Read the book: «Дневник пути Карлоса. Том IV. Не превращая сердце в поле боя...»

Глава

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ.

Можно очень любить человека — и всё равно пытаться его переделать.

Можно заботиться о близких, отдавать им время, силы, деньги, защищать их от трудностей и при этом незаметно начать решать за них, как им правильно жить. Можно быть сильным, ответственным, привыкшим справляться со всем самостоятельно — и однажды обнаружить, что труднее всего даются не большие испытания, а обычный разговор, в котором тебя не понимают.

Автору понадобилось много лет, чтобы начать замечать это в себе.

Он привык опираться на силу. Она помогала ему проходить трудные периоды, работать, воспитывать детей, принимать решения и подниматься после падений. Он умеет собраться, когда нужно. Умеет терпеть, преодолевать, защищать. Долгое время ему казалось, что именно так и должен жить мужчина, на которого могут положиться другие.

Но постепенно он начал видеть обратную сторону этой силы.

Иногда она становилась бронёй.

За ней можно было чувствовать себя уверенно и при этом всё хуже слышать собственное сердце. Можно было стремиться к близости, но встречать чужое несогласие как угрозу. Хотеть помочь — и не замечать, что другой человек просит не решения, а простого присутствия. Говорить о свободе — и всё ещё нуждаться в том, чтобы окружающие одобрили твой выбор.

Он не сразу понял, насколько это касается его жизни.

Этот том начался с поездки, которую Валерий сначала отменил.

Почти год он собирался в Аркаим. Подготовил машину, выбрал дату, строил планы. Но за несколько дней до выезда возникла неопределённость с топливом, а дома оставались трое детей. Он решил не ехать. Позже обстоятельства изменились, и он снова выбрал дорогу — тысячу триста километров через Урал.

Ему казалось, что он едет за новыми состояниями, практиками и ответами. Хотелось раскрывать сердце, учиться чувствовать, понять, куда двигаться дальше. Он представлял горы, рассветы, тишину и ту особую внутреннюю собранность, которую уже однажды переживал в этих местах.

Но самые важные открытия оказались совсем не такими, каких он ожидал.

Открытый лючок топливного бака неожиданно показал, как быстро в нём может проснуться старый гнев. Несостоявшиеся договорённости заставили увидеть, сколько ожиданий он незаметно возлагает на другого человека. В какой-то момент ему захотелось наказать того, кто причинил ему боль, — и пришлось честно признать, что желание восстановить справедливость уже превращается в желание отомстить.

Были и другие встречи.

Один разговор продолжался почти три часа и изменил его понимание безупречности. А однажды вечером возле его костра появилась женщина в белой шляпе. Она просто попросила немного погреться. Они начали разговаривать, и несколько минут незаметно превратились в часы.

В том разговоре прозвучало обычное слово, которое Автор слышал сотни раз прежде. Но именно тогда оно заставило его по-новому посмотреть на собственную жизнь.

Не буду раскрывать здесь, что произошло дальше. Некоторые открытия должны встретить читателя посреди истории, а не в заранее приготовленном объяснении.

Скажу только, что эта поездка постепенно изменила его взгляд на силу, близость и ответственность.

Автор начал понимать, что чуткость — не слабость и не способность угадывать чужие мысли. Иногда это умение заметить усталость другого человека раньше, чем дать совет. Иногда — вовремя остановить собственное желание всё исправить. Иногда — согреть металлическую кружку у костра, прежде чем предложить человеку холодную минералку, и услышать в ответ простое: «Спасибо, теперь пить очень комфортно».

Такие маленькие вещи неожиданно становились важнее многих красивых рассуждений.

Возможно, вы узнаете в этих страницах что-то своё.

Если вы привыкли быть той или тем, кто всё держит на себе, вам может быть знакомо чувство, что стоит расслабиться — и всё начнёт разваливаться. Если вы много заботитесь о близких, возможно, вам знакома боль, когда ваша помощь оказывается ненужной или её не принимают. Если вы пережили отношения, в которых приходилось постоянно объяснять, доказывать, спасать или заслуживать любовь, некоторые вопросы Валерия могут оказаться и вашими.

Почему мне так важно, чтобы другой человек меня понял?

Могу ли я сказать «нет» и не считать себя после этого плохим человеком?

Где заканчивается забота и начинается контроль?

Можно ли любить человека, не пытаясь прожить его жизнь вместо него?

И как оставаться открытым к близости, не превращая другого в единственную опору собственного существования?

Автор не предлагает готовых ответов на все эти вопросы. В книге он сам далеко не всегда поступает так, как хотел бы. Иногда понимает что-то важное, а через несколько часов снова реагирует по-старому. Иногда злится, ошибается, торопится с выводами или слишком долго продолжает внутренний разговор, который давно закончился снаружи.

Именно поэтому эти эпизоды важно было оставить.

Мне неинтересно представлять вам человека, который всё преодолел и теперь знает, как правильно жить. Гораздо важнее показать сам процесс изменения: как привычная реакция поднимается, как Валерий начинает её замечать и как постепенно появляется возможность выбрать следующий поступок.

Эта книга — не только о мужчинах и не только о духовных практиках. Она о человеческих отношениях, в которых каждый из нас одновременно хочет быть любимым, свободным, понятым и принятым. О том, как трудно иногда совместить эти желания, не превращая близость в борьбу.

В ней есть Аркаим, горы, костры, необычные переживания и люди, встречи с которыми оказались для автора важными. Он рассказывает о духовных практиках как о части собственного опыта, не требуя от читателя принимать его интерпретации за доказанные факты. Ценность переживания здесь прежде всего в том, что оно помогает яснее видеть себя и ответственнее действовать.

После каждой главы вы найдёте небольшой «Ключ». Это вопросы и практические ориентиры, которые помогают перенести прочитанное в собственную жизнь. Их не обязательно выполнять как задания или принимать на веру. Можно просто вспомнить свою ситуацию и спросить себя: что произошло на самом деле, чего я ожидал, что почувствовал и какой следующий шаг находится в моей власти?

Иногда одного такого вопроса достаточно, чтобы привычный разговор пошёл иначе.

Я не обещаю, что после этой книги вы перестанете испытывать гнев, страх или обиду. Не обещаю, что близкие начнут вас понимать или что все отношения станут гармоничными. Но, возможно, вы начнёте раньше замечать момент, когда привычная реакция уже поднялась, а следующий поступок ещё можно выбрать.

Возможно, по-другому посмотрите на одну старую обиду. На собственную усталость. На человека, которого давно пытаетесь изменить. Или на ту часть себя, которой всё ещё кажется, что любовь нужно заслужить, а собственную ценность — постоянно подтверждать.

И, возможно, вы обнаружите, что сила и чувствительность вовсе не обязаны быть противниками.

Я предлагаю вам эту книгу не для того, чтобы научить кого-то жить без ошибок. Её автор продолжает учиться сам. Но всё больше понимает: зрелость не всегда состоит в том, чтобы крепче держать, быстрее решать или убедительнее доказывать.

Иногда она начинается с того, что мы способны услышать другого человека, не потеряв себя.

Иногда — с умения отпустить упрёк, не отказываясь от границы.

А иногда — с простого решения больше не превращать собственное сердце в поле боя.

Если что-то из прожитого Автором поможет вам сделать хотя бы один такой шаг в собственной жизни, значит, эта дорога была пройдена не зря.

Старший товарищ.

Глава 1. Дорога открылась позже.

Не всякая отменённая дорога означает, что ты отказался от пути.

Иногда она просто начинается не в тот день, который ты для неё выбрал

В Аркаим я собирался почти год.

Наверное, ещё после прошлой поездки внутри уже существовало понимание, что я туда вернусь. Я не знал точно когда и не представлял, что именно буду искать в этот раз, но сам вопрос — ехать или не ехать — почти не стоял.

Ехать.

Изначально я решил, что это должно произойти в день летнего солнцестояния. В моём тогдашнем восприятии это был один из самых сильных дней года, и мне хотелось встретить его не дома, среди привычных дел, а там — в аркаимской степи, между горами, ветром и огромным небом.

Готовиться начал заранее. Особое внимание уделил машине.

За десять лет я настолько привык отдавать автомобиль специалистам, что практически любой ремонт выглядел одинаково: приехал в сервис, отдал ключи, дождался звонка, забрал готовую машину. Но на этот раз почему-то захотелось многое сделать собственными руками — прямо возле дома, у гаража.

Разобрать. Понять, как устроено. Что-то заменить. Где-то ошибиться, снова разобрать и сделать правильно.

Неожиданно я получил от этого почти детское удовольствие. В какой-то момент поймал себя на ощущении, будто заново знакомлюсь с собственным автомобилем. До этого он был просто большим надёжным внедорожником, который возил меня, детей, вещи и годами выдерживал наши дороги. Теперь я начинал чуть лучше понимать его изнутри: где нужно приложить усилие, а где, наоборот, излишнее усилие только мешает.

Тогда и всплыл образ всадника и коня. Настоящий всадник ведь не просто садится в седло. Он знает своего коня, ухаживает за ним, чувствует, когда тот устал, когда насторожился, когда способен идти дальше. Конечно, автомобиль — это металл, пластик, электроника и двигатель. Я не собирался приписывать ему человеческие свойства. Но отношение к тому, что должно было нести меня через несколько тысяч километров, вдруг стало другим.

После этих ремонтов машина словно стала ближе.

И предстоящая дорога уже воспринималась не совсем как:

«Я сяду в автомобиль и поеду».

Скорее: «Мы пойдём».

Я и мой железный конь.

Тысяча триста километров в одну сторону.

Но у дороги оказался собственный план.

Незадолго до солнцестояния появилась неопределённость с топливом. На некоторых заправках возникли ограничения и очереди. Моя машина дизельная, но особого спокойствия это мне не добавляло.

Предстояло ехать одному через несколько регионов. И я достаточно отчётливо представил ситуацию: где-нибудь далеко от дома подъезжаю к заправке — топлива нет. На следующей тоже. Где следующая после неё — неизвестно.

Можно было сказать себе: «Нужно доверять».

Но в тот момент передо мной возник совсем другой вопрос:

где заканчивается доверие и начинается безрассудство?

У меня дома трое детей. Ответственность за них не исчезает только потому, что папа решил отправиться в место силы. И перспектива оказаться где-нибудь за тысячу километров от дома с машиной без топлива совершенно меня не вдохновляла.

За четыре дня до выезда я отменил поездку.

Почти год собирался, ждал, выбрал дату, подготовил машину и не поехал.

Самым интересным для меня оказалось то, что произошло после решения. Я ждал сожаления, внутреннего протеста или ощущения: «Ты испугался. Ты сделал не то».

Но внутри было спокойно.

Тогда я истолковал это довольно просто: значит, решение правильное. Сегодня сформулировал бы осторожнее. Спокойствие тела не является печатью судьбы и не доказывает правильность выбора. Но об одном оно тогда мне всё-таки сообщало достаточно ясно: я не воевал с собственным решением.

Я действительно не был готов рисковать и позволил себе этого не делать. Без героизма, без попытки доказать неизвестно кому, что настоящий Путь обязательно требует двигаться вперёд вопреки любым обстоятельствам.

Солнцестояние в Аркаиме прошло без меня.

И жизнь продолжилась.

Примерно через две недели Аркаим начал возвращаться, не как навязчивая мысль и не как чувство вины за несостоявшуюся поездку. Скорее как спокойное внутреннее: ехать всё-таки нужно.

Хорошо, не солнцестояние. Значит, другое время и почти сразу появилась дата — восьмое августа, Врата Льва.

Для кого-то это просто популярная символическая дата. Для меня она уже имела личную историю: год назад примерно в это же время я оказался в Аркаиме, и многое из того, что произошло тогда, потом ещё долго продолжало разворачиваться дома — в разговорах, записях, отношениях с собой и в моих книгах.

К тому моменту передо мной лежало огромное количество материала для IV тома, а парадокс заключался в том, что самого тома всё ещё не было. Почти восемь месяцев я никак не мог начать собирать его по-настоящему.

Материала хватало, можно было написать отдельную сцену с детьми. Разобрать разговор. Записать сон. Поговорить о роде, бывшей жене, внутреннем мужчине, силе, воле, браке, ответственности.

Островов было много, не было материка.

Я не понимал главного: ради чего читателю проходить всё это вместе со мной?

Не просто: «Посмотрите, что происходило в моей жизни».

А: «Вот что я благодаря этому увидел. Может быть, здесь есть что-то и для тебя».

Этого соединяющего смысла я пока не находил и IV том словно не хотел начинаться. Тогда я ещё не мог знать, насколько тесно его рождение окажется связано именно с этой поездкой.

Пока всё было значительно проще. Я знал, что в Аркаиме находятся Светлана и Михаил, позвонил Светлане. В разговоре выяснилось, что первоначально они собирались уезжать второго августа, но планы изменились и Светлана, скорее всего, останется до девятого.

Я спросил: — А Михаил?

— Можно у него спросить.

— Передай ему трубку.

Через несколько секунд услышал знакомый голос.

— Михаил, я собираюсь ехать в Аркаим. Если что, обратно могу тебя увезти на машине. Ты готов задержаться?

Он практически не раздумывал: — Да. Без проблем.

И поездка снова начала складываться, если ехать — то так, чтобы восьмого августа уже быть в Аркаиме.

Второй год подряд, я улыбнулся. Интересно, что получится на этот раз?

Среди последних приготовлений неожиданно важным оказался складной стул. Казалось бы, проще купить готовый, но мне захотелось сделать свой.

Большой, удобный, такой, который можно поставить возле палатки, у костра или просто посреди степи, сесть, заварить чай и несколько минут никуда не торопиться. Я провозился с ним около восьми часов: подгонял детали, собирал, переделывал, проверял механизм.

Первым испытателем стал Федюша. Он уселся, устроился поудобнее и вынес вердикт:

— Очень классно!

— Ну всё, — рассмеялся я. — Сертификация пройдена.

Позже именно этот стул окажется возле костра во время одного из самых важных разговоров всей поездки, но тогда он был всего лишь стулом, сделанным собственными руками.

Оставался дом.

Для меня любая дальняя поездка начинается не с ключа зажигания, а с другого вопроса: что будет здесь, пока меня нет?

У меня трое детей, и никакие разговоры о свободе, Пути или предназначении не отменяют этого факта. Я сказал маме, что всё-таки собираюсь ехать.

Она выслушала достаточно спокойно: — Ну что ж. Раз надо — поезжай.

К тому моменту бытовая конструкция постепенно складывалась. Ярослава снова ходила в детский сад после перерыва на ремонт. Федюша должен был отправиться в спортивный лагерь. Марк несколько дней в неделю работал. Я рассчитывал и на помощь их мамы хотя бы в отдельные дни, чтобы моей маме не пришлось тянуть всё одной.

С Марком поговорил отдельно.

— Пока меня не будет, ты остаёшься старшим мужчиной в доме.

Я специально уточнил:

— Не начальником и не вторым отцо, просто человеком, который способен помочь там, где это потребуется. Сходить в магазин, что-нибудь приготовить, если понадобится — проводить Федю или помочь с Ярославой.

Он согласился спокойно. И я неожиданно особенно ясно почувствовал, насколько вырос старший сын. Ему было четырнадцать, а он уже около двух месяцев подрабатывал. Работа совсем не офисная — на металлобазе разбирал цветной металл.

Мне нравились даже не деньги, которые он зарабатывал для себя. Нравился сам опыт, телесный, трудовой, настоящий, тот, который нельзя скачать из интернета.

Я сам впервые пошёл работать в пятнадцать и однажды с удовольствием понял: сын побил мой рекорд.

Как-то Марк пришёл и рассказал: — У меня напарнику двадцать три года.

Я пожал ему руку: — Марк, я тобой горжусь.

Он удивился: — Почему?

— Потому что тебе четырнадцать, а напарнику двадцать три. Для четырнадцати это хороший вариант. Только запомни: если однажды тебе будет двадцать три, а твоему напарнику — четырнадцать, вот тогда это уже будет не лучший показатель.

Он засмеялся и я тоже, но за шуткой действительно была гордость. Мой сын начинал входить во взрослую жизнь не только словами.

Я решил выезжать в полночь, к этому моменту не спал примерно семнадцать часов. Сейчас я понимаю, что начинать после этого дорогу длиной в тысячу триста километров — решение далеко не лучшее. Энтузиазм не отменяет физиологию. Но тогда работали ожидание поездки и очень простое чувство: пора.

Сел в машину, положил руки на руль, завёл двигатель и мы поехали. Первые часы дорога давалась удивительно легко. Перед выездом я сформулировал для себя простое намерение: пусть путь будет спокойным и безопасным.

К утру всё-таки пришлось останавливаться. Дважды поспал примерно по двадцать минут. Сегодня я точно не стал бы выдавать эти короткие остановки за полноценный отдых, но тогда даже они немного перезагрузили голову и позволили двигаться дальше.

А потом начали появляться заправки.

Те самые, из-за которых несколько недель назад я отменил поездку.

И раз за разом происходило одно и то же: подъезжал — и практически сразу вставал к колонке. Дизельное топливо было, никакой драматической охоты за горючим не происходило.

Я ловил себя на мысли: как интересно.

Ещё недавно сама вероятность этой проблемы показалась мне достаточной причиной не ехать. Теперь я двигался той же дорогой, и страх, остановивший меня тогда, практически не имел отношения к сегодняшнему дню. Можно было назвать это знаком, можно — совпадением, но самым важным для меня оказалось другое.

Мне не требовалось доказывать, что несколько недель назад я ошибся. Тогда были те обстоятельства, та информация, та ответственность и тот я. Я принял решение не ехать. Теперь обстоятельства изменились, и я выбрал иначе.

Одно решение не делало другое предательством.

И почему-то именно это давало удивительную лёгкость.

Еду по навигатору и вдруг понимаю: я нахожусь в Набережных Челнах.

Причём не объезжаю их, а еду непосредственно через город. Меня это искренне удивило, год назад тот же участок проходил ночью, и хорошо помнил, как прекрасно пролетел мимо по трассе.

На ближайшей остановке полез разбираться. Оказалось, прежний маршрут изменился: часть дороги стала платной, а навигация повела меня иначе. Я усмехнулся, умеют люди создавать бизнес: поставил шлагбаум посреди дороги — и поток денег пошёл. Правда, одновременно часть машин, включая грузовые, теперь идёт через город.

Я подумал: ну что ж. У каждого своё понимание того, как нужно строить систему... Я бы, наверное, делал иначе. И поехал дальше, без желания тратить силы на то, что всё равно не находилось в моей власти.

Дальше в Башкирии я снова отказался от платной трассы и оказался на старой дороге — узкой, с грузовиками, населёнными пунктами и бесконечными ограничениями скорости.

В одном месте настолько засмотрелся по сторонам, что слишком поздно заметил камеру и знак «40».

Посмотрел на спидометр, потом на камеру.

— Ну, здравствуй.

Быстро прикинул предполагаемый штраф и рассмеялся, получалось примерно столько, сколько стоил платный участок. Вот и сэкономил, можно было заплатить за хороший асфальт, а можно — за фотографию собственного автомобиля. Такие условия, едем дальше. Мне нравилось, что даже эта мелочь не смогла забрать настроение.

Дорога ведь уже произошла, камера уже сфотографировала, штраф, если придёт, тоже никуда от раздражения не исчезнет. Значит, можно просто продолжать ехать.

И вскоре впереди появились горы, сначала едва различимые силуэты, потом всё отчётливее. И моё настроение мгновенно стало ещё лучше.

Уральские горы понравились мне ещё в прошлой поездке. Равнина постепенно заканчивается, дорога начинает изгибаться, появляются подъёмы, лес подходит ближе — и пространство словно меняет объём.

Я вспомнил маленькое место возле реки, через которое проезжал год назад. Почему именно оно осталось в памяти — не знаю. Небольшой населённый пункт, река, горы вокруг, люди там просто живут, ездят на работу, заходят в магазин, занимаются обычными делами. А другой человек готов проехать тысячу километров только ради того, чтобы несколько минут постоять среди этого пейзажа.

Я ещё издалека решил: остановлюсь, куплю мороженое, встану возле реки и никуда несколько минут не буду торопиться. Так и сделал, зашёл в небольшой магазин, купил мороженое и некоторое время просто стоял возле машины, ел, смотрел на реку, на горы, на голубое небо и огромные облака, ничего особенного не происходило и именно поэтому было особенно хорошо. Иногда настоящее путешествие начинается не в точке назначения и даже не во время какого-то большого переживания.

А в те несколько минут, когда ты вдруг обнаруживаешь:

тебе сейчас ничего больше не нужно.

Впереди был Магнитогорск.

В прошлый раз я почти обошёл его стороной, а теперь захотелось проехать через промышленную часть города — ту самую тяжёлую, металлическую Магнитку, благодаря которой он вообще появился на карте.

После рек, лесов и гор контраст оказался особенно сильным. Огромные корпуса, трубы, промышленные пространства. Масштаб, который трудно почувствовать, пока не окажешься рядом. Я думал о людях, которые десятилетиями работали здесь, о металле, который во время войны уходил далеко от этих заводов и становился уже частью совсем другой истории. Один человек выполняет свою работу и никогда не видит всей цепочки последствий.

Но цепочка существует.

Мне не хотелось превращать дорогу в историческую или политическую лекцию. Скорее Магнитогорск на несколько минут напомнил о масштабе человеческой жизни.

А я в тот момент ехал решать вопросы значительно меньшего масштаба. Свои.

И ещё совершенно не представлял, насколько непростыми они окажутся.

Засветло до Аркаима я уже не успевал, усталость, которую весь день почти не замечал на эмоциональном подъёме, всё-таки начала брать своё. За Магнитогорском остановился, откинул сиденье и ненадолго закрыл глаза. Короткий сон немного помог, умыл лицо, размялся. Снова сел за руль, оставался последний участок.

За окнами постепенно темнело. Дневные пейзажи исчезли. Остались свет фар, разметка, редкие машины и цифры навигатора, медленно отсчитывающие последние километры.

Я находился в дороге уже почти двадцать часов, ещё ночью был дома, потом Татарстан, Башкирия, Урал, Магнитогорск. А теперь где-то впереди, за темнотой, находилось место, к которому я почти год собирался. И чем меньше километров оставалось, тем почему-то становилось спокойнее.

Я ожидал, что ближе к Аркаиму появится эйфория, не появилась. Было другое.

Очень тихое: ну вот. Всё-таки приехал.

Когда добрался до Аркаима, вокруг уже стояла ночь.

Машину оставил снаружи и пошёл между палатками искать Светлану и Михаила. Лагерь жил своей ночной жизнью. Где-то горел огонь, из темноты доносились разговоры, люди проходили мимо, растворяясь между палатками.

Я знал где именно стоят мои знакомые и вдруг услышал пение. Остановился, прислушался, ошибиться было трудно. Михаил пел мантры.

Я подошёл ближе и достаточно громко сказал: — Какая знакомая песня!

Пение оборвалось.

Через несколько секунд из палатки появились Светлана и Михаил, увидели меня, улыбнулись, мы обнялись. И двадцать часов дороги неожиданно закончились одним очень простым ощущением: я на месте.

Они предложили ночью уже не заниматься моей палаткой.

— Ложись здесь, у нас вторая палатка пустая, утром спокойно всё поставишь.

Я согласился. Мы обменялись несколькими фразами и договорились:

— На рассвет встаём?

— Конечно.

Легли спать, в темноте, посреди Аркаима. До первого рассвета моей второй поездки оставалось всего несколько часов. Я ещё не знал, что именно эта неделя наконец даст мне то, чего восемь месяцев не хватало для IV тома.

Не ещё один остров.

А нить, которая начнёт соединять их в материк.

1

КЛЮЧ ГЛАВЫ.

Решение, которое я больше не обязан судить.

Вспомните одно решение, к которому до сих пор иногда возвращаетесь с мыслью:

«Нужно было поступить иначе».

Не оправдывайте себя, но и не судите сегодняшним знанием человека, которым были тогда.

Спросите: Что я действительно знал в тот момент?

Чего ещё не знал?

За что отвечал?

Какую цену был готов заплатить — а какую тогда ещё нет?

А затем закончите две фразы: «Тогда я решил так, потому что…»

«Сегодня я могу решить иначе, потому что…»

Возможно, первое решение действительно было ошибкой, но ошибка не требует пожизненного суда. Иногда новые обстоятельства, новый опыт и новый человек внутри нас позволяют выбрать иначе, и это не всегда непоследовательность.

Иногда это означает только одно: дорога открылась позже.

Глава 2. Первая проверка сердца.

Иногда одного неожиданного события достаточно, чтобы увидеть, какие из прежних реакций действительно ушли, а какие просто долго не проявлялись.

Утренний будильник прозвенел беспощадно.

После почти двадцати часов дороги тело имело все основания потребовать продолжения сна, но договорённость была договорённостью: первый рассвет мы собирались встречать на горе.

Я поднялся сам, потом разбудил Светлану и Михаила. Михаил вышел из палатки, несколько секунд смотрел на меня и вдруг сказал:

— С силой воли у тебя всё в порядке. А вот с любовью не очень.

Я даже не сразу понял, почему эта фраза так зацепила. О своих намерениях на поездку я ему не рассказывал. А одним из главных для себя как раз называл раскрытие сердца. Можно было сразу увидеть в его словах знак, подтверждение или какое-то особое считывание. В тот момент я ничего из этого не решил. Просто удивился.

Михаил предложил: — Значит пойдём рассвет встречать на Гору Любви.

Совпадение названия горы с только что прозвучавшей фразой тоже выглядело красиво. Но пока это было всего лишь утро. Мы пошли втроём, как и год назад, перед подъёмом сняли обувь, босиком вошли в Караганку, умылись и сделали то, что уже стало для нас привычным ритуалом очищения.

Аркаим же только начинал просыпаться. Предрассветный свет постепенно проявлял степь. Есть несколько минут между ночью и утром, когда тьмы уже почти нет, но нового дня ещё словно недостаточно, чтобы окончательно назвать его наступившим.

Мы поднялись примерно туда же, где стояли год назад. Камни были знакомыми, вид — тоже, но сами мы за этот год успели измениться. Михаил начал петь мантры, Светлана почти сразу ушла в собственную практику. Я занялся своей — работал с привычным образом Мер-Ка-Ба, собирал внимание и возвращался к намерению, с которым приехал.

При этом возникало очень ясное чувство общего пространства. Я не могу сказать, существовало ли между нами какое-то объективно измеримое «энергетическое поле». Это было именно моё переживание: каждый занимался своим, но трое людей рядом почему-то ощущались не как три изолированные практики. Будто у общего утра было одно пространство, а внутри него у каждого — своя работа.

Перед нами находилось около пятидесяти человек. Похоже, приехала автобусная группа. Одни стояли молча, другие медитировали, кто-то поднимал руки навстречу свету, кто-то выполнял собственные движения.

Пятьдесят человек смотрели на один восход и, наверное, каждый видел в нём что-то своё. Горизонт становился всё светлее, появилось солнце. Я смотрел на него и держал своё намерение — быть готовым к переменам, которые ощущал впереди.

Тогда я пользовался формулировкой: быть на гребне новой волны.

Что именно должно измениться, я не знал. Не просил конкретного события и не пытался заказать у жизни определённый результат.

Скорее внутренне говорил: «Я готов. Покажи, чему мне теперь учиться».

Если бы тогда мне ответили: «Хорошо. Начнём примерно через два часа»,

наверное, решил бы, что речь идёт о какой-нибудь глубокой практике, но жизнь выбрала значительно более простой способ. Она показала мне открытый лючок топливного бака.

Когда солнце окончательно поднялось, мы спустились. Очень быстро всё снова стало совершенно земным: палатки, чай, разговоры, вещи, жара. Светлана рассказывала какую-то историю, связанную с её прежней работой. Я слушал вполуха и одновременно думал, что пора переносить вещи из машины.

Автомобиль оставил за территорией лагеря. Загонять его внутрь означало платить за стоянку, а ради нескольких сотен метров удобства смысла в этом я не видел. Михаил пошёл со мной помочь. Мы подошли к машине и первое, что я увидел, — открытый лючок топливного бака.

Я остановился, несколько секунд просто смотрел, а внутри мгновенно что-то изменилось. Первая мысль пришла практически готовой: кто-то лазил в бак.

Не: «Почему лючок открыт?»

Не: «Я его точно закрывал?»

Не: «Что могло произойти?»

А сразу: кто-то лазил.

Сегодня я понимаю, что в тот момент не знал этого. Я никого возле машины не видел. Не мог доказать, что лючок открыл другой человек. Теоретически существовали и другие объяснения, но рассуждать так я начал значительно позже.

Первая реакция была совсем другой, я разозлился. Причём сила этой злости совершенно не соответствовала тому, что находилось перед глазами. Топливо, насколько мог судить по показаниям, осталось на месте. Если кто-то действительно открывал лючок в надежде слить горючее, его могло ждать разочарование: на крышке было крупно написано ДТ, да и запах дизельного топлива трудно спутать с бензином.

То есть реального ущерба я не обнаружил, но внутри уже всё происходило так, словно меня обокрали. Наверное, сработала очень старая память. В девяностые рассказы о слитом ночью бензине были обычным делом. Люди ставили замки на горловины, оставляли машины под окнами, придумывали способы защиты. Мне казалось, эта реальность давно осталась в прошлом, а открытый лючок неожиданно достал её оттуда за несколько секунд.

Добавилось ещё одно раздражение. Накануне вечером я первоначально остановил автомобиль почти напротив административного здания, где было много камер. Михаил предложил другое место: — Поставь лучше туда. Там спокойно будет стоять.

Я послушал, теперь повернулся к нему: — Ну вот. Похоже, твой совет оказался не самым удачным. Изначально я машину правильно поставил.

Он ничего не ответил, я тоже продолжать не стал. Мы достали вещи и пошли обратно. И именно по дороге Михаил произнёс фразу, после которой у моей злости появился следующий слой.

— Кажется, я знаю, кто мог лазить к тебе в бак.

Я мгновенно насторожился: — Кто?

Михаил рассказал о человеке, который жил неподалёку в небольшой палатке. По его словам, тот иногда выпивал, перебивался случайными заработками и соглашался на разную работу за деньги.

Никакого доказательства, что этот человек вообще подходил к моей машине, у нас по-прежнему не было. Но моему уже разогнавшемуся уму доказательства оказались почти не нужны. Теперь у истории был предполагаемый виновник, а вместе с ним — новая волна злости.

Мне захотелось найти этого человека и очень доходчиво объяснить, почему не стоит подходить ни к моей машине, ни к чужим. Причём «объяснить» в моей голове означало далеко не спокойный разговор. Сценарии наказания начали появляться один за другим, к счастью, самого человека рядом не было. Поэтому единственное, что произошло в реальности, — я выслушал Михаила и понёс вещи дальше.

Всё остальное пока происходило только внутри меня.

У палатки я немного разложился и почувствовал, что организм окончательно предъявил счёт за дорогу. Хотелось спать, я лёг и примерно на час просто провалился.

Проснулся уже от жары. Солнце успело хорошо нагреть палатку, а впереди ожидался день примерно под тридцать пять градусов.

Выбрался наружу и пошёл к Светлане с Михаилом узнать, какие у них планы.

К тому моменту в моей голове уже существовал довольно подробный образ следующих дней. Раз Михаил решил задержаться после отъезда Светланы, мне почему-то казалось естественным, что большую часть времени мы проведём вместе: будем ездить по знакомым и новым местам, ходить на горы, делать практики.

Мы этого подробно не проговаривали, но у себя внутри я почти уже считал это договорённостью. Позже эта деталь окажется важной.

Пока же я подошёл к их палатке и спросил: — Какие планы?

Михаил ответил: — Сейчас Володя приедет. Мы договорились съездить на ближайшую гору.

Мне стало немного странно. Мой внутренний сценарий совместного Аркаима уже слегка расходился с реальностью, но тогда я не стал на этом задерживаться.

Спросил: — Если я поеду с вами, возьмёте?

— Да.

На этом вопрос был решён. Пока ждали Володю, я пил воду. Есть в тот день не собирался — хотел провести его только на воде, чтобы после дороги не перегружать тело.

Светлана постепенно готовилась к отъезду, а в Михаиле я впервые заметил какую-то непривычную суетливость. Будто часть его внимания всё время находилась в другом месте. Я не знал, что с ним происходило, и тогда особенно это не анализировал. Просто заметил, подъехал Володя, мы пошли к машине.

А по дороге Михаил показал на небольшую палатку: — Вот здесь он живёт. Тот самый человек.

Я посмотрел туда и почувствовал, как всё снова поднимается. До этого предполагаемый виновник существовал только в рассказе, теперь у него появилась палатка. Место, адрес и вместе с адресом сценарии наказания стали значительно конкретнее. Я уже представлял, как найду его после возвращения и как именно буду с ним разговаривать.

Сегодня мне особенно интересно вспоминать не сами планы, а скорость, с которой они возникли. Ещё утром я стоял босиком на Горе Любви, смотрел на восходящее солнце и думал о раскрытии сердца.

Перед этим Михаил сказал: «С силой воли у тебя всё в порядке. А вот с любовью не очень».

Прошло совсем немного времени. И вот я уже мысленно наказываю человека, которого никогда не видел и чья вина вообще ничем не доказана. Контраст оказался слишком очевидным. И, пожалуй, впервые за это утро мне стало по-настоящему неуютно не от предполагаемого поступка другого человека.

А от собственной реакции.

Мы сели в машину и поехали. Постепенно я начал смотреть уже не на неизвестного мужчину возле палатки, а на себя. Что со мной вообще произошло? Почему открытого лючка хватило, чтобы во мне так быстро проснулся этот человек? Я действительно считал, что прежний Валера — тот, который в ответ на угрозу легко собирался действовать быстро и жёстко, — остался где-то в прошлом. Последние годы я много занимался собой. Менял привычки, работал с реакциями, размышлял, практиковал. Мне казалось, некоторые вещи уже пройдены. А теперь обнаружилось неприятное: может быть, они не исчезли.

Может быть, им просто давно не давали подходящего повода проявиться. Это не означало, что вся предыдущая работа была бессмысленной. Но одно дело — спокойно сидеть и понимать, каким человеком хочешь быть. И совсем другое — увидеть себя через несколько секунд после того, как кто-то нажал на старую кнопку.

Вот здесь разница между знанием о себе и собой настоящим становится особенно заметной. Я перестал мысленно продолжать разговор с предполагаемым вором. Не потому, что решил его оправдать и не потому, что убедил себя, будто ничего не произошло. Просто понял: сейчас совершенно точно есть одна вещь, с которой могу работать без предположений.

С собственной реакцией.

Мы приехали к горе, поднялись, Михаил показал мне камень, где можно было расположиться. Я встал на него, закрыл глаза и начал привычную практику с образом Мер-Ка-Ба. Мне нужно было вернуть внимание из истории, которую ум уже успел развернуть, обратно к себе. Постепенно дыхание стало спокойнее, напряжение отпускало, ярость уже не выглядела единственным возможным ответом, не исчезла по приказу, просто перестала занимать всё внутреннее пространство.

Через некоторое время я снова мысленно вернулся к утренней сцене. Что произошло в действительности? Я увидел открытый лючок. Топливо осталось в баке, машина была цела, человека возле неё я не видел, всё.

Это были факты, которыми я действительно располагал. А что появилось потом?

К машине кто-то подходил, хотел украсть топливо, это был конкретный человек, у него были определённые мотивы, он виноват, его необходимо наказать. Всё это возникло уже после факта. Причём часть истории построил мой собственный ум, а одну важную деталь — предполагаемого виновника — он получил из чужого предположения и практически без сопротивления превратил в истину.

Я стоял на камне и спросил себя: Валера, ты вообще знаешь, что произошло?

Ответ был неприятно простым.

Нет.

И тут я вспомнил фразу, услышанную много лет назад от одной пожилой женщины.

Она сказала примерно так: — Человек украл — совершил один грех. А тот, у кого украли, потом может совершить сорок грехов. Начнёт подозревать одного, другого, третьего. В своей голове обвинит людей, которые вообще ни при чём.

Тогда фраза просто запомнилась, теперь вдруг стала очень понятной, потому что я уже начал делать именно это. Причём у меня не было даже уверенности, что произошла кража. Ничего не пропало, но виновный уже появился и приговор ему тоже практически был вынесен.

В какой-то момент я даже усмехнулся. Человеческий ум иногда способен провести полноценное расследование, судебный процесс и исполнение приговора, не выходя из собственной головы. И всё это — на основании открытого лючка.

Только после того, как злость немного отступила, я снова вспомнил Михаила. Здесь появилось другое чувство. Не ярость, скорее тихое несоответствие. В моём представлении Михаил всегда достаточно осторожно относился к поспешному осуждению людей. Во всяком случае, именно таким я запомнил его после прошлой поездки и последующего общения. А сейчас он довольно легко назвал конкретного человека и даже показал его палатку.

Это не означало, что Михаил поступил неправильно. Возможно, у него были основания для подозрения, о которых мне ничего не было известно. Возможно, он просто высказал предположение, а уже я сделал из него гораздо больше, чем в этих словах содержалось.

Но внутри впервые появилось: что-то здесь не совпадает с тем образом Михаила, который у меня сложился.

Я не стал разбирать это дальше, сейчас проблема всё-таки была не в нём. Проблема была в том, насколько быстро я сам принял чужое предположение, потому что оно идеально подошло моему состоянию.

Если бы Михаил сказал то же самое, когда я был спокоен, возможно, первым вопросом оказалось бы: — А почему ты так думаешь?

Но мне уже нужен был виновный и он появился. Вот эта часть принадлежала точно мне. Я ещё немного постоял на камне. Машина была цела, топливо — на месте, предполагаемого человека я не видел, что произошло с лючком, по-прежнему не знал. Значит, расследование можно было закончить хотя бы до появления новых фактов. Я открыл глаза, посмотрел вокруг.

Утром приехал в Аркаим с намерением раскрывать сердце. И первый урок оказался значительно менее возвышенным, чем я мог себе представить. Никто не предложил мне почувствовать великую любовь ко всему миру.

Мне показали другое: как мало иногда нужно, чтобы моё сердце снова приготовилось к бою.

Наверное, именно поэтому эта проверка и оказалась для меня настоящей.

Не потому, что я не разозлился. Разозлился.

Не потому, что сразу всё понял. Не сразу.

А потому, что в какой-то момент всё-таки успел остановиться и спросить: что произошло на самом деле — и что к этому уже добавил я?

Этого вопроса пока было достаточно.

1

КЛЮЧ ГЛАВЫ.

Что произошло — и что я добавил?

Вспомните недавнюю ситуацию, в которой ваша реакция оказалась значительно сильнее самого события. Не пытайтесь сразу успокоиться или убедить себя, что злиться неправильно. Сначала разделите историю.

Что я знаю точно?

Что человек действительно сказал или сделал?

Что можно было бы записать камерой — без ваших предположений о его мотивах?

А затем спросите: Что я добавил?

Что он «хотел унизить».

«Специально сделал назло».

«Всегда так поступает».

«Никогда меня не уважал».

«Наверняка именно он виноват».

И главный вопрос: Что произошло снаружи — и что после этого продолжило происходить уже во мне?

Это не снимает ответственности с другого человека.

И не требует подавлять собственный гнев.

Но возвращает вам одно важное пространство выбора: что я сделаю следующим.

Иногда между событием и нашим приговором проходит всего несколько секунд.

И иногда именно в этих нескольких секундах начинается свобода.

Глава 3. Когда я перестал ждать.

Иногда мы так ждём повторения однажды пережитого чуда, что не оставляем новому шанса произойти иначе.

До восьмого августа оставался один вечер.

Год назад примерно эти же дни стали для меня началом довольно больших изменений, поэтому и в нынешнюю поездку я приехал не совсем без ожиданий. Были заранее приготовленные практики, намерения, места, куда хотелось попасть, и довольно ясное представление о том, каким должен стать этот день.

Но по мере его приближения всё меньше хотелось превращать восьмое августа в расписание духовных достижений. Десять практик, три горы, обязательное состояние, правильный знак.

В какой-то момент возникло простое: расслабься.

Не пытайся выжать из дня всё возможное. Не заставляй его повторять прошлый год. Просто проживи. Мне понравилась эта мысль. Правда, как вскоре выяснилось, сказать себе «ничего не жди» и действительно перестать ждать — далеко не одно и то же.

Вечером мы снова собрались возле палатки Светланы и Михаила. Сидели, разговаривали, вспоминали прошедший год. У каждого жизнь успела куда-то повернуть, что-то принести, что-то забрать. Мы рассказывали своё, слушали друг друга, временами смеялись.

В какой-то момент я вспомнил прошлогоднюю Шаманку.

— Михаил, помнишь, ты тогда делал со мной на большом камне практику с чашами и камнями?

— Помню.

— Может, повторим?

Он ответил спокойно: — Если хочешь — пойдём.

Мы отправились на Шаманку.

Я очень хорошо помнил прошлогоднее состояние. Та практика произвела на меня сильное впечатление. Мне казалось, что я буквально чувствую изменения в теле, временами появлялись необычные для меня ощущения, которые тогда я связывал с энергетической работой. И вот тут обнаружилось маленькое противоречие.

Несколько часов назад я говорил себе: не жди повторения.

А теперь шёл на тот же камень, к тому же человеку и всё-таки надеялся почувствовать хотя бы не меньше. Может быть, глубже, ярче, сильнее. Мы подошли к знакомому месту. Я лёг на большой нагретый камень, закрыл глаза и постарался расслабиться. Михаил начал свою практику. Я дышал, слушал тело и почти ничего не происходило, по крайней мере, ничего похожего на прошлогодний опыт. Не было того внутреннего движения, которое я помнил. Не было ощущения расширения, не возникло какого-то необычного состояния.

Прошло несколько минут. Потом ещё. Я сначала продолжал прислушиваться к себе:

может быть, сейчас?

Ничего, тогда неожиданно стало даже смешно, ну хорошо. Значит, просто полежу на тёплом камне. Перестал искать ощущения и действительно расслабился.

Минут через пятнадцать Михаил сказал: — Ну всё.

Я открыл глаза, немного полежал, возвращаясь вниманием к окружающему, потом сел.

— Совсем не так, как в прошлом году. Тогда всё было намного сильнее.

Михаил пожал плечами: — Ну а что ты хочешь? Другой год. Всё по-другому.

Он сказал это без всякой философии, но фраза осталась.

Другой год. Всё по-другому.

Я сидел на камне и прислушивался к себе, разочарования почему-то не было, скорее удивление. Я пришёл повторить сильную практику и получил тридцать минут отдыха на тёплом камне. Может быть, сказалась усталость после дороги. Может быть, изменилось моё состояние. Может быть, прошлогоднее переживание вообще невозможно было повторить в тех же координатах. Я не знал и в тот момент решил не искать объяснение.

Поблагодарил Михаила, и мы пошли обратно.

В лагере я наконец занялся своей палаткой. Разложил вещи, чтобы не искать их потом по сумкам, достал то, что понадобится в ближайшие дни, и поставил возле палатки самодельный складной стул. Тот самый, над которым дома провозился несколько часов. Когда всё более-менее оказалось на своих местах, я сел. Просто сел.

Передо мной лежал Аркаим. Вечернее солнце уже не жарило так, как днём. Я пил воду, смотрел на палатки, на людей, на степь и вдруг очень ясно почувствовал: я здесь.

Столько собирался, перенёс поездку, провёл почти двадцать часов за рулём. Думал о практиках, состояниях, ответах, знаках. А сейчас ничего из этого не требовалось. Я сидел в собственном стуле возле собственной палатки, пил обычную воду и испытывал почти детскую радость от одного факта: доехал.

Наверное, именно в такие минуты особенно хорошо видно разницу между присутствием и ожиданием.

Ожидание всё время спрашивает: что будет дальше?

А присутствию иногда достаточно: вот это происходит сейчас.

Я тогда ещё не формулировал это именно так. Просто сидел и мне было хорошо.

Через некоторое время снова посмотрел на Шаманку. До заката оставалось достаточно времени, и мне захотелось пройти большую спираль — босиком, как в прошлом году. Завтра наступало восьмое августа — день, которому я всё ещё придавал особое значение. Хотелось перед ним спокойно собрать своё намерение, без суеты и без попытки получить немедленный ответ.

Я поднялся на гору. По спирали двигалось около двадцати человек. Кто-то шёл быстро, кто-то медленнее. Босиком, кроме меня, была, кажется, только одна женщина. На секунду вспомнились беговые дорожки в спортзале. Все движутся рядом, каждый в своём темпе. И каждый проходит собственную дистанцию.

Я снял обувь и встал на камни. Пошёл медленно, не старался соответствовать чужому ритму, никого не обгонял и специально не замедлялся. Острые камни иногда хорошо возвращали внимание из высоких мыслей прямо в стопу. Шаг, ещё шаг, круг за кругом.

Дойдя до центра, я остановился. До ближайших людей было достаточно далеко, чтобы несколько минут никому не мешать.

Повернулся к солнцу, собрал внимание и вслух произнёс своё намерение.

Тогда я воспринимал это как обращение ко Вселенной. Сегодня добавил бы: одновременно это было обращение и к самому себе — попытка максимально ясно назвать жизнь, к которой я хочу двигаться.

Мне не хотелось торговаться: «Я сделаю это — а ты дай мне вот то».

Скорее хотелось сказать: «Вот моё направление. Я выбираю идти туда».

Произнёс, постоял и отправился обратно по спирали. Когда вышел, до заката оставалось около пятнадцати минут. Уходить не хотелось. Нашёл место чуть в стороне от остальных и стал смотреть, как солнце постепенно опускается к горизонту.

Степь меняла цвет. Дневные жёлтые и зелёные оттенки становились золотыми и красноватыми. Облака тоже менялись прямо на глазах: одни ещё оставались почти белыми, другие розовели, третьи постепенно темнели.

Я достал телефон и сделал несколько фотографий. Хотел потом показать детям: вот каким был тот вечер. Телефон прекрасно сохранял солнце, облака, степь, но вдруг особенно ясно почувствовал, сколько всего в кадр не помещается.

Запах, тот самый запах горячей августовской степи — сухая земля, трава, нагретый за день воздух. Температура ветра на коже, острые камни под ногами, собственное состояние. Можно увезти тысячу фотографий — и всё равно оставить большую часть момента там, где он произошёл.

Я убрал телефон. Последние минуты смотрел на закат уже без него. Солнце медленно уходило. Я мысленно сказал:

— До завтра. Завтра снова увидимся.

Завтра было восьмое августа, Врата Льва. День, от которого ещё совсем недавно я очень многого ждал. Но после сегодняшней практики на камне желание заранее определить, как именно он должен пройти, немного ослабло. Я проводил солнце до самого горизонта и спокойно спустился.

В лагере ещё раз договорились: утром встречаем рассвет на Горе Любви.

Мне хотелось только одного — хорошо выспаться. Больших чудес первый день не принёс. Практика не повторила прошлогоднего состояния. Никакого особого откровения я не получил, но странным образом это совершенно не портило вечер. Я забрался в палатку и уснул.

А утром первым нарушился уже самый простой пункт нашего плана.

Будильник, судя по всему, звонил не один раз. Я этого совершенно не помнил. Наверное, отключал его автоматически, даже толком не просыпаясь. Обычно мы вставали примерно за сорок пять минут до рассвета. Этого хватало спокойно прийти в себя, собраться, зайти в Караганку и без спешки подняться на Гору Любви.

На этот раз я открыл глаза, посмотрел на часы — и проснулся окончательно. До восхода оставалось около двадцати минут. Через несколько секунд уже выбирался из палатки.

Подошёл к палатке Михаила со Светланой, изнутри доносился совершенно убедительный храп. Я постучал:

— Проспали! Встаём быстрее!

В палатке сразу началось движение. Через несколько минут вышел Михаил.

— Света сказала, сегодня не пойдёт.

— Ну хорошо. Значит, пойдём вдвоём.

До этого рассветы встречали втроём, и даже такая небольшая перемена ощущалась непривычно.

Мы быстро пошли к Горе Любви. На этот раз даже не стали заходить в Караганку — времени практически не оставалось. Поднялись на знакомый большой камень и начали каждый свою практику. Почти сразу я заметил различие. Вчера, когда рядом были Михаил и Светлана, у меня возникало очень отчётливое ощущение общего пространства.

Сейчас его не было. Первая мысль: Светланы не хватает.

А потом я сам предложил себе несколько более простых объяснений. Я проспал, вскочил практически в последнюю минуту, не успел нормально проснуться, не заходил в воду. Да и сама практика получалась значительно короче. Этого вполне могло хватить, чтобы состояние отличалось от вчерашнего. Я не стал делать из ощущения выводов.

Солнце поднималось. Мы поприветствовали новый день и вскоре пошли обратно.

По дороге Михаил заметил: — Смотри, здесь вишня спелая.

Мы подошли к огромным зарослям. Слово «куст» было бы слишком скромным — вишня занимала приличный участок. С нижних веток ягоды уже почти собрали, но мой рост быстро решил проблему.

Я доставал верхние ягоды, ел их прямо с ветки и никуда не торопился.

Михаил ушёл на другую сторону зарослей.

Через несколько минут я решил его позвать:

— Михаил!

Тишина.

Обошёл часть вишни, никого. Посмотрел в сторону лагеря и увидел его уже довольно далеко. Он спокойно шёл обратно в лагерь.

Я удивился.

Почему ничего не сказал?

Мы вместе пришли, вместе остановились. Потом человек просто развернулся и ушёл. Внутри на мгновение кольнуло, но бежать за ним смысла не видел. Доел ещё немного вишни и только потом пошёл обратно.

Ситуация была маленькая. Практически ничего не произошло. Но где-то внутри появилась едва заметная отметка: не совсем так, как я ожидал.

Пока — не больше.

Вернувшись к палатке, снова лёг спать. На этот раз даже будильник не ставил. Организм явно требовал отдых, и после последних суток спорить с ним было глупо. Проснулся значительно позже. Заварил чай, оставил настаиваться и пошёл к палатке Светланы и Михаила.

Светлана была одна.

— Почему утром не пошла?

— Раз проспали, решила ещё поспать. Настроения не было.

— Понятно. Нормально.

Немного помолчал и сказал:

— Мы сходили. Но практика совсем другая получилась. Может быть, тебя не хватало.

Она улыбнулась.

— А Михаил где?

— Они с Володей уехали на Гору Разума.

Вот здесь неприятное чувство вернулось значительно сильнее.

— Как уехали? С Володей? А почему меня не позвал?

Светлана пожала плечами:

— Не знаю. Приедет — спросишь.

В моей голове существовало довольно ясное представление: мы с Михаилом собирались следующие дни ездить по местам вместе. Обсуждали горы, возможные маршруты, поездки.

Поэтому для меня было естественно, что если он куда-то собирается, то хотя бы скажет:

«Валера, мы едем. Ты с нами?»

Но сейчас обнаруживалось, что моё представление о нашей договорённости и его представление могут различаться. Я злился, но после вчерашней истории с топливным баком уже немного внимательнее относился к тому, что мой ум способен достроить поверх факта.

Факт пока был простым: Михаил уехал.

Меня не позвал, почему — я не знал.

Поэтому сказал: — Ну хорошо.

Светлана ответила: — Они быстро вернутся.

«Быстро» оказалось понятием относительным.

Ждали почти два часа.

Пока сидели со Светланой, она рассказала о другом месте, где уже побывала. Кто-то называл его Пульсаром, кто-то связывал с Близнецовыми Пламенами.

Я слушал — и неожиданно почувствовал очень ясное: туда хочу.

Не знаю, почему именно эта гора меня зацепила, просто зацепила. И тут в происходящем впервые появилась любопытная перестановка. Сегодня по нашему первоначальному плану должна была быть Гора Разума. Михаил уже съездил туда без меня. Ну хорошо. Может быть, мой сегодняшний маршрут действительно будет другим.

Когда они с Володей наконец вернулись, я всё-таки спросил Михаила напрямую:

— Почему ты меня не позвал? Мог просто подойти к палатке и постучать. Я бы быстро собрался.

Он ничего не ответил, просто промолчал. Я посмотрел на него, можно было спросить ещё раз. Потребовать объяснение. Начать рассказывать, что мы договаривались. Но вопрос уже прозвучал. Если человек не хочет отвечать, вытягивать из него слова я не собирался. Тем более за время ожидания появилось другое направление.

Я спросил: — Михаил, ты на Пульсаре был?

— Был.

— Дорогу знаешь?

— Точно нет.

Повернулся к Володе:

— Володь, сможешь показать дорогу? Поедем на моей машине.

Он подумал совсем недолго.

— Смогу. Но давайте завтра.

— Давайте.

Вот так просто у следующего дня появился новый маршрут. Гора Разума сегодня прошла без меня. Зато появилась гора, о которой ещё утром я вообще не думал. И почему-то всё меньше хотелось решать, какой вариант был «правильным».

К этому моменту восьмое августа уже перевалило далеко за середину.

И если честно посмотреть на день, практически ничего из того, что я заранее с ним связывал, не произошло по плану. Проспали рассвет, Светлана не пошла, практика оказалась другой. Михаил ушёл от вишни, ничего не сказав, потом уехал на Гору Разума без меня. Заранее придуманный маршрут развалился. Можно было ещё несколько часов пытаться вернуть день в правильную форму. Но мне внезапно расхотелось. Возле палатки снова шли разговоры: кто куда поедет, кому что нужно, какие планы. Я понял, что сидеть рядом больше не хочу. Не из обиды, просто хотелось пройтись. Без маршрута, без обязательной практики, без вопроса:

«Где сегодня должно произойти главное?»

Может быть, зайду куда-нибудь, с кем-нибудь поговорю, может быть, ничего интересного вообще не случится. Тоже нормально. Я вышел на основную тропинку.

И почти сразу увидел женщину.

Она шла мне навстречу. До неё было метров тридцать. Сначала я заметил широкополую белую шляпу, потом лёгкое светлое платье. А когда расстояние стало сокращаться — улыбку. Не могу объяснить, почему среди множества людей я выделил именно её.

В ней не происходило ничего демонстративного. Она просто шла, спокойно, улыбаясь и почему-то возникло немного странное ощущение, будто человеку очень хорошо быть именно там, где он сейчас находится.

Даже пришёл немного нелепый образ: улыбается не только лицо. Улыбается весь человек.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Поравнялись.

Я сказал:

— Добрый день.

Добрый день, — ответила она, и её улыбка будто стала ещё больше, заполняя собой всё пространство.

И всё. Мы разошлись. Она — своей дорогой, я — своей. Через несколько шагов мне почему-то захотелось обернуться. Не стал.

Просто отметил: Какая удивительно светлая женщина.

И продолжил идти.

Вся встреча заняла секунд десять, может быть, пятнадцать, у меня не было никакой причины придавать ей значение. Я даже имени её не знал. И совершенно не представлял, что ещё буду вспоминать эти несколько секунд.

Я пошёл вдоль торговых рядов. Теперь никуда не торопился. Рассматривал камни, благовония, разные вещи, иногда разговаривал с продавцами. Возле одной палатки увидел объявление о зеркалах Козырева.

Эта тема уже попадалась мне раньше. Когда-то в Москве была возможность попробовать подобную практику, но тогда я выбрал другую. А здесь установка стояла буквально передо мной.

Подумал: Почему бы и нет?

Зашёл. Меня встретила женщина по имени Алла.

Я стал расспрашивать, какие у них установки и как проходит работа. Она отвечала подробно, а потом показала одну:

— Думаю, вам лучше вот эта.

— А как с ней работать?

— У вас есть намерение?

Я улыбнулся.

— Есть. Ещё какое.

— Тогда ничего специально придумывать не нужно. Ложитесь, расслабьтесь и удерживайте перед собой намерение. Я включу музыку.

Дальше Алла объяснила это своим языком — говорила о гармонизации энергетических центров и усилении намерения самой установкой.

Я не знал, насколько буквально следует воспринимать подобные объяснения.

Но сама схема была мне понятна: лечь, расслабиться, собрать внимание, удерживать перед внутренним взглядом то, к чему стремишься.

И тут я вспомнил вчерашнюю Шаманку. Вчера хотел примерно того же самого. Только рядом был Михаил с собственной практикой. Сегодня — совершенно незапланированная установка.

Ну хорошо. Попробуем так.

Я лёг, устроился поудобнее, надел наушники и закрыл глаза. Заиграла спокойная музыка. Я расслаблял тело и постепенно возвращал перед внутренним взглядом тот образ жизни, ради которого во многом и приехал сюда. Через некоторое время чувство времени стало расплываться. Полностью я, кажется, не уснул. Но и обычным бодрствованием это уже не было. Что-то между.

Когда музыка закончилась, услышал голос Аллы:

— Не торопитесь. Постепенно приходите в себя. Когда будете готовы — выходите.

Я открыл глаза, полежал ещё немного, потом поднялся и несколько секунд просто стоял, прислушиваясь к себе.

И тут удивился, состояние действительно изменилось. Я не мог измерить его и тем более не мог утверждать, что причиной стала именно установка. Вполне возможно, сказался целый час отдыха после недосыпа, музыка, расслабление, сосредоточение на одном образе. Или всё вместе. Но субъективно состояние оказалось очень знакомым.

Вот этого я вчера и ждал. Не эйфория, скорее лёгкость, собранность, ощущение, будто внутреннего пространства стало немного больше.

Я даже рассмеялся. Вчера специально пошёл повторять прошлогодний опыт — и почти ничего. Сегодня вообще не собирался заниматься подобной практикой, случайно увидел объявление — и получил нечто гораздо ближе к тому состоянию, которого ждал накануне. Интересно.

Перед уходом Алла сказала очень уверенно: — Теперь ваше желание обязательно сбудется.

Мне, конечно, было приятно это слышать. Но воспринимать её слова как гарантию исполнения намерения я не собирался. Моё намерение всё равно требовало моей жизни, моих решений, моих действий. А за состояние, которое сейчас чувствовал, я её поблагодарил.

Рассчитался и вышел наружу.

Ещё какое-то время бродил между рядами. Задержался возле поющих чаш. Металлические мне уже были знакомы, а кварцевые снова удивили совершенно другим звуком — длинным, чистым, словно он продолжает жить в воздухе ещё некоторое время после того, как сама чаша уже перестала звучать.

Но вскоре появилось другое желание.

Очень земное: в воду.

После жары, музыки, часа неподвижности и всего этого дня мне хотелось не ещё одной практики. Не ещё одного состояния, хотелось просто поплавать.

Я вернулся за полотенцем и пошёл к Караганке. Возле воды увидел совершенно мирную картину. По реке плыла утка, рядом — несколько утят. Неподалёку купались люди, кто-то разговаривал, кто-то заходил в воду, но утиное семейство продолжало заниматься своими делами.

Я зашёл, после дневной жары вода казалась невероятно приятной. Постепенно поплыл ближе к утятам. Они немного отодвинулись, а взрослая утка очень понятно заняла место между ними и мной.

Я улыбнулся.

Мама есть мама.

Приближаться дальше не стал, так какое-то время мы и плавали рядом.

Они — своей семьёй. Я — сам по себе. Вокруг люди, солнце, тёплый августовский день.

И чем дольше находился в воде, тем меньше хотелось оценивать, правильно ли прошли мои Врата Льва.

Утром ещё существовал воображаемый образ того, каким обязан оказаться этот день, а теперь он почти полностью растворился. Я не попал на гору, куда собирался. Не получил ожидаемого повторения прошлогодней практики. Зато встретил на дороге незнакомую женщину в белой шляпе. Провёл час там, куда утром вообще не собирался заходить. Слушал кварцевые чаши. А теперь плавал рядом с уткой и утятами. И мне было хорошо.

Наверное, впервые за весь день внутри исчез вопрос: «Что ещё должно произойти?»

Я лёг на воду, насколько позволяла неглубокая Караганка, и посмотрел в небо. Ничего больше не требовалось. Восьмое августа продолжалось.

Но я уже перестал ждать от него чуда.

1

КЛЮЧ ГЛАВЫ.

Что должно произойти?

Вспомните событие, от которого сейчас особенно многого ждёте.

Встречу, разговор, поездку, отношения, новый этап. И спросите себя:

Что именно, по моему сценарию, должно произойти?

Что должен сказать другой человек?

Что я должен почувствовать?

Как должно выглядеть подтверждение, что всё идёт правильно?

А затем попробуйте убрать из этих вопросов слово «должно».

Что останется?

Есть разница между намерением и требованием.

Намерение говорит: «Я выбираю это направление».

Требование: «Жизнь обязана привести меня туда именно тем маршрутом, который я придумал».

Сохраните направление.

Но хотя бы на время отпустите маршрут.

И вместо: «Почему всё пошло не так?»

спросите: «А что происходит на самом деле?»

Иногда мы замечаем новое только после того, как перестаём требовать от него быть похожим на прошлое.

Глава 4. Три часа, которых я не заметил.

Иногда после настоящего разговора вопросов становится больше.

Просто они уже другие.

Утром будильник поднял меня сразу. Никаких автоматических отключений, никаких внезапных двадцати минут до рассвета. Я открыл глаза, быстро оделся и почти сразу подошёл к палатке Светланы и Михаила.

Они ещё спали. Тихонько постучал по ткани палатки. Изнутри отозвались, и через несколько минут мы уже втроём шли к Горе Любви. Перед подъёмом, как обычно, зашли в Караганку. Я ожидал холодной утренней воды, но она оказалась удивительно тёплой — почти такой же, как накануне вечером после жаркого дня. Умылись, немного постояли в реке и пошли дальше. Разговаривать почему-то не хотелось. Но это не была тяжёлая тишина. Скорее утро ещё не требовало слов. Воздух слегка холодил разогретую после сна кожу, степь постепенно проступала из предрассветных сумерек, и мы просто шли рядом.

На Горе Любви уже находились люди. Кто-то ждал восхода, кто-то медитировал, кто-то занимался собственными практиками. Мы заняли знакомое место. Никаких особенно сильных ощущений, никаких неожиданных мыслей, никаких состояний, которые хотелось бы тут же запомнить и потом подробно описать, просто рассвет, просто практика, мы втроём снова стояли на Горе Любви и смотрели, как появляется солнце и почему-то этого было достаточно.

Когда закончили, спокойно пошли обратно. По дороге снова остановились возле знакомых зарослей вишни. На этот раз никто неожиданно не исчез. Мы немного поели ягод и вместе вернулись в лагерь. Я чувствовал накопившуюся усталость. За последние дни сна явно не хватало, поэтому решил не требовать от себя очередной практики или немедленного продолжения событий.

Сегодня уезжала Светлана. Что произойдёт после её отъезда, я пока не представлял. Но прямо сейчас мне хотелось только одного — поспать. Забрался в палатку, лёг и почти сразу отключился.

Не знаю, сколько проспал. Проснулся от уже знакомого ощущения: палатка снова превратилась в парник. Солнце поднялось достаточно высоко, тонкая ткань нагрелась, и оставаться внутри становилось практически невозможно.

Я оделся, выпил воды и первым делом пошёл к Светлане. Мне хотелось ещё раз спросить перед отъездом, нужна ли помощь — что-нибудь собрать, донести, перенести к автобусу.

Когда подошёл, заметил, что Михаил по-прежнему выглядит напряжённым. Последние дни я несколько раз обращал на это внимание. Светлана собиралась домой, а Михаил рядом с ней казался мне каким-то непривычным — более суетливым, внутренне собранным вокруг чего-то своего.

Мне виделось, что она ему очень дорога. Возможно, там были чувства глубже дружбы. Возможно, я просто так интерпретировал то, что наблюдал со стороны.

Это была их история, и я её не знал.

Но во мне на мгновение появился знакомый импульс: ну скажи ты ей.

Когда-то мне почти наверняка захотелось бы поговорить с Михаилом, объяснить, как всё выглядит с моей стороны, дать совет. Можно было бы назвать это заботой. Но в этот раз я почему-то остановился раньше. Я ведь не знал, что между ними на самом деле происходит. И никто не просил меня это устраивать. Поэтому подошёл к Светлане и спросил только:

— Как сборы? Помочь чем-нибудь?

— Нет, всё нормально. Мы сами. Михаил поможет.

— Хорошо.

На этом моя помощь закончилась. Я пожелал ей спокойно собраться и пошёл пройтись по лагерю.

Без цели.

Без маршрута.

Просто посмотреть вокруг, заглянуть туда, мимо чего раньше проходил, может быть, с кем-нибудь поговорить. Я совершенно не представлял, что именно такая бесцельная прогулка через несколько минут изменит направление всей моей поездки.

На территории стояли рядом несколько палаток и информационный стенд. Я проходил мимо уже не первый раз, но сейчас взгляд остановился на знакомом словосочетании:

«Фото ауры».

У меня почему-то всегда существовала слабость к подобным вывескам. Можно поставить рядом десять обычных предложений — я спокойно пройду мимо.

Но стоит написать:

«Диагностика ауры»,

«Фото ауры»,

«Исследование энергетического поля» — и любопытство практически гарантировано.

Я зашёл, внутри находился мужчина.

— Вы делаете фото ауры?

Так начался разговор. Мы представились, его звали Вадим. И дальше произошло то, чего я совершенно не ожидал. Мы просто начали разговаривать, стоя, друг напротив друга, без чая, без подготовленного семинара, без намерения провести вместе несколько часов. И в какой-то момент время исчезло.

Вадим рассказывал, что занимается различными духовными и эзотерическими практиками больше тридцати лет. За это время в его жизни были совершенно разные направления: энергетические системы, Мер-Ка-Ба, сновидения, практики внимания, христианская молитвенная традиция, исихазм. Он говорил и о поездках в Индию, о встречах с Саи Бабой, о событиях, которые сам воспринимал как чудесные.

Подтвердить или опровергнуть такие истории я, конечно, не мог. Но довольно быстро заметил, что меня больше интересует не вопрос: «Верю ли я во всё, что этот человек рассказывает?»

А сам человек передо мной. Он, по моему тогдашнему ощущению, не старался любой ценой меня убедить. Мы могли соглашаться, могли видеть что-то совершенно по-разному. Разговор от этого не ломался, наоборот, постепенно становился интереснее. От отдельных практик мы перешли к сознанию, потом — к внутреннему диалогу, к эго, к сердцу. И вот здесь я начал слушать особенно внимательно.

Потому что в Аркаим приехал с двумя важными для себя намерениями:

раскрытие сердца

и раскрытие чувствования.

А человек, которого я совершенно случайно встретил возле вывески «Фото ауры», вдруг заговорил именно о сердце.

Причём не в сентиментальном смысле: «Нужно всех любить».

Он говорил о внутренней работе. О том, что ум можно не уничтожать и не объявлять врагом, а учиться собирать. Замечать, куда он всё время убегает. Не идти автоматически за каждым помыслом. Возвращать внимание внутрь. Вадим употребил выражение:

умно-сердечное делание.

И отдельно: ум — в сердце.

Само слово «исихазм» тогда ещё не было для меня живым. Я знал о нём значительно меньше, чем узнаю совсем скоро.

Но выражение «ум — в сердце» зацепилось сразу. Не уничтожить ум, не перестать думать, не бежать от головы к чувствам. А каким-то образом соединить то, что я привык считать разными центрами собственной жизни.

Мы продолжали говорить. И совершенно незаметно разговор стал глубже.

К палатке время от времени подходили люди. Я стоял спиной к выходу, но видел движение. Человек приближался, замечал, что мы разговариваем, иногда задерживался на несколько секунд — и уходил. Никто нас не перебивал. Внутри у меня появилось довольно странное ощущение, будто вокруг разговора образовалось отдельное пространство.

Тогда я назвал бы его почти энергетическим куполом. Сегодня могу предложить и значительно более простое объяснение: люди видели двух увлечённо разговаривающих мужчин и просто не хотели мешать. Но переживание от этого не меняется.

Я действительно перестал замечать почти всё остальное. Причём разговор не ощущался как лекция. Не было: учитель говорит — ученик получает.

Вадим рассказывал своё. Я — своё. Он задавал вопрос, я отвечал. Потом спрашивал я. Иногда мы смотрели на одну вещь с разных сторон, и именно в этом становилось интереснее всего. Как будто между двумя взглядами временами появлялась мысль, которой до начала разговора не было ни у одного.

Именно поэтому время исчезло. В какой-то момент Вадим посмотрел куда-то мне за спину:

— Света! Ты уезжаешь?

Я обернулся, по дорожке шла Светлана, уже с рюкзаком. И только тут почему-то посмотрел на часы.

Почти три часа.

Я даже не сразу поверил.

— Подожди, — сказал Вадиму. — Я попрощаюсь. Это близкий для меня человек.

Вышел и догнал Светлану.

— Света, представляешь, я вообще не заметил, как три часа прошло.

Она улыбнулась:

— Да вы работаете. Я поэтому тебя и не отвлекала. Вижу, как вы разговариваете.

Фраза запомнилась.

Не: «Болтаете».

Не: «Застрял там».

А: «Вы работаете».

Почему-то она очень точно совпала с моим собственным ощущением. Мы тепло обнялись. Я пожелал Светлане хорошей дороги. Она мне — удачи, ещё несколько слов, и она пошла дальше. Я некоторое время смотрел ей вслед.

Потом вернулся к Вадиму, разговор продолжился.

Через некоторое время появился Михаил. Я снова заметил в нём какое-то непривычное состояние. Мне показалось, что там смешались раздражение, обида, может быть, напряжение после отъезда Светланы, но именно показалось.

Что на самом деле происходило внутри другого человека, я знать не мог. Возможно, дело вообще было не во мне. Может быть, я сам после трёхчасового разговора воспринимал окружающее немного острее. Поэтому выяснять ничего не стал.

Сказал только: — Да, я понял. Света уехала. Я подойду позже, когда мы закончим.

Михаил ушёл.

А мы продолжили. В какой-то момент Вадим спросил:

— Чем ты вообще сейчас занимаешься? Что для тебя главное в жизни?

Я задумался буквально на несколько секунд.

Оказалось, ответ уже давно существует.

Просто раньше меня никто не просил уложить его в несколько слов.

— Наверное, три вещи. Дети. Моё собственное развитие. И книги.

— Дети на первом месте?

— Да.

— Да. У меня их трое. И сейчас для меня одна из самых важных задач — максимально подготовить их к самостоятельной жизни. Я немного помолчал, подбирая слова. Мне не хотелось вырастить детей, которые всю жизнь будут ждать от отца ответа на вопрос, как им поступать. Наоборот, мне хотелось, чтобы они стали сильными и свободными людьми, способными принимать собственные решения и нести за них ответственность. Конечно, я хотел передать им то, что понял сам. Если когда-нибудь им окажется близок путь внутреннего развития — рассказать о том, что помогло мне. Показать какие-то практики, рассказать о собственных ошибках. Возможно, благодаря этому им не придётся тратить много лет на те вещи, через которые проходил я. Но здесь для меня существовала очень важная граница. Передать — не значит заставить. Я не хотел проживать их жизни вместо них. Не хотел решать, какой Путь им правильнее выбрать. Мне казалось гораздо важнее дать человеку достаточно понимания, чтобы однажды он смог сделать собственный выбор. А дальше — позволить ему идти. Даже если он выберет совсем не то, что выбрал бы я.

Вадим спросил:

— А второе?

— Я сам. В хорошем смысле, — добавил я. — Моё развитие. Я очень много работаю с собой. Психология, внутренние состояния, различные практики, наблюдение за собственными реакциями. Мне интересно понимать, почему я именно так реагирую, откуда берутся определённые страхи, убеждения, повторяющиеся сценарии. За последние годы довольно глубоко ушёл в эту работу. Какие-то вещи сумел изменить в себе настолько, что иногда начал помогать другим людям разбираться с похожими ситуациями. Я не пытался сейчас придумать этому красивое название. Можно назвать это консультациями. Можно — передачей собственного опыта. Для меня важнее было другое: я стараюсь не рассказывать человеку о том, чего сам никогда не проходил. Если действительно нашёл в себе какой-то узел, увидел, как он работал, смог пройти через него и что-то изменить, тогда у меня появляется право хотя бы поделиться этим опытом.

— И третье — книги?

— Да.

— Ты пишешь?

— Уже написал три.

— Как называются?

— «Дневник пути “Карлоса”».

Вадим широко улыбнулся: — Кастанеду любишь?

Я тоже улыбнулся: — Очень.

Наверное, даже слово «люблю» здесь было недостаточным. Кастанеда для меня когда-то стал дверью, именно через его книги я впервые попал в мир, в котором существовали совершенно другие вопросы. До этого можно было жить, работать, строить бизнес, зарабатывать деньги, создавать семью и считать, что реальность примерно этим и исчерпывается. А потом я прочитал о Доне Хуане, о воине, о сновидении, о перепросмотре, о безупречности, о том, что человек может наблюдать за собой совершенно иначе. Я не принимал всё написанное как доказанное устройство мира. Но сами вопросы, которые появились после этих книг, уже невозможно было засунуть обратно.

— В каком-то смысле Кастанеда и стал прологом всего моего дальнейшего пути, — сказал я. — В том числе и поэтому книги назвал так. Не потому, что считаю себя его героем или пытаюсь повторить его путь. Просто мой собственный Карлос тоже однажды начал задавать вопросы.

Вадим спросил: — А какие практики реально используешь?

Я перечислил несколько, когда назвал перепросмотр, он сразу заинтересовался:

— Перепросмотр делаешь?

— Да. Наверное, это вообще одна из самых понятных мне кастанедовских практик.

И мы остановились на ней подробнее. Я рассказал, как понимаю то, чему Дон Хуан учил Карлоса. Перепросмотр — это не просто сидеть и вспоминать прошлое, не бесконечно прокручивать в голове старые обиды. Дон Хуан предлагает Карлосу начать со списка людей, с которыми тот когда-либо взаимодействовал, двигаться от недавних людей и событий к более ранним, постепенно доходя до детства и родителей. Имя человека — только дверь, за ним находятся события, разговоры, конфликты, любовь, обиды, страхи, стыд. Ситуации, которые вроде бы закончились двадцать лет назад, но почему-то до сих пор способны за несколько секунд изменить твоё состояние.

В его системе перепросмотр энергетическая практика. Во время воспоминания использовалось особое дыхание с медленным движением головы из стороны в сторону. Человек словно проходил событие дыханием, снова и снова удерживая внимание на его деталях. Смысл этого дыхания, чтобы вернуть себе энергию, оставленную в прошлых взаимодействиях, и освободиться от чужой энергии, которая продолжает удерживаться внутри. Я относился к этому прежде всего как к практике, которую можно проверить собственным опытом. Некоторые события действительно продолжают жить внутри нас спустя много лет. Человека рядом уже нет, жизнь ушла далеко вперёд, а достаточно случайно услышать одно имя или попасть в похожую ситуацию — и всё возвращается, тело напрягается, возникает злость, страх или обида. И ты реагируешь уже не только на то, что происходит сейчас, вместе с тобой реагирует весь непрожитый кусок прошлого.

Я сказал Вадиму: — Вот поэтому для меня перепросмотр не про то, чтобы снова копаться в старом. Наоборот, он про то, чтобы перестать носить старое с собой. Кто-то нарушил договорённость — и внутри моментально появляется желание наказать. Кто-то отвернулся — возникает старый страх быть ненужным. И тогда перепросмотр становится уже не историей о прошлом человеке. Он становится способом увидеть себя. Я замолчал, потому что последнюю фразу неожиданно услышал уже немного иначе. Недавно мне достаточно было увидеть открытый лючок топливного бака, чтобы внутри проснулся человек, которого я считал давно оставшимся в прошлом. Одно событие и старая реакция была тут как тут.

Вадим посмотрел на меня и поведал свою трактовку…

Связал перепросмотр с другими книгами Кастанеды — прежде всего с «Даром Орла» и «Огнём изнутри». И я неожиданно увидел знакомую практику совсем в другом масштабе.

Он объяснял это примерно так: в картине мира Дона Хуана после смерти человека Орлу нужен не сам человек в привычном для нас понимании — не его тело, мышцы или кости. Орлу нужен опыт осознания, накопленный человеком за прожитую жизнь. И здесь, по словам Вадима, находился один из глубоких смыслов перепросмотра, который я прежде практически не замечал. Если человек способен чрезвычайно полно перепросмотреть собственную жизнь — людей, встречи, решения, страхи, любовь, поражения, победы, всё то, через что проходило его осознание, — он словно создаёт копию прожитого опыта, не копию событий в буквальном смысле, а некий эквивалент того осознания, которое накопилось за жизнь.

И тогда Вадим произнёс мысль: Орлу нужен опыт твоей жизни. И если этот опыт уже полностью отдан через перепросмотр, у воина появляется возможность сохранить то, что при обычной смерти было бы потеряно вместе с ним — Память прошлых жизней. Я слушал его и мысленно возвращался к «Дару Орла». К тому, что когда-то читал, понимал вроде бы умом, но никогда не соединял настолько ясно. Получалось, что перепросмотр в системе Дона Хуана — это уже не просто способ разобраться с прошлым. Как будто перед окончательным переходом человек должен однажды обернуться и суметь охватить всю свою жизнь вниманием — от последних событий до самых ранних воспоминаний. И тогда совсем по-другому начинал восприниматься «Огонь изнутри». Я раньше разделял эти вещи. Вот перепросмотр, вот сновидение, вот работа с точкой сборки. А где-то далеко, почти отдельной красивой легендой, — рассказ о воинах, которые достигали полного осознания и уходили из мира не обычной смертью, а сгорали в огне изнутри. Вадим же помог мне увидеть возможную связь между ними. Чтобы когда-нибудь прийти к полной свободе осознания, сначала нужно перестать оставлять самого себя разбросанным по собственной жизни.

И мне вдруг открылся смысл: может быть, целостность начинается с того, что человек перестаёт оставлять себя в собственном прошлом.

И именно за такие моменты мне уже нравилось разговаривать с Вадимом. Он не обязательно давал мне что-то, чего я никогда раньше не слышал. Иногда происходило значительно более интересное. Он брал то, что я знал много лет, поворачивал немного другой стороной — и знакомая книга вдруг открывалась заново.

После перепросмотра Вадим неожиданно спросил: — А что ты думаешь о безупречности?

Я ответил почти сразу: — Для меня безупречность — это стараться всё делать безупречно.

Он посмотрел, словно ожидая продолжения.

Я объяснил, не быть человеком, который никогда не ошибается. Такой задачи я перед собой не ставил. Скорее делать то, за что взялся, настолько хорошо, насколько способен в данный момент. Договорился — постарайся выполнить, пообещал — сделай всё возможное, взял ответственность — не перекладывай её на другого, когда стало неудобно. Ошибка возможна, халтура — уже другое.

Вадим выслушал. Потом спросил:

— А тебе не кажется, что безупречность можно понять гораздо проще?

— Как?

— Без упрёка.

Я посмотрел на него.

— В смысле?

— Слышишь само слово? Без-упречность. Без упрёка. И прежде всего — без упрёка к другим.

Меня зацепил смысл.

Вадим продолжил: — Посмотри, сколько человек вообще тратит на упрёк. Он всю жизнь знает, как другие должны были поступить. Родители должны были дать другое детство. Женщина должна была любить иначе. Друг должен был поддержать. Ребёнок должен был понять. Кто-то должен был выполнить обещание. Мир вообще должен был оказаться немного другим.

Потом добавил фразу, которую я запомнил: — И человек ходит с огромным списком должников.

Список должников.

Вот это попало точно. Потому что упрёк действительно почти всегда где-то рядом с внутренним: «Ты должен был…»

Человек сделал не то, чего я ожидал. Отношения давно закончились, он может уже жить за тысячу километров. Мы можем несколько лет не разговаривать, но внутри продолжается старый спор. Я мысленно объясняю, в чём он ошибся, доказываю, отвечаю. Произношу правильные слова, которые тогда не пришли. Человек давно ушёл, а ты продолжаешь каждый день выделять ему место внутри собственной головы.

Вадим пояснил: — Я ведь не говорю, что нужно всё позволять. Если с тобой поступают плохо, ты можешь уйти. Отказать. Прекратить отношения. Защитить себя. Сказать, что для тебя неприемлемо. Вопрос в другом: обязательно ли потом ещё десять лет продолжать судить человека за то, что он оказался не таким, каким тебе хотелось его видеть?

И вот здесь мысль начала заходить глубже. До этого отсутствие упрёка я довольно легко связывал с прощением.

Человек виноват — я его прощаю.

Но и в такой конструкции иногда оставалась странная вершина, с которой я смотрю вниз:

«Да, ты сделал плохо. Но я великодушно решил тебя простить».

А что, если пойти ещё глубже? Не объявить неправильный поступок правильным, перестать превращать другого человека в подсудимого внутри собственной головы. Он совершил свой поступок, это его выбор. Я совершу свой, это мой выбор. И наши поступки могут привести к тому, что дальше нам вообще будет не по пути. Но для этого мне необязательно ещё десять лет носить его внутри себя и ежедневно объяснять ему, каким он должен был быть. Упрёк ведь почти всегда связывает тебя с человеком сильнее, чем любовь. С человеком, которого ты любил, можно расстаться. А с человеком, которого ты продолжаешь упрекать, ты иногда вообще не расстаёшься. Он живёт внутри тебя.

Вот здесь я действительно замолчал, на несколько секунд перестал нормально слышать продолжение. Перед глазами начали проходить совершенно разные люди, разговоры, отношения, семья, те, кого считал виноватыми перед собой, те, кому мысленно ещё что-то доказывал. Даже какие-то совершенно мелкие случаи, о которых, казалось, давно забыл. И вдруг стало видно, сколько в моей внутренней речи вообще существует упрёка.

И даже вполне бытовые фразы:

«Я же предупреждал».

«Разве трудно было понять?»