на Вишневецкого работали лучшие ювелиры. Не зря же одному чудаку Жорж смог продать первоначальный вариант исчезнувшего розово-лилового яйца Фаберже с тремя миниатюрами. Цена за него была астрономической. Поэтому пан Вишневецкий долго торговался, прежде чем несколько снизил ее.
– Понимаете, дорогой мой! – объяснял он покупателю, любителю старины и одному из совладельцев крупной коммерческой компании. – Этот шедевр не имеет аналогов. Насколько вы знаете, прежде чем создать непосредственно само яйцо готовится его макет, прообраз. Поэтому в этом экземпляре мастера заменили бриллианты, которые были использованы при изготовлении яйца, на стразы. Но это не умаляет его ценности. Оригинал яйца утерян и никто до сей поры не знает в точности как оно выглядело. А сделано оно было вот по этой копии! Напомню вам, что розово-лиловое яйцо было создано в 1897 году по заказу Николая 11. Оно было подарено им на Пасху своей матери, императрице Марии Федоровне. Обратите внимание вот на эту рамку с тремя миниатюрами в виде сердца, окаймленное бриллиантами, покрытого землянично-красной эмалью по гильошированному фону. На ней – члены императорской семьи. Такая рамка, кстати, может быть, тоже макет находится в коллекции нашего предпринимателя и мецената Вексельберга. Он так дорожит ей…
– Вексельберга?
– Вексельберга!
– Какой человек, знаишь…Большой человек, знаишь… И такое яйцо дарил сам император?
– Сам, конечно!
– Вах! – изумлялся покупатель. – Сам император?! Вах!
Сладкие сказки Жоржа очаровывали и действовали магически. После них покупатель был счастлив, что редкий шедевр достался ему так дешево…
Узнав о проделках Вишневецкого Исаак Иосифович мрачнел и наливался желчью. Его скудная фантазия не была столь буйной, как у его ученика. Он и представить себе не мог, что со временем достойный продолжатель его дела вдруг возьмет, да и обнаружит в какой-то глуши неизвестный доселе написанный под икону портрет самой княжны Таракановой, которая, как известно, была претенденткой на царский престол. Самозванку отлавливали в Европе не один год. И удалось это сделать только Алексею Орлову, командующему Русской эскадрой. Обольститель обольстил обольстительницу, заманив ее на свой флагманский корабль и доставил арестантку из Италии в Петербург. Впрочем, история эта всем хорошо известна. Но и в нее Вишневецкий сумел вписать новую страницу. Сочиненная Жоржиком легенда гласила, что портрет несостоявшейся императрицы был написан еще при ее жизни по заказу горячих сторонников княжны. Долгое время его скрывали в тайных местах, а потом, чтобы надежнее сохранить, поверх написали другой портрет. И только пророческий дар Григория Александровича Вишневецкого помог снять паутину позднейшего наслоения и вернуть подлинный образ княжны современности. Более того, он сумел найти в глухой Сибири ее потомка. Возможно даже – потомка Емельяна Пугачева, который, по слухам, был тайным мужем несостоявшейся императрицы. Не буду вдаваться в детали. Более подробно об этой удивительной истории и самой картине я написал в детской повести «Мишка-Звездочет». Там образ Вишневецкого предстает во всей красе…
Потомок княжны Таракановой и, возможно, Емельяна Пугачева, случайно, конечно, оказался человеком весьма состоятельным, владельцем какого-то завода и судоходной компании. Он сразу проявил свой несгибаемый характер, доставшийся ему от своих бунтарей-предков, и, несмотря на бурные поначалу возражения Жоржа, уговорил его продать ему портрет княжны Таракановой. Как он заметил: «Мою маму от княжны не отличить – так похожа! Вот что значит, порода!» Можно только догадываться, за какую сумму был продан портрет.
Этого старый Исаак стерпеть уже не смог. Он начал распространять о Вишневецком грязные слухи, именуя его не иначе чем Жорка-Прощелыга. Но слухи о Прощелыге-Жорке принесли для Зимбермана обратный пендель. История с чудесно обнаруженным портретом княжны взволновала общественность. Многочисленные издания опубликовали интервью со ставшим всенародно известным историком, исследователем и художником-реставратором Вишневецким, а одна телекомпания даже сняла документальный фильм о нем и его находках. Особое внимание в нем уделялось, конечно, трагической судьбе несчастной княжны и обнаруженном портрете – иконе страдалицы.
Шумиха вокруг портрета княгини долго не утихала, пока через какое-то время Вишневецкий не исчез из Москвы. Журналисты терялись в догадках. Всех волновал вопрос: «Что же с ним произошло?» Одни считали, что он отправился на поиски очередного портрета-загадки. Другие же склонялись к мнению, что Григорий Александрович пал жертвой недоброжелателей, оспаривающих подлинность портрета княжны Таракановой и считавших маэстро Прощелыгой-Жоркой. Разгадка была, как всегда, где-то посредине. Лишь Исаак Иосифович знал о подлинных причинах исчезновения Жорки с горизонта. Она не была оригинальной и озвучить ее дальновидный старикан не спешил, справедливо полагая, что Прошелыга еще выйдет на Московскую сцену. И появится на ней с непустыми руками. Тогда-то он оценит по достоинству горделивое молчание своего старого учителя, не продавшего его ни прохвостам-журналистам, ни более солидным дядям с тяжелым криминальным прошлым, которые его тоже искали.
История исчезновения Жоржа из Москвы была и впрямь банальна. Сгубила его неуемная тяга к популярности и связанные с ним слухи. Один из таких слухов, рожденных не без участия самого Вишневецкого, гласил, что в ходе одной из его экспедиций в руки исследователя попала уникальная новгородская икона шестнадцатого века. Мастер взялся за ее реставрацию и уже в скором времени она предстанет перед восхищенной публикой.
Надо ж такому случиться: слух дошел и до очень авторитетного человека – Всеволода Сергеевича Пахомова, руководителя крупной компании и десятка компаний поменьше. Известен ранее он был как просто – Пахом и возглавлял крупную криминальную группировку. Со временем он от этих дел как бы отошел и теперь занимался легальным бизнесом, по ходу замаливая грехи. Был Пахом человеком образованным и тянулся к культуре. За долгие годы Сева собрал неплохую коллекцию икон, которой очень гордился. Мало того, считал коллекционирование неплохим вложением средств. Услышав о появлении нового артифакта, он им заинтересовался. Тем более, имя фартового ресторатора Вишневецкого была ему уже знакомо. Он мельком даже фильм посмотрел о его работе и находках. Особенно впечатлило повествование о несчастной княжне Таракановой и ее портрете-иконе, найденного Григорием Александровичем.
«Надо же! У этого парня все получается! Может и впрямь он надыбал что-то стоящее?!» – подумал кандидат в когорту олигархов.
Сам Вишневецкий неохотно вспоминает о том, как дальше развивались события. Известно лишь одно. Пахомов встречался с искусствоведом и представленная ему намоленая икона ему понравилась. Особо впечатлили предпринимателя сладкие рассказы Григория Александровича, широта его кругозора и далеко идущие творческие планы. Нимало не сомневаясь в добрых намерениях Вишневецкого, он эту икону приобрел. Мог ли Сева подумать, что его, денежного воротилу и преступного авторитета, кинут как последнего лоха!
Икона заняла достойное место в коллекции Всеволода Сергеевича. И лишь спустя некоторое время, показывая свои художественные сокровища одному ценителю и специалисту в области иконописи, он услышал от него нотки сомнения в подлинности новгородского артифакта. Взволнованный Пахом поднял на ноги кого надо, икону тщательно обследовали эксперты и вынесли неутешительный вывод: «Подделка». Хотя и очень искусная. Проще сказать – новодел.
Севу это задело за живое.
– Мерзавец! Ничтожество! Кого этот смазливый сопляк хочет надуть?! Меня – Пахома?
Толстенький Сеня бегал по кабинету, хватался за сердце и изрыгал грязные проклятья.
Вызванному начальнику отдела безопасности было дано указание: «Доставить этого мелкого гнуса Жорика пред светлы очи Севы!»
Тогда Вишневецкого спасло лишь то, что его не было в Москве.
– Что значит – его нет! – гремел Пахом, выслушав доклад начальника службы безопасности. – Достать гада! Подключить наших! Я хочу лично, лично посадить эту суку на осиновый кол!
Первой, кто узнала об угрозах из окружения Жоржа была Катька Эдинбургская, муж которой был тогда еще жив. Это не мешало Катьке крутить роман с Григорием Александровичем, не боясь вызвать гнев супруга. Чего не скажешь о Вишневецком. Крутой нрав Михи Гребенькова, больше известного как Миха Алтайский, был известен многим. Но Катя умела лепить горбатого, как говорят в ее кругах. Она так невинно представляла Жоржика как эксперта-консультанта широкого профиля, что этому верил даже отнюдь не наивный Миха.
Сам Миха давно вел приятельско-деловые отношения с Пахомом. Он тут же припер супругу к стенке вопросом о том, где найти этого прощелыгу. Катька хлопала длинными ресницами и винилась, что не разглядела в эксперте Вишневецком врага их общего дела. И где его теперь искать?
Вернувшись в Москву Жорж тут же узнал от Катьки о приговоре, но не стал истерить, а тихо собрал сбережения и махнул в провинцию, как представитель Московского культурно- просветительского и благотворительного фонда «Возраждение». При этом он был твердо уверен, что бандиты Пахома будут искать его на теплых Испанских пляжах, в крайнем случае – в туманном Альбионе, а не в какой-нибудь деревне Кукушкино, райцентре Улюлюкино или на Астраханских рыбных промыслах.
По прошествии двух лет Катя Эдинбургская отыскала своего тайного возлюбленного и с глубокой скорбью сообщила, что муж ее, Миха Алтайский, трагически погиб. Вместе с ним погиб и Пахом. Конкуренты взорвали машину, в которой они ехали в какой-то пансионат, расположенный близ Балашихи. Говорили, что они вдвоем разрабатывали очередной план рейдерского захвата крупного предприятия. Но не успели – конкуренты оказались проворнее. Так что теперь Жоре больше никто не грозит. Кому он на фиг нужен?!
Вдохновленный этим известием Жорж срочно засобирался в Москву, прихватив с собой отысканные в провинции художественные и культурные ценности, включая найденные им в одном Дагестанском ауле часы князя Потемкина, подаренные фавориту императрицей Екатериной.
В Москве его встречали с нетерпением. Катерине он сообщил, что за годы работы в провинции он проделал огромную исследовательскую работу и нашел массу интересных экспонатов, которые хотел бы поиметь любой уважающий себя музей.
Жорж активно пускал пыль в глаза и рассказывал, с каким восхищением его встречали в самых отдаленных уголках страны. Это приковывало всеобщее внимание. Всех интересовало – где ж его носило? В средствах массовой информации замелькали сообщения о новых сенсационных находках Вишневецкого. Тут-то и объявился его старый учитель, Исаак, который выразил гордость за успехи своего ученика и предложил провернуть новое дельце.
«Старый лис! С таким надо держать ухо востро!» – в очередной раз решил Григорий Александрович, подбирая галстук к свежей голубенькой рубашке. Не найдя достойного, он остановился на модном шейном платке и посмотрел на часы. До встречи с Лисом и молодым человеком оставалось еще полчаса. И Жора решил не возиться с машиной, а отправиться на встречу пешком. Прогуляться. Благо, до места встречи, у Центрального входа на ВДНХ, было пара кварталов от его дома. Это соседство Вишневецкого вполне устраивало.
«Надо будет рассказать старому лису о своих находках! – подумал он. – Пусть, вражина, завидует! Пусть знает, какой славный путь проделал его ученик!»
Глава седьмая
Старый лис Зимберман
Все, кто когда-нибудь знал Исаака Зимбермана запомнили его человеком в черном костюме. Унылый черный костюм он носил тогда, когда был пылким юношей с копной курчавых волос. Черный костюм неизменно украшал его в зрелые годы, когда волосы на его голове заметно поседели и поредели. Позднее такой же костюм, но уже другого покроя, Исечка не перестал носить в преклонные годы, плавно перетекающие в старость. Только теперь его голову украшала огромная плешь слабо гармонирующая с тонкими золотистыми дужками очков, из под которых окружающий мир мерил усталый взгляд многое повидавшего на своем веку человека.
Столь же редкое постоянство, как и в ношении черных костюмов, Зимберман проявил в служении Мамоне и поклонению Золотому тельцу. Несмотря на то, что профессию его была далекой от благодатных финансовых потоков, Исенька стремился монетизировать и ее. Но, признаться, мало в том преуспел. Хотя чего только для этого не делал. Как специалист широкого профиля, он участвовал в поиска культурных ценностей всех времен и народов и их последующей реставрацией. При этом таинственным образом исчезали кое-какие ценные материалы, включающие древние украшения, мунускрипты, редкие книги, картины и прочее, прочее, прочее. Многие из них проходили через руки Исакчика. И он успешно сплавлял их по известным ему каналам за границу. Все это приносило неплохой доход, но было предприятием опасным. Но потом настали трудные времена. Повсюду начали открывать сотни, тысячи салонов и арт-галерей по скупке и продаже антиквариата. Обнищавшие граждане несли сюда сокровища, о которых Зимберман мог только мечтать. Владельцы салонов тотчас переправляли их по уже известным Исе адресам, а он оставался без гешефта. Старик подрабатывал оценщиком в тех же салонах, а по ночам к нему наведывались бандиты, требовавшие определить ценность похищенных ими где-то старинных вещей, обладать которыми желал бы наверное любой солидный музей. Мир катился в пропасть и Зимберман судорожно пытался зацепиться за его край. Он даже устроился преподавателем на худфак универа, в котором как раз и учился тогда Вишневецкий. Но это тоже не давало нужного результата пока Исечка не наладил там, с помощью талантливых своих учеников, массовой производство подделок – от картин до икон и предметов церковного обихода. Столь же активно его агенты-студенты скупали все что нибудь ценное в провинции и потом Зимберман продавал их втридорога. Особенное рвение в этом новом начинании проявил любимый ученик Гриша Уздечкин, быстро ставший его правой рукой. Но став Вишневецким он быстро отбился от рук и дела искусствоведа Зимбермана захромали вновь.
– Исаак! – слезно взывала стареющая жена – Мейра Хаимовна. – Ты нас разоришь, Исаак! Где были мои глаза, когда я тебя выбирала? Что бы сказал мой папа, если дожил до наших дней! Ты посмотри, посмотри на Рабиновича! Он же уже – миллионер! Он же уже банкир! А кем был? Кем был?! А ты что мне можешь предложить…
– Рыбонька, так и у тебя все есть!
– И это ты называешь – все?! Это если сравнить с Козленовичами – мы нищие! А если – с с Рабиновичами?!А ты мне что обещал? Какими такими обещаниями прельщал?!
Семейная жизнь Исеньку не радовала. Мейра брюзжала и упрекала Зимбермана в деловой импотенции. Но если в прошлые годы еще удавалось сводить концы с концами и по два раза в год выезжать на курорты, то в последнее время положение стало нетерпимым. К тому же пошатнувшееся здоровье жены и самого Иси требовало капитальных медицинских вложений. Сам он жестоко страдал от старческой немочи и хронической болезни желудка. Поэтому приходилось еще и строго соблюдать режим. А как это сочетать с его нервной, как ему казалось, работой. В последние годы он трудился в отделе реставрации и консервации Музея изобразительных искусств на Волхонке. Но глаз был уже не тот. И руки кисть держали уже не так уверенно. Поэтому использовали его больше в качестве научного консультанта. Благо – его познания были широки и специфичны. Но настоящих дел, которые могли бы принести хотя бы пару десятков тысяч долларов, он не проводил давно. И безмерно страдал от приближения скудной и полуголодной старости – прежние накопления таяли на глазах. Вот почему он так обрадовался предложению Елены Васильевны Кулебяка. Многие годы помогал ей и ее мужу потихоньку сбывать вывезенные им когда-то из Германии картины, очень редкие книги и антикварные вещицы. На этот раз Елена Васильевна попросила его найти активного помощника-авантюриста, который бы мог взяться за трудное, но весьма перспективное дело. Он встретился с ней, когда ее вывезли в инвалидной коляске в парк, на прогулку. Кулебяка рассказала ему такое…
У Исаака Иосифовича от услышанного аж дух захватило. При удачном исходе он мог быть в шоколаде. Оставалось определиться лишь с тем, кого из помощников-авантюристов к этому делу привлечь. Вот тут-то и вспомнил Исенька о своем любимом ученике, так ко времени объявившемся в Москве…
С внуком Кулебяки, Аркадием Петровичем он познакомился за пару дней до того, как он должен был свести его с Вишневецким. Парень не произвел на него благоприятного впечатления. Туповатый какой-то, ограниченный. Да и откуда что возьмется – чекистское отродье! Но выбирать не приходилось.
«С кем приходится работать!» – невольно вздыхал он, когда они с Аркашей уже стояли у Главного входа на ВДНХ и с нетерпением ожидали появления Жоржа Вишневецкого. Над аркой Главного входа величественно возвышалась знаменитая скульптура «Тракторист и колхозница». Передовики производства смотрели куда-то мимо спешащих под ними посетителей, озабоченных будничными проблемами. Будничные заботы скульптуру не задевали – тракторист и колхозница устремлялись в будущее, не замечая, как плохо спавший перед заветной встречей Кулебяка-младший вытирает на лбу капельки пота, неуклюже переминаясь при этом с ноги на ногу. В узких брючках и туго обтягивающем его длинную, костлявую фигурку нежно-сиреневом полувере, он походил на голодающего студента, готовящегося к сдаче трудного экзамена. К груди Кулебяка прижимал пухлую кожаную папку цвета потертого асфальта и периодично шмыгал носом. Исаак Иосифович представить себе не мог, что думает о нем Аркаша, небрежно взирающий на него с высоты своего роста. Ему явно не нравился этот плешивенький, плюгавенький коротышка в черном обвисшем костюме. Золотистая оправа его очков тревожно посверкивала, нелепый коричневый галстук явно не гармонировал с розово-девственной рубашкой. Как и Аркаша, он вытирал платком пот и приглаживал остатки седых волос.
Такими и увидел их подходящий ко входу на Выставку Вишневецкий. Одного – похожего на длинные ходули с папкой. Другого – напоминающего статуэтку циркового клоуна в черном балахоне слабо напоминающем мужской костюм.
– Григорий Александрович! – радостно воскликнул Ися завидев Вишневецкого и, шагнув ему навстречу, распахнул объятья.
– Исаак Иосифович! – столь же фальшиво приветствовал его Жора и тоже распахнул объятья.
– Григорий Александрович!
– Исаак Иосифович!
Будущие компаньоны по-братски обнялись.
– Сколько лет, сколько зим! – причитал Исаак Иосифович.
– А вы все такой же, Исенька, молодец, гвардеец! Как там поживает ваша Мейра Хаимовна?
– Хворает, но шлет вам поклон! И надеется, что под вашим руководством мы горы сдвинем! Правда, Аркадий?! – повернулся он к Кулебяке. И уже обращаясь к Вишневецкому представил: – А это тот молодой человек о котором я вам говорил. Очень талантливый кандидат технических наук. Такие люди – наше будущее!
Будущее Исаака Иосифовича и пана Вишневецкого заискивающе улыбалось и с нетерпением сучило своими длинными ходулями.
– Очень рад! Очень рад! – засуетился он и сунул в руку Жоржа свою потную ладонь.
– А уж я то как рад! – нашелся Вишневецкий и потянул компанию на просторы Выставки достижений народного хозяйства. – Пойдемте оценивать воссозданное! На прошлой неделе здесь запустили мой любимый фонтан, к реставрации которого приложил руку и я. Надо посмотреть! Тут пока меня в Москве не было многое что отреставрировали! Сейчас покажу!
Среди уже отреставрированных сооружений Вишневецкий отметил сразу несколько объектов. Павильоны «Космос», «Земледелие», «Здравоохранение» и конечно же – «Свиноводство» в котором он советовал побывать. Также он советовал непременно в последний раз взглянуть на фонтан «Дружбы народов», который осенью должны были закрыть на реставрацию.
– Сейчас конец июля, а уже весной будущего, 2019 года, он предстанет во всей красе! Все фигуры девушек-республик покроют новой позолотой, воссоздадут утраченные фигурки. Вы знаете, что их окружали дельфины? – голосом профессионального экскурсовода вещал Жорж. – Так мы в павильон «Свиноводство» идем?
Глядеть на передовых свиней не захотел ни Исаак Иосифович, ни Аркаша. Они уныло брели за жизнерадостным Вишневецким рассекая достаточно многолюдную толпу идущих им навстречу людей. Несмотря на будний день число посетителей Выставки не убывало. Стайки улыбчивых китайцев фотографировали друг друга на фоне павильона «Земледелие». Держа за руки малышей папы и мамы спешили побывать в только что отреставрированных павильонах братских республик. При этом счастливые семейства дружно жевали мороженое и Жоржу тут же захотелось к ним присоединиться. Однако несговорчивая парочка – Иса и Аркаша – отказались и от мороженого. Экскурсия их явно тяготила. Плелись они еле-еле.
А на цветущего мужчину, Вишневецкого, невольно обращали внимание даже невинные девы. Среди своих спутников Жорж выделялся бравой осанкой покорителя женских сердец и баловня судьбы. В светлых летних брюках, модном, приталенном светло-синем, в тон рубашке, пиджачке с аккуратными белыми полосками он шел по Центральной аллее Выставки как модель по подиуму. Прихрамывающий Исенька едва за ним поспевал.
– Зачем вы, Григорий Александрович, затащили нас в такую даль? – вопрошал он тяжело душа. – Могли бы встретиться где-нибудь в центре, в кафе.
– А затем, дорогой мой, что я рядом с этим чудом реставрационного искусства живу. И к нему я тоже приложил руку!
– Загребущую! – желчно отметил Исечка. – Теперь понятно, почему эта реставрация стоила, я читал, бешеных денег.
– Не завидуйте, Зимберман! В ваши годы надо завидовать тем, кто с детства вел здоровый образ жизни и занимался по утрам физкультурой. Что вам здесь не нравится? – поинтересовался Жорж. – Вы сами-то когда на Выставке в последний раз были? Лет тридцать назад? Что было тогда и как вам теперь?
– Судя потому, сколько потрачено – очень хорошо. Нет, правда, очень достойно! – вынужден был оценить Исаак Иосифович. – Только мы ведь не красоты сюда пришли разглядывать!
– Да, Григорий Александрович! – поддержал Исакчика Кулебяка.
– Успокойтесь! – поворачивая к своему любимому фонтану «Дружбы народов» сказал Вишневецкий и, выбрав свободную скамейку, предложил присесть. – Вот здесь и поговорим – без лишних ушей.
– Это правильно! – оценил Аркаша. – Я ведь знаю – в кабинетах сейчас сплошь «жучки», а дело у нас деликатное…
Жаркое солнце июля палило нещадно. Но под тенью густых деревьев, где на скамейке устроилась компания было прохладно и Исаак Иосифович позволил себе расслабиться. Он протянул ноги и откинулся, благостно глядя как тугие струи еще не отреставрированного фонтана падают к ногам бронзовеющих красавиц.
– А впрямь, здесь хорошо! – констатировал он и умиротворенно вздохнул. Аркаша тем временем раскрыл свою асфальтового цвета папку и начал повествование, по мере которого передавал Жоржу, подтверждая сказанное, одну бумагу за другой.
– Так, еще раз! – останавливал его сбивчивую речь Вишневецкий. – Значит, ваш дед в 1945 году заведовал в Берлине трофейным складом?!
– Истинно, так! Осип Никитович был тогда майором в органах и через его руки прошли культурные ценности на многие тысячи, а может и миллионы тогдашних рублей. Но самое главное, он оказался втянут в хищения тогдашней верхушки…
Тут Кулебяка-младший тревожно оглядывался по сторонам и переходил на полушепот:
– У меня есть свидетельства. Вот – документы… Группе из высоких чинов удалось вывезти из Германии партию неучтенных картин, среди которых был и «Портрет куртизанки» Караваджо! Дед сам ее видел и держал в руках! Он знал, где и в каком виде она сейчас находится! Но не успел передать мне точных координат! Дед подсказал, как можно ее найти! Это – мое наследство! Это – миллионы долларов! Как вы думаете, сколько мне за нее дадут?
– Вопрос, конечно, интересный! – морщил лоб Григорий Александрович. – Если все складывать… Если путем поглощения…Если учесть чистосердечное признание…
– Вы о чем? – не понял Аркаша.
– Так вы, молодой человек, поинтересовались за то, сколько вам дадут! Отвечаю! Если без отягчающих обстоятельств, то это – статья 226.1 УК РСФСР. Вывоз культурных ценностей за рубеж. У нас же картину Караваджо купит разве что сумасшедший! 226-я статья предусматривает наказание от пяти до десяти лет лишения свободы. А если преступление будет совершено группой лиц, к чему вы нас подбиваете, то это уже часть третья той же статьи. От семи до двенадцати лет. Что вас больше устраивает?
– А-а-а… А-а-а… – начал захлебываться воздухом Кулебяка и Исаак Иосифович вынужден был сунуть ему отделанную кожей фляжечку с целебным отваром, который всегда готовила ему в дорогу заботливая Мейра Хаимовна. Хлебнув целебного отвара, Аркаша откашлялся и выдавил из себя:
– Я же не это имел в виду!
– Вы – не имели! А прокурор – будет иметь!
– А что же делать?!
– А ничего! Правда, есть вариант, что за находку и возвращении по реституции в Германию исторической ценности вас наградят медалью ЮНЕСКО, а может быть дадут медаль и повесомее! Вам какая больше нравится?!
– А если в денежном эквиваленте?!
– А если в денежном эквиваленте, то слушай сюда! Когда за дело берется сам Вишневецкий, то правосудие плачет! Правильно я говорю, Исаак Иосифович? – обратился Жорж к Зимберману.
– Правильно, Григорий Александрович! По вам не только правосудие плачет!
– Это я и сам знаю! – заключил Вишневецкий и, поразмыслив, добавил. – Здесь – дело тонкое! С наскоку решить не получится! Мне надо подумать!
Напуганный Аркаша стеклянными глазами смотрел на бьющие струи фонтана «Дружбы народов». Проходящие мимо посетители обращали внимание, что он сжимает в руке изящную фляжечку с лечебным отваром и выглядит как человек, только что вернувшийся с того света.
– Алло, Аркаша! – сказал потрепав его по плечу Исаак Иосифович. – Будет тебе горевать! Придумаем что нибудь, нам не впервой!
Потрепал парня по плечу и Жора.
– Ты чего такой пугливый?! Не боись, с нами не пропадешь!
– Как же, не пропадешь! – ожил Кулебяка. – Опасное, выходит, это дело!
– А ты как хотел! Потому мы к Григорию Александровичу и обратились. Да видно сомневается он, что дед твой правду говорил.
– Так проверьте!
Исаак лишь усмехнулся.
– Да неужели ты думал, что Зимберман возьмется за дело не проверив. Я теперь такое знаю, чего и ты не знаешь! Специально для пана Вишневецкого выведал.
– Рассказывай! – приказал Жора.
– Бабуля его, Елена Васильевна, давно со мной работала. Но в дом никогда не пускала. Не доверяет. И я особого доверия к ее рассказам не испытывал. Однако через своих людей по документам проверил – многое сходится. Вот, к примеру, что ты знаешь, Аркаша, о братце твоего отца, который лет тридцать назад уехал в Америку?
– А что о нем знать-то! Уехал и уехал! От него ни одной весточки не было!
– А знаешь, почему? Уезжая, он просто обокрал твоего деда. Дед успел отыскать несколько работ из той партии, что переправили в Москву. На одной из них тоже была написана поверх другая картина. Твой Кулебяка доверил снять верхний слой своему сынку, у которого водились в знакомцах реставраторы. Только сынок эту картину реставрировал, стащил у деда еще несколько ценностей и переправил все это за границу. А потом уехал и сам. Твоя бабка утверждает, и это подтверждается из других источников, что автором восстановленной картины был Гойя…
– Она не сгорела? – живо заинтересовался Григорий Александрович. – Что это была за картина?
– Не знаю. И, боюсь, никто теперь не узнает. По всей видимости, она продана в частную коллекцию. Если она только появится на свет, будет вселенский скандал. Таким же скандалом станет и то, если мы найдем картину Караваджо.
– Да, уж! – подтвердил Кулебяка. – На ней, говорила мне бабушка, лежит печать проклятья!
Помолчали. Но Жоржа проклятиями было не запугать.
– Ладно! – сказал он решительно. – Ее еще найти надо, а там посмотрим! Во всяком случае, такой шанс бывает раз в жизни! Ты, Аркаша, оставь мне пока эти бумаги – надо изучить. Список картин там есть?
– Есть!
– Тогда, Исечка, тебе первое задание. По своим связям, по архивам прошерсти все что только можно. Не может быть, чтобы партия картин не оставила следа. Мне нужно все: явки, адреса, пароли. Я ясно излагаю!
– Предельно, Григорий Александрович! Предельно! Я только, с вашего позволения, кое-какие копии сниму.
– Я пошлю тебе их завтра, когда просмотрю, по электронке. Компьютер-то у тебя имеется?
– Обижаете, пан!
– Тогда не морочьте мне на сегодня больше голову. Чертовски хочу есть! Пойдемте, отметим наше начинание! Я здесь знаю такое уютное кафе…
Так они попали в «Лето» – кафе на берегу Каменского пруда. На его открытой площадке теснились столики и Вишневецкий выбрал один из них, поближе к воде. Посреди пруда торчал огромный фонтан «Золотой колос». Издали он напоминал фаллос извергающий плодородные струи жизни.
– Каков, а?! – восхитился Жорж и жестом позвал официантку. – Когда я здесь в последний раз был – совсем не фонтанил! А этот пруд! Вы не знаете, что это за пруд! У него – золотое дно!
– В каком смысле?
– В прямом. Его почистили, углубили и вывезли со дна черт знает сколько грязи и ила. Стоило это столько, что и представить себе трудно! Вот и получается, что у Каменского пруда – золотое дно! Да если бы не мы…
– Позвольте полюбопытствовать, что значит – «Мы».
– То и значит! Я ведь был зиц-директором ООО «Ваятель», которое, в числе многих, занималось реконструкцией.
– Почему – зиц?! – поинтересовался Аркаша.
– Потому что директором я был только на бумаге – документы подписывал, как потомственный реставратор. Рулили другие люди! Но все равно, приятно! И главное – не бесплатно! Очень не бесплатно! Таких фирм-прокладок вокруг большого дела всегда много крутится! Я вот думаю, раз уж мы взялись за поиски Караваджо надо перво-наперво подвести под это мероприятие базу, обзавестись солидными рекомендациями, документами. Открыть, к примеру, свое – ООО. Общество с ограниченной ответственностью. Чур, я – Генеральный директор! Компанию так и назовем: «Вишневецкий и К*». Как вам такое?
– Вам, Григорий Александрович, виднее! – обреченно вздохнул Зимберман. – Чем бы дитя не тешилось…
– Да пошутил я, Исечка, пошутил! – успокоил его Вишневецкий. – Действовать будем тихо, но с рекомендациями и направлениями! Этим я завтра же и займусь! Действовать будем через Министерство культуры и культурно-просветительский Фонд «Возрождение»! У вас, Исаак Иосифович, в Министерстве связи есть?
– Ну как же! Там есть мои ученики…
– Теперь понятно, кого там обвиняют в коррупции!
– Григорий Александрович! Я вас попрошу…
– Лучше я попрошу официантку! – перебил его Жорж приветливо улыбнувшись подошедшей к ним фее наметившегося застолья. Огненно-рыжая фурия неопределенных лет сунула ему меню.
– Что будете?! – грубо пробурчала она прокуренным голосом.
– Нам… Нам, Фаечка, – взглянув на бейдж, на котором указывалось имя фурии, проникновенно ответил Жорж – побольше ласки и заботы.
– Короче!
– Подойдете когда обсудим! – уже сухо сказал Вишневецкий и демонстративно повернулся к фурии спиной. Она фыркнула и отошла. Но едва Жорж раскрыл меню, как к нему подскочил другой официант, Коля. Он широко улыбнулся и рассыпался в извинениях:
– Простите. Григорий Александрович! Вы у нас так давным-давно не были! Новенькие, – он кивнул на отошедшую фурию, – вас еще не знают! Можно – я вас обслужу?!
– Давай, Коля, давай! – как старый знакомый одобрил Вишневецкий. – Что у нас нынче дают?
– Порекомендую дораду на углях с вешенками и авакадо, шашлычок из свинины, цыплята табака, салат Цезарь, салат из морепродуктов с кенийской фасолью…
– Не тарахти! – остановил его Жора и повернулся в сторону Исаака Иосифовича. – Начнем с Патриарха! Вы что желаете, любезный?
The free sample has ended.
