Read the book: «Нобели. Становление нефтяной промышленности в России»

Эммануил Нобель (1801–1872 г.г.) – основатель династии, талантливый архитектор и изобретатель

Посвящается российским нефтяникам

Невероятные приключения иностранцев в России

«…Нобель, Мухтаров, Палашковский и другие нефтепромышленники, присваивал себе заслуги тружеников-патриотов, ученых и инженеров нашей Родины»¹. Эти строчки – одно из немногих упоминаний фамилии Нобеля в связи с нашей нефтяной промышленностью. Конечно, людям всего мира она хорошо известно. Почти каждый школьник знает, что Альфред Нобель изобрел динамит, а на деньги, полученные от его производства и продажи основал самую известную и самую престижную премию человечества. И это правда, но, как это часто бывает, далеко не вся. Не станем утверждать, что Россия – родина слонов, ибо это известно и без нас, зато скажем, но вот о том, что история России, история знаменитой премии, знаменитой фамилии, нефтяной промышленности и много другого переплетены самым тесным образом. Настолько тесно, что даже сложно понять, как нам удавалось долгое время об этом забывать. Людвиг Нобель, упомянутый в цитате, и Альфред Нобель – не однофамильцы, а родные братья. И в XIX – начале XX века он был так же, если не более известен, чем изобретатель динамита. Выдающийся русский химик-технолог, доктор химии, автор первого руководства по технологии добычи нефти на русском языке – «Нефтяное производство» (1878 год), редактор «Горного журнала», профессор Конон Иванович Лисенко писал о нем в статье «Очерк деятельности Л. Э. Нобеля по нефтяному делу в России»: «Л. Э. (Людвиг Эммануилович – В. Ч.) не был дельцом в том значении, какое обыкновенно придают этому слову, а был промышленный деятель в самом широком смысле. Было бы странно утверждать, что, приступая к осуществлению своего грандиозного проекта, он задавался платонической целью благоустройства нефтяной промышленности в России, но точно также неправильно будет объяснять ту массу энергии и труда, которые он вложил в свое дело, единственно возможностью наживы. Дело его в первоначальном виде имело много невыработанного, неизвестного, не встречало сочувствия в ком-либо из крупных капиталистов и легко могло не удастся. Конечно…. Самая сложность и трудность задуманного им предприятия придавала такую энергию его деятельности, а не один конечный результат, т. е. выгода и ее размеры». Но это современники. В советские времена о нем не писали вообще ничего. Или почти ничего. И никто не пытался напомнить миру, что большая часть капитала в сумме нобелевской премии приходится на деньги, полученные Альфредом от продажи его доли в одном из крупнейших в мире нефтяных концернов, российской фирме «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель», руководителем которой как раз и был Людвиг. Владелец российских заводов, газет, пароходов, пионер российских нефтепроводов, человек, придумавший танкеры, нефтяные качалки, цистерны и так далее, и тому подобное. Советская пропаганда постаралась всеми способами уничтожить в русской памяти всякие следу упоминания об этом гениальном шведе, дети которого не без оснований считали себя уже русскими. У нас можно было говорить про Морозова, про Мамонтова, про Найденова, про Сытина, но только не про Людвига Нобеля. В Большой советской энциклопедии ему было посвящено всего несколько строк, причем не в отдельной статье, а в общей, «Нобели». Альфреду там же отдано в пять раз больше места, про Людвига же написано: «Людвиг Н. (27.7.1831–12.4.1888), предприниматель, конструктор станков, член Русского технического общества. Сын Эммануэля Н. Предприятия, основным отцом в Петербурге, превратил в крупный машиностроительный завод „Людвиг Нобель“ (ныне завод „Русский дизель“). В 1876 основал вместе с братьями Робертом и Альфредом нефтепромышленное предприятие в Баку (с 1879 – Товарищество братьев Нобель), которое стало крупнейшей нефтефирмой в России». И все. Между тем, в дореволюционном малом энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона он поставлен перед Альфредом (в БСЭ, несмотря на старшинство, – после) и про него написано, что он «организовал громадное нефтяное дело в Баку, преобразовал нефтепромышленность». И это не преувеличение. Подобный не совсем понятный остракизм я лично могу объяснить только нежеланием признавать, что «нашему всему» мы обязаны иностранцу, тем более, с такой «засвеченной» всему миру гуманной фамилией. Ведь раз так, стало быть не все капиталисты и не все иностранцы так плохи, не только соки они выжимали из России и из трудового народа, но и делали что-то действительно ценное и полезное. В советской же литературе писали совсем другое: «Нефтепромышленники не только не желали облегчить тяжелые условия труда, но еще сочиняли „теории“ о пороках, якобы присущих русскому рабочему. Выступая с докладом в Императорском русском техническом обществе, Нобель цинично заявил, что одной из помех к развитию в России промышленности является пьянство среди рабочих. Инженер Чернов ответил на это Нобелю: „Мне кажется, это незаслуженное обвинение… Мне нередко удавалось видеть, что работают и в великую пятницу и в великую субботу, а иногда, во время спешной работы, и на второй день пасхи, или в крещение, или крещенский сочельник, да еще сплошь, день и ночь работали. Нужно же когда-нибудь снять с бедного русского рабочего обвинение в пьянстве!“»². Это неудивительно, о великом гуманисте и одном из первых пацифистов Альфреде в той же книге сказано еще круче: «Альфред Нобель искусно воровал чужие изобретения и открытия. Он собрал свыше 85 патентов на самые различные изобретения. Перед смертью этот прожженный делец решил немного очистить свою грязную совесть перед десятками изобретателей и ученых, труды которых он присвоил, и завещал 35 млн. марок для учреждения международной премии за лучшие научные работы в области физики и химии. Эту премию присуждает шведская Академия наук. Несмотря на то, что Россия является родиной многих крупнейших изобретений и открытий в области физики и химии, ни один русский физик или химик ни разу не получал Нобелевской премии».

Отношение к иностранным предпринимателям и сейчас нельзя назвать простым. У российского правительства в этом отношении, две основных задачи. Привлечение иностранных инвестиций и поддержка отечественного предпринимателя. Обе важны, обе имеют определяющее значение для развития отечественной экономики, хотя, на первый, да и на второй тоже, взгляд задачи эти противоречат друг другу. Нельзя служить двум господам, отечественному и иностранному. И, конечно, отечественный предприниматель отечественному правительству должен быть ближе, уже хотя бы потому, что он родной. Отечественный.

Но и иностранная поддержка не менее важна. Уже хотя бы потому, что иностранные предприниматели, подключаясь к российскому рынку, приносят на него далеко не только деньги, но и новые технологии, новые отрасли и новые идеи. Закрытые системы всегда проигрывают у открытых, прогресс и науки и техники идет гораздо быстрее, если между учеными и предпринимателями существует живое и ничем не ограниченное общение. Ученые из разных институтов, работающих в одном направлении, сделают значительно больше, если будут знать, чем занимаются коллеги. И чем более открытой будет информация, тем на больший результат мы можем рассчитывать. Напротив, если они замкнутся, завесятся грифами секретности, а о способах и целях своей работы будут сообщать только ограниченному кругу весьма доверенных лиц, велика вероятность того, что оба учреждения будут работать над одной и той же темой, совершая одинаковые ошибки и, подчас, стремясь достичь того, что уже достигли коллеги. То же и с предпринимателями.

Пришедший на наш рынок иностранец уже тем хорош, что он активен. Ему не сидится в своей Германии, или Швеции, или Дании, или Японии, ему нужны новые места, новые рынки, новые площади и площадки, новые планы, новые идеи и ощущения. Это люди не только мыслящие, но и действующие широко. Не случайно, если посмотреть вглубь, то окажется, что почти всему мы обязаны «не местным». «Приезжим».

Конечно, деревню Мишанинскую Куросторовской волости Двинского уезда заграницей назвать нельзя, так как Архангельская губерния, к которой эта местность принадлежала, всегда входила в состав России, но в 1730 году от нее до Москвы добраться было значительно сложнее, чем сегодня от Москвы до Пекина. Чего не хватало 19-летнему сыны зажиточного, можно даже сказать богатого рыбака, Михайле Ломоносову? Что потянуло его, взяв с собой всего две рубахи, нагольный тулуп и две книги, «Арифметику» Леонтия Магницкого и «Грамматику» Мелетия Смотрицкого, втайне покинуть отчий дом? До Москвы он добирался грузовым транспортом, договорившись с экспедиторами холмогорского рыбного обоза. На дорогу ушло три недели. Несмотря на удаленность, Михайло заранее знал, куда он в столице пойдет. Его целью была Московская славяно-греко-латинская академия, более известная как «Спасские школы». В нее он поступил уже через несколько дней по прибытии в город. За 37 лет до него эти школы закончил другой приезжий, сын крестьянина из Тверской губернии Леонтий Магницкий. Автор того самого знаменитого и столь любимого Ломоносовым учебника³.

Но, все таки Ломоносов был россиянином. А вот создатель российской государственной медицинской службы, личный лейб-медик царя Алексея Михайловича, отца Петра I, создатель Аптекарского приказа (читай – министерства здравоохранения и социального обеспечения) Лаврентий Альферьевич Блюментрост был родом из Саксонии⁴. В Россию он приехал в 1668 году, когда ему уже было почти 50 лет. К тому времени он уже достиг славы на родине, дослужившись до почетного и прибыльного места лейб-медика саксонского курфюрста. Несмотря на это, он не просто уехал в далекую и непонятную варварскую страну, но за несколько лет полностью реорганизовал отсталую российскую медицину, отстроив ее по западному образцу, наладил контроль за деятельностью аптек, а Россию отныне называл своей второй родиной. России же служили и его сыновья, для которых она была уже родиной первой и единственной. Все они умерли и были похоронены в Санкт-Петербурге.

Виднейший российский дипломат и разведчик петровской эпохи, Савва Лукич Рагузинский-Владиславич был родом из Черногории и происходил из герцеговинских князей Владиславичей. Москву он впервые посетил в 1703 году, а через пять лет переехал в российскую столицу на постоянное жительство. В 1725 году он стал нашим полномочным послом в Китае, где с блеском выполнил возложенную на него миссию по заключению Буринского и Кяхтинского договоров, благодаря которым между двумя странами была установлена выгодная для нас граница и налажена беспошлинная пограничная торговля в городе Кяхте. Кроме того, он нам известен как человек, подаривший в 1706 году Петру I еще одного «гастарбайтера» – маленького абиссинца Абрама Ганнибала, которого русский царь так полюбил, что даже дал ему свое отчество: арап официально именовался Абрамом Петровичем. Этот черный юноша стал русским в возрасте 8 лет. Вряд ли кому-то стоит напоминать, что именно ему мы обязаны рождением «солнца российской поэзии» Александра Сергеевича Пушкина, бывшего его правнуком и весьма сильно походившего на своего африканского прадеда внешне. А вот то, что именно ему мы обязаны еще и всенародно любимой картошкой, знают уже далеко не все. Тем не менее, это именно он, выполняя личное поручение императрицы Екатерины II начал в своей усадьбе «Суйда» промышленное выращивание «земляного яблока». Конечно, крестьяне и до того знали про картофель, еще в конце XVII века диковину прислал из Голландии сам царь Петр с требованием разослать клубни по губерниям для выращивания, но вплоть до предприятия Ганнибала он считался у нас лекарственным растением и принимался в малых дозах натощак. Прадеду Пушкина удалось убедить крестьян в том, что новый овощ ничем не хуже традиционной репы, а урожай, при одинаковых условиях, дает значительно больший. Кстати, Пушкин был из приезжих и по отцовской линии: тут его род происходил от «мужа честного Радша… выехавшего в Россию из Германии во дни княженья святого благоверного князя Александра Невского».

А как не вспомнить человека, которого звали Франц Яковлевич Лефорт, и о котором царь Петр, после его смерти, сказал: «На кого мне теперь положиться? Он один был верен мне»? Родившись в 1656 году в Женеве в семье зажиточного торговца он, будучи 18 лет от роду, вопреки воле отца, желавшего, чтобы сын обучался торговле, сбежал в Голландию, где поступил на службу к герцогу курляндскому Фририху-Казимиру. Однако вскоре, по совету знакомого полковника, отправился в Россию, где сначала поступил на дипломатическую службу, а в конце 1878 года был назначен командиром роты Киевского гарнизона. Когда в 1861 году он приехал в отпуск домой в Женеву, родственники уговаривали его остаться в Европе, обещая блестящую военную карьеру, но он категорически отказался, заявив что обязательно вернется в Россию. 1869 году Лефорт, будучи уже подполковником, познакомился с юным Петром, пришелся ему по душе и стал главным его помощником и другом. Тогда же Петр познакомился и с другим военачальником, Петром Ивановичем Гордоном. На самом деле звали его Патриком Леопольдовичем и родом он был из Шотландии. У нас он дослужился до чина контр-адмирала, участвовал практически во всех петровских компаниях, подавлял восстание мятежных стрельцов, воевал с турками, вместе с царем ездил в 1894 году на Белое море. Оставленный им дневник является для нас одним из важнейших исторических документов той эпохи.

Приезжая в Россию иностранцы отдавали ей все свои знания и умения, развивая отросли, находившееся до того или в зачаточном состоянии, или в глубоком застое. В 1697 году в страну из Нижней Саксонии приехал молодой Георг Вильгельм де Геннин. В прошении о принятии на службу он писал: «с юности своей научен и ныне основательно разумею архитектуру гражданскую, домов строение, делание всяких потешных огнестрельных вещей, японской олифой крашеные соломой изображения преизрядно на бумаге вырезать и прочие хитрости». В России он принял имя Виллима Ивановича и стал создателем российской государственной металлургии. Кроме того, он построил первый российские курорт «Марциальные воды» (1714 год) и санаторий «На Олонце» (1718 год), основал Екатеринбург и Пермь. Государственную российскую почту организовал в последней четверти XVII века сын голландского купца Андрей Андреевич Виниус. Попав в опалу в 1706 году, он сбежал в Голландию, но долго там жить не смог и спустя два года вернулся в Россию. Навсегда.

Один из виднейших русских физиков, академик Борис Семенович (Мориц Герман фон) Якоби (1804, Потсдам – 1851, Санкт-Петербург), сын богатого потсдамского банкира, приехал в Россию в 1837 году, когда ему уже «стукнуло» 36. Абсолютный бессребреник, все свои открытия посвятил России и до конца жизни называл себя «русским». Он писал: «Культурно-историческое значение и развитие наций оцениваются по достоинству того вклада, который каждая из них вносит в общую сокровищницу человеческой мысли и деятельности. Поэтому я обращаюсь с чувством удовлетворенного сознания к своей тридцатисемилетней ученой деятельности, посвященной всецело стране, которую привык считать вторым отечеством, будучи связан с нею не только долгом подданства и тесными узами семьи, но и личными чувствами гражданина. Я горжусь этой деятельностью потому, что она, оказавшись плодотворной в общем интересе всего человечества, вместе с тем принесла непосредственную и существенную пользу России…». Под конец жизни он заведовал Физическим кабинетом (физической секцией) Петербургской академии наук.

Можно продолжать и дальше. Создатель знаменитых кронштадтских укреплений и строитель Ладожского канала, ставший под конец жизни губернатором Сибири, Иоган Бурхард Кристоф Миних, родился в Ольденбурге (Германия) и прежде чем в 1721 окончательно обосноваться в России, дослужился в Германии до полковника, а в Польше – до генерал-майора. Главный государственный производитель пороха Андрей Стельс, построивший крупнейший в стране Обуховский пороховой завод, был англичанином. Знаменитый российский дипломат Петр Павлович Шафиров происходил из польских евреев. Другой знаменитый русский дипломат Генрих Иоганн Фридрих Остерман родился в Бохуме (Вестфалия, Германия), из-за дуэли вынужден был бежать в Амстердам, откуда в 1704 году приехал в Россию, где дослужился до титула графа, чина генерал-адмирала и должности фактического премьер-министра.

Существуют и примеры значительно более свежие. Бруно Понтекорво (1913, Пиза – 1993, Дубна), почти что наш соотечественник. Лауреат Сталинской премии, итальянец, которого в Дубне звали не иначе как Бруно Максимовичем. Это о нем в «Марше физиков» Высоцкий пел:

Было бы здорово,

Чтоб Понтекорво

Взял его крепче за шкирку!

О нем и о главном объекте его охоты – неуловимой элементарной частице, которую ему таки удалось поймать – нейтрино. В 1950 году этот блестящий физик, возглавлявший тогда кафедру физики в университете Ливерпуля, один из лучших учеников Энрико Ферми и Фредерико Жолио-Кюри, участник британского атомного проекта, прервал свой отпуск в Италии, и, вместе с женой и детьми, через Финляндию уехал в СССР. В своей автобиографии, написанной в самом начале 1990-х, он говорил, что перебрался к нам потому, что считал несправедливым царившее тогда на Западе крайне негативное отношение к нашей стране. В СССР ученый руководил отделом экспериментальной физики в Лаборатории ядерных проблем (Дубна), работал на самом мощном в мире (по тем временам) протонном ускорителе. Его награждали орденами и премиями, приняли в академики, но… Работать на ядерном реакторе, на котором работали даже простые аспиранты, не давали 30 лет. И в капстраны, даже на родину и на международные симпозиумы, не выпускали вплоть до 1979 года. Несмотря на то, что Бруно не был «секретным физиком» (слишком заметная фигура, прятать такого для политиков – себе дороже), чиновники от науки опасались, что, выехав за границу, обратно он уже не вернется. А он возвращался. Хотя сейчас понятно, что дурацкие ограничения, которыми его обложили в СССР, не дали Понтекорво раскрыть свой талант в полной мере. Понимал это и он сам. Понимал, но возвращался. В свою Дубну, в свою лабораторию, к своим ученикам, к своей науке. После смерти прах Бруно Максимовича был разделен на две равные части. Одна была захоронена в Дубне, а вторая – в Риме. Одна из улиц Дубны названа его именем.

Предки Тимирязева перешли к нам из Золотой Орды, Корсакова – из Литвы, Аксаковы пришли «в Киев из Варяжской земли и с ним людей его три тысячи человек». Шереметьевы «начало свое восприняли… от короля прусского Вейдевутта». Денис Фонвизин был потомком рыцаря-меченосца, обосновавшегося на Руси после неудачного крестового похода. Отец Михаила Юрьевича Лермонтова происходил из Шотландии, из рода Leirmont. Николай Карамзин, говоривший: «Поскобли русского – получишь татарина», происходил именно от татарина Карамурзы. Подобных примеров несть числа. Если бы мы хотели даже вот так, коротко, рассказать только об известных людях, приехавших в столицу России (старую или новую, без разницы) из заграницы или из глухой провинции, нам вряд ли хватило бы трех таких книг, как эта. Да и не стоит перед нами такая задача.

Поэтому, сосредоточимся на одной фамилии.

Часть I

Корни

Специалисты по антропонимике, разделу лингвистики, изучающему собственные имена и фамилии людей, утверждают, что большинство фамилий в мире являются либо топонимами, либо патронимами. В первом случае (topos – «место», onoma – «имя») они происходят от названия местности, в которой проживает или проживал ее носитель или его предок. Было, скажем, село Колонтаево, и жили в нем Матвеи, Макары, Прасковьи, Тихоны да Катерины. Никаких фамилий у них не было, да и кому нужны фамилии в селах и деревнях, где клички имеют значительно большую силу и значение. Но в государственном управлении дело учета народонаселения является важным и тут без классификации уже не обойтись. А для классификации нужны строгие категории, и указывающая на изначальное происхождение и на дальнородственные связи фамилия здесь уже весьма важна. Вот и получалось, что приезжал в Колонтаево чиновник-переписчик и записывал всех жителей скопом как Колонтаевых. В случае с патронимами (patrio – «отец») фамилия происходит от имени, клички или профессии отца, реже – матери. Такие давали уже больше горожанам, именно оттуда пошло у нас столько Ивановых, Кривошеевых и Кузнецовых.

В случае с Нобелями все не так просто. Вообще, эта фамилия в Швеции вовсе не относится к числу распространенных. Скорее наоборот. Историки даже некоторое время считали, что ее родоначальники некогда эмигрировали из Германии или Англии, но догадки эти не подтвердились. Самым древним представителем рода, до которого удалось докопаться, оказался живший в XVII веке в Сконе⁵ крестьянин с двойным именем Улоф Нобелиус. От его второго имени и образовалась знаменитая теперь фамилия. Но скорее всего, само это второе свое имя Улов получил из-за того, что сам происходил из села Ноббеле, каковых, по нашим сведениям, тогда в стране было четыре. Это тем более вероятно, что все четыре находятся на юге страны, в Сконе или в соседних с ней округах. Самое большое расположено в округе Крунуберг и в нем сейчас проживает около 250 человек. Но большинство исследователей считают родиной шведского семейства другое, исконно сконское село Восточное Ноббиле. Каких-то твердых аргументов они не приводят, поэтому можно предположить, что виною тому лишь большая привлекательность этого расположенного близко к морю населенного пункта, в котором, к тому же, находится очень красивая и достаточно известная Ноббелевская кирха. В то же время, там же, на юге, в той же Скане, недалеко от города Симришамн была и небольшая деревенька Улоф. Так что никто теперь уже не может сказать определенно, был ли прародитель Нобилей Улофом из села Ноббиле, либо он был Нобелиусом из деревни Улоф.

Еще об этом первом Нобиле нам известно, что сына своего он назвал Петрусом Олави. Оба этих имени были в Швеции весьма распространены, и для того, чтобы как-то отличаться от других, сын Улофа взял себе от отца третье имя, ставшее потом фамилией – Нобелиус. Петрус Олави Нобелиус. Заниматься, по примеру отца сельским хозяйством он не стал, а переехал в город Уппсала⁶, где и поступил в 1682 году в старейший шведский университет⁷ на юридический факультет. Его сын, Олаф, выучившись там же, в Уппсале, на художника, переделал строгую адвокатскую фамилию отца на богемный лад и стал Нобеллем, а уже его сын, избравший своей профессией воинскую службу, вновь вернул фамилии строгость, сократив ее до по-армейски четкой – Нобель. На этом формирование фамилии было завершено.

Но, наверное, правильнее было бы подойти к династии Нобелей со стороны другой фамилии. Ибо смело можно сказать, что своими талантами Нобели не в малой степени обязаны генами, полученными от известного шведского ученого Улофа Рудбека.

Про него известно значительно больше, чем про его тезку Улофа Нобелиуса. Родился Рудбек в 1630 году в городе Вестеросе⁸, обучался в Уппсальском и Лейденском⁹ университетах. В 1653 году он прославился тем, что открыл систему лимфатических сосудов. Будучи доцентом ботаники Уппсальского университета, Рудбек основал в нем первый в стране ботанический сад. Именно в этом ботаническом саду начал создавать свою систему классификации растений Карл Линней¹⁰, присвоивший одному из родов астр название Рудбекия. В своем посвящении ученый писал: «Великий Рудбек! Для увековечивания славы имени твоего я назвал её „Rudbeckia“, по власти всем ботаниками, следовательно, и мне предоставленной. Она должна сделать имя твое бессмертным и гласить о нем пред царями и князьями, пред ботаниками и врачами, пред всеми людьми, так что если мир весь умолкнет, то Рудбековы растения будут гласить о нем, доколе не пройдет природа». Правда, опять же, многие историки считают, что в большей степени это посвящение относится к сыну нашего Улофа, Улофу-младшему¹¹, бывшему учителем и другом Линнея, но сути это не меняет. В 1662 году Рудбек, к тому времени уже профессор и ученый с мировым именем, был назначен ректором того же Уппсальского университета.

Интересы Рудбека-старшего уходили далеко за пределы науки. В частности, именно он считается основоположником шведского национализма. В своей книге «Атлантика»¹² Улоф возвел шведское государство к готам, а тех, соответственно – к атлантам. В результате всех этих выкладок он весьма убедительно доказал, что именно Швеция, а никакое другое государство, является колыбелью всего человечества. Кроме того он был великолепным архитектором, техником и администратором. Рудбек старший очень любил музыку и создал в Уппсале первую в стране музыкальную школу. Петрус Олави Нобелиус тоже был неплохим музыкантом и весьма охотно посещал это новое учебное заведение. Считается, что именно здесь он, уже профессиональный юрист, судья и адвокат, член окружного суда, познакомился с дочерью Улофа Рудбека Ванделой, с которой в 1696 году (по другим сведениям – в 1694) сочетался законным браком. В 1700 году у них родился сын Питер, а в 1706 – второй сын – Олаф. Спустя всего год после этого Петрус Олави умер. Похоронили его в кафедральном соборе Уппсалы. Через три года умерла и Вандела и опеку над детьми, а кроме двух сыновей у Нобелиусов родилось еще шесть девочек, взяли на себя Рудбеки.

Можно предположить, что они получили хорошее образование. Точно известно, что старший сын, Питер, пошел по пути отца и стал юристом, а младший, Олаф, как уже было сказано, проявлял больше склонности к искусству и стал художником. Он окончил Уппсальский университет и даже некоторое время преподавал там рисование и черчение, но, в конце концов, оставил преподавательскую работу и занялся рисованием миниатюр. В 1746 году он обвенчался с Анной Кристиной Валлин. За время супружества жена принесла ему трех сыновей и двух дочерей. Содержать такую большую семью на доходы свободного художника было весьма проблематично и Нобелли жили небогато, а после смерти в 1760 году главы семьи и ее единственного кормильца, они вообще опустились до полунищенского состояния. Младшему их сыну, Эммануилу только исполнилось три года. И тут опять же на помощь пришли Рудбеки. Благодаря их покровительству детям Олафа и Анны удалось получить если не великолепное, то приличное образование.

В 1788 году Швеция, давно мечтавшая поквитаться с Россией за прошлые поражения, заручившись поддержкой Англии, Голландии и Пруссии, воспользовалась тем, что основные русские силы были заняты войной с Турцией, объявила войну гигантскому соседу и 21-го июня вторглась на территорию российской империи. Война, основные сражения которой происходили на море, продолжалась два года и окончилась подписанием Верельского мирного договора, по которому граница между государствами устанавливалась на довоенном уровне. Для Швеции это можно было считать поражением. А вот для Нобелей она сделал много хорошего. Старший сын, Петрус, сразу завербовался на военную службу в Западный Ботнический полк и ушел воевать с Россией. Эммануил с детства мечтал стать врачом, но сложное материальное положение семьи не позволило ему получить дорогостоящее медицинское образование. Однако фельдшером он все-таки стал. На войне врачами признавались все, кто знал о медицине хоть что-нибудь. Знания же Эммануила потянули на то, что ему сразу была предложена должность полкового хирурга. В списках Уппсальского полка он записался уже как Эммануил Нобель. Женат он был дважды и оба раза удачно. Первой женой младшего Нобеля была дочь бургомистра Карлстада¹³ Анна Кристина Розелль. Однако счастье их было недолгим, Анна умерла и в 1800 году Эммануил женился во второй раз. Теперь его избранницей стала дочь судовладельца из портового города Евле¹⁴, куда он перебрался на жительство, Брита Катарина Альберг. Несмотря на хирургическую практику, семья отставного врача жила небогато. 24 марта 1801 году у них родился сын. В честь отца его также назвали Эммануилом.

Потомок Рудбека

Вот где проявились гены прадеда. В Эммануиле Нобеле-младшем они взыграли в полную силу. Мальчик получился не просто активным, а гиперактивным. В силу того, что отец не располагал большими капиталами, ему не удалось в детстве получить хорошее образование. Если посмотреть дошедшие до нас документы, можно заметить, что почерк у него был, мягко говоря, корявый, складно выстраивать слова в предложениях он не умел, да и ошибок делал массу. Это неудивительно: в школе Нобель проучился недолго, а уже в 14 лет был отправлен на морскую службу. Возможно инициатором этого был дед по материнской линии, желавший, чтобы парень как можно раньше получил морскую профессию. Дед был влюблен в море и не мог себе даже представить, что к нему можно относиться как-то по-другому. Так оно было или иначе, но в реестре моряков Евле можно найти следующую запись: «В 1815 году в Реестр моряков записан юный Эммануил Нобель, родившийся 24 марта 1800, отец, полковой хирург, Эммануил Нобель; мать, Брита Катарина Альберг. Не женат, принят на службу Капитаном Сведманом юнгой на Средиземноморские рейды». По какой причине Нобель добавил себе в реестре год, точно неизвестно, возможно его не хотели брать на работу по причине молодости. Судно, на котором юнга проходил службы, называлось «Тетис»¹⁵, за службу он получал 4 рейхсталера¹⁶ в месяц. Плавание было долгим, домой юноша вернулся лишь спустя 3 года, 1 месяц и 10 дней. Сам Эммануэль потом рассказывал детям, что доплыв до Египта он снялся с корабля и проработал несколько месяцев на стройках у египетского правителя Мухаммеда-Али, однако рассказы эти ни чем не подтверждены и носят довольно фантастический характер. А уж чем-чем, но фантазией Бог Эммануила отнюдь не обделил. Скорее даже наоборот.

По его рассказам, «Тетис» затонул, вся команда, включая капитана погибла, и только он чудом остался жив. Однако мы знаем, что домой он вернулся именно на нем, правда командовал кораблем уже другой человек. Во всяком случае, «Еженедельный Евль» сообщил 25-го июля 1818 года что судно «Тетис» под командованием капитана П. Хамстранкла вернулось из средиземноморского рейса с грузом французской соли на борту. Этого морского путешествия Эммануилу хватило на всю жизнь. Уже в следующем номере газеты можно увидеть анонимное объявление от 17-летнего юноши, в котором он сообщает, что неплохо считает, обладает базовыми техническими навыками и ищет работу, связанную с судоходством. Можно быть почти уверенным, что анонимом был Эммануил. Работу он и правда вскоре получил: его приняли учеником в судостроительную компанию «Лоелл», но проработал он там недолго. Судя по церковным книгам, в Евле он оставался еще год, после чего уехал в Стокгольм.

Биографы часто говорят, что юный Нобель уже в 1818 году был студентом архитектуры, а в 1819 – поступил в Королевскую шведскую академию свободных искусств¹⁷. Это противоречие можно ликвидировать, если предположить, что вскоре по возвращении из плавания он записался в ученики архитектора. Этим же объясняется и то, что в Стокгольмской академии он поступил именно на отделение архитектуры.

Таких отделений там было два: одно для начинающих – «Основная школа» (Principskola), другое, «Высшая школа архитектуры», аналог нашей аспирантуры, – для продвинутых. Поступив в первую, Эммануил проявил себя сразу настолько перспективным учеником, что ему, первокурснику доверили создание проекта евельской триумфальной арки в честь приезда шведского короля Карла XIV Юхана. В газетах писали, что королю арка очень понравилась, и он велел выделить Нобелю грант на дальнейшее обучение. Так это или нет точно неизвестно, но известно, что обучение его архитектуре шло весьма успешно, в 1821 году Нобель перешел в высшую школу, а его «научным руководителем» стал известный тогда архитектор, профессор Фредерик Блом. В январе 1824 года Эммануил получил за прилежание и мастерство академическую медаль четвертой степени, а спустя год ему вручили специальную «Тессиншеновскую медаль», дававшуюся за особые отличия.

Нельзя сказать, чтобы учебы в академии сильно напрягала молодого студента: занятия в школе для начинающих велись два дня в неделю, по понедельникам и вторникам с 10 до 12 часов, а в высшей школе – по средам и четвергам в то же время. Поэтому нет ничего удивительного в том, что параллельно Эммануил имел возможность получать еще и второе, техническое образование.

Машиностроительное училище при Королевской академии было создано еще в 1798 году. Идея его создания была весьма здравой: архитектор, кроме умения рисовать, должен был обладать определенным багажом технических знаний. Хотя бы для того, чтобы нарисованное здание при постройке не рухнуло под тяжестью собственных перекрытий. Однако хорошее начинание было реализовано настолько криво, что в конце концов училище пришлось закрыть. Впрочем, наш Нобель отучиться в нем успел.

В училище было три педагога, каждый из которых давал по одному часовому занятию в неделю. Первый преподавал основы статики, механики, гидростатики, гидравлики, сопромат, принципы строения арок, мостов, акведуков, плотин, дамб и других гидротехнических сооружений. На долю второго приходилось ознакомление студентов с теоретическими принципами механики, законами динамики, принципами действия рычагов и механических передач. Третий занимался с ними начертательной геометрией, учил, как надо рисовать различные машины и механизмы. Однако, поскольку студенты не могли понять объяснений мастеров, не обладая знаниями в области геометрии, тригонометрии и алгебры, число обучавшихся обычно уже к концу первого года снижалось в два раза. Еще задолго до того, как в училище поступил Эммануил, в 1805 году ректор академии писал: «Инженерное училище находится в удручающем состоянии. В отсутствии директора, второй год не возвращающегося из заграничной поездки, преподаватели совершенно забыли о своих обязанностях. Один из них постоянно отсутствует, другой – вечно болен, классы для занятий не приспособлены…».

Все это не помешало Нобелю стать одним из самых прилежных учеников, что отдельно отмечено в докладе за 1821 год. В следующем году его, за «проект ветродвижущего водяного насоса» наградили баснословной стипендией в 60 рейхсталлеров. Это было в 15 раз больше чем он получал еще совсем недавно за тяжелую работу юнги. Через год Фредерик Блом писал: «Из перечисленных выше студентов только четверо, а именно Нобель, Шталь, Бунюэнь и Сергюстед предоставили зрелые работы, достойные Королевской академии. Остальные учащиеся, большей частью представляют собой новичков, таланты которых еще предстоит раскрыть». Через год круг способных учеников в докладе Блома еще более сузился: «Только двое, из упомянутых выше студентов, а именно Нобель и Шталь, предоставили работы, достойные признания, причем Нобель предоставил модель, а Шталь – рисунок». За эту «модель передвижного дома» Эммануил вновь получил королевскую стипендию в 60 рейхсталлеров. В следующем году ту же стипендию ему присвоили уже за «прекрасно выполненную модель винтовой лестницы, две модели передвижных домов, за разработку различных моделей печатающих машин и так далее». В 1826 году училище было поглощено вновь созданным Техническим Институтом, куда Нобеля пригласили уже в качестве преподавателя прикладной геометрии и технического дизайна.

Впрочем, беспокойная натура не позволила Эммануилу долго оставаться на этом теплом месте: в институте он проработал всего несколько месяцев, после чего решил заняться изобретательством. 24 марта 1828 года он подал в Технический институт сразу три заявки. Одну на «строгальный станок, изобретателем коего я являюсь, имеющий совершенно исключительные преимущества, как в качестве работы, так и в области экономии времени. Аналогов ей я не знаю, на все вопросы готов ответить и предоставить по запросу любые дополнительные расчеты и характеристики». Двумя другими изобретениями были десятиваликовый прокатный станок и усовершенствованная механическая система передач. Поданные в институт заявки были там встречены с прохладцей. Молодому изобретателю, еще и сбежавшему с преподавательской должности, было заявлено, что аналог его автоматического рубанка существует и хорошо известен, и единственное, что среди его новшеств представляет хоть какой-то интерес, так это та самая «нобелевская механическая передача, преобразующая вращательное движение в возвратно-поступательное с помощью ремневого. а не зубчатого привода. …Изобретение, по мнению Института, представляет собой несомненную и оригинальную рационализацию».

Однако, ни одного патента Нобель так и не получил. Сложно сказать, согласились ли в Торговой палате, в обязанности которой тогда входила и выдача патентных привилегий, с мнением института, или нет, но за несколько лет от нее так и не было получено никакой резолюции, ни положительной, ни отрицательной. Скорее всего, там про молодого изобретателя и его труды просто забыли, а чертежи, на прорисовку которых ушли долгие месяцы, были погребены где-то в глубоких недрах огромного бюрократического аппарата.

Что самое обидное, все эти неудачи последовали почти что сразу вслед за самой большой в жизни Эммануила удачей. В 1827 году он обвенчался с дочерью местного книготорговца Каролиной Андриеттой Алшелл. Это была умнейшая, добрейшая и преданнейшая женщина, с прекрасно развитым чувством юмора, о чем можно судить по ее многочисленным письмам. Кроме того, она была прекрасной матерью, которую дети просто обожали. Андриетта провела рядом с мужем всю жизнь всячески смягчая его взрывной характер и Эммануилу ни разу не пришлось пожалеть о своем выборе.

Андриетта Нобель, урожденная Альцель, жена Эммануила Нобеля, основателя династии, Амать Людвига, Роберта и Альфреда Нобелей

Поняв, что с изобретательства золотых гор не наворотишь, Нобель вернулся к более прозаическим архитектурным заказам. По началу дела пошли удачно. На полученные гонорары они с женой сняли за 106 рейхсталлеров и 32 шиллинга в год двухэтажный домик в пригороде Стокгольма. Состоял он из трех комнат, кухни и столовой. Работы у молодого и перспективного архитектора было много. Он проектировал дом на площади Сторторгет¹⁸ для некоего судебного чиновника Анжу, дом на площади Манкброн¹⁹ для дворянина по фамилии Петерсон, строил прачечную в Якобсберге²⁰ и даже подвесной мост над одним из стокгольмских проливов. Последний заказ был самым значительным, его сметная стоимость составляла 13 тысяч рейхсталеров. Но тут Эммануила снова постигла серия неудач. Сначала затонули подряд три баржи, груженные закупленными молодым архитектором для одного из своих проектов стройматериалами. Потери при этом составили, по подсчетам Эммануила, 15 471 рейхсталер и 32 шиллинга. А в 1832 году у него сгорел дом, уничтожив большую часть нажитого имущества. В результате в 1833 году Эммануил вынужден был признать себя банкротом и просить у правительства защиты от кредиторов, требовавших взыскать с него 11 698 рейхсталеров 10 шиллингов.

Между тем, всего движимого и недвижимого имущества у вчерашнего перспективного архитектора был на 5139 рейхсталеров 16 шиллингов. По описям, составленным судебными приставами, нам хорошо известно, каким имуществом, вплоть до постельного белья, владели тогда супруги Нобель. Из мебели в доме были двуспальная кровать, письменный стол, четыре столика, чертежный стол, мягкий диван, несколько дешевых стульев, два чайных столика. Медной и железной посуды в семейном обиходе было на 20 рейхсталеров. Кроме того, были описаны 2 матраса, 2 подушки, 2 одеяла, 6 пар простыней, 3 наволочки, стеклянная и фарфоровая посуда на общую сумму 10 рейхсталеров. Можно только восхищаться тому, насколько мужественно перенесла весь этот процесс Андриетта, успевшая к тому времени уже подарить мужу двух сыновей, в 1829 году – Роберта Ялмара и в 1831 – Людвига Эммануила. Еще один сын, Альфред Бернхард, появился на свет спустя десять месяцев после объявления банкротства – 21 октября 1833 года. Возможно так, рождением третьего сына Андриетта пыталась подбодрить супруга.

Дело, по признанию Эммануила Нобеля банкротом тянулось почти год. Наконец суд убедился в том, что никакого злого умысла насчет того, чтобы просто «кинуть» своих кредиторов, у обвиняемого не было, что он не собирается скрываться от них, наконец, что он твердо обещает отдавать деньги по мере возможности, и предоставил ему государственную защиту. Вопрос о долговой тюрьме на время был отложен.

Авторитет Эммануила как хорошего архитектора и подрядчика был бесповоротно утерян и заказчики к нему больше не обращались. 32-летнему отцу семейства пришлось искать заработка в другой, совершенно неизвестной ему области. Хотя раньше он никак не был связан с химией, Эммануил засел за книги и вскоре нашел путь, который, как ему казалось, вполне мог вывести семью из финансового тупика, в который загнала их цепочка неудач. Найдя новых инвесторов, которые поверили даже не столько в предпринимателя, сколько в его идею, он построил первую в Швеции маленькую резиновую фабрику. Дело продвигалось с большим трудом. Новые резиновые ткани, плащи, обувные мешки (предтечи калош), хоть и были удобными и водонепроницаемыми, стоили слишком дорого и поэтому особой популярностью у покупателей не пользовались. Для того, чтобы снизить стоимость надо было организовать массовое производство, что в отсутствии массового спроса было невозможно. Получался замкнутый круг, из которого хитроумный Эммануил попытался все таки найти достойный выход.

Большой заказ можно было получить от государства, лучше – от военного ведомства. Но для этого консервативным военным надо было предложить что-то особенное, из ряда вон выходящее. И Нобель разработал уникальный солдатский резиновый рюкзак. В обычном состоянии он представлял собой обычный вещмешок, в который можно было сложить провизию и пожитки. На привале солдат мог рюкзак, предварительно вытащив из него содержимое и отстегнув соединительные лямки, надуть, после чего он превращался в односпальный матрас. При преодолении водных преград он оборачивался вокруг тела и превращался в плавательный жилет, а соединив вместе несколько таких надувных рюкзаков можно было организовать вполне сносную понтонную переправу. На это свое изобретение, к тому же уже подкрепленное производственной и технологической базой, Эммануил возлагал огромные надежды. Он не мог даже поверить, что военные, увидев такую полезную чудо-вещь, останутся равнодушными и не закидают его заказами. Однако потенциальные заказчики остались к нему холодны. Даже не взглянув на экспериментальные образцы и не пожелав провести испытания, чины из военного министерства сразу сказали изобретателю, что в казне нет денег на резиновые игрушки.

Положение промышленности Швеции тогда, в первой половине XIX века, было далеко не идеальным. В 1830 году во всей стране насчитывалось 1857 фабрик, заводов и ремесленных мастерских, на которых трудилось около 12 000 человек. В среднем – по 6–7 человек на одно предприятие. Общий годовой объем производства оценивался в 5 000 000 английских фунтов. Четыре пятых этой суммы приходилось на текстильные, красильные и бумажные фабрики, а также на производство табака и сахара. Конечно, существовали и относительно крупные, механизированные производства, но в основной массе использовался довольно примитивный и дешевый ручной труд. В таких условиях, тем более, учитывая глубокий экономический кризис, в котором пребывала разоренная войнами страна, пробиться чему-то новому и прогрессивному было чрезвычайно сложно.

Но Эммануил другого пути перед собой просто не видел. С тем весом долгов, какой на нем висел, и с той энергией, какая кипела в его крови, он должен был сделать что-то прорывное, что решило бы все его проблемы разом.

Какие-то связи, пусть и не такие прочные, с военным ведомством у него уже были, и он решил действовать в этом направлении. Мысль о том, что нового и эффективного можно придумать в военной области, пришла к нему быстро.

В поражающих боеприпасах не столько важна начинка, сколько способ ее доставки. Даже заложив в артиллерийский снаряд тонну пороха можно получить нулевой эффект, если этот снаряд улетит не туда, куда нужно. А можно и отрицательный, если он взорвется в пушке, что тогда бывало часто, или, того хуже, на складе. Между тем, именно такие боеприпасы постепенно получали все больший военный вес. Перед изобретателем стояли две задачи: как сделать боеприпасы безопасными до начала их использования, и как обеспечить наиболее высокую точность попадания по врагу. Для того, чтобы неприятель встретился со снарядом существовало три пути. Первый – неприятель стоит лагерем, снаряд летит в его сторону. Второй – неприятель движется, снаряд летит в его сторону. И, наконец, третий: снаряд лежит, а неприятельская армия сама движется в его направлении. Последний путь показался Нобелю наиболее простым и верным. При этом, вполне можно было сделать так, что взрывался он только после оказания на него физического воздействия, например после того, как на него кто-нибудь наступит. Так Эммануил Нобель изобрел то, что теперь мы называем «миной». Сам же он назвал свое изобретение «устройством для взрыва на расстоянии».

Взрывными работами Нобель увлекался еще будучи перспективным архитектором. При постройке на скале в городском саду Стокгольма одного из домов он, с целью укрепить эту скалу, направленными взрывами, пробил в ней ниши, в которых установил мощные металлические опоры.

Термин «мина» тогда уже существовал, только обозначал он не взрывное устройство, а подкоп, который для него делался. Даже само слово происходило от «mine», что в переводе с английского обозначает «шахта». Основной задачей саперов средневековья было сделать подкоп, горизонтальную или наклонную шахту-«мину» под стену замка или крепости, закатить в нее несколько бочек пороха и взорвать все это с помощью дорожки из того же пороха.

Конечно, в истории военной техники уже существовали устройства, по принципу и механизму действия схожие с тем, что предложил Нобель.

Мина

Считается, что первые мины, точнее, их предтечи, использовались еще древнеримскими легионерами. Они выкапывали на предполагаемом пути предполагаемого противника специальные маленькие ямки как раз в размер ступни. На ее дно укладывались острые 3-4-сантиметровыми шипы, после чего ямки маскировалась сухими листьями или травой. «Нарвавшегося» на такую «мину» могли спасти только хорошие сандалии с прочной подошвой, каких у варваров не было. Подобные же колючие мины устраивались и для лошадей. Такая грошовая колючка, застряв в лошадином копыте, способна была надолго вывести из строя эту серьезную боевую единицу. Но «колючая мина» не взрывалась. Да и нечему было взрываться у античных римлян.

Первые упоминания о миноподобных взрывных механизмах относятся к XIII веку нашей эры. Додумались до них, как не сложно догадаться, китайцы. В 1277 году, во времена правления династии Сун, воины императора использовали против напавших на южный Китай монголов первые дистанционные взрывные устройства. Они закладывали на пути вражеской армии бочки с порохом или просто заполняли им вырытые ямы, и проводили к ним начиненные порохом же бамбуковые трубки. Длина такого бамбукового поджигетельного шнура могла достигать десятков и даже сотен метров. Солдат-поджигатель располагался в отдалении, в месте с хорошим обзором Увидев, что враг достиг зоны действия взрывного устройства, китайский сапер поджигал «бамбуковый бикфорд», приводя таким образом взрывное устройство в действие. Но такие мины, называемые «гигантскими бомбами», не могли взрываться сами, им обязательно нужен был «оператор».

Нобелевское «устройство для взрыва на расстоянии» представляло собой цинковый цилиндр, высотой примерно 60 и диаметром – 40 сантиметров, начиненный четырьмя килограммами черного пороха. Подрыв осуществлялся с помощью специального взрывателя, расположенного на наружной стороне корпуса. Внутри взрывателя находилась стеклянная ампула с серной кислотой, обернутая в хлопчатую бумагу, пропитанную хлористым калием. К ампуле был прикреплен металлический штырь-активатор с предохранительным колпаком. После снятия колпака мина из просто бочки с порохом превращалась в смертельно опасную машину. Любое, даже довольно слабое воздействие на активатор приводило к тому, что активатор разбивал трубку, кислота вступала в бурную экзотермическую реакцию с хлористым калием и поджигала бумагу. А горение внутри бочки с порохом обычно, как известно, приводит к взрыву. Четыре килограмма пороха конечно были не бог весть каким мощным зарядом, но с одним человеком или с лошадью такое устройство вполне могло справиться, а большего от него и не требовалось.

Но Нобель не был бы Нобелем, если бы он остановился на одном изобретении. Поэтому, сразу вслед за сухопутной, Эммануил изобрел подводную мину с той же взрывной системой. Для герметизации заряда и для «плавучести» он использовал, чтоб добру не пропадать, уже созданные резиновые ранцы-понтоны. На штырь-активатор вместо колпака надевался фиксирующий поплавковый ползунок. Когда мина погружалась в воду, ползунок подвсплывал и освобождал активатор, переводя мину в активное состояние. При извлечении же ее из воды, ползунок опускался на место, фиксируя штырь и делая мину безопасной.

Но и эти его труды не произвели на шведских военных должного восторженного впечатления. Эммануил не учел, что его взрывные устройства были оружием оборонительного, а не наступательного характера. А потребность в обороне больше всего имеют те, кому есть что оборонять. Шведскому же государству, ставшему после войны с Петром I неожиданно очень маленьким, оборонять особо было нечего. Ему надо было наступать, отбирать свои пяди и крохи, а для этого нужны были дальнобойные пушки и гаубицы с хорошим прицелом, которые Нобель, к сожалению для шведов, а для России – к счастью, изобрести не догадался. Поэтому, в финансировании ему было опять отказано.

Между тем, кредиторы продолжали наседать, требуя возврата денег. Один из них, наиболее активный, постоянно угрожал Нобелю долговой тюрьмой. Позже, когда Нобель начал расплачиваться по счетам, этот кредитор получил свои деньги последним. Но пока разоренного Эммануила могло спасти только чудо. И чудо это произошло.

Первой гилдьдии минер

Весной 1837 года в Стокгольм для заключения со Швецией договора о дружбе и мирной торговле прибыл российский чиновник, мэр города Або²¹ и председатель комиссии по делам торговли и сельского хозяйства Ларс Габриель фон Хартман²². Эммануил, уже прекрасно понимавший, что на родине его ничего хорошего в ближайшее время не ждет, поднял все свои еще оставшиеся связи, и добился встречи с посланцем восточного соседа. Тут его, наконец-то, оценили по-достоинству. В отличие от родных военных, этот шведоговорящий русский фин сразу увидел огромный потенциал изобретателя и посоветовал ему перебраться в Россию.

– Здесь вам сложно будет чего-либо добиться, а русский царь ценит энергичных иностранцев, – сказал Хартман.

Россия тогда и правда нуждалась в образованных людях. Несмотря на военную и экономическую мощь, в техническом отношении она сильно недотягивала даже до нищей Швеции, не говоря уж о более развитых европейских государствах. Фон Хартман пригласил Эммануила в Або, обещая оказать ему протекцию, как в Финляндии, так и потом – в Санкт-Петербурге. Нобель долго над предложением не думал и 4-го декабря того же 1837 года подал прошение о выдачи паспорта для выезда из страны. 15-го декабря прошение было удовлетворено, документ на имя «Э. Нобеля, механика» получен и Нобель, распрощавшись с семьей, водным путем отбыл в недалекую, таинственную и многообещавшую Россию.

Сложно было отправляться в неизвестность, оставляя любимую жену с тремя малыми детьми, старшему из которых едва исполнилось 8 лет, на руках, но брать их с собой было бы еще большим безумием. Поэтому супруги договорились, что Эммануил вызовет их в Россию, как только его материальное положение там позволит это сделать без опасений затащить семью из одной нищеты в другую, еще более тяжелую. Пока же он отдал жене практически все имевшиеся у него деньги, на которые Андриетта открыла крошечную молочную лавку. Торговля приносила ей мизерный доход и Людвиг Нобель потом часто вспоминал, как они с Робертом, подобно героине сказки Андерсена, торговали на улице спичками, зарабатывая на лечение постоянно болевшего маленького Альфреда. Альфред же рассказывал: «Моя колыбель была похожа на кровать мертвеца, и в течение долгих лет рядом со мной бодрствовала моя мать, беспокойная, испуганная; так малы были ее шансы сохранить этот мерцающий огонек». Тем не менее, несмотря на нужду, матери удалось выскрести денег на образование детей в весьма неплохой школе и весь период жизни в Швеции они получали вполне достойное образование.

Уже на следующий день по прибытии в Або Эммануил пришел на прием к вытащившему его сюда фон Хартману. Тот сдержал свое слово. Он с радостью встретил у себя гостя, помог снять квартиру в доме семейства Шариин, свел с нужными людьми и даже помог с получением первых архитектурных заказов. Дурная слава осталась на родине, и тут, на новом месте, люди весьма активно набросились на нового заграничного архитектора. Из нескольких, спроектированных и построенных им за год пребывания в Або домов до нас в изначальном виде дошел один. Если будете в Турку, посмотрите, адрес – Nylandsgaten – 8. Это двухэтажное, классическое строение, с ломающей строгость конструкции коринфской колоннадой и покоящимся на ней небольшом балконе.

С помощью фон Хартмана, Нобелю, еще будучи в Або, удалось продать российскому военному министерству несколько своих резиновых конструкций. Но все это было мало для кипучей нобелевской натуры. Небольшой даже по тем временам город с 13 000 человек населения никак не мог в полной мере удовлетворить амбиции потомка Рудбека. Прожив здесь год и познакомившись с тремя важными столичными чиновниками, Эммануил решил двигаться дальше – в Санкт-Петербург. Уверенности в том, что его там, как в Або, встретят с распростертыми объятиями, не было, да и не могло быть, но Нобель верил в свою счастливую российскую звезду. В декабре 1938 года он отправился покорять Питер.

Город, построенный на землях, отвоеванных русским царем у его страны менее чем полтора столетия назад, произвел на архитектора Нобеля тяжелое впечатление. Он прекрасно понимал, что тут, где каждый дом построен если не Франческо Растрелли²³, то либо Карло Росси²⁴, либо Джакомо Кваренги²⁵, ему как архитектору пробиться будет сложно, но он на это и не рассчитывал. В его колоде были другие козыри, которые он собирался выложить на русский стол.

Россия была, не в пример Швеции, большой державой и ей было что терять. Поэтому, потребность в тех же минах, по словам все того же фон Хартмана, у нее была самая, что ни на есть, насущная. Да и резиновые ранцы вполне могли пригодиться.

Обустроившись в столице российской империи, Эммануэль уже через несколько дней отправился на прием к одному из близких знакомых своего финского покровителя. Там шведского изобретателя представили двум солидным господам: командиру саперного батальона русской армии генерал-адъютанту Карлу Андреевичу Шильдеру²⁶ и недавно приглашенному из Кенигсберга в Санкт-Петербург, но уже успевшему прославить российскую науку постройкой первого электродвигателя²⁷ и изобретением гальванопластики²⁸, профессору Борису Семеновичу (на самом деле – Морицу Герману фон) Якоби, о котором мы уже рассказывали в самом начале. Те как раз обсуждали тему защиты Кронштадтской гавани. Якоби предлагал перекрыть ее цепью плавающих пороховых бомб, которые можно было бы, в случае необходимости, подорвать с помощью электрического разряда по подводному проводу. Проект был бы хорош, если бы не одно «но»: в те далекие времена еще не было нормальной изоляции и провести подходящий провод, по которому можно было подавать разряд для подрыва, под водой на несколько сотен метров так, чтобы его нигде не «пробило» и не закоротило, было почти нереально. Якоби к тому времени провел уже десятки опытов, пытаясь заизолировать медные электрические провода самыми разнообразными материалами, от бумаги и просмоленной ткани, до стеклянных трубок, но все они для подводных проводок не подходили, а до изобретения Вернером фон Сименсом гуттаперчевой изоляции было еще несколько лет.

Карл Андреевич предлагал другую концепцию. Он вынашивал проект защиты гавани подводными лодками с «минными таранами», как тогда называли шестовые мины. О самой лодке, построенной на Александровском литейном заводе еще в 1834 году, Шильдер особо не распространялся. Генерал свято хранил в тайне технические секреты, и об ее устройстве мало что знали даже те, кто участвовал в испытаниях. До нас дошли лишь чертежи первого ее варианта. Водоизмещение лодки было 16 тонн, длина – 6 метров, высота – 1,8, экипаж состоял из 13 человек, четверо из которых были гребцами, вместо гребного винта у нее были весла, работавшие по принципу гусиных лап, а погружаться она могла на глубину до 12 метров. Зато генерал охотно говорил о ее вооружении – насаженных на шесты минах, которыми его лодка должна была поражать вражеские корабли. В сущности, это был проект даже не столько подводной лодки, сколько первой боевой торпеды. Забегая вперед, скажем, что дальше испытаний дело так и не пошло: проект оказался по тем временам слишком затратным, а скорость лодки, приводимой в движение мускульной силой гребцов, и ее маневренность были слишком малы, чтобы угнаться за кораблями противника, поэтому в 1845 году проект был свернут. Впрочем, об этих недостатках генерал знал уже тогда, и это было главный минус его предложения. Но другого выхода он пока не видел.

Эммануилу как раз эта ситуация не представлялась тупиковой. Недолго думая, он выложил новым знакомым проект своей автономной подводной мины. Якоби признал идею вполне здравой и осуществимой, а Шильдер попросил изобретателя продемонстрировать ему мину в действии. Срок для проведения демонстрации был поставлен предельно конкретно: так скоро, насколько это возможно.

На подготовку к опасной презентации Эммануилу Нобелю потребовалось несколько дней. Специально для проведения испытаний, Шильдер выделил дальнюю часть своего имения, расположенного на реке Петровка недалеко от Выборга. Из предоставленных ему материалов, Нобель быстро снарядил несколько действующих экземпляров своего «устройства для подводного взрыва» и поставил их на якорях в паре десятков метров от берега реки. В качестве «неприятельского судна» была использована старая рыбацкая лодка, управляли которой четыре матроса. Эммануил чрезвычайно беспокоился за то, чтобы они не пострадали при проведении испытаний, ибо за убийство российского военнослужащего, даже при таких «смягчающих» обстоятельствах он вполне мог угодить в тюрьму. Поэтому изобретатель лично несколько раз проинструктировал, как мог, экипаж о порядке действий при выполнении поставленной боевой задачи: подорвать лодку и не подорваться самим. К счастью, русские моряки поняли шведа правильно. Они направили лодку прямо на одну из установленных мин, а за несколько секунд до столкновения легли лицом вниз на корме и закрыли головы руками. Прыгать в воду Нобель категорически запретил, дабы избежать тяжелой контузии: взрывная волна в воде была значительно сильнее воздушной. Все прошло как нельзя лучше. Едва лодка коснулась торчавшего из мины кончика активатора, раздался взрыв, в воздух поднялся средних размеров столб воды смешанный со щепками, в которые превратился нос судна. Оставшаяся ее часть быстро погрузилась в воду, а моряки, одетые в надувные рюкзаки Нобеля, выбрались на берег целые и почти невредимые. Во всяком случае, данных о том, что кто-то пострадал во время испытаний, у нас нет.

Постановка мин Нобеля под Кронштадтом, акварель Э. Нобеля

Хотя сам Нобель сначала с ужасом подумал, что пострадавший все-таки есть, и этот пострадавший – генерал Шильдер. Потом Эммануил рассказывал сыновьям, что когда мина взорвалась, начальник инженерного корпуса дико закричал, бросился на Нобеля, сдавил его в объятиях так, что у него чуть не треснули ребра, несколько раз поцеловал, после чего пустился в пляс. Эммануил, конечно, тоже был рад успешному исходу испытания, но на такую бурную реакцию никак не рассчитывал. Поэтому он не на шутку испугался, подумав, что пятидесятичетырехлетний военный повредился рассудком и теперь ему придется ответить за это перед строгим русским императором Николаем I. Но все оказалось значительно проще и интереснее. Успокоившись, обычно невозмутимый генерал объяснил иностранцу причину своей столь бурной реакции. Оказалось, что царь уже давно и во все более категоричной форме требовал от него разработки средств защиты российских гаваней на случай военных действий, однако ни его подводная лодка, ни гальванические мины Якоби не могли удовлетворить монарших требований, и теперь все генеральские надежды обернулись на молодого шведа.

Нобель наивно ждал, что Шильдер сразу бросится к царю на прием и уже через месяц, в крайнем случае – через пару месяцев, российское правительство купит у него патент на подводную «пиротехническую мину», как назвали в России его «устройство для взрыва» в отличие от «гальванической мины» профессора Якоби. Не тут-то было. Не совсем понятно почему, но дальше испытаний в имении дело не пошло. Что-то изменилось при дворе, и генерал так и не стал хлопотать за «иностранного господина Нобеля».

В октябре 1839 года по личному указу Николая I был создан специальный «Комитет о подводных опытах», в число «главных предметов» которого входило «Усовершенствование… подводных мин, исследование силы действия их на тела, плавающие и погруженные». В его состав вошли и Шильдер и Якоби, а руководил комитетом генерал-инспектор по Инженерной части Великий князь Михаил Павлович. Тут Эммануилу повезло, ибо адъютантом у Великого князя состоял его близкий знакомый, почти приятель, будущий генерал-адъютант, а тогда еще полковник Николай Александрович Огарев²⁹. Известный писатель Мельников-Печерский³⁰, не раз сталкивавший с Огаревым по службе, так его описывал: «Огарев – старого закала человек; он добрый приятный господин, но с ним надобно держать себя осторожно: играй как с медведем, все ничего, все ничего, а как вдруг озлится, да ни с того, ни с сего и тяпнет». Как именно держал себя с полковником Нобель точно неизвестно. Наверное хорошо, потому, что уже в конце того же 1839 года Огарев передал Михаилу Павловичу от шведского изобретателя «письмо с тремя чертежами… о новом способе воспламенения мин под водой», секрет которого он, изобретатель, готов продать российскому правительству.

Генерал-инспектор работой Нобеля заинтересовался, и ему было поручено подготовить расширенную презентацию проекта. Эммануил подошел к делу со всей основательностью, понимая, что от исхода зависит вся его дальнейшая жизнь и жизнь его семьи. Изобретатель лично рисовал акварелью презентационный альбом, чертил схемы, создавал дизайн-макеты, писал обоснования и, конечно, клепал мины для демонстрации в маленькой, арендованной им при поддержке группы шведско-финских предпринимателей, питерской механической мастерской. На подготовку ушел почти год. 12 октября 1840 года на реке Охта, во время испытания, на котором кроме Великого князя присутствовал «Комитет о подводных опытах» в полном составе, мина Нобеля в щепки разнесла спущенный на нее по течению деревянный плот. Результаты испытания были признаны успешными, в заключении, данном комитетом, было сказано, что «Посредством способа, предложенного г. Нобелем… подводная мина может быть воспламенена… без участия людей, одним только столкновением с плавучим телом». Сразу после посвященного удачному взрыву банкета, представители комитета приступили к переговорам с изобретателем.

И вот тут Нобель, что называется, дал маху. Возможно он слишком долго чувствовал себя нищим, может переоценивал щедрость богатого русского царя, может просто, как в анекдоте, очень деньги были нужны, но Нобель выдвинул совершенно неподъемные для начинающего изобретателя требования: 25 тысяч рублей сразу за передачу секрета «аппарата» (так называл Нобель самую секретную часть мины – взрыватель) и по 25 рублей в сутки содержания на период, в течение которого он наладит производство мин в стране. На 25 000 рублей тогда можно было купить несколько деревень или довольно приличное имение, а по 25 рублей в сутки получали министры. Прекрасный изобретатель, Эммануил был не просто посредственным, но можно сказать, слабым предпринимателем и совсем никаким дипломатом. Назначив один раз условие, он уже от него не отступал несмотря ни на какие доводы. В конце концов, представителям комитета надоело спорить с упрямым шведом, не желавшем уступать ни копейки, и они рекомендовали генерал-инспектору отказаться от приобретения устройства Нобеля, как от неоправданно дорогого. Кроме непомерных претензий на вознаграждение ими были названы еще две причины: Нобель не знал русского языка и вместе с ним надо было содержать за отдельные деньги еще и переводчика, а кроме того, аналогичный нобелевскому способ зажигания мин можно было разработать и собственноручно, силами членов комитета, тем более, что похожие предложения уже были. Для моральной и материальной компенсации изобретателю, подготовившему дорогую презентацию, предлагалось выдать 1000 рублей серебром единовременно. Великий князь так и поступил.

Но Нобеля этот поворот конечно не устроил и в начале 1841 года он, через того же Огарева, вновь обратился к князю с просьбой рассмотреть проект новой, усовершенствованной «пиротехнической мины». На эту просьбу генерал-инспектор не ответил вообще никак. Эммануил собрал все что мог и в декабре того же года предложил Его Сиятельству на рассмотрение целый пакет изобретений: усовершенствованную пиротехническую подводную мину, способ делать заграждение из пиротехнических подводных мин безопасным для прохода своих кораблей (минный перемет), движущуюся по воде мину и способ площадного применения подземных (саперных) мин. Не вдаваясь в подробности скажем только, что при помощи «минного перемета» подводные мины опускались к самому дну, делая проход в заминированную гавань безопасным, а «движущиеся по воде мины» были, как легко догадаться из названия, предтечами современных торпед. Надо сказать, что к этому времени комитету так и не удалось придумать ничего подобного нобелевскому «аппарату» и Великий князь порекомендовал подчиненным присмотреться к предложению повнимательнее. Складывалась весьма интересная ситуация: или комитет «присматривается» к изобретению, или его закрывают ввиду бесперспективности и охлаждения к нему руководства страны.

В комитете решили «присмотреться получше». Изобретателю выделили деньги, 3000 рублей серебром, для подготовки новых испытаний, которые прошли опять на Охте 9 июня 1842 года и завершились полным успехом. Теперь в заключение комиссии было написано: «Находя, что способ устройства подводных мин Иностранца Нобеля основан на ясных, остроумно приложенных и опытом опробованных законах физики и механики, Комиссия полагает, что без сомнения полезно обратить на сии мины особое внимание». Жизнь комитета была продлена по крайней мере еще на несколько лет, которые должны были потребоваться на окончательное внедрение нобелевского изобретения. Новые испытания было решено провести уже в Высочайшем присутствии самого Государя Императора. Прошли на уже хорошо освоенной Охте 2 сентября. Кроме царя в качестве почетного гостя на них присутствовал и наследник престола, двадцатичетырехлетний цесаревич Александр Николаевич. Успех демонстрации, во время которой на глазах юного наследника престола, был уничтожен трехмачтовый парусник, был полный и уже вскоре император в своем указе «Высочайше повелеть изволил:

1. Выдать сему иностранцу (Нобелю)… единовременно двадцать пять тысяч рублей серебром в награду за сообщение нашему правительству секрета о изобретении им подводных мин и

2. Передать изобретение… Комитету о подводных опытах, пригласив к оному Нобеля».

Председателю комитета сообщалось, что «Иностранец Нобель при объявлении о своих секретах обязался оного никакой другой державе не открывать».

На полученные, спустя три месяца бюрократических проволочек, деньги, Нобель, на пару со своим протеже Огаревым, приобрели в северной столице «Механическую и чугунолитейную фабрику». Переименовав ее в «Полковника Огарева и мистера Нобеля колесный и литейный завод», они, кроме мин и колес, наладили производство еще множество полезных конструкций, от чугунных литых решеток, до паровых котлов и первых, изобретенных Нобелем, систем централизованного парового отопления.

Но главное – теперь уже можно было безбоязненно выписывать в Россию Андриетту с детьми. 2 октября 1842 года она получила паспорт на себя «и 2 детей малого возраста», которыми, судя по всему, были 11-летний Людвиг и 9-летний Альфред. 13-летний Роберт считался уже почти взрослым и мог путешествовать самостоятельно.

Между тем, комитет зорко следил за тем, как Нобель выполняет госзадание. Эммануил никогда не славился экономической сметкой, и для того, чтобы он не спустил все деньги на очередной, не связанный с военными нуждами, полуфантастический прожект, к нему был приставлен специальный шведоговорящий офицер, Карл Август Стандершельд. Этот спокойный финн зорко следил за всеми расходами своего подопечного и вскоре из простого соглядатая и ревизора превратился в солидного делового партнера и даже друга шведской семьи.

Семейство поселилось в собственном доме рядом с фабрикой. Ко времени переезда в новую страну, Роберт учился в 5-м классе, Людвиг – в 3-м, а Альфред – в 1-м. Уже в России, в 1843 году у Нобелей родился еще один сын – Эмиль. Таким образом, будущая великолепная четверка была сформирована. Справедливости ради надо сказать о еще двух детях Эммануила и Андриеттты – Рольфе (1845) и Бетти Каролине (1849), но им не удалось внести в историю семьи почти никакого вклада, поскольку они умерли еще в младенчестве.

В России детям иностранцев, тем более – иноверцев, категорически запрещалось обучаться вместе с детьми российских подданных, дабы они не могли заразить иностранной идеологически вредной либеральной заразой неокрепшие детские умы. С младшими Нобелями занимались частные педагоги. Эммануил по своему опыту знал, что значит хорошее образование, и на учителей не скупился. Больше всего детям нравился господин Ларс Сантессон, преподававший историю и языки. В отличие от отца, младшее поколение Нобелей в совершенстве владели шведским, русским, немецким, французским и английским языками. Альфреду, например, больше всего нравился английский. Он даже говорил, что предпочитает думать по-английски. А вот Людвигу по душе был русский, и большая часть его писем написана на русском языке. Но, пожалуй, наибольшее практическое влияние на детей оказал преподаватель химии, знаменитый русский ученый Николай Николаевич Зинин³¹, состоявший тогда профессором химии медико-хирургической академии.

Эммануил уже тогда, в середине 1840-х годов, чувствовал огромный потенциал, заложенный в сыновьях. Конечно, такой потенциал чувствуют почти все родители, но Эммануил в своих предчувствиях не ошибся. По его мнению, «Роберт больше наделен склонностью к спекуляции, Людвиг – гениальностью, а Альфред – трудолюбием». Успокаивая родственников, а в особенности – тестя Алселля, волновавшегося о том, как Нобели живут в варварской стране, Эммануил говорил:

– Если сыновья мои столкуются и продолжат начатое мною предприятие, полагаю, с Божьей помощью им не придется думать о куске хлеба, поскольку в России дел невпроворот. Хотя я уже не молод, я и сам искренне надеюсь, что если все пойдет как должно, я буду иметь возможность уже в течение нескольких ближайших лет освободить вас, так много для меня сделавших, от долгов и забот, какие вам доставил.

А для того, чтобы сыновья и правда продолжили семейное дело, Нобель старший все чаще вытаскивал детей на завод, ставший для них настоящей школой.

Эммануил вовсе не собирался останавливаться на достигнутом. Уже к середине 1840-х годов он представил комитету новый минный проект. В шведском архиве семьи сохранились переводы двух писем в военное министерство. Кто их писал точно неизвестно, но считается, что они принадлежат перу полковника Огарева:

«Господину Военному министру.

Ваше превосходительство написали мне в сообщении от девятнадцатого сентября, 1841, № 597, по распоряжению Его Величества, что иностранцу Нобелю допускается проводить эксперименты в порядке развития методы, которую он создал для уничтожения врага на значительном расстоянии.

С тех пор Нобель постоянно занят подготовкой и проведением этих экспериментов, хотя он и отвлекался от дела в силу различных причин, главной из которых был тот факт, что он лично взял на себя обязательство разработать улучшенные морские мины, в каком вопросе достиг весьма удовлетворительных результатов.

Кроме того, в конце 1844 Нобель осуществил в моем присутствии экспериментальный подрыв в воздухе, с помощью прикопанной пиротехнической мины, и этот эксперимент оказался вполне успешным.

Последняя система заслуживает особого внимания, в связи с простотой механизма, насколько можно судить по поверхностным впечатление. Саперное подразделение могло бы заложить такие мины в требуемых местах в очень короткий срок, поле чего попытка врага занять соответствующие позиции была бы сильно затруднена и сопряжена с угрозой полного его (врага) уничтожения. Такие методы минирования могут быть применены с большим успехом в следующих случаях:

I. В походе, для защиты слабого арьергарда от преследования противника.

2. В деревнях, которые должны быть оставлены врагу, имеющих большое значение для прохождения войск и артиллерии

3. Для того, чтобы держать противника на расстоянии, которое может быть признано необходимым на подходах к мостам.

4. Для усиления обороны укрепленной позиции, когда такая позиция была выбрана преимущественно по стратегическим соображениям, и не представляет особых трудностей для вражеских нападений.

5. Для защиты от неожиданных нападений на изолированных фортификационных позициях, как, например, на восточном побережье Черного Моря и в других подобных местах.

6. Для того, чтобы окружить такими минами жизненно важную позицию; в таком случае мины могут быть заложены в два или три ряда друг за другом, с целью борьбы с последовательными вражескими нападениями.

В моем сообщении от 6-го сентября, 1841, № 2803, я сообщил Вашему Превосходительству, что Нобель хотел бы получить вознаграждение от 40 000 рублей серебром, если его устройство будет принято. Хотя для достижения результатов, которые являются результатом его опытов, ему не только приходилось потратить много времени и энергии, но и нередко рисковать жизнью при создании различных аппаратов, поскольку он не мог доверить их кому-либо еще, в этой связи, хотя он и считает, что его эксперименты заслуживают того, чтобы быть признанными, он готов на данный момент пока отказаться от награды, так как он, по всей видимости, не считает, что серии экспериментов, которые он сейчас проводит, может быть достаточно для того, чтобы убедить правительство в реальной ценности этого изобретения. Он попросит только предоставить единовременное и окончательное возмещение в 3000 серебряных рублей в счет расходов, которые он вынужден был понести на приобретение участка земли, приобретение материалов, наем рабочих и, в целом, на покрытие расходов по предварительным механическим работам в отношении его начинания, постольку, поскольку они превышают первоначальную сумму, предоставленную ему для выполнения экспериментов.

Я считаю, что запрос Нобеля полностью обоснован, а эксперимент, который он выполнял в моем присутствии, укрепил мою уверенность в том, что расходы, которые компенсировались ему в течение 3 лет, были оправданными. Я хотел бы, поэтому, просить Ваше Превосходительство, при подготовке докладов Его Императорскому Величеству, рекомендовать Его Величеству выплатить Нобелю запрашиваемую им сумму.

Считаю необходимым добавить, что Нобель не получает гонорар от комитета об экспериментах под водой, и поэтому он вынужден просить о компенсации за время и расходы, которые эта работа отнимает у него в ущерб занятиями другими видами деятельности».

«Господину Военному министру.

Ваше превосходительство было достаточно любезно, чтобы известить меня в сообщении № 112 от 5 марта 1842, что Его Императорское Величества милостиво разрешило проведение экспериментов, предложенных иностранцем Нобелем с якорными и движущимися минами, в соответствии с просьбой, которую я просил Вас представить Его Императорскому Величеству.

Я имею смелость предположить, что нобелевские якорные мины, с которыми Ваше Превосходительство уже знакомы, были приняты, и что нам остается только ждать, чтобы они как можно скорее были введены в практическое использование. Поэтому я имею честь препроводить Вам сообщение, которое я получил от Нобеля, в отношении предложенного им эксперимента с движущимися минами, и прошу Ваше Превосходительство быть настолько любезным, чтобы представить их на рассмотрение Его Величества, и сообщить мне, насколько Государь Император может быть милостив, для того, чтобы разрешить эксперименты с этими минами, и чтобы выделить Нобелю 3000 рублей серебром, которые он просит для этой цели. В связи с этим я считаю своим долгом подчеркнуть, что успех, который до сих пор сопутствовал Нобелю во всех его экспериментах, доказал его талант и перспективность изобретений такого рода, что является гарантией надежности его заявлений в отношении этих предложений, а также, что если изобретение будет успешным, то последствия могут быть настолько важными, что, на мой взгляд, суммы, потраченные на подготовку и проведение эксперимента будут казаться крайне незначительными».

7 сентября 1846 года в Высочайшем присутствии был проведен первый опыт с использованием сухопутных мин, получивших название «полевые», ныне известных нам, как «противопехотные». Кроме императора на испытаниях присутствовали молодой цесаревич Александр, которого живо интересовали все военные новинки, военный министр генерал Александр Чернышев³², собственно Нобель, генерал Шильдер, Борис Якоби, ставший к тому времени уже академиком Императорской Академии Наук, и другие государственные лица. Были проведены подрывы трех разных видов мин. Первые срабатывали после прокатывания по ним мантелетов – больших щитов, использовавшихся при осаде объектов для того, чтобы подобраться как можно ближе к укреплению. Вторые взрывались после того, как кто-то задевал за прикрепленный к взрывателю шнурок. Наконец третьи реагировали на вес человека и взрывались после того, как на них наступали. Император остался результатами опыта весьма доволен. Он назвал мины «дьявольскими» и велел провести боевые испытания на Кавказе. А Людвиг Нобель в скором времени получил требуемые 40 000 рублей.

Но, не минами едиными жив был швед в России. Одним из самых прибыльных видов деятельности в то время считалось прокладка железных дорог. Строительством Нобель не занимался, зато ему удалось через того же генерала Шильдера в 1848 году получить крупный госзаказ на поставку комплектующих для Путиловского завода, на котором под руководством американских спецов производились первые российские паровозы.

Нобелевский завод рос ударными темпами. К началу 1850-х годов на нем работало уже около тысячи человек. «Всякое дело требует здесь строгого надзора, – писал Людвиг своему шурину, – и мне постоянно приходится бороться с недисциплинированными работниками, которые хотят получать как можно больше, работая при этом как можно меньше. Я проболел все Рождество, а когда выздоровел, выяснилось, что почти ничего из того, что должно было быть сделанным не сделано. При этом в качестве заработной платы, было выписано 21 000 рублей». Дел было невпроворот. Новые прожекты рождались в голове изобретателя с такой скоростью, что отследить их не успевал даже Стандершельд, тщательно следивший за разумностью финансовой политики растущего предприятия. Это было совсем непросто, так как Людвиг, несмотря на дружбу, старался скрыть прохождение любой копейки, мечтая поскорее расплатиться с долгами. И это частенько играло против него. Эммануил спроектировал и начал производство для мастерских Кронштадта специальных токарных станков и пятитонных паровых молотов. Под это дело Стандершельду удалось выбить неплохой бюджет. Зато после того, как правительство заказало Нобелю изготовление двух больших линий по производству тележных колес, он так вдохновился этим крупным заказом, что построил отдельно от завода фабрику по сборке колесных станков, даже не подумав об экономической эффективности предприятия. В результате, фабрика благополучно загнулась уже через несколько лет, сожрав несколько десятков тысяч рублей. На заводе Нобеля и Огарева были отлиты чугунные оконные решетки для Казанского Кафедрального собора Санкт-Петербурга, бутафорские пушки для украшения мостов города, его системы центрального отопления ставились в гостиницах, больницах и богатых домах. В 1853 году на Мануфактурной выставке в Москве Нобель получил малую золотую медаль за представленные образцы оригинальной металлической мебели и за «обширное производство на механическом его заведении». А двумя годами позже его, за работы по оборудованию мастерских нового Арсенала, представили и к правительственной награде – ордену Святого Станислава 3-й степени. Это был самый младший орден в империи, он представлял собой маленький золотой крест, который следовало носить в петлице, а его кавалеру полагалась государственная пенсия в 86 рублей.

В конце 1840-х годов Эммануил записался в первую купеческую гильдию. Для этого надо было объявить капитал свыше 50 000 рублей, с которого следовало заплатить более 5 % гильдейских сборов. Взамен новоявленный купец-предприниматель получил целый набор льгот. Купец 1-й (высшей) гильдии имел право на выполнение любых заказов и на неограниченный объем торговли (купец 2-й гильдии мог за раз держать товара не более чем на 50 000 рублей, а за год – не более чем на 300 000 и не имел права принимать заказы более чем на 50 000 рублей). Ему разрешалось ездить на четверке лошадей, носить шпагу или саблю, в зависимости от костюма, к нему запрещалось применять телесные наказания и так далее. В 1851 году он выкупил у своего компаньона, полковника Николая Огарева его долю и стал единоличным владельцем фабрики, которую переименовал на французский манер: Fonderies et Ateliers Mccaniques Nobel et RIs («Литейная и Механическая фабрика Нобеля и сыновей»). Производство, находившееся на левом берегу Большой Невки на Петербургской стороне, недалеко от Сампсониевского моста, было расширено: завод занял площадь в 3000 квадратных саженей (13 500 квадратных метров), на которых располагались два каменных здания с мастерскими, пристань, железная дорога, паровая машина в 40 лошадиных сил, три крана грузоподъемностью до 70 пудов³³ (1150 килограмм). Оценочная стоимость предприятия составляла полмиллиона рублей.

В 1852 году государство провело конкурс на размещение крупного заказа по изготовлению железных ворот для Кронштадтского Северного дока канала Петра I. Главными претендентами на его получение были завод Нобеля и завод одного из главных пароходостроителей России Франца Карловича Берда, тоже выходца из обанкротившейся Швеции. Конкурс проводился по закрытой системе, когда кандидаты предоставляли запрашиваемую ими цену за выполнение работ в запечатанных конвертах, не зная, сколько запрашивает конкурент. Конверты вскрывались одновременно в заранее обусловленное время, заказ же отдавался тому, кто запрашивал меньшую сумму. Берд первоначально запросил за чугунные ворота 25 000 рублей, а за железные – 22 000. В то же время он напряг все свои связи для того, чтобы выяснить, какую цену проставил Нобель. Результаты оказались неутешительными: лица, заслуживавшие доверия и крупных вознаграждений, довели до предпринимателя размер запрошенной Людвигом суммы – 17 000 рублей. Решив, во что бы то ни стало, победить в конкурсе и получить госзаказ, Берд сбросил свою цену до 16 000. Казалось бы, шаг был сделан верный, однако когда документы подали на подпись царю Николаю I, того такая большая скидка не просто насторожила, но именно взбесила. Ведь это говорило о том, что первоначальная цена была оооочень сильно завышена, что, согласно царственной резолюции, поставленной на протоколе результатов конкурса, было «поступком дворянскому достоинству не отвечающем». Заказ был оформлен на Людвига Нобеля.

Между тем, слова «… и сыновей» в конце названия фабрики, вовсе не были простой формальностью. К работе на заводе младшие Нобели привлекались, как уже говорилось, еще будучи подростками. Под наблюдением мастеров и инженеров они постигали в производственных цехах премудрости передовых технологий, а войдя в сознательный возраст, получали на отцовской фабрике каждый свою зону ответственности. Но и среди сыновей Эммануил ввел своеобразное разделение. Если Роберта и Людвига он готовил именно к управлению производством, то Альфреду досталось научное и конструкторское поприще. В 1850 году отец отправил его в двухгодичное путешествие по Франции, Италии, Германии и США. В Париже он почти год работал в лаборатории Жюля Пелуза³⁴, установившего в 1836 году состав глицерина. В той же лаборатории, только несколько раньше, с 1840 по 1843 году работал Асканио Собреро³⁵, открывший тот самый нитроглицерин, с которым у Альфреда будет так много связано. Это мощнейшее взрывчатое вещество живо интересовало и его отца, именно с его помощью он планировал увеличить мощность своих мин. Заряд в 4 килограмма пороха мог дать скорее психологический, чем физический эффект. Начинка мин профессора Якоби была более значительной – 140 килограмм пороха, но его мины были дороги и поэтому не имели в российском военном ведомстве особенного успеха. Поэтому развивать свой боеприпас Эммануил решил путем увеличения мощности вещества, составляющего заряд.

Война-кормилица

Формальным поводом для начала Крымской войны была защита православного населения Балкан от притеснений со стороны мусульманской Османской империи. Частично это было верно: христианское население Турции, составлявшее тогда 5,6 миллиона человек, давилось нещадно и постоянно взывало к русскому царю о защите. В 1852 году, когда взбунтовалась Черногория, восстание было подавлено с чрезвычайной жестокостью и, конечно, Россия не могла на это не отреагировать. Промолчать означало признать силу южного соседа, признать его право творить на своей территории все, что угодно, не обращая внимания на то, как к этому относятся другие государства. Царь Николай такого права за турецким Султаном признать не мог. Значительно позже российский дипломат Константин Леонтьев³⁶ в журнале «Гражданин» писал об этом периоде: «Война 53-го года возгорелась не из-за политической свободы единоплеменников наших, а из-за требований преобладания самой России в пределах Турции. Наше покровительство гораздо более, чем их свобода, – вот, что имелось в виду! Сам Государь считал себя вправе подчинить себе султана, как монарха Монарху, – а потом уже, по своему усмотрению (по усмотрению России, как великой Православной Державы), сделать для единоверцев то, что заблагорассудится нам, а не то, что они пожелают для себя сами. Вот разница – весьма, кажется, важная».

Как бы там не было, в 1853 году Николай I ввел русские войска на территорию Молдавии и Валахии³⁷. Россия бросила в бой более 700 000 солдат и, конечно, Турция с ее 165 000 бойцов устоять против столь могучего натиска не смогла бы. Если бы ее не поддержали 250 000 англичан и 310 000 французов. Великобритания, которую укрепление России очень волновало, но повода открыто выступить против русского царя не имела, только и ждала «русской провокации». Франция хоть и не имела особых претензий к северной империи, тем не менее, Наполеон III³⁸ страстно желал поквитаться за поражение его дядюшки в 1812 году и сразу вошел в коалицию с Турцией и Великобританией. Кроме того, их поддержали королевство Сардиния с 20 000 солдат, слабая и раздробленная тогда Германия с 4250 бойцами и швейцарская бригада с 2200 воинами. По живой силе соотношение получалось 700 000 россиян и болгар против примерно 750 000 воинов антирусской коалиции. Для войны такой противовес незначителен, и можно сказать, что живые силы были примерно равны. А вот неживые…

Техническое отставание России от врагов было просто катастрофическим. Даже турецкая армия оснащена была значительно лучше российской. Большинство военных специалистов того времени сходилось во мнении, что империи нельзя было вступать в войну, зная (а это было понятно всем) что к ней подключатся, и отнюдь не на нашу сторону, крупные европейские государства. Еще в конце 1840-х годов англичане и французы перевели своих пехотинцев на нарезное оружие с прицельной дальностью стрельбы 900-1200 метров. 30 процентов французских солдат и более половины англичан были вооружены именно винтовками. В России же 95 процентов пехотинцев имели заряжавшиеся со ствола гладкоствольные ружья с прицельной дальностью около 200 метров. Мало того, на обучение рядовых российских стрелков выделялось всего 10 патронов в год. Дальность стрельбы русской полевой артиллерии была около 600 метров, соответственно, наши огневые точки легко подавлялись обычным стрелковым оружием противника. Будущий министр обороны Дмитрий Милютин³⁹ так описывал положение в русской армии того периода: «…Даже в деле военном, которым император занимался с таким страстным увлечением, преобладала та же забота о порядке, о дисциплине, гонялись не за существенным благоустройством войска, не за приспособлением его к боевому назначению, а за внешней только стройностью, за блестящим видом на парадах, педантичным соблюдением бесчисленных мелочных формальностей, притупляющих человеческий рассудок и убивающих истинный воинский дух».

С флотом, имевшим в ту компанию даже большее значение, чем армия, все обстояло еще хуже. Даже по численности судов Россия уступала как Англии, так и Франции. Большую часть нашего флота составляли деревянные парусники, которые при всей своей красоте ну никак не могли тягаться со страшными французскими железными броненосцами, называвшимися тогда «бронированными плавучими батареями». На пару ходило чуть больше 5 процентов российских военных судов, да и среди них винтовые составляли крайне незначительную часть, в основном это были колесные пароходофрегаты. У французов же, напротив, на 25 линейных кораблей и 38 фрегатов приходилось 108 паровых судов, большей частью винтовых. Из 200 английских судов 115 были паровыми. Даже у турков на 13 военных линейных кораблей и фрегатов приходилось 17 военных пароходов.

Несложно догадаться, насколько к месту тогда оказались плавучие мины Нобеля. Эммануил охотно подключился к военной компании, несмотря на то, что таким образом он фактически воевал против своей родины, ибо она, хоть и не участвовала непосредственно в боевых действиях, тем не менее, была на стороне Турции. Британия обещала Швеции за лояльность, в случае поражения России, вернуть ей отобранные территории Финляндии. Государственный заказ на изготовление 400 легких подводных мин по 100 рублей за штуку поступил на завод Нобеля уже в начале 1854 года от только что созданного «Комитета о минах». Если бы это было сделано раньше и ими успели бы защитить бухту Севастополя, возможно нам не пришлось бы топить в сентябре 1954-го на ее входе пять русских линейных кораблей и два фрегата, для того, чтобы заблокировать проход в нее для английских кораблей. Зато нобелевскими минами, которых было изготовлено и установлено 940 штук, был защищен Кронштадт. Установкой мин руководил лично Эммануил вместе со старшим сыном Робертом. Тут же были установлены и значительно более массивные и мощные «гальванические» мины Якоби, но, поскольку она не были оснащены контактными взрывателями, а срабатывали после того, как береговой оператор-наблюдатель подавал на нее по подводным проводам электрический сигнал, заякорены они были близко к берегу. Нобелевские же «сюрпризы» поджидали корабли неприятеля значительно дальше. Вскоре на мине подорвался разведывательный корабль англо-французской эскадры. Командовавший балтийской эскадрой коалиции сэр Чарльз Нейпир⁴⁰ приказал выяснить природу минного заграждения. Следующему разведчику удалось выловить одну из мин, и она взорвалась уже на борту. После этого ни один из вражеских кораблей не рисковал подходить близко к базе северного флота России, а сам Нейпир доложил руководству, что «любое нападение на Кронштадт силами флота абсолютно невозможно».

В 1855 году на поставленных далеко от берега легких минах Нобеля подорвались четыре английских судна: пароходофрегат Merlin и пароходы Firefly, Volture и Bulldog. Минный успех так воодушевил царское правительство, что оно тут же, по горячим следам, подписало с Нобелем еще один контракт на 116 000 рублей. По нему Эммануил изготовил 260 мин для защиты подступов к Або и 900 – для Свеаборга⁴¹. Мины были дешевые, тонкостенные, порох в них, которого и так было всего 4 килограмма, частенько промокал и терял свою взрывоопасность, но их было так много, что адмирал Нейпир, еще недавно уверявший королеву Викторию, что он скоро будет пить утренний чай в Кронштадте, категорически отказался атаковать защищенные минами города. За что сразу по возвращению из похода поплатился должностью. Позже историк писали: «Ни один британский офицер не получал до того более незаслуженного оскорбления».

При этом отнюдь не все и в России были довольны минами Нобеля. 21-го ноября 1855 года, когда Балтийская компания уже завершилась, адмирал Литке⁴² писал в секретном докладе военному министру князю Долгорукову⁴³: «В настоящем их виде мины Нобеля не заслуживают никакого доверия. Если бы предвиделась необходимость употребить их в будущем году опять, то необходимо прежде всего устранить все замеченные в них недостатки. От самого Нобеля нельзя ожидать усовершенствования его мины, ибо он не принимает ничьих советов. И сверх того, почитая эту мину как бы своею собственностью и своим секретом (без всякого, впрочем, основания) и делая из нее торговую спекуляцию, он по возможности устраняет всякий контроль со стороны правительства по этой операции, которую по сим причинам не следовало бы, кажется, на будущее время поручать господину Нобелю».

Работая в самом, что ни на есть, напряженном военном графике Нобель не упускал возможности для импровизаций. 18 января 1854 года он подал в «комитет о минах» записку, в которой предлагал производить «летучие мины для нападения на неприятельский флот», которые должны были «летать по поверхности воды в данном им направлении и при ударе в бок корабля… подбить его». Для наиболее эффективного применения этих «летучих мин» он предлагал строить особые пароходы (аналоги современных торпедоносцев). Для того, чтобы увеличить эффективность мины не меняя конструкции, Эммануил предлагал начинить ее более мощным веществом. Например, совсем недавно синтезированным нитроглицерином. Тем самым, с производством которого Альфред Нобель ознакомился в лаборатории Пелуза и о котором он хорошо знал от также много им занимавшегося профессора Зинина. Однако нитроглицерин был весьма прихотлив в обращении и чрезвычайно опасен, а времени на эксперименты даже у такого трудоголика, каким был Эммануил Нобель, тогда уже не было.

Пока старший брат Роберт вместе с отцом занимался минами, контроль над другими военными заказами был возложен на Людвига. Самые крупные относились как раз к переоснащению флота и к переводу его на паровую тягу. В декабре 1853 года Людвиг Нобель, по доверенности отца, подписал с Морским министерством контракт на изготовление трех паровых машин с гребным винтом для 84-пушечных линейных кораблей «Гангут», «Ретвизан» и «Вола». Сумма контракта составила 592 580 рублей. Это был самый крупный по тем временам частный контракт. Людвиг подключил к работе, Альфреда: он был вновь отправлен в США для того, чтобы на месте ознакомиться с самыми современными технологиями парового судостроения. Там ему удалось познакомиться с самим Джоном Эриксоном⁴⁴, изобретателем первого паровика с подводным двигателем, первого миноносца и одним из тогдашних гуру военного судостроения. Джон, как и Эммануил, был выходцем из Швеции, приехавшим в США в 1839 году, поэтому он нашел в Альфреде родственную душу и мигом разболтал ему все американские военный судостроительные секреты. Которые братья Нобель оперативно внедрили на российском производстве. Внедрение прошло успешно и, после сдачи первого заказа на паровые агрегаты завод получил новые заказы. Паровыми установками Нобелей были оборудованы корветы «Волк» и «Вепрь». Кроме того, за время войны нобелевское предприятие поставило для правительства еще 11 паровых агрегатов мощностью от 200 до 500 лошадиных сил.

Казалось бы, война и военные заказы должны были сделать предприятие Нобеля еще более сильным, возможно – сильнейшим в России. Но изобретателя вновь подвела неукротимая натура, жажда денег и полное отсутствие финансового чутья. Он совершенно не обращал внимания на то, что Россия все больше и больше уступает союзникам и дело идет к проигрышу. Набирая новые заказы, Эммануил под них расширял производство и брал кредиты в надежде на последующую царскую щедрую оплату. Давая таким образом в долг фактическому банкроту, каким постепенно, но довольно быстро становилась съедаемая войной российская империя, он верил в закон и в то, что ему оплатят все его работы. Да и как иначе, коли на руках есть все договора и прочие необходимые для оплаты бумаги? Мысль о том, что у государства может просто не оказаться денег для того, чтобы расплатиться по обязательствам, у него даже не возникало. Ведь он же сам по своим долгам расплатился полностью, так неужели самое большое государство в мире откажет ему в честно заработанном капитале?

В 1856 году Крымская военная компания завершилась полным поражением России и позорным Парижским миром. По нему Россия отдавала Туркам захваченный город Карс⁴⁵ вместе с крепостью, Российские границы отодвигались от Дуная вглубь страны, часть русской Бессарабии⁴⁶ отдавалась Молдавии. России (впрочем, как и Турции) запрещалось иметь в Черном море военный флот, у нее отнималось данное мирным договором 1774 года право протектората над Молдавией и Валахией и покровительства над христианами Османской империи, а также она отказывалась от планов по возведению на Аландских островах⁴⁷ военных укреплений. За время военных действий в стране сменилась власть.

В 1855 году умер император Николай I. По одним данным его убило скоротечное воспаление легких, по другим – он сам отравился, предчувствуя поражение в войне. Трон занял его сын, Александр II.

– Сашка, в дурном порядке сдаю тебе команду, – сказал ему отец перед смертью.

И это было, что называется, мягко сказано. На войну Россия потратила более 800 миллионов рублей. Для того, чтобы покрыть бюджетный дефицит, денежный печатный станок во все время компании работал без остановки, что привело к более чем двукратному обесцениванию рубля, считавшегося до того довольно крепкой валютой. Справиться с дефицитом бюджета удалось лишь к 1870 году, а восстановить стабильность национальной валюты и того позже – к 1897 году.

А пока новая власть просто отказалась отвечать по долгам власти старой, оплата заказов, которые уже выполнил завод Нобеля, была на долгое время заморожена. По каким-то договорам было обещано расплатиться в течение буквально 10–15 лет, причем без всякого учета инфляции, а по оставшимся в какой-либо компенсации было и вообще отказано. Контракты, которые Эммануил полагал наиболее выигрышными, оказались наиболее убийственными, почти смертельными. Кроме того, по секретным приложениям к мирному договору, Россия обязывалась отныне размещать крупные военные заказы за границей. Уже в апреле 1857 года Нобель старший писал тестю в Швецию: «Вы тогда выражали мне искреннее соболезнование по поводу постигшего нас в Стокгольме пожара. Но те значительные потери, по сравнению с тем, что произошло со мной сейчас, сравнимы с каплей в море. Тот факт, что российское правительство, в нарушении всех своих обещаний, отказалось, по окончании войны, от всех своих обязательств, почти лишил меня жизни и выбил из колеи, по крайней мере на три месяца. Слава Господу, к настоящему времени я почти полностью оправился и теперь имею полную возможность не только вновь работать, но и вновь думать, планировать и изобретать. Как вы, возможно, помните, я еще давно в ответ на ваши сомнения возражал, что никогда бы не стал так расширять свое и без того немалое производство и вкладывать в него так много заемных и собственных денег если бы не имел от правительства твердого письменно и печатно заверенного обещания, что завод будет постоянно обеспечен крупными государственными заказами».

Пытаясь выправить положение, Эммануил перевел завод на мирные рельсы. Уже вскоре после окончания войны в «Морском сборнике» он поместил объявление: «Во время бывших военных действий мы отказывались от исполнения работ по частным заказам, потому что тогда исключительно занимались изготовлением больших машин для военных винтовых кораблей. Ныне мы можем изготовлять: паровые машины…. большие морские пароходы; станки и вообще все, что относится к крупному механизму, по ценам умеренным». Теперь главные силы Нобелей были брошены на постройку пароходов, технологии производства которых были наилучшим образом отработаны за время войны. За короткое время их удалось спустить на воду более полуста. Но гибнущий под грузом огромных долгов завод это не спасло. Пытаясь рассчитаться с наседавшими, теперь уже преимущественно российскими кредиторами, Эммануил отправил Альфреда, как самого экономически продвинутого члена семьи, в Лондон и Париж, на поиски богатых западных инвесторов. Но на Западе мало кто верил в скорое возрождение российской экономики, и денег никто не давал.

В 1859 году почти шестидесятилетний Эммануил Нобель вынужден был во второй раз в жизни признать себя банкротом, только теперь – российским. Взяв с собой любимую жену Андриетту и младшего сына Эмиля, он отправился обратно в Стокгольм. Здесь они сняли за 775 рейхсталеров дом в Хеленборге⁴⁸. Роберт, Людвиг и Альфред остались в России.