Read the book: «Таежная банда»

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

16 июня 1953 г.

К ночи похолодало. Перистые облака на потемневшем небе напоминали акулью пасть. Зыбко шевелились, вытягивались, пасть меняла очертания… Речка журчала на перекате, у пологого берега в лунном свете резвились окуньки. Мужчина засмотрелся, подошел ближе. Отрывисто вздохнул, окинул взглядом береговую полосу. Тальник подступал к реке, в зарослях имелись разрывы, можно было подойти к воде. На другой стороне произрастал такой же ивняк, за ним высился лес. Городская черта в этом месте обрывалась, крыши домов остались справа, в темноте уже не угадывались. Вспыхнула папироса – третья по счету. Он смотрел на ее мерцающий огонек, глубоко втянул дым. Послышался шорох – резко обернулся. Подошел еще один – повыше, в штормовке, в надвинутом на голову капюшоне, встал рядом.

– Добрый вечер, Алексей.

– Это ты… – Мужчина закашлялся от неожиданности, глухо выругался. – Хотя знаешь, приятель, не удивлен, нечто подобное и предполагалось. Ловко ты меня сюда выманил – мастерство не пропьешь. Что сказать-то хочешь?

– Ты уже понял. Зачем поперся в «Черный камень» две недели назад? Люди говорят, с каким-то зэком тер. Может, и с Вараном парой слов перемолвился?

– А тебе какой интерес? – Алексей выбросил окурок, с ожесточением затоптал его. – Имеешь навар? Следишь, что ли, за мной?

– Есть навар, – помедлив, сообщил второй, доставая папиросу, чиркнул спичкой. – Слушай, я тебя по-дружески хотел предупредить, Алексей. Держался бы ты подальше от этого дела, не твое оно. Большие люди замешаны, и с ними бодаться – себе дороже. Заранее понятно, кто проиграет. Ты, случайно, что-то зацепил, интересно стало – вот и притворись теперь, что не было этого. Померещилось, понимаешь? Не в свою ты хату зашел. Варан и все, что на нем наверчено, – не твое. Пропасть можно.

– Постой, приятель, ты мне что сейчас, угрожаешь?

– Да проснись, – фыркнул собеседник, выбрасывая в воду недокуренную папиросу. – Ты мне друг, какие угрозы? Просто ясность вношу, Алексей, не лезь ты в это дерьмо. Оно воняет знаешь как?

– Но ты залез, – хмыкнул Алексей. – Причем с обратной стороны. Самого-то не смущает эта вонь? На кого работаешь?

– На советскую власть, Леша, – процедил сквозь зубы второй. – Мы все на советскую власть работаем – я, ты. Только власть – она большая и люди в ней разные. И кое-кто просил передать: не лезь, отойди.

– Удивил же ты меня, – посетовал Алексей. – Знал, что есть в тебе гнильца, но ладно, думал, у кого ее нет? А она у тебя вон какая…

– Перестань, не преувеличивай, – отмахнулся второй.

Он ударил, когда визави не ожидал! Взвыла грудная клетка, искры брызнули из глаз. На миг парализовало. Этого хватило, чтобы получить удар пистолетом по виску. Стрелять в этот летний вечер по ряду причин не хотелось. Алексей повалился на спину, но сознания не потерял, пытался встать, цеплялся за жизнь. Субъект в штормовке ударил ногой по голове – тот снова откинулся и на этот раз лишился чувств. «Приятель» перевел дыхание, поглядел по сторонам. Сучковатая коряга, валявшаяся у переката, вполне устраивала. Поднял ее, прикинул вес. Крякнул, размахнувшись, – ударил Алексея по голове. Перевел дыхание – и снова. Безжизненное тело уже ни на что не реагировало.

– Вот скажи, какого хрена я с тобой разговаривал? – в сердцах бросил убийца. – И так все было понятно…

Он сел на корточки, окинул взглядом содеянное. Трупов на своем веку повидал много, этот от прочих ничем не отличался. Размахнувшись, он бросил в реку орудие убийства – коряга поплыла по течению. Поколебавшись, отстегнул от пояса убитого кобуру, сунул за пазуху. Оставалось избавиться от трупа. На перекате было мелко, он оттащил тело левее – там мутная вода протекала прямо под травянистым берегом. Начал сталкивать тело в воду. Руки сорвались, сам едва не отправился в плавание. Выругавшись, повторил попытку. Труп перевернулся, плюхнулся в воду. Река подхватила, понесла. Пару раз ударила о берег, затем потащила на стремнину. Тело покачивалось, какое-то время сквозь него пробивалась лунная дорожка. Потом река понесла его дальше, к перекатам, начинавшимся за следующей излучиной. Там камни отобьют его так, что мама родная не узнает…

Убийца проводил глазами мертвеца, снова закурил. Пару минут он стоял неподвижно, глядя на воду, прислушивался к ощущениям в организме – что там с совестью? Да господи помилуй, какая совесть в двенадцатом часу ночи?! Ухмыльнулся и зашагал по тропинке, петлявшей по зарослям…

Глава первая

21 августа 1953 г.

Исправительно-трудовой лагерь «Черный камень», Новосибирская область.

Егор Бурлак стоял в строю в двадцати шагах от КПП и смотрел на скалу. Черный базальтовый камень возвышался над колонией, как огромный кулак, занесенный для удара. В половине восьмого утра, когда группу заключенных выводили из барака, скала еще тонула в утреннем тумане. Теперь туман редел, рассеивался, и камень проступал сквозь него – мрачный, тяжелый, придавивший эту землю на века. Четыре года он смотрел на этот камень сквозь колючку, просыпался и засыпал под его сенью. И вот теперь, когда ворота вот-вот откроются, тот словно приговаривал: «Куда ж ты денешься, родной? Все равно вернешься. Сходи, погуляй, буду ждать с нетерпением…»

Егор подтянул лямку вещмешка – тот то и дело соскальзывал с плеча. Рядом по команде «вольно» стоял и позевывал Штопаный – мужик лет сорока, зэк как зэк, вот только рожа настойчиво просила кирпича. В годы бесшабашной молодости ее изрисовали бритвой, а потом зашили так, что лучше бы не зашивали. Шрамы налезали друг на дружку, как плохо подогнанные половицы. Штопаный ухмылялся, скалил желтые зубы, и, глядя на это чудо, в голову приходило одно: ну и куда такому на свободу? Подобные экземпляры в советских ИТЛ нужно запирать на семь запоров и ставить на них печать «Хранить вечно».

– Эй, мусорок, секи, как Ильич щерится, – едко прошептал Штопаный. – Словно мы ему последний рубль должны… Ты ничего там ему напоследок не наторчал?

Хохотнул Сизый, стоящий слева от Штопаного, – уголовник примерно тех же потерянных лет, жилистый, белесый. Егор промолчал. Жизнь научила: если есть возможность промолчать – так и делай. А на уколы – тем паче. Отвечать – значит ввязываться. А ввязываться – получить шило в бок и соответствующую прописку в лазарете. Он выжил в этом райском местечке в том числе и потому, что молчал и держал открытыми глаза. Молчал стоящий справа Варан – мужик среднего роста, скорее худой, чем толстый, с небольшой, какой-то удлиненной головой, острым носом и цепляющими неприятными глазами. Сходство с ящерицей напрашивалось очевидное.

Подобрались солдаты с автоматами, мнущиеся напротив, встали в подобие шеренги. Почудилось на миг: передернут сейчас затворы, взовьется над лагерем: «Именем Союза Советских Социалистических…» Но нет уж, кукиш. Это не расстрел, а как бы совсем наоборот… Начальник колонии Павел Ильич Максимов смотрел тяжело, из-под бровей, комкал в руке бумажку. Кряжистый, основательный, убедительный. Лицо у него было серое, с мешками под глазами (прикладывался, не без этого). Глаза по очереди сверлили выстроившихся заключенных, и только на Егора он глянул без злости, даже потеплело в глазах, жалость мелькнула – эх, лучшие уходят…

Павел Ильич молчал, ждал. Еще не все вышли из штабного барака – там получали личные вещи, ставили на вечную память подписи в ведомости. Возникала неопределенная пауза. Сизый и Штопаный ухмылялись, но пока вели себя в рамках дозволенного. Помалкивал Варан, как-то поводил плечами, и создавалось ощущение, что он куда-то торопится. За спинами военных стояли еще четверо – видимо зрители. Или не совсем. Люди с выправкой, но не военные. Чувствовалось что-то родное, забытое. Оперá из Болотнинска – местного райцентра, находящегося в пятнадцати верстах от колонии. Такова уж работа – присутствовать на подобных мероприятиях, мотать на ус, запоминать лица. Разумеется, просмотрели все дела будущих амнистированных. Больше четырех месяцев продолжается в стране амнистия – и поняли уже, что это такое и кого выпускают на волю.

Пристально смотрела женщина, одетая в мужскую одежду, – темноволосая, с миловидным, но смертельно уставшим и обострившимся лицом. Она, как и Павел Ильич, окидывала взглядом присутствующих, задержалась на Егоре, взгляд двинулся дальше. Рядом с ней стоял мужчина лет тридцати восьми – рослый, с волевым, но каким-то невыспавшимся лицом. Видимо, начальник. Личность смутно знакомая – приезжал на зону несколько раз по своим милицейским делам. Общался с офицерами из оперчасти, ходил по баракам, беседовал с заключенными. Этот парень был какой-то рассеянный, взгляд, скользивший по лицам заключенных, задержался на Варане. Последний как-то напрягся.

Обособленно мялись еще двое – рангом пониже. Невысокий крепыш лет тридцати пяти и парнишка, усиленно делающий деловое лицо, – видно, новенький в отделе.

Ну наконец-то! Заскрипела дверь штабного барака, и на крыльцо вывалились еще два упыря. Именно те, кого так не хватало строящему социализм обществу! Скалился Верблюд – в принципе молодой, едва тридцатник разменял, а уже урод. Причем во всех смыслах. Нескладный, длинноногий, на удивление проворный. Он ходил, подпрыгивая, одно плечо было ниже другого, а за спиной, словно вещмешок, торчал горб – небольшой, но досадный. Рожа у парня была соответствующая. Насмехаться над его природными дефектами давно перестали – кулак у уголовника был тяжелый. Рожа у парня просто цвела.

– Явились не запылились, – проворчал Сизый. – Верблюд, вы там че, автографы раздавали?

– Гы-гы! – заржал Верблюд и начал неудержимо кривляться. Праздник же великий, пацаны!

– Встать в строй! – рявкнул Максимов.

Верблюд сделал понимающее лицо: без базара, начальник, – шмыгнул в конец строя. Вальяжно подошел и пристроился с другого края последний член команды «выпускников» – с выразительной кличкой Бармалей. Не сказать, что очень рослый, но крепкий, с пудовыми кулаками, с широкой и даже добродушной рожей. Скалиться Бармалей любил, как и любой порядочный зверь, но мозгов в голове было маловато. Хоть и дурак, а соображал: сила есть, а ум все-таки нужен. Пару лет назад прибился к Варану, был его телохранителем, порученцем (принеси – подай – пошел на…) и неплохо себя чувствовал.

– А ну, замерли, мать вашу… – проворчал Максимов – и шеренга из шести человек почтительно застыла. Людей, как могли, переодели – незачем шокировать тюремными робами добропорядочных граждан. Потертые штаны, облезлые пиджаки, рубашки, драные кепки. Худые вещмешки за спинами, на ногах ботинки, откровенно просящие каши.

– Значит, так, – начал Павел Ильич, разворачивая «верительную грамоту». Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверная петля. – Указ Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии», надеюсь, все выучили. Так чего же я тут буду? К сожалению, вы под него подпадаете… Бурлак Егор Михайлович! – рявкнул он.

– Я, – проворчал Егор.

– Головка от… пистолета, – гоготнул Верблюд и осекся, перехватив уничтожающий взгляд майора.

– А кто-то может и остаться, не так ли? – процедил сквозь зубы Максимов. – Пока не научится хорошим манерам… Косых Аркадий Петрович!

Шеренга молчала.

– Косых!

– О, мать мою… – заволновался Штопаный. – Это я, что ли, в натуре? Забыл уже, как кличут… Здесь я, начальник!

– Бугров Николай Иванович!

– Присутствует, – буркнул Варан.

– Гы-гы! – заржал Верблюд.

– Демченко Игорь Павлович!

– О, а это в натуре я, – встрепенулся Верблюд. – В наличии, Павел Максимович!.. Слушай, гражданин начальник, может, нормальными именами называть будешь? Отвыкли, пойми, с трудом вспоминаем, как нас папка с мамкой нарекли…

– Заткнись, Верблюд, – устало вымолвил Максимов. – Ведь дождешься же, видит бог… Сизов Федор Гаврилович!

– Да здесь я, начальник, – отозвался Сизый, – думал, не приду?

– Вараксин Петр Кузьмич!

Бармалей какое-то время размышлял. Максимов устремил на него неприязненный взгляд, досадливо отмахнулся – ладно уж, не говори ничего. Бармалей так и остался стоять с открытым ртом.

«В отличную компанию попал, – подумал Егор. – И кого за это благодарить?»

– Ладно, поздравлений не дождетесь, – проворчал Максимов. – Валите уж, пока мы добрые. Надеюсь, все знают, как себя вести за воротами? Если что, милости просим обратно, всегда приветим и обогреем. В общем, так, сейчас все дружно выходим за ворота – не разбегаемся, не курить, не орать блатные песни, – садимся в автобус и едем на станцию. С вами будут водитель и сопровождающий. Если узнаю, что вы себя с ними вели непочтительно… в общем, вы меня знаете, из-под земли достану. На станции покупаете билеты и валите отсюда к чертовой матери – чтобы до обеда и духу вашего не осталось! Доберетесь на электричке до Новосибирска, а там дуйте кому куда. Если узнаю, что причинили кому-то из граждан беспокойство… опять же из-под земли достану!.. Ну все, левое плечо вперед – шагом марш!

Неровная колонна двинулась к неохотно разъезжающимся воротам.

– Павел Ильич, а как же слова напутствия и благословения? – изгалялся Верблюд. – А как же «на свободу с чистой совестью»?

– А ты уверен, Верблюд, что она у тебя чистая? – сверлил его глазами Максимов.

Вопрос был риторический. Зэки оживлялись, выбираясь наружу, с жадными взорами озирались. Черная скала теперь висела над самой головой, смотрела укоризненно, с недоверием. Исправительно-трудовую колонию окружали глухие леса. Заведение словно нарочно спрятали подальше от человеческих глаз. За воротами стояли автомобили, в том числе милицейский ГАЗ‑67, отлично зарекомендовавший себя в годы войны. Автобус – допотопный ЗИС‑8 с удлиненным моторным отсеком, выпускавшийся еще в тридцатые годы, поджидал на другой стороне дороги. Дверь была гостеприимно распахнута. Усатый водитель еще возился под капотом, что-то подкручивал, проверял. Автобус много пережил на своем веку – краска облупилась, красовались вмятины (некоторые даже от пуль), низ борта безнадежно оброс ржавчиной. Егор покидал зону последним, ловил на себе пристальный взор барышни-оперуполномоченной. Эти люди все еще присутствовали. Голова вдруг закружилась, ноги предательски подогнулись. Схватиться оказалось не за что, пришлось расставить ноги. Воздух здесь был другой. Тот же сосновый, тот же лесной, все то же самое – но другое. Пахло травой, утренней росой, дорогой, что убегала в лес, мощно – хвоей. Но к этим запахам примешивалось еще что-то – еле уловимое, неочевидное. Он начинал, кажется, догадываться, как пахнет свобода…

Зэки бойко загружались в автобус. Майор Максимов решил не провожать. Вышли оперá, потянулись вдоль забора к своему боевому внедорожнику. Женщина косила через плечо, плотно сжав губы. Захлопнул капот и протер руки ветошью пожилой водитель в фуфайке. Сосредоточенно следил за погрузкой сопровождающий – старший сержант сверхсрочной службы Ковалев. Оружия при нем не было – от греха подальше. Козырные места рядом с водителем уже заняли. Егор протиснулся в глубину салона, сел у окна. Все было не по-настоящему, головокружение не проходило. Он обнял свой худой вещмешок, уставился в окно. Оперуполномоченные грузились в газик. Мужик начальственного вида сел за руль – видимо, предпочитал все делать сам. Женщина пристроилась рядом с ним, остальные расположились сзади. Тоже на станцию поедут? – мелькнула мысль. Контролировать – так до последнего. Но нет, завелся двигатель, внедорожник задом выехал на дорогу, развернулся, покатил в сторону Болотнинска. Острая щебенка злобно выстреливала из-под колес. Дорога от колонии к райцентру проходила через леса, цепляла железнодорожную станцию на окраине Болотнинска.

Завелся автобус, салон затрясся мелкой дрожью. Как-то подозрительно всхлипнул Верблюд, сморщился, как засохший помидор. Вряд ли он собрался плакать. Старший сержант Ковалев садиться не стал – остался на ступенях в дверях. Насупленно обозревал присутствующих. Автобус тронулся, усатый шофер выворачивал на дорогу.

– Амнуха пришла, братва… – сдавленно просипел Сизый.

Засмеялись противным смехом Бармалей и Штопаный. Заклокотал Верблюд.

– Воистину пришла, пацаны… – Перехватил строгий взгляд сверхсрочника, картинно зажал себе рот костлявой ладонью. – Все, молчим, старшой, мы паиньки, в натуре…

Зэки возбуждались, нетерпеливо ерзали.

– Эх, пару ампул бы сюда с беленькой… – мечтательно закатил глаза Штопаный, засмеялся мелким неприятным смехом.

Ковалев смотрел на них исподлобья, недоверчиво. Его бы воля – всех бы повез обратно. Кто придумал эту амнистию, из-за которой страну трясет уже четыре месяца? Егор украдкой посматривал на Варана. Зэк вел себя обособленно, был какой-то тихий и задумчивый. Складывалось ощущение, что меньше всего он хотел бы оказаться на станции. Чего задумали… как вас там – Бугров Николай Иванович? Иногда он оборачивался, глядел на пассажиров бесцветными глазами – в такие мгновения Егор отворачивался к окну. Варан был, ей-богу, не прост. Ростом выше среднего, сухой, с длинной шеей. Маленькая голова постоянно чуть-чуть поворачивалась, будто он к чему-то прислушивался. Глаза у Варана были почти бесцветные, и когда он смотрел на кого-то, казалось, не смотрит, а записывает. Вором в законе он не был, к блатным прибился уже на зоне. Но держался так, что даже паханы из «Черного камня» с ним не связывались. Ходила о Варане недобрая молва.

В зоне в первых числах июня случилось странное событие. Прибыл мент под видом проверяющего, посидел со своими в оперчасти, затем Егору нашептали, что его хотели бы видеть. Но без демонстративного дефиле в штабной барак. Пожал плечами, аккуратно зашел с черного хода. По шее не дали, проводили в пустую комнату. Мент предложил присесть, пристально уставился. Крайнего неприятия этот мужик не вызывал – лет под сорок, видный, основательный. Нормальное лицо, нормальные глаза. Он явно чего-то опасался, заметно нервничал. Когда Егор присел на предложенный стул – поднялся, выглянул в коридор, затем вернулся. Говорил негромко, смотрел в глаза, показал удостоверение – капитан Барышев, начальник уголовного розыска города Болотнинска. Еще тогда интересно стало – чего боится начальник уголовного розыска? Говорил негромко, доходчиво. Знаю, мол, Бурлак, за что сидишь, ты правильный мент, капитан из МУРа, пострадал безвинно. Вступился за друга-врача (естественно, желающего отравить товарища Сталина и все Политбюро скопом) – и вот итог. «Помоги, Бурлак, – просил опер. – Ты поможешь мне – я помогу тебе. Дело врачей официально признано сфальсифицированным, и людей, с ним связанных, начинают отпускать. Но, сам понимаешь, это может тянуться годами. Хочешь выйти в ближайшие пару-тройку месяцев? Могу посодействовать, имею каналы и рычаги». – «Чего надо-то?» – пожал плечами Егор. Он, может быть, и мент, может даже, и неплохой (был когда-то) – но где сейчас он и где весь остальной мир?

Барышев просил информации по Варану. Просил последить за этим кадром – не лезть, но прислушиваться, присматриваться, запоминать. Чем дышит, с кем ночами трется, о чем во сне сам с собой разговаривает. Кто к нему приходит – и так далее. «Это важно, Бурлак, – настаивал Барышев. – Как хорошего товарища прошу – помоги. Нехорошая хрень затевается – уж извиняй, не могу рассказать. Так договорились, Бурлак? Ты делай дело, а я еще загляну».

Навел, короче, тень на плетень и сам себя запутал. Егор пообещал – ему, в принципе, не жалко. Варан и вправду был любопытной персоной, хотя и хотел казаться серым и невидимым. Не сказать, что собрал до хрена секретных данных, но к данной фигуре присматривался. Варану корячилась амнистия – но вот когда? Он бурно не радовался, полян не накрывал, вел себя сдержанно, хотя иногда шептался с «сильными блатного мира сего». Политических и блатных Варан почти не задевал – не любил это дело. Но однажды Егор видел своими глазами, как Бугров в сортире избивал двоих – видно, допекли хорошего человека. Лично избивал – своими тонкими руками, и это было страшно. Потом топил их поочередно в «очке» – не насмерть, но чтобы помнили. В чем провинились эти начинающие уркаганы, неизвестно, но причина, видимо, имелась. Они убегали из уборной – жалкие, измазанные дерьмом. А Варан как ни в чем не бывало мыл руки. Покосился равнодушно: «Что уставился, Бурлак? Тоже хочешь?» – «Ну это вряд ли, Варан, – усмехнулся Егор. – Мы с тобой, как параллельные прямые, – не пересекаемся». – «Но ведь пересеклись же», – хмыкнул Варан.

Больше ничего интересного не происходило. Пару раз Варана вызывали в оперчасть – уходил с достоинством, не таясь. Стукачил? А кто не без греха – нет таких. Хоть мамой божись, хоть фуфайку рви на груди – а все стучали, иначе жизни не будет… Самое странное, что капитан Барышев больше не явился. Вообще, Егору, в принципе, было плевать – только немного любопытно. Значит, так было нужно товарищу капитану. В последних числах июня в Москве был арестован товарищ Берия – верный ленинец, бессменный соратник товарища Сталина на протяжении нескольких десятилетий. Вернее, был таким – пока за ним не пришли. Оказалось – враг народа, просто ловко маскировался. Работал по заказу иностранных разведок, расшатывал экономику и политический строй. Зачем при этом способствовал созданию атомной бомбы – непонятно. Впрочем, вряд ли сам сидел и с отверткой ее создавал. Что-то менялось в стране, но куда и надолго ли? Новость довели до всего народа – все-таки официальное правительственное сообщение. И что, теперь амнистию свернут? – ужаснулись зэки. Но нет, не свернули, Лаврентий Павлович тут оказался ни при чем, мудрое решение приняли партия и Верховный Совет. Сколько граждан уже погибло от этого мудрого решения? Страну буквально захлестнула лавина преступности…

А еще через пару дней прошел слушок, что в Болотнинске грохнули главного опера – вроде бы обиженная братва постаралась. Или еще кто-то. Официально, понятно, не доводили, но лагерное «информбюро» куда достовернее официального вранья. Неприятно было, лежал, не мог уснуть ночью. Вот сидел перед ним человек – вроде бы нормальный, со своими задачами, опасениями, проблемами, семья, поди, имелась – и вот его не стало… А Варан как сидел, так и сидит. Как таращился по сторонам своими бесцветными зенками – так и продолжает…

Автобус вдруг резко остановился, водитель выругался. Зэки чуть зубы не расшибли о спинки кресел! А так непринужденно текла беседа: как доедут до станции, зарядятся водкой, жахнут наконец в электричке…

– Эй, водитель кобылы, ты че, охренел?! – заголосил Верблюд. – Дрова везешь?!

Егор успел схватиться за стальную дугу. Ныл Штопаный, подвернувший запястье. Из-под капота старенького автобуса валил густой дым. Усач, выражаясь трехэтажным слогом, вывалился из кабины, побежал к мотору, поднял капот. Дым стал гуще, чернее.

– Пожар, братва! – заверещал горбун. – Щас рванет на хрен! Спасайся кто может! – И снова залился дребезжащим смехом. Но все, похоже, было серьезно. Водитель побежал обратно, открыл дверь, выключил двигатель, снова метнулся к мотору.

– Ну что еще? – недовольно вскричал Ковалев и спрыгнул с подножки.

Водитель отмахнулся, забрался в капот, вылез оттуда с закопченной физиономией, отдышался. Дым уже не валил, а как-то затейливо струился. Зэки, выражая недовольство, бурчали – не могли нормальный транспорт к их отъезду подогнать? Водитель что-то подкручивал в моторе, наматывал изоленту. Снова побежал в кабину, насиловал стартер. Двигатель вздрогнул, выплюнул порцию дыма и заглох.

– Приехали, – резюмировал водила, бросая ключ на панель. – Карбюратор разорвало к ядрене фене. Хорошо, что сами не взорвались…

– Степанчук, ты охренел? – вскричал Ковалев.

– Я охренел?! – взвился водитель. – А я не предупреждал? Но всем ведь все равно, вы же важными делами все заняты! Мол, ты, Степанчук, Кулибин – вот и выкручивайся! А я вам что, волшебник с большой дороги?

– Ну и что теперь делать? – заскрипел зубами Ковалев.

– Ничего не делать, – проворчал Степанчук. – Можем толкнуть, только все равно не заведется. Рация есть – сообщить и сидеть, ножки свесить. Глядишь, приедут через пару часиков, репы почешут и снова уедут… Буксировать надо обратно эту колымагу. Или сразу в город – не знаю там куда – на свалку или в автохозяйство…

– Эй, але, – заволновался Верблюд. – А мы че, с вами куковать здесь будем?

Пассажиры выбирались из автобуса, разминали кости. Егор вышел последним. Щебеночная дорога петляла между деревьями, убегала в неизвестные дали. Непроходимой черной стеной возвышались ели. Где тут эта чертова станция? Полпути от зоны проехали. Попискивала рация, снова в полный голос ругался Степанчук. Бригада скорой помощи, как и ожидалось, прибудет нескоро. Плюнул Ковалев, отошел в сторонку, закурил. Зэки тоже сворачивали цигарки, пока помалкивали, малость озадаченные. Бармалей вопросительно поглядывал на Варана – не будут ли распоряжения? А Варан вел себя странно. Автопроисшествие его, похоже, ничуть не расстроило, даже приободрило. Он всматривался в черную стену деревьев, скептически кривился.

– Эй, мы не поняли, – почесал шапку Штопаный. – А мы че, с вами должны эту лямку тянуть?.. Эй, начальник, мы же на поезд не успеем. Он в три часа из Новосиба, а до этого славного города еще добраться надо!

– Заткнись, – огрызнулся Ковалев. – И Штопаный заткнулся. Ковалев исподлобья смотрел на свою команду. Навязали на его голову!

– Куда ехать? – спросил он.

– Дык мы это, – Сизый с блатной ухмылочкой развел руками, – отовсюду помаленьку. Мне в Пензу, Верблюду вон на Урал, Варану… Эй, Варан, тебе куда?

– В Сыктывкар, – проворчал Варан.

– В Сык… куда? – Верблюд развеселился. – Ладно, Варан, извиняй. В общем, ехать надо, старшой. Паровозный гудок зовет. Маманя дома убивается, из окна выглядывает… – Горбун театрально всхлипнул. – Отпускай, в общем, старшой, что мы, ногами до станции не дойдем?

– Хавку закрой, – проворчал старший сержант. – Не положено. Мне вас до станции проводить надо – и убедиться, что вы на поезд сядете.

– А что, не сядем, что ли? – вскричал Верблюд. – Да на хрена нам тут оставаться, в этой вашей дыре? Валить нам отсюда надо, забыть вашу кичу, как страшный сон! Старшой, в натуре, будь человеком, отпусти! Зуб даю, на поезд тихо сядем, и поминай как звали…

– Верблюд, хлебало завали, – вдруг сказал Варан. Захлопал глазами, окруженными сеткой угрей, Верблюд. – Слушай, начальник, давай рассуждать, – внятно и как-то вкрадчиво заговорил Варан. – Сам посуди, автобус починить невозможно. Мастеровые не разгонятся. В колонии их нет, будут связываться с Болотнинском, а там мастера, понятно, тоже из штанов не выпрыгнут. В общем, это до вечера, а то и до ночи. Тебе охота с нами тут валандаться? Пешком обратно в колонию? Тупо же, мы уже вольные. А завтра опять на амнистию?

«Два раза не расстреливают», – подумал Егор.

– Обещаем, дойдем без приключений, – настаивал Варан. – Я прослежу за этой гвардией. Лично мне, старшой, приключений не надо. Обещаю, все будет в норме – купим билеты, свалим из вашего района.

– Честное пионерское, в натуре… – пискнул Верблюд и, получив от Варана по шапке, икнул.

Ковалев колебался, кусал губы. Куковать до ночи с этой публикой – действительно не в радость. Варан где-то прав – уже не сидельцы, публика вольная, взрослая и самостоятельная.

– Хорошо, Бугров, под твою ответственность, – процедил сквозь зубы Ковалев. – И чтобы у меня без фокусов. А то обратно все вернетесь и лично каждого на толчке сгною… Все, валите. До станции километров восемь, чтобы через час были там.

– Заметано, старшой! – возбудился Штопаный. – Братва, выходи на дорогу строиться, ать-два!

– Чао, старшой! – засмеялся Верблюд. – До новых встреч, как говорится.

– Ты что, идиот? – накинулся на него Сизый.

Глава вторая

Колонна растянулась. Зэки волоклись, посвистывая. Верблюд залихватски затянул: «Дорога дальняя, тюрьма центральная!» Поддержал Штопаный: «И смерть коварная мальчишку ждет!» Видно, ностальгия разыгралась, обратно потянуло. Но пение смолкло – ведь такие перспективы впереди! Вдоль дороги по-прежнему тянулись леса, но уже не такие густые, появлялись сосны, чаща проредилась. Топорщились кусты шиповника и боярышника, усыпанные россыпями оранжевых ягод. За все время не встретили ни одного человека, ни одной машины. Варан двигался первым – шагал размашисто, целеустремленно, вывернув, по обыкновению, голову. Бармалей семенил за ним. Смешно подпрыгивал искалеченный Верблюд – но уродство не мешало двигаться резво, да еще и балагурить. Егор отстал, шел в арьергарде. Пару раз возникла мысль: сбегать за кустики, там перекурить – и окончательно отстать. Не нравилась эта компания, подобная публика еще в лагере смертельно надоела. Не их это – воля. Сидеть им надо, пока гробовой крышкой не прихлопнет. Нормальным людям будет проще жить, и система лагерей без работы не останется.

Обернулся Сизый, приотстал, подмигнул как-то иезуитски.

– Что отстаешь, Бурлак? Опасаешься чего? Да не боись, мы тебя не обидим, ты нормальный мужик, не вредный, привыкли уж к тебе. Хоть ты и мент, мать твою…

– Бывший мент, Сизый, – буркнул Егор. – Забыл уж, что такое – быть ментом.

Сизый засмеялся, скривив физиономию.

– Вот и не вспоминай, Бурлак. А то ведь, ей-богу, осерчаем – намнем бока всем кагалом. Думаешь, не намнем?

Егор пожал плечами. Может, и так. Но пока мять бока будут, пару скул он точно свернет.

– Да ладно, шучу, – захохотал Сизый. – Что ты так напрягся?

Сизый засеменил за своими – с ними было интереснее. Егор облегченно выдохнул, попытался отвлечься. Лес был тих, источал запах прелой хвои. Далеко в чаще стучал дятел, и этот стук отдавался в ушах, как метроном, отмеряющий последние минуты старой жизни. Солнце поднялось, пробилось сквозь сосновые кроны, и лес перестал казаться мрачным – стал обычным. Где-то щебетала птаха, в траве стрекотали кузнечики, и пахло так, как пахнет только в августе в сибирском лесу – нагретой смолой, сухой хвоей, чуть-чуть прелым листом.

Зэки заволновались – по курсу показалась деревня. Дорога повернула, пошла вниз. За беспорядочно растущими осинами угадывались крыши. Деревушка раскинулась в долине. Единственная улица, два ряда изб. Зэки прибавили шагу. Верблюд вырвался в лидеры, смешно шагал, подпрыгивая, – и с каждым шагом казалось, что сейчас взлетит.

– Пацаны, вот и водка! – ликовал Штопаный. – Че, у них в деревне магазина нет? А нет – у бабок самогон всегда найдется!

Егор насторожился – возбуждение было явно нездоровое. Об обещании, данном Ковалеву, уже никто не помнил. А Варан эту публику не остановит, он им не начальство. Егор сбавил скорость – дистанция увеличилась. Но ноги сами несли с горки. Навстречу с натугой ползла в гору груженная какими-то мешками полуторка. Машина разваливалась буквально на глазах, болтались трухлявые борта. Водитель был из той же категории – пожилой, морщинистый. Машина пропылила мимо, оставив после себя нещадную вонь сгоревшего бензина.

– Пацаны, а бабы в деревне такие же? – вслух задумался Верблюд.

Остальные развеселились. Даже Варан ухмыльнулся и покачал головой.

В деревню входили через три минуты. «Новые Луки» – гласил старый указатель на въезде. Въезд – было понятием относительным. Дорога состояла из сплошных колдобин и разливов застывшей грязи. Проехать тут могла разве что полуторка, которую не жалко. Шли по дощатому тротуару, таращились по сторонам. Блестели на солнце подсолнухи за оградой – еще желтые. Деревушка была не из тех, что показывают иностранцам. Избы просели в землю, крыши покосились. Штопаный отломал ветку малины за оградой, шел и причмокивал. Видок у компании был, конечно, живописный. Ладно не в тюремных робах. Шарахнулась женщина, идущая навстречу, – свернула в подвернувшийся переулок. Верблюд молодецки засвистел, сунув в рот два пальца. Егор опять приотстал. Становилось ясно как дважды два: добром эта прогулка не кончится.

Избушка сельсовета выглядела опрятнее – во всяком случае, лучше, чем обнесенная забором доживающая свой век церквушка. У сельсовета не было ни души. Сравнительно людно было у магазина, возникшего за поворотом. Две женщины болтали у колодца на другой стороне дороги. Как-то приутихли, исподлобья наблюдали. Мужик ковырялся в моторе первой модели «Москвича».

– Магазин! – возликовал Штопаный. – Братва, айда за водкой!

Рванули все, кроме Варана, даже Бармалей. Зов природы, куда уж деться? Варан сделал досадливую мину, посмотрел на наручные часы с потертым ремешком, поколебался и тоже двинулся к магазину. Из сельмага уже доносились радостные крики. Дорвались! Сколько лет ждали этого момента! Егор привстал в нерешительности. Высунулся мужик из-под капота «Москвича», с опаской уставился на открытую дверь магазина, потом на Егора. Егор, не сворачивая, зашагал дальше. Все, хватит, подальше отсюда! К черту Варана, к черту зэков, это не его разборки! Добраться до станции, купить билет, убраться отсюда к чертовой матери! Затихали крики за спиной, он не оглядывался. Пусть выпьют парни, быстрее попадутся и поедут обратно… Через несколько минут он вышел за пределы деревни, миновал последний плетень…

А в магазине творилось форменное безобразие. Верблюд ворвался первым, за ним Штопаный. Зрелище незабываемое – два урода из страшной сказки. Глаза горели, слюна сочилась с губ. Украдкой перекрестилась сморщенная старуха, бочком выбралась из магазина. Ей не стали препятствовать. Обомлела продавщица – плотная, изрядно за тридцать. Съежилась, облизнула губы.

– Наше с кисточкой, – объявил Верблюд. Посмотрел по сторонам, тоже облизнулся.

Вошли Бармалей и Сизый, в маленьком помещении сразу стало тесно. Большого изобилия здесь не было, но оно им надо? Варан не заходил, стоял на крыльце, настороженно косил взглядом по сторонам.

– Здравствуйте, – промямлила торговая работница. – Что хотите?

– Она еще спрашивает! – вскричал Штопаный.

Горбун прыжком оседлал прилавок и застыл со скалящейся мордой над оробевшей женщиной.

– А ты еще не поняла, родная? – Верблюд заржал. – Мечи, что есть, да поживее! Колбаски там, хлеба, сыра, консервы… А главное… что? – Верблюд хитро сощурился – и создалось ощущение, что он собрался впиться в женщину своими перекошенными губами.

– Да я поняла, я все поняла… – Женщина бросилась к стеллажам, стала собирать продукты. Складывала в сетку, которую запасливый Штопаный бросил на прилавок. Сгребла со стеллажей три оставшиеся бутылки водки, стала их запихивать в авоську. Зэки висели над душой, скабрезно щерились.

– Еще, душа моя, – вкрадчиво сказал Сизый.

– Простите, товарищи, водки больше нет, надо ждать следующего завоза…

– Сизый, да хватит, – неуверенно заметил Бармалей. – Нам еще до поезда добраться надо…

– Ладно, уговорил, – Сизый смахнул тыльной стороной ладони нависшую под носом соплю. – Пошли, пацаны.

– А как же рассчитаться? – робко пискнула продавщица.

– Ты что, дура?! – взревел Верблюд, делая совсем страшное лицо. – Мы в коммунизме живем, какие на хрен деньги? Все общее, все советское! Может, правильный вопрос задашь, родная? – Верблюд алчно потянулся к помертвевшему женскому лицу.

– Что-то еще хотите? – обреченно вымолвила продавщица.

– Хотим! – обрадовался урка. – Тебя!

Видно, имелся у этой бабенки горький опыт. Резко отшатнулась, бросилась в подсобку за прилавком, распахнула дверь и влетела внутрь. Клацнул засов, словно затвор карабина.

– Вот же сука! – ахнул Верблюд, перебросил ноги за прилавок и помчался к двери, сшибая по пути товары и коробки. Он рванул дверь. – Закрылась, тварь!

Дверь была прочная, а вот ручка – не очень. Дернул еще раз, ручка осталась в руке, а сам повалился горбом на край прилавка. Зашатались, повалились стеклянные сосуды для продажи соков – один уцелел, другой вдребезги разбился, осколки разлетелись по магазину. Товарищи ржали, Верблюд матерно выражался, кривился от боли.

– Верблюд, бросай это дело! – гоготал Штопаный. – Не последняя баба, в натуре говорю! Ты ее харю видел?

– Подумаешь, харя, – бормотал оконфузившийся Верблюд, присоединяясь к коллективу. – Баба – она и в Африке баба. Подушкой харю закрыл – и все дела…

Товарищи уже отхлебывали из горлышка, пустили бутылку по кругу. Какое бескультурье! Горбун схватил со стола стакан, вскрыл полную бутылку, налил до краев, вылакал одним махом. Шумно выдохнул – отпустило. Целую вечность ждал этого момента. Порозовела страшноватая физиономия, блаженная улыбка расползлась до ушей. Остальные тоже не медлили, дружно вливали в себя горькую. Бармалей прихватил банку с соленьями, вскрыл консервным ножом. Хлебнули еще раз – блаженная нега поползла по членам. В деревне было как-то тихо. Продавщица, видимо, выскользнула через черный ход, где теперь ее искать?

– Балдеж, пацаны… – пролепетал Штопаный, обводя подельников мутным взором. – Слышь, братва, валить отсюда надо, пока мусора не прочухали…

– Успеем, – отмахнулся Верблюд. – Еще по одной, забираем остатки водки, хавку – и в путь…

Варан не участвовал в пиршестве, поначалу маячил на крыльце, потом зашел внутрь, обозрел разгромленный магазин. Досада отразилась на его лице, дескать, начинается. Он колебался, посмотрел на часы, потом на Бармалея – как на потерянного бойца. Бармалей сыто икал, сидя на полу, но пытался продавить в горло здоровенный огурец.

– Варан, бухни! – призвал Верблюд. – Что ты как не родной? За свободу, за новую жизнь, в натуре! Посидим еще минутку – и пойдем на станцию…

Натворили уже столько, что вопрос со станцией становился спорным. Даже если пойдут – напорются на милицейскую засаду. Вот же идиоты… Прав был Павел Ильич Максимов… Помявшись, он вошел в магазин, наполнил стакан наполовину, выпил. Хватит – поставил стакан. Зэков уже несло, алкоголь дурманил последние мозги, о будущем не думалось.

– А как же бабы? – спохватился Верблюд. – Мы чего сюда пить пришли?

В голове уже было шаром покати, работали только инстинкты. Но ноги пока держали. Верблюд выбежал на крыльцо, стал озираться. Видно, не до всех еще дошло, что в сельмаге что-то происходит. Из-за ограды, увенчанной перевернутыми горшками, на другой стороне дороги высовывались озабоченные лица сельчан. Появилась женщина – молодая, дородная, с крепкими бедрами, с цветастым платком на плечах. Через шею было перекинуто тяжелое коромысло с пустыми ведрами. Крестьянка направлялась к колодцу, расположенному напротив сельмага. Глаза Верблюда округлились – ничего себе улов! Такая шмара – и пропадает? Он кубарем скатился с крыльца, побежал наперерез крестьянке, качаясь, как маятник. Штопаный не отставал, тоже хотел любви. Сельчанка почувствовала неладное краем глаза, встала как вкопанная. Два урода с горящими глазами неслись на нее. Те еще герои-любовники! Она испуганно вскрикнула, резко развернулась – платок упал с плеч. Пустые ведра покатились по земле. Штопаному пришлось присесть – коромысло просвистело над головой, едва не обеспечив еще одной заплаткой на лице. Верблюд проворно отпрыгнул, и коромысло просвистело в стороне. В следующее мгновение он уже навис над барышней и алчно облизывался. Молодуха перепугалась, попятилась. Коромысло по-прежнему лежало на плечах.

– Девушка, давайте познакомимся, – гнусаво проблеял Верблюд. – Пойдем, солнышко, с нами, здесь недалеко, тебе понравится. Познакомим с интересными людьми… Или я в масштабах ваших недостаточно красив? – Певец из Верблюда был, конечно, аховый.

– Ага, Верблюд, ты малость того, – согласился Штопаный. – Страшила, в общем.

– На себя посмотри, – огрызнулся Верблюд. – Зато душа у меня знаешь какая?

– Отвяжитесь! – закричала крестьянка. – Чего пристали?! Я мужа позову!

Зэки дружно засмеялись – надо же, испугала. Тормоза отключились, они уже с трудом соображали. Жадные руки тянулись к женским прелестям.

– Прекратите, мрази, что пристали к женщине! – раздался вдруг крик. Из-за угла сельмага выскочил пожилой мужик с двустволкой. Фуфайка была расстегнута, лицо одутловатое – то ли со сна, то ли с похмелья. Он выставил свою берданку, целился, медленно подходил.

– А ну пошли отсюда на хрен, твари блатные! Убью! – Голос пожилого человека срывался от волнения. Видимо, сторож сельмага – выполнил свою ночную работу, уснул в обнимку с берданкой. Шум разбудил или сбежавшая продавщица навела.

– Мужик, ты охренел? – вскричал Верблюд. – Ты чего творишь, недоделанный? Хорошо же вы встречаете гостей вашей славной деревни!

– Дядя Ваня, покажите им! – вскричала молодуха, резко разворачиваясь. И на этот раз коромысло все же огрело Штопаного по башке! Он оступился, повалился в грязь, завыл. Внимание сторожа отвлеклось, стрельнул глазами. В этот момент Верблюд и бросился на него быстрее молнии! Вырвал с гоготом берданку, ударил старика прикладом в живот. Тот согнулся от боли, обхватил живот. Завизжала женщина, скинула с плеч коромысло, бросилась наутек. Ругнулся горбун, вскинул в сердцах двустволку. Но мишень раздваивалась, плясала перед глазами. Алкоголь – не лучший помощник при стрельбе на меткость. Еще раз выругавшись, он ударил старика кулаком в челюсть. Тот пошатнулся, но устоял, продолжал держаться за живот. Поднимался из грязи Штопаный с обиженным лицом. Верблюд переломил стволы – два патрона были на месте.

– Еще патроны есть?! – заорал он. – Выворачивай карманы, сука! Живо, а то убью!

В карманах старика обнаружились несколько патронов. Они рассыпались по земле. Находка Верблюда порадовала. Мощным ударом он отправил старика в нокаут, стал собирать патроны. Молодуха уже сбежала, преследовать было бессмысленно. Испуганная улица опустела.

– Слышь, Верблюд… – Штопаный потирал отбитую скулу. – Валить бы отсюда надо, а то менты скоро нагрянут…

– Не скоро, – отрубил горбун. – Это же дыра какая-то, думаешь, менты расстараются? Ладно, не повезло, ушла, падла… в другой раз повезет… Пошли, добавим, братан, пока кенты там все не выжрали… А ты в натуре расписной! – заржал он, вглядываясь в товарища. – Как тебя баба-то отоварила!

Водка еще осталась, «соплеменники» продолжали пировать, опустошая запасы магазина. Торговое помещение было полностью разгромлено. Товарищей встретили радостными криками. Сизый, сбрасывая пачки с солью с полок, обнаружил еще одну бутылку, запрятанную продавщицей. Варан не принимал участия в веселье, стоял в стороне от двери, задумчиво смотрел на этот шабаш.

– Прекратить немедленно! Всем оставаться на местах! – донесся с улицы молодецкий крик. Пришлось прерваться. Затопали ноги по крыльцу, в помещение влетел парнишка в милицейской форме и с пистолетом Макарова в руке. Он был нездорово возбужден, лейтенантский китель выбился из-под ремня, фуражка на голове отсутствовала. Участковый подоспел!

– Прекратить! – снова завизжал он. – Руки вверх, стрелять буду!

Берданка валялась под рукой, но схватить и выстрелить Верблюд бы не успел. Пистолет дрожал в руках парнишки, но дырочка ствола смотрела Верблюду в голову. Пирующие зэки застыли. Бармалей что-то машинально дожевывал.

– Ну, итить твою, – пробормотал Верблюд. – Вот и мусарня подкатила… Малой, ты чего визжишь, как кастрированный?

– Всем на пол! – голосил участковый. – Руки за голову, не двигаться!

Варана он не видел, тот находился сбоку и не шевелился. Варан ударил кулаком в висок – тяжело, быстро. Участковый непроизвольно нажал на спусковой крючок, повалился как куль, даже не заметил, кто его ударил. Пуля пролетела между урками и добила последнюю емкость для соков. Посыпалось стекло. Сглотнул Сизый. Как-то неуверенно захихикал басом Бармалей. Варан нагнулся, поднял пистолет, сунул за пазуху.

– Ну что, спасибочки, Варан, от души, как говорится… – неуверенно улыбался Верблюд. – Выручил, кореш… Может, грохнем этого мусора? А то наглый больно, никакого уважения…

– Я тебе не кореш, – процедил сквозь зубы Варан. – Вы совсем охренели, идиоты, – еще и убивать хотите? Живо пакуйте вещички, уходим, пока не началось…

Ничего этого Егор, разумеется, не видел. Уже отдалился далеко от деревни, когда услышал выстрел – глухой, отрывистый. Стреляли из макарова. Встал, повернул ухо по ветру. Больше не стреляли. Погуляли, черти… Он двинулся дальше, размашисто шагая, поправляя постоянно сползающую с плеча лямку вещмешка. Все, хватит, он возвращаться не собирался. Мир не спасешь – даже себя не смог спасти! Дорога принимала более-менее «щебнистый» характер, но он по-прежнему не встречал ни людей, ни машин. Вдоль дороги тянулись непроходимые леса. Где-то разреживались, где-то сгущались – и мощные еловые лапы вылезали чуть не на дорогу. С зэками все понятно, амнистия под угрозой. Ненадолго же их хватило! Милиция теперь с хвоста не слезет, вернут обратно в зону. А у него еще есть шанс избежать ареста. Добежать до станции, купить билет, уехать отсюда как можно дальше. Вряд ли будут искать, найдутся люди, которые подтвердят, что он не участвовал в этом загуле…

Но идти становилось труднее, в ногах просыпалась боль, чувствовалась одышка. Четыре года на зоне – все-таки не лучший спортзал. Хроническими болячками не обзавелся, не мерз, не горел, не валялся в тифозных бараках, но здоровье все равно шалило. Ныло колено, разбитое в прошлом году, побаливало плечо от неудачного падения на лесоповале. Шаги становились короче, тяжесть образовалась в груди – как бы не намек на грядущие проблемы с «мотором». Но он упрямо шел, отмерял стометровку за стометровкой, удивляясь, что местность не меняется. Карту перед амнистией он не изучал – зачем, если все равно доставят до станции?

Дорога повернула, разредился лесной массив. Он засмотрелся на стрижей, носящихся в небе как ракеты, и не заметил, как вышел к развилке. Стоял, недоуменно почесывая затылок. Куда идти? Дороги равноценные (щебень, вдавившийся в грунт), никаких указателей, камней на перепутье: налево пойдешь, направо пойдешь. Спросить не у кого, транспорт не ходит. Он сделал передышку, покурил, сидя на ближайшем пеньке. Живых существ по-прежнему не прибавлялось. Вздохнув, пошел по дороге, уходящей влево, и примерно через пару километров понял, что ошибся. В глуши лесного массива проезжую часть пересекала глубокая трещина – в полметра шириной. Земля раскололась, как орех, – и, видимо, недавно, судя по сохранности проезжей части. Проехать через разлом не смог бы и танк – просел бы и застрял.

Он нечасто матерился – но сегодня был именно этот день. Все высказал – в адрес глухой Сибири и собственного недомыслия. Возвращаться? Две версты, а потом опять непонятно куда? Представил, как идет вторая дорога. Может, попробовать напрямую через лес? Видимо, был хорошего мнения о сибирских лесах. А какого еще? Здесь не тайга, просто лес, а тайга, если верить энциклопедиям, начинается за Енисеем.

Он направился напрямую через лес, заприметив просвет между деревьями. Может, и правильно рассчитал, но пришлось потрудиться. Ямы, канавы, груды бурелома и валежника, подлые природные ловушки под ногами. Он очень быстро выдохся, сделал привал на пушистом травяном ковре в низинке. Развязал вещмешок, достал краюху черного хлеба, сало. Ножа не было – хлеб ломал руками, от сала откусывал. Только здесь дошло, что проголодался как черт! Ел с жадностью, давился, собрал с салфетки все крошки, отправил в рот. То, что осталось, аккуратно завернул, убрал в мешок. Чуткое ухо уловило журчание ручейка – отправился в дорогу. Источник вытекал из-под приземистой скалы, бежал по извилистой канавке. Егор от души напился, вернулся на травку. Закурил – закружилась голова. Пристроился на бок, продолжал курить. Глаза закрылись сами собой – крепкий сон сморил. Ведь он почти не спал перед освобождением, ворочался, много думал. Хорошо, что папироса упала в траву, не сожгла одежду…

Сны в последние годы перестали быть снами – были отрывками из реальной жизни. Чем это объяснялось? Словно хронику смотрел. Вспышки воспоминаний из детства, мамины руки, велосипед, у которого оборвалась цепь, он катился с горки и орал. Ничего не сломал, въехал в заросли крапивы, где и застрял. Это было незабываемо! Первый жизненный опыт, когда болит ВСЕ. Мама чем-то мазала, ужасалась, а отец смеялся – мол, ничего страшного, сплошная польза. Отец погибнет через год на КВЖД – когда китайцы пытались забрать у Советского Союза кусок железной дороги, проходящий по Маньчжурии. Он командовал полком, прибывшим из столичного региона для пополнения тамошних сил, погиб в первом же бою, когда неподалеку разорвался китайский снаряд… Мама умерла в сороковом, когда Егор вернулся после ранения с Финской войны. У нее была запущенная форма рака, а он никак не мог появиться раньше! Старшая сестра умерла в результате несчастного случая, старший брат пропал без вести в боях на Халхин-Голе в 39-м. Осталась квартира в центре Москвы – жил и еженощно отбивался от семейных призраков… До войны успел поработать в милиции, куда взяли по знакомству, хотя работа была не из легких. В армию уже не брали – слишком крепкую контузию получил. Но в 42-м все же взяли, когда фашист рвался к Волге и Дону. Просился в разведку, но номер не прошел. Командовал артиллерийской батареей в звании старшего лейтенанта. Эти видения мелькали ночами особенно часто. Лавина огня накрывает батарею, он ничего не помнит, затем выкапывается, задыхаясь, блуждает, оглушенный, по разгромленной позиции. Орудия – в металлолом, все расчеты мертвы, с трудом находит двух тяжелораненых. У самого ни царапины, только звон в ушах… Визжит радистка Таня в блиндаже, которую пытается изнасиловать пьяный начальник тыла дивизии подполковник Саврасов. Два удара в челюсть этому спесивому ублюдку, Таня убегает. Никто не вступился, даже запуганная радистка не замолвила словечко. Вердикт полевого трибунала суров: высшая мера. Умные люди потом объяснят: есть закон и есть справедливость. Штуки диаметрально противоположные. А закон ты, приятель, извини, нарушил. Впрочем, расстрел в последний момент заменили штрафбатом. Действительно, зачем убивать просто так, если можно убить с пользой? Важная в тактическом плане высота, несколько рядов колючей проволоки, «которезы» бьют в упор. Катится лавина орущих что-то страшное штрафников – все, как один, офицеры, осужденные за мелкие воинские преступления! Выжить не должен был – ведь почти никто не выжил. Но отчего-то уцелел. Колючку в итоге прорвали, несколько человек добежали до вражеской траншеи, били фашистов остервенело – руками, штык-ножами, малыми пехотными лопатками… В этой траншее Егор и очнулся – снова оглушенный, засыпанный землей… Везунчик? Любимец Бога? Проверять почему-то не хотелось. Кровью искупил свою страшную вину, вернулся в кадровую часть. Но стало как-то заносить (в прямом, слава богу, смысле), проблемы с вестибулярным аппаратом. Комиссовали до окончания войны, вернулся в столицу. Это были нормальные годы. МУР, дослужился до старшего оперуполномоченного, выкорчевывал с корнем бандитскую заразу. Думали, война закончилась – дышать станет легче. Но легче не становилось, взялись за «космополитов», прославляющих западный образ жизни, за врачей. Но все равно как-то жили и работали. Даже женился. Статная, надменная, недоступная, работала секретарем в прокуратуре. Отшивала всех подряд, даже людей с интересными погонами. Но чем-то подкупил обаятельный опер – размякла, согласилась сходить в загс. Галина и познакомила через друзей с Мишкой Кузнецовым – молодым, но уже известным хирургом из кремлевской больницы. Услуга, оказанная Мишке, ничего не стоила, но тот божился, что никогда не забудет. Как-то сдружились, ходили в гости друг к другу. С Галиной через год развелся, стали чужими, но Мишка Кузнецов так и остался в друзьях.

Все оборвалось в начале 49-го. «Дело врачей» набирало обороты, следователи МГБ лезли из кожи вон перед начальством, дела фабриковались на пустом месте. То, что Мишку возьмут, шепнул знакомый из органов (не все там были последними сволочами). Кинулся к другу, мол, давай – предупрежден, значит вооружен. Есть укромное место, отвезу туда – отсидишься, потом что-нибудь решим. Мишка, узнав последние новости, не поверил, потом сник, бормотал про судьбу, от которой не сбежишь. Чертов фаталист! Но как-то уломал, скрылись в ночи. Обоих взяли на выезде из столицы – получили чей-то сигнал! Сопротивляться не имело смысла. Только отяготил Мишке деяние – вместо того чтобы вывести из-под удара… Судили раздельно, по разным статьям. Мишка поехал на Колыму – прав оказался насчет судьбы. Егора судили по 58-й – часть 10 УК РСФСР – «контрреволюционная агитация и пропаганда». Самая «гибкая» статья уголовного кодекса. Людей по ней привлекали не только за прямые действия, но и за «недонесение» или «связь с преступниками». Пытался помочь другу, спрятать – значит, «сочувствие врагу народа», то есть антисоветская деятельность. Говорил, что дело сфабриковано, – значит, «распространение клеветнических измышлений». А если знал о преступлении, но не сообщил – тогда «недонесение», то есть добавляется статья 58–12. Следователь по фамилии Рудгер, знавший назубок советское право, сообщал об этом обстоятельно, неторопливо, с какой-то затаенной мстительностью вглядываясь в лицо Егора. По статье 58–10 давали от шести месяцев до десяти лет. Видно, сжалилась судья, выписала восемь. И поехал, слава богу, не на Колыму, а в Новосибирскую область…

Сны про зону не снились. Не так уж давно это было, не успел еще соскучиться…

Егор очнулся через полтора часа, вскочил, ошарашенный. Какого черта! Ничего не изменилось, только солнце заметно продвинулось по небосклону да комары искусали лицо. Сел на колени, потряс чугунной головой, стал собираться. Что-то затянулся у него послеобеденный отдых…

Глава третья

Старший лейтенант уголовного розыска Алла Барышева сидела у себя в кабинете и отрешенно смотрела в окно. Видимо, туда, на дерево, упорхнула мысль, внезапно пришедшая в голову. Мысль была ценная, но махнула хвостом и испарилась – и где ее теперь искать? Недавно всем составом вернулись из «Черного камня», откуда на свободу отбывала очередная партия амнистированных. Такая публика, что клейма ставить негде, – во всяком случае, большинство. Такие, как правило, далеко не уезжают – возвращаются к старому: грабят, насилуют, убивают – и попадают обратно, если их, конечно, удается поймать! Если умные, разбегаются по стране, сбиваются в банды и творят чудовищные вещи. Кто придумал эту амнистию? И до нее было трудно, невыносимо трудно – преступность в послевоенные годы взлетела до небес. А теперь стало просто невозможно…

Коллеги Чепурнов и Горобец спорили всю обратную дорогу: как долго эти живописные экземпляры продержатся до следующей посадки? Тимофей Чупурнов ставил на неделю. Более рассудительный Горобец пытался анализировать: мол, продержаться могут даже меньше – лишь бы из района свалили. Им и без этих животных работы хватает. Но один из этой шестерки был вроде нормальный: бывший мент или что-то в этом духе. Ему-то с чего куда-то влипать? Отклеится от теплой компании – и уж точно в одном вагоне с ними не поедет. Еще один был какой-то невнятный, мутный: вроде в авторитете, но не блатной – худой такой, рослый, с водянистыми глазами. Тоже непонятны его дальнейшие действия, скорее всего, уедет без приключений…

Кабинет – это было громко сказано. Клетушка три на три, но с окном, и вполне помещался стол, стулья и даже пара шкафов с ценной документацией. Алле нравилась ее каморка, здесь было уютно, птицы чирикали за окном. Райотдел милиции находился в центре Болотнинска, на улице Красных Бригад, – между райисполкомом и райкомом партии. Милиции выделили неплохой трехэтажный особняк купца Крапивина – окруженный забором и с вместительным двором. Купца-кровопийцу расстреляли в 20-м, здание передали детскому дому, потом, видимо, поняли, что погорячились, и в него переехал районный совет народных депутатов. Народные избранники заседали в особняке до 48-го года, пока не потекла крыша, после чего переехали в новые помещения на соседней улице Ленина. Здание отдали милиции. Крышу кое-как залатали, но все-таки советовали почаще поднимать глаза к потолку – мало ли что. Уголовному розыску выделили дальний конец коридора. «Гнилой угол», – шутили сотрудники. Два помещения с одной стороны коридора – кабинеты начальника УГРО и его заместителя, на другой стороне – комната оперов, куда просторнее. Все сидели практически рядом, двери не закрывали. Ну точно – гнилой угол…

Алла прислушалась. По коридору кто-то пробежал – но не по их душу. За стенкой что-то упало, завозилось. Лукьянов что-то выронил из шкафа. После смерти Алексея его назначили начальником отдела (до этого занимал должность заместителя, а Алла бегала в операх). Продвижение по службе, может, и значительное, но и риск получить из-за угла бандитскую пулю – куда выше. Так что сомнительное продвижение по карьерной лестнице. Алла насторожилась – не зайдет ли? Честно говоря, не хотелось. Лукьянов был нормальным мужиком, и ментом он был нормальным, но стал как-то откровенно приударять, и это Алле решительно не нравилось…

Лукьянов покинул кабинет, но зашел, слава богу, к операм, а не к ней. Те как раз прекратили спорить про амнистию, Горобец жаловался на своих отпрысков, двое из которых (а всего было трое) первого сентября идут в школу, а к этому событию даже нет времени подготовиться. Что-то купить для школы, морально натаскать подрастающее поколение. Второй и третий классы – это не шутка – время, когда начинает формироваться личность. Жена плотно занята на работе, он тоже вкалывает, бабушка уже сходит с ума от своей непрекращающейся «повинности». «Хоть бы один выходной», – жалобно тянул Горобец. «Хоть бы полвыходного!» – смеялся Тимофей Чепурнов – пареньку недавно исполнилось 23 года, и он пока был так далек от всего этого…

Помалкивал Аристархов Федор Кузьмич – еще один сотрудник уголовного розыска. «Самый ценный», – шутили коллеги. Федор Кузьмич был хромой и старый, давно отслуживший свой срок службы, но оставленный в отделе из жалости и от отчаянного кадрового голода. Худой, морщинистый, вечно бледный, он назойливо напоминал Кощея из страшных сказок. Носил очки, ходил с палочкой. Добраться до работы и подняться на третий этаж уже было проблемой – старику, пришедшему на службу, требовался отдых. Но он был неплохим работником, много знал, имел хорошие отношения с Алексеем. К Лукьянову относился сдержанно – особенно в роли начальника, словно присматривался к нему.

Хлопнула дверь в коридоре, донесся рык начальника райотдела подполковника Бурового. Алла вздрогнула. Дальнейшее рычание заглушила закрывшаяся дверь. Товарищ Буровой отчитывал кого-то по телефону. Это был большой минус – находиться с руководством на одном этаже, пусть и в разных концах коридора. Еще не так давно у Ильи Константиновича был отличный кабинет на первом этаже, в который залетела граната. Кто бросал, не засекли – окна выходили на бурьян. Подполковника в кабинете не оказалось – вышел незадолго до этого. Решетки на окнах не спасли – ячейки были крупными. Из-за склочного характера у подполковника было много недоброжелателей в уголовной среде. От мебели в кабинете ничего не осталось, пострадали документы в шкафах. Сейф с ценными бумагами, к счастью, не пострадал. Буровой ругался, как портовый грузчик, даже не скрывая испуга. После этого кабинет начальника перенесли наверх, резонно посчитав, что не всякая граната долетит до третьего этажа…

Прошло два месяца, а Аллу по-прежнему трясло. Когда сообщили о смерти Алексея, ей-богу, чуть не застрелилась. Ноги подкосились, села. Так и сидела, пока не подняли и куда-то не повели. Что-то говорили, доходило плохо – мол, выловили в Казанке, в паре километров от райцентра вниз по течению. Похоже, оступился, упал, ударился головой о камень – течение и подхватило. Пока несло, бился о перекаты, о подводные камни, оттого тело такое изуродованное… Полная чушь – на чуши сидит и чушью погоняет… Она извлекла втиснутое между страницами фото, положила перед собой. Алексей смотрел на нее ясными глазами, улыбался. У него была такая подкупающая улыбка – если в этот момент не сидел в засаде или не допрашивал преступников… Это было невыносимо, снова затрясло. Алла глубоко вздохнула, сунула фото обратно. Этот снимок трехлетней давности, уже изрядно выцветший, всегда находился под рукой…

В глазах опять образовалась предательская влага. Она выхватила из папки несколько исписанных листов, стала обмахиваться, как веером. Влага подсыхала. До следующей минутки слабости… Извлекла из ящика стола зеркальце, стала придирчиво разглядывать отражение. Ну что, свет мой зеркальце, скажи… Жуть в полосочку. Какие тут тридцать два – все сто тридцать два! Кожа серая, лицо осунулось, в глазах тоска дремучая, под глазами черные круги. Баба-яга в тылу врага! Десять серий, и все военные! И что-то подсказывало, что так теперь будет всегда, а то и хуже с каждым днем…

В коридоре скрипнула половица. Алла вздрогнула, бросила зеркальце в ящик – будто делала что-то недозволенное. В косяк постучали, высунулся Лукьянов, смерил свою заместительницу настороженным взглядом.

– Я войду?

– Да, Гена, сделай милость. – Алла глубоко вздохнула и вернулась в относительную норму. Капитан Лукьянов как-то крадучись вошел в кабинетик, сел напротив – со всеми мерами предосторожности. Стулья в заведении были старые, колченогие и разваливающиеся. Садиться надо было крайне осторожно. Не далее как вчера Тимофей Чепурнов, потеряв бдительность, плюхнулся со всей дури – и в итоге ржали так, что стекла тряслись. И даже Алла украдкой улыбнулась. Тимофей стонал от боли, прибежал подполковник Буровой, разорался и пообещал вычесть у Тимофея из жалованья за злонамеренную порчу казенного имущества.

– Ты снова? – мрачно спросил Лукьянов. – Я, в смысле, про твои глаза, которые опять на мокром месте.

– У меня мужа убили, – буркнула Алла и отвернулась.

– Аллочка, перестань… – Он смотрел с жалостью, но под этой жалостью читался вполне понятный интерес. – Прошло два месяца, а ты никак не можешь прийти в себя. Выбирайся из этого болота, тебе же лучше будет. Алексей был моим лучшим другом – ты знаешь, мне тоже хреново, порой бывает так хреново, что ад какой-то… Просто не рассказываю тебе… Но надо жить, надо работать… И знаешь, многое говорит за то, что это все-таки не было убийство. Алексей оступился, упал в воду… Предположительное место падения нашли, там действительно легко оступиться. Мощный омут в пяти метрах от берега, его, скорее всего, засосало, выплыть не смог… Прости, что об этом говорю, но мы с тобой вроде не трепетные барышни, нет?

– Но что он там делал, на реке?

– А я откуда знаю? – удивился Лукьянов. – Это, вообще-то, твой муж. Вы точно не ссорились перед этим?

– Нет, мы никогда не ссорились… Ну, бывало, ругались, но это же другое. Чтобы обижаться, дуться – да никогда. Дольше двух минут ни одна ссора не длилась…

– Так, стоп, – спохватился Лукьянов. – У кого-то опять глаза набухают. То, что мы сейчас говорили, уже обсуждалось раз восемь. Зачем опять? Давай зайду к тебе сегодня после работы? – перешел Геннадий к главному вопросу. – Без всяких пошлостей, не думай, – поспешил он внести сомнительную ясность в свое предложение. – Просто посидим, поговорим, чай попьем. Я вафельный тортик принесу…

– А жену с собой возьмешь? – Алла криво усмехнулась. – Точно, приходите вместе с Валентиной, посидим, я варенье достану…

– Алла, ну зачем ты так? – расстроился Лукьянов. – Я же по-доброму.

– Так и я не со зла, – вздохнула Алла. – Гена, не надо, пожалуйста, очень тебя прошу. Я же вижу, как ты на меня смотришь, какие намеки делаешь. Не стоит, Гена, пустое это – вон даже Тимофей с Горобцом что-то замечают. Мы же с тобой друзья – или я уже чего-то не понимаю? И не забывай, ты теперь наш начальник и мы должны равняться на твой светлый образ…

Слово «дружба» в исполнении женщины – самое страшное для мужчины. Лукьянов погрустнел – и, видимо, решил взять отсрочку.

– Ладно, Алла Викторовна, – вздохнул он. – Ты понимаешь все превратно, но бог тебе судья. Давай к делам нашим скорбным…

Но даже о делах не удалось поговорить. Из комнаты оперативников донесся шум, и на пороге возник старший лейтенант Юрий Горобец – 35-летний крепыш с десятилетним опытом работы в органах. Прибыл в родной Болотнинск после ранения на фронте, здесь и остался. Быстро женился, строганул первого мальца, затем второго, а совсем недавно – третьего, поскольку бог троицу любит.

– Тук-тук, товарищи командиры, разрешите? – Он вошел, и в крохотном помещении стало невыносимо тесно. – Худякова звонила, товарищ капитан, божится, что знает, где сидит Рамзай.

Наступила пауза. Лукьянов недоверчиво сверлил глазами Горобца. Ну еще бы, каждый охотник желает знать, где сидит Рамзай!

– Подожди, Юрец, давай сначала и помедленнее. Худякова… Это Любка, что ли?

– Она самая, Геннадий Петрович, известная в городе куртизанка. Я ее тут подцепил, когда она в гостинице пыталась клиента обчистить, и теперь она моя. Ну, в смысле, информатор мой. Любовь Анатольевна Худякова – проститутка в третьем поколении, лучшая, можно сказать, в профессии, гм… Информация – через третьи руки, ее сотоварку Жасмин – Тюрину Авдотью Яковлевну. Тюрина была у пацанов Рамзая – не сама, понятно, там оказалась, привезли. А когда наигрались – увезли обратно. Видно, плохо обращались с Жасмин, девушка обиделась, ну и… В общем, вчера банда Рамзая сидела в Луговом – адреса она не знает, но хата аккурат напротив силосной башни, говорит, другой там нет. По ощущениям Жасмин, злодеи засели на этой хазе прочно, уходить не собирались. Но это было вчера.

Лукьянов задумался.

– Спешу добавить, командир, – сказал Горобец, – Худякова трепать не будет – не та фигура. Знает, что ложный треп – в ее пассив. Видимо, Тюрина была убедительна, повествуя нашей героине, как ее терзали пацаны Рамзая.

Запрягали долго. Алла слушала с открытым ртом. Ориентиры в голове со скрипом перестраивались.

– Так какого мы еще здесь? – проворчал Лукьянов, вставая со стула. – Так, товарищи, горячку не порем, все делаем быстро, но вдумчиво. Нам ляпы не нужны, и так уже наделали. Собираем народ – мы и еще парочка нарядов. Буровому я доложу.

– Товарищ капитан, а одеваемся по форме? – донесся из коридора голос Тимофея.

– Обязательно, – хмыкнул Лукьянов. – При полном параде и никак иначе. Пусть все видят, что мы из милиции. Буденовку не забудь, Тимофей, – и звезду на ней поярче… Ты дурак, нет? – зашипел он. – Что за вопросы?

Молодому оперу было простительно, без году неделя в органах. Пусть в чем-то и смышленый, но порой такие вопросы задает… Суета нарастала постепенно – сперва ходили, потом забегали. Метался по кабинету подполковник Буровой: взять Рамзая! Дежурные наряды торопливо переоблачались в штатское. Колонна выступила через четверть часа – ГАЗ‑67 с операми и старенькая полуторка-будка без опознавательных знаков. Луговое – маленький поселок, примыкающий с юга к Болотнинску. Во времена проклятого царизма там перерабатывали лен, имелось небольшое прядильное производство. Сейчас остались только механические мастерские с ограниченным количеством работников. Жители поселка ездили на работу в райцентр – не такой уж крюк, через лесок – и уже предместья Болотнинска. Как на пожар не гнали, незачем гражданам пугаться. Газик тащился со средней скоростью, скрипя всеми рессорами. Будка следовала сзади, на стометровой дистанции, – словно она тут и ни при чем. У Рамзая везде могли быть глаза и уши. Жизнь научила сдерживаться, не нестись сломя голову. Лукьянов крутил баранку, сжал губы, подался вперед. Недостойные мысли отошли на задний план. Впрочем, иногда он косил на сидящую рядом Аллу, та делала вид, что не замечает этих «ничего не значащих» взглядов. На закорках подпрыгивали Горобец и Тимофей, оба как-то загадочно молчали.

Болотнинск был довольно крупным населенным пунктом. Тысяч сорок населения, растянут в оба конца от железной дороги. Высотного здания – ни одного, не считая элеватора. Максимум трехэтажные строения. 70 процентов построек – частный сектор. В центре – старые купеческие дома на улице Ленина, Советской, Красных Бригад, приличные дореволюционные постройки, новые здания, возведенные уже при советской власти. Все как положено – пара домов культуры, Центральный парк, стадион. Подальше от центра – здания похуже, барачные кварталы, вездесущий частный сектор. Улицы запутывались, соединялись переулками и земляными проездами. Прямо в городе попадались овраги, перелески, огромные пустыри, заваленные мусором.

Лукьянов вел машину короткой дорогой, срезал какими-то «огородами». Тряслись по сухому вздыбленному грунту. Приближение осени уже чувствовалось, но дождей не было больше недели, земля высохла. Проехали шумный детский сад за решетчатой оградой. Дети орали, гонялись друг за дружкой. Воспитательницы тоже орали и гонялись за детьми. Алла провожала глазами эту буйную «пузатую мелочь». Возвращались воспоминания. Она всегда хотела детей. И Алексей хотел. Мечтали, лежа рядом: ну еще год, может быть, два, заведем пару карапузов, пусть бегают по комнатам, украшают жизнь. «Может, сейчас?» – задавались вопросом. А вдруг кого-то из них убьют? Алла соглашалась: ну да, если ее убьют, то родить она точно не сможет. А если родит, а потом убьют – тоже не здорово. На родных детей не взвалишь, оба – хронические сироты. Придется Алексею коляску повсюду таскать – в засады, в облавы… Смеяться было хорошо – не зная, как обернется жизнь…

– Ты снова? – ворчал Лукьянов, бросая на нее косые взгляды.

– Нет, нормально, – буркнула она. – Все в порядке.

– Знаю твое «все в порядке»… Слушай, сейчас наверняка будет буча… если куртизанка не соврала. Ты бы не лезла под пули, ладно? Мужиков хватает, уж как-нибудь справимся.

– Отвали, – поморщилась Алла. – Сама разберусь.

Рамзай – это, конечно, жестко. Такому нечего терять, руки не поднимет. Лютый главарь банды уголовников – урка со стажем, хитрый, изворотливый, коварный. Сидел за убийство, каким-то чудом вышел в 51-м. В страхе держал район, брал магазины, сберегательные кассы. Бандиты действовали дерзко, предельно жестоко. Ходили слухи, что недавно его войско пополнилось амнистированными – такими же психами, как он. Последняя акция, где отличились его головорезы: нападение на автобус четыре дня назад. ЗИС‑8 после окончания рабочей смены вез рабочих мясокомбината из Заболотного в райцентр. В этот день выдавали зарплату. Знали ведь, паршивцы! Остановили на лесной дороге, водителя застрелили, автобус загнали в лес – а там уж работали без спешки. Предложили добровольно все ценное выложить. Возмутился бухгалтер комбината – мужчина с большим опытом, но не очень умный. Ему приставили пистолет к голове и выбили мозги – под вопли пассажиров и пассажирок. Дальше пошло веселее – народ активно опустошал сумки и карманы. Больше никого не убивали, не насиловали, но страха нагнали большого. Закидали награбленное в мешок и ушли в лес. Свидетели дружно описывали главаря – черного, небритого, говорящего с небольшим акцентом – матерого уголовника-рецидивиста Рахманова Анвара Рахимовича по кличке Рамзай…

Спешивались на краю поселка, за садами и огородами. Силосная башня возвышалась на другом конце улицы, на нее и настраивались. Здесь, на краю поселка, проходила грунтовая дорога. Газик остановился под сенью разросшейся рябины и сразу оказался замаскированным оранжевыми лепешками. Грузовик – чуть дальше. Из кабины вышли двое в гражданском, направились к будке с кузовом. Над оградой из штакетника возникло морщинистое лицо старушки.

– Мальчики, вы картошку привезли? – спросила она.

– Точно, мать, – подтвердил один из мужчин, – молодую – позапрошлогоднюю. Ты бы в дом ушла, не маячила тут.

Из кузова выпрыгивали мужчины в штатском, с автоматами ППШ. Подбежал Лукьянов, стал энергично командовать: четверым – обойти поселок, перерезать преступникам путь к отступлению. Остальные – за ним. Разбиться на две группы, воспользоваться переулками. Старушка, крестясь, пятилась в дом. Нет, это не привезли картошку… Поселок был сравнительно безлюден – рабочий полдень. Тунеядцев в стране было мало, все работали. Жилой сектор лежал в низине, где-то справа краснели полуразрушенные кирпичные мастерские с бравурным призывом под крышей: «Чтобы лучше жить, надо лучше работать!» Сотрудники с автоматами, как тараканы, растекались по поселку. Оперативники шли первыми. Залегли за оградой на задворках, выжидали. Дом был старый, участок зарос бурьяном. Но баньку недавно топили: в поленнице лежали свежепорубленные дрова. В чурку был воткнут топор. В округе стояла тишина – неплохое местечко для временной «лежки». В доме кто-то присутствовал – подрагивали занавески, на крыльце валялись стоптанные сапоги. Отворилась дверь, вышел мужик в тельняшке и пиджаке, отправился, что-то насвистывая, по дорожке в сортир. Оперативники напряглись. Мужик продефилировал мимо скорчившегося за бочкой Тимофея Чепурнова, вошел в покосившийся «скворечник». Тимофей высунулся, отыскал взглядом своих, подмигнул. Лукьянов показал ему кулак: сгинь. Из сортира доносились не самые приятные звуки. Терпели, ждали. Вышел мужик в тельняшке, он снова что-то насвистывал. С облегчением – и спи спокойно, дорогой товарищ! Горобец, служивший на войне в разведке, бесшумно набросился сзади, сдавил предплечьем худую шею. Мужик затрепыхался, задергал руками. «Придуши, но не убивай», – изобразил Лукьянов жестами. Горобец в знак согласия кивнул, не стал доводить дело до греха. Жилистое туловище сползло ему под ноги. И все бы ничего, но так некстати заскрипела входная дверь! Тот, кто вывалился на крыльцо, был точно не слепой.

– Рамзай, мусора! – заверещал он.

Да мать же вашу за ногу! Вот кто виноват? Да никто, глупая случайность! Загремели выстрелы, забился в судорогах ППШ. Член банды, вышедший на крыльцо, бросился обратно в дом, шарахнулся, когда его опередили пули, вывернули с мясом дверную обивку. Он отлетел куда-то в сторону, стал заползать под крыльцо. Фигуры милиционеров перебегали по бурьяну, вели огонь. Отстреливался тип под крыльцом – бил одиночными из пистолета. В доме разбивались стекла, прогремела ответная очередь из автомата. Вскрикнул милиционер, упал в траву, схватился за простреленную ногу. К нему мгновенно поползли двое, стали оттаскивать. Пострадавший закатывал глаза, шутил из последних сил:

– Мужики, бросьте, все нормально… Я часто прихожу домой с пулевыми ранениями…

Вдруг очнулся мужик в тельняшке, недавно посетивший туалет. Вскочил с выпученными глазами, заорал, как припадочный. Стал метаться, ничего не видя, – словно курица с отрубленной головой. Он врезался в баню, побежал в другую сторону, протаранил поленницу. Со страшным криком вырвал топор из чурки. Прорезалось зрение. С перекошенной мордой, матерясь со страшной силой, помчался на Горобца, оказавшегося ближе всех. Горобец вбивал в него пулю за пулей. Тот не добежал каких-то нескольких шагов, повалился, весь окровавленный.

Творилось какое-то светопреставление. Милиционеры отвлеклись на раненого товарища, пришлось работать операм. Алла лежала в бурьяне, целилась в окно, откуда раздавались автоматные очереди. Дважды выстрелила – не попала. Мимо пробежал Лукьянов, распростерся на заброшенной грядке. Вскочил на колено, открыл беглый огонь по окну. Попал или нет, но огонь прекратился. Он пробежал еще немного, но решил не рисковать, залег. Бандит под крыльцом уже отмучился – лежал вниз головой, растопырив конечности. Внезапно удар кованым сапогом распахнул входную дверь – на крыльцо вывалился коренастый тип в фуфайке, стал поливать огнем из ППШ, злобно сверкая глазами. Тимофей Чепурнов уж было поднялся – передумал, сплющился, как камбала. За спиной у автоматчика прошмыгнули двое, скатились с крыльца, бросились за угол. До калитки им было метров двадцать. Автоматчик прекратил стрелять, прыжками бросился за своими. Все произошло стремительно, и ведь они могли прорваться! Все трое вывалились за калитку – и мгновенно попали под кинжальный огонь! Не зря Лукьянов отправил группу в обход. Пули рвали бандитов, они дергались, как куклы на веревочках, обливаясь кровью. Падали в порядке живой очереди – повалились все.

– Мужики, отлично! – выкрикнул Лукьянов. Приподнялся, поводил зачем-то носом.

Над участком нависла оглушительная тишина. Кричали люди – но где-то далеко, на соседней улице. Кричали, чтобы звонили в милицию. Вот же чудаки… Кажется, все закончилось. Лукьянов встал, придерживая пистолет второй рукой, повел стволом. Пятерых завалили – видимо, столько и было. Алла тоже стала подниматься. Ладно, выжили – и слава богу…

– Юрец, Тимофей, давайте в обход дома, убедитесь, что там все чисто, – махнул стволом Лукьянов. – Эй, парни, вы здесь оставайтесь!.. Силантьев, ты живой?

– Живой, Геннадий Петрович… – слабым голосом отозвался подстреленный. – Но давайте со мной что-то делать, а то эти криворукие даже кровь остановить не могут…

– Держись, Силантьев, – бросила Алла. – Санитарная машина должна подойти, она уже в поселке…

– Да неужели? – простонал милиционер. – Вы знали, что меня подстрелят?

– Не тебя, Силантьев, – наставительно сказал Лукьянов. – Но имелось опасение, что кого-то в этой заварушке обязательно подстрелят – не своих, так чужих. Уж извиняй, тебе не повезло… Пойдем, Алла Викторовна, – он задержал на сотруднице взгляд, – полюбуемся на мертвого Рамзая.

Они едва дошли до калитки, как с улицы донесся тревожный крик:

– Товарищ капитан, здесь нет Рамзая!

– Черт, он в доме остался! – Лукьянов встал как вкопанный.

Если бы так! Чепурнов и Горобец уже отправились в обход дома, двигались между задней стороной и соседской оградой. Пистолеты держали наготове, внимательно смотрели по сторонам. И все же проворонили! Жилистый чернявый мужчина скатился с крыши, ловко спрыгнул в густую траву, перекатился, вскочил. Он оказался за спинами у оперов! Это была ошибка, роковая ошибка! Те еще оборачивались, а он уже стоял, целился из армейского ТТ. Свинцовая щетина, злые глазки с азиатским разрезом. Рамзай! Отправил своих головорезов, чтобы отвлекли внимание, сам выбрался на крышу… В глазах у Тимофея заметался страх, в глазах Горобца – досада и растерянность. Рамзай первым открыл огонь, палил густо, в упор. Пули выбивали из тел фонтанчики крови, падали на землю пистолеты…

Дальше было как в тумане. Алла и Лукьянов что-то кричали, спешили обратно. Алла споткнулась о какую-то доску, чуть не расквасила лоб. Лукьянов подхватил ее под локоть, куда-то отшвырнул. Рамзай улепетывал, как заяц, меняя на бегу обойму, перепрыгивал через заросшие грядки. Милиционеры оставили в покое раненого товарища, метнулись наперерез. Рамзай, не останавливаясь, выпустил в них всю обойму, не попал, но панику навел. Милиционеры ползали по траве, искали потерянное оружие. Лукьянов прыжками несся за беглецом, вел огонь. Но разве можно попасть, когда все время бежишь? Алла семенила, тоже палила из табельного макарова. Рамзай петлял, приближался к плетню, за которым обрывались участки и начинался глубокий овраг. Алла запыхалась, встала на колено, чтобы сменить обойму. Лукьянов не стрелял, широко расставил ноги, целился.

– Стреляй! – взвизгнула Алла.

Но прошли еще невероятно долгие три секунды, прежде чем Лукьянов плавно потянул спусковой крючок. Рамзай ускорял бег, чтобы перемахнуть препятствие, взмахнул руками – и повис на плетне головой вниз, как переброшенный свернутый ковер. Даже с расстояния было видно, как с него сочится кровь. Алла облегченно выдохнула.

– Фу, Гена, ты молодец…

– У лучших учились, – буркнул Лукьянов, убирая оружие в кобуру. – Ладно, пусть висит, потом уберем…

Жаждущие уже занимали очередь – откуда-то взялась черная хищная птица, тяжело махая крыльями, опустилась на плетень рядом с мертвецом, просто сидела, глядя по сторонам выпуклыми глазами. Дескать, мое, застолбила…

Грудь сдавила тяжесть, сердце щемило. Алла побежала обратно, задыхаясь и спотыкаясь. Повернула за угол, встала как вкопанная. Голова закружилась, пришлось опереться о стену. Это не укладывалось в голове, этого быть не могло! На траве лежали два окровавленных тела, напичканных свинцом. Алла заставила себя подойти, опустилась на колени. У самой лицо помертвело, кожа становилась деревянной. Юрка Горобец был мертв, три пули в области сердца. Жизнь отца троих детей оборвалась просто на пустом месте! Был, и вот уже нет… В глазах сохранилась бескрайняя досада, они пронзительно смотрели в небо. Чепурнов подрагивал, что-то хрипел, кровь выходила толчками из горла. Ногти, которые он стриг сегодня утром по дороге в колонию, царапали землю.

– Медиков, скорее! – взвыла Алла, подползая к Тимофею. Склонилась над парнем, не зная, чем ему помочь. Те же три пулевых отверстия на уровне груди, кровь ничем в полевых условиях не остановить… Глаза паренька затягивала болотная пелена, движения становились медленнее. С тяжелым вздохом опустился в траву Лукьянов, закрыл лицо руками…

Медики прибыли быстро – капитан позаботился, чтобы они отправились за колонной. Не понадобятся – вернутся, ничего страшного. Подбежали люди в белых халатах и с носилками, стали перекладывать Тимофея. Потом кричали перед погрузкой в машину: похоже, парень скончался, не подает признаков жизни! Надо в первую очередь другого везти, у которого нога прострелена!

Это было очень тяжело. Помутилось что-то в сознании. Омертвевшая, заторможенная, Алла смотрела, как уносят Горобца, потом оперлась на руку Лукьянова, куда-то с ним потащилась. Дышать было трудно, воздуха не хватало.

Обратная дорога в памяти почти не отложилась. В райотдел пришла страшная весть: санитарам не показалось, что Чепурнов умер, – так и есть. Несовместимое с жизнью количество свинца в организме. В Луговом работали эксперты, милиция оцепила участок. Тела мертвых бандитов бросали в санитарную машину, везли в морг. Банда Рамзая была полностью уничтожена. Потеряли двоих (с половиной – считая раненого милиционера). Потери для отдела – ужасные. Раньше-то работать было некому, а кто теперь будет? Застыл с остекленевшими глазами Федор Кузьмич Аристархов, растерянно смотрел на пустые столы, за которые уже никогда не сядут его коллеги. Задрожали губы у старика, выкатилась скупая слеза…

Алла уронила голову на свой стол, закрылась руками. Рыдания трясли, сопли текли. На цыпочках вошел Лукьянов с растерянным, каким-то потемневшим лицом, помялся, положил руку на ее плечо. Алла злобно дернулась: отстань со своими нежностями! Лукьянов на цыпочках удалился, сообразил, что время не то. Возник в дверях внушительный, грузный подполковник Буровой – собирался, видно, высказать все, что думает. Но стушевался, угрюмо посмотрел на плачущую женщину, повернулся, тихо ушел.

Примерно через полчаса Алла с Лукьяновым сели в машину, поехали извещать родственников погибших сотрудников. Ведь больше некому. Плакала 17-летняя сестра Тимофея, которую он всячески оберегал от того, что творится на улице. Взялась за сердце мама – еще не старая, видная моложавая женщина, но постаревшая за какие-то пять минут. Ссутулилась, побрела в другую комнату, откуда завыла страшным воем, исполненным невыносимого горя…

Вероника Горобец даже не понимала, что хотят сказать эти люди – коллеги ее мужа. Дети постарше играли у себя в комнате, третий – совсем еще кроха – подпрыгивал в детской кроватке, гугукал и широко улыбался. Алла обняла Веронику, что-то зашептала. Вероника вырывалась, возмущалась, спрашивала одно и то же: где ее муж, что вы тут такое говорите? Это он вас попросил меня разыграть? Но она не настроена воспринимать такие шутки! Улыбалась, пытаясь шутить, потом села на кушетку, окаменела, впилась мутными глазами в стену… Потом поднялась. Она не плакала, просто блуждала по квартире, запинаясь о какие-то предметы, бормотала, что нужно сделать ремонт, они с Юрой хотели снести вот эту стенку, и он даже получил на то разрешение в райисполкоме…

Это было страшно, Алла прекрасно понимала, что это такое. Ясное понимание еще не приходило, люди цеплялись за последнюю надежду – дескать, это шутка, розыгрыш, сон, ошибка… А потом наступит самое страшное, когда ты полностью осознаешь утрату и горе захлестнет так, что нечем будет дышать…