Read the book: «Эксперимент "Дружба"»

Глава 1

Глава 1. Николь.

Всё в этом мире легко объясняется наукой. Почти всё. Если что-то нельзя объяснить, то это лишь вопрос времени. Уверена, лет через сто наука достигнет таких высот, о которых сейчас даже мечтать не приходится.

Об этом я сегодня рассказываю в докладе по психологии. Все, абсолютно все чувства — это выброс гормонов. Например, любовь — это коктейль из дофамина, окситоцина, вазопрессина. 87% влюбленных отмечают учащенное сердцебиение при виде объекта симпатии, это реакция на выброс дофамина и норадреналина. Отсюда вывод: та любовь, о которой пишут песни и сочиняют баллады, — простая химия, набор реакций.

В аудитории тихо, лишь изредка скрипит стул да шуршат страницы конспектов. Ирина Андреевна активно кивает, постукивая ручкой по столешнице — раз, два, три… Ритмичный звук будто подчёркивает мои слова. Довольная собой, я заканчиваю доклад, надеясь получить высокий балл, но тут раздаётся голос:

— А как же мурашки, когда она проходит рядом?

Это Артём Дементьев, главный клоун университета. Его голос звучит нарочито громко, будто он специально ждал момента, чтобы сбить меня с толку. Неужели не мог промолчать?

Несколько человек недовольно бубнят, разделяя моё недовольство: кто‑то тихо вздыхает, кто‑то переглядывается с соседом, а кое-кто и вовсе цокает, не скрывая эмоций. Ведь все понимают: если бы не Дементьев, Ирина Андреевна могла бы отпустить нас пораньше.

— Это выброс гормонов, химическая реакция организма, как я и сказала минуту назад. Тебе стоило слушать внимательно. — Отвечаю с легким раздражением, стараясь не выдать досаду.

— Но как гормоны могут объяснить подкашивающиеся ноги или то, как забываешь слова, потому что она смотрит на тебя? — Артём наклоняется ближе, опираясь локтями на парту. Его глаза подозрительно блестят, он явно намеревается продолжить спор.

Какой же он трудный! Я буквально разложила всё по полочкам, расписала схемы, развешала на доске…

— Гормоны, — твёрдо повторяю я, указывая на список. Буквы на бумаге чёткие, формулы выведены аккуратно. Всё разложено по пунктам, как в учебнике.

— Нет, — он качает головой, — одними гормонами тут не обойдётся.

Моё желание уйти домой пораньше сменяется упрямым азартом. Выпрямляюсь, расправляю плечи:

— Ты хочешь сказать, что в век, когда по небу летают самолеты, в космос запускают ракеты, людям пересаживают органы, любовь остаётся чем-то мистическим? — саркастически спрашиваю я, приподнимая бровь.

Он опрокидывается на спинку стула и складывает руки в замок, разглядывая меня с лёгкой усмешкой:

— Не совсем, но это точно не таблица Менделеева. Тут важнее детали: то, как она убирает прядь волос за ухо, или как смеется над твоей шуткой, — начинает перечислять он, загибая пальцы. — Или как смотрит — вот так, знаешь?

Не выдержав, закатываю глаза:

— Эти «детали», не могут быть важнее биохимии.

— А что, если я заставлю тебя влюбится в меня, несмотря на все твои гормоны? — с вызовом говорит Дементьев, и в его голосе звучит не просто шутка, а настоящий азарт.

По аудитории поднимается взбудораженный гул, легкий смех, а кто‑то даже умудрился присвистнуть. На мгновение мне становится жарко, и я сжимаю листы, чтобы не выдать замешательства.

— Смешно, — фыркаю я. — Дело в том, что если я сознательно буду строить лишь дружеские отношения, то никакие «детали» не помогут. Тебе никогда не выйти из френдзоны.

Ирина Андреевна, до этого молча наблюдавшая за перепалкой, вдруг подаётся вперёд.

— Любопытная мысль, — медленно произносит она. — Николь считает, что любовь является лишь химией, а дружба — сознательный выбор. Артём уверен, что чувства сложнее и могут возникнуть вопреки логике. А что, если проверить?

Мы с Артёмом одновременно поворачиваемся в её сторону. В воздухе повисает тишина. Даже скрип стульев затихает. Всем интересно, что мы ответим.

— Проверить? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри что-то ёкает.

— Да. Давайте проведём эксперимент. Месяц дружбы.

— Притворится друзьями? — уточняю со скептицизмом, скрещивая руки на груди.

— Нет, именно подружиться. Вместе ходить на пары, помогать друг другу, делиться мыслями, — перечисляет она, загибая пальцы, как недавно делал Артём. — В конце эксперимента мы увидим, кто оказался прав.

— Мне это не интересно, я и так знаю, что права.

Артём расплывается в улыбке, словно чеширский кот, и подмигивает:

— Ты просто боишься влюбиться в меня.

Знаю, что он хочет спровоцировать меня, но всё равно ведусь. Кровь приливает к щекам, и я резко выдаю:

— Ладно, я возьмусь за это. Только прошу: после того как у тебя ничего не получится, не становись очередным рэпером, пишущим о неразделённой любви, — с издёвкой бросаю я, стараясь скрыть, как дрожат кончики пальцев. Это ничем хорошим не закончится.

— По рукам, — соглашается он, не сводя с меня пристального взгляда.

Наконец звенит звонок, спасая меня. Одногруппники шумно собирают сумки, стулья скребут по полу, хлопает крышка ноутбука. Я отклеиваю схемы от доски, стараясь не смотреть на Артёма, однако то, что он смотрит мне прямо в спину, чувствую всем нутром. Почему он до сих пор здесь? Пара уже закончилась.

— Вот, возьми, — Артём протягивает мне небрежно сложенные листы. Аккуратно выравниваю края, складываю их в идеальную стопку и возвращаю обратно:

— Лучше оставь их себе. Тебе не помешает изучить причину твоего будущего провала.

— Так уверена в себе? — притворно сощурившись, спрашивает он, и в уголках его губ прячется улыбка.

— Не в себе, в науке, — парирую я его выпад, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Когда приступим? — он переводит тему и проводит пальцем по тонкому следу мела на доске, пачкая руку и портя идеально нарисованную схему. Мел крошится, оставляя белую пыль.

— Прямо сейчас, — пожимая плечами, достаю блокнот и открываю чистую страницу. Ручка нашлась прямо у него за ухом.

— Уже таблицу чертишь?

— Это называется «систематизация».

— Ладно, «маленькая мисс я на задании», пора заключить наше пари, — Артём скидывает рюкзак на парту и протягивает мне руку. Его ладонь тёплая, с едва заметными мозолями. Он задерживает руку на секунду дольше, чем нужно, и я тут же одёргиваю свою, чувствуя, как по спине пробегает странный холодок. Он всё так же улыбается, но теперь в его взгляде что‑то новое, что мне не разгадать.

— Итак, — Артём хлопает в ладоши, будто мы только что заключили мирное соглашение между двумя враждующими странами, — с чего начнём наш эксперимент? Может, в столовку сходим? Я бы не отказался от фирменной пиццы с майонезным инсультом.

Делаю вид, будто не слышала его замечания по поводу столовской еды. Но в носу до сих пор стоит запах разогретого масла и дешёвого сыра, я игнорирую это:

— Составим расписание, когда и сколько раз мы будем встречаться. Нужно записать, чтобы и у тебя, и у меня был график.

Он приподнимает бровь, изучая меня:

— Ты это придумала, пока мы руки жали?

Отвечаю не словами, но весьма красноречивым взглядом. Артём вскидывает руки в примирительном жесте:

— Понял, лицо с субтитрами. Тогда пойдём писать твои правила в библиотеку — тут сейчас пара начнётся, — он кивает на студентов, начинающих заполнять аудиторию, — а по пути я всё‑таки зайду за пиццей.

—Идём, — соглашаюсь я.

Мы выходим из аудитории вместе. Я иду чуть впереди, стараясь держать спину прямо и не оборачиваться. Но краем глаза всё равно ловлю его силуэт: он идёт расслабленно, засунув руки в карманы, и, кажется, насвистывает какую‑то мелодию. Не могу поверить в то, что целый месяц мне придётся проводить в его компании. В голове уже выстраивается алгоритм дальнейших действий, но вклинивается совсем неуместное воспоминание о его тёплой ладони.

Глава 2

Глава 2. Артём.

Я знаю два проверенных способа избежать неловкости:

1.Шутить.

2.Делать вид, что все окей.

Сегодня мне пришлось использовать сразу оба. Ведь я вязался в очень сомнительную авантюру: теперь мне нужно влюбить в себя Николь, чтобы доказать, что любовь — это не только формулы или химические реакции.

Мы пришли в библиотеку, здесь тихо, пахнет старыми книгами и чуть‑чуть кофе из автомата на первом этаже. Николь, не поднимая глаз, старательно расписывает условия нашего сотрудничества ручкой, которую вытащила у меня из‑за уха. Я невольно наклоняюсь чуть ближе и чувствую лёгкий аромат её духов, что‑то свежее, с вишневыми нотками. Мой пульс из‑за этого не желает оставаться спокойным. Девчонки всегда пользуются запрещёнными приёмчиками.

Откинувшись на спинку стула, откусываю почти половину холодной мини-пиццы, захваченной в столовой.

— Так какие у нас правила? — уточняю, проглатывая кусок.

Она тычет ручкой в свой монументальный блокнот, страницы в нём уже исписаны мелким, аккуратным почерком:

Первое: никаких пошлых шуток. Второе: ежедневные отчёты. Третье: одно обязательное совместное времяпровождение вне универа.

— Могу я добавить своё правило? — спрашиваю, заталкивая последний кусок пиццы в рот.

— Конечно, — она вручает мне мою же ручку, — только прожуй уже это наконец, а то еще подавишься.

— Беспокоишься обо мне? — подмигиваю я.

Она закатывает глаза в явном раздражении, оставляя мой вопрос без ответа.

Проигнорировав её настрой, пишу в блокноте: «Если кто‑то из нас проиграет, он купит победителю двойную порцию мороженного с топпингом».

— Мороженое с топпингом? — фыркает она. — Ты что, маленький ребёнок?

— Зато это честный стимул, — вновь подмигиваю. — И если я проиграю, куплю тебе два.

— Из нас двоих только ты один думаешь о том, как набить брюхо.

— Как грубо! — возмущаюсь я, стараясь не рассмеяться. — Молодому организму нужна энергия, а она берется из…

— Не продолжай, пожалуйста, — перебивает она, даже за линзами очков я вижу, как она снова закатывает глаза. Но моё правило не вычёркивает.

Перелистнув листок, Николь вновь протягивает мне блокнот:

— Раз мы должны стать друзьями, то нужно узнать друг друга получше. Я подготовила анкету, заполни.

Пробегаю глазами по строчкам написанным её красивым почерком, и читаю вслух:

— ФИО, дата рождения, группа крови?

Она кивает:

— Это важная информация.

— Допустим, — соглашаюсь с сомнением, — фактический адрес проживания, профессии родителей, планы на ближайший год, крупные планы на ближайшие пять лет, занятия в свободное время…Николь, это не дружеская анкета.

— Почему? — она смотрит на меня поверх очков, искренне не понимая.

— Да потому что это больше похоже на собеседование в ЦРУ. Дай сюда. Вырываю листок из её блокнота и пишу первое, что приходит на ум.

— Ну вот, примерно так, — протягиваю ей анкету.

Она поправляет очки и бегло читает вопросы:

1) Твой любимый фильм.

2) Любимый напиток и блюдо.

3) Последняя прочитанная книга.

4) Чего ты боишься?

5) Где бы ты хотела провести первое свидание?

6) Оставь рисунок на память.

— Ты серьезно? Я заполняла подобные анкеты в классе так пятом. — морщит нос Николь.

— Но именно так мы сможем действительно лучше узнать друг друга, — как друзья, — настаиваю я.

Она колеблется, постукивает ручкой по столу. В окне библиотеки мелькает тень, кто‑то проходит мимо, и на секунду в комнате становится темнее.

— Мы должны подружиться, а не просто собрать данные друг о друге, — напоминаю ей цель нашего эксперимента.

— Ладно, — сдаётся она. — Друзья должны знать такое. Заполняем твой вариант.

— Вижу, у нас там по правилам совместное времяпровождение, — протягиваю я, — Пойдём со мной.

— Куда? — спрашивает Николь, аккуратно убирая блокнот и мою, кстати, ручку себе в сумку.

— В музыкальный кабинет, там есть гитара — буду тебя песнями соблазнять.

Уголок её рта дёрнулся вверх, но она тут же поджимает губы, пряча улыбку:

— Удиви меня, Джастин Бибер.

В ответ я лишь искренне смеюсь.

До музыкального кабинета доходим молча. В коридорах пусто, только редкие шаги доносятся издалека. Подойдя к гитаре, беру инструмент в руки, провожу пальцами по струнам — они отзываются тихим звоном.

— Могу научить тебя играть, хочешь? — предлагаю я.

— Может, в другой раз, — отнекивается Николь.

Я беру в руки инструмент, настраиваю его на слух.

— Какую песню желаете, мадам? — кланяюсь с шутливой галантностью.

Она задумывается на мгновение, потом чуть напевает:

— «Яхта, парус, в этом мире только мы одни. Ялта, август, и мы с тобой влюблены…»

— Будет исполнено, — улыбаюсь я и беру первые аккорды.

Глава 3

Глава 3. Николь.

Артём решил начать соблазнение показом своего умения игры на гитаре. Что ж, любопытно. По моему личному заказу, он будет исполнять песню «Яхта, парус, в этом мире только мы одни…»

Он усаживается на старый деревянный стул, пристраивает гитару на колени. Я сажусь за парту поближе. В воздухе висит тишина, большинство пар уже закончены, и студенты разошлись по домам.

Пальцы Артёма обхватывают гриф так привычно, словно он часто играет, будто гитара не инструмент, а продолжение его руки. Возможно, он правда часто играет, я ведь не знаю.

На секунду он закрывает глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Я чувствую некую неловкость, словно застала что-то слишком личное. Поэтому опускаю взгляд на парту и замечаю, как в уголке простым карандашом нарисовано маленькое сердечко. Этот рисунок добавляет неловкости. Затем раздается первый аккорд, возвращая мой взгляд к Дементьеву.

Звук волной раскатывается по кабинету. Я больше не могу оторвать взгляд, вернее, не хочу. Его пальцы движутся плавно, без суеты. Левая рука перебирает лады с уверенность человека, который знает этот инструмент наизусть, что только подтверждает мои предположения — он давно знаком с этим. Правая — то нежно гладит струны, то резко бьет по ним, создавая удивительный ритм, откликающийся в моем сердце. Голос звучит чисто, без фальши.

Он не смотрит на меня, полностью сосредоточившись на игре, что позволяет мне рассмотреть его. Его взгляд где‑то далеко, плечи расслаблены, но в каждом движении чувствуется контроль.

Я словно вижу другую его сторону. Не привычного шутника, вечно в движении, готового сострить. Он…другой. Звук проникает под кожу, моё дыхание словно замирает. Почему‑то кажется, что если шевельнусь, то разрушу эту хрупкую гармонию.

Когда мелодия заканчивается и он замолкает, моё сердце ликует от восторга, и грустит от того, что это закончилось. Артём отпускает гитару, и нежно поглаживает ее ладонью по блестящему корпусу, словно успокаивая. Будто это не просто инструмент, а живое существо. И это поражает меня.

— Ну как? — спрашивает он, аккуратно убирая гитару. — Конечно, её надо настроить, но в целом она хорошо звучит.

— Это было очень красиво, — я не стала лгать или увиливать.

— Я пытался тебя впечатлить, — игриво говорит он.

— Тогда тебе это удалось.

Артём замирает на секунды, а потом расплывается в улыбке. И никакой броской шутки в ответ.

— А ты умеешь играть на музыкальных инструментах? — интересуется Дементьев.

— Нет, но я ходила на скрипку до пятого класса. Вот только, оказалась, что музыка это не мое.

— Так и думал. Вернее, вариантов у меня было два: скрипка или фортепиано.

— Почему? — удивляюсь я.

Он отмахивается:

— Неважно, — затем встает, внимательно осматривает класс и протягивает мне… скрипку.

— Да ты, должно быть, шутишь. — говорю я, мотая головой.

— Нисколько.

— Я не брала её в руки много лет.

— Вот и проверим, что ты помнишь, — его глаза словно светятся. На миг мне и самой становится любопытно, что из этого получится, поэтому я принимаю инструмент. Глянцевая поверхность показывает моё искривленное отражение.

Опираю скрипку на левое плечо, фиксирую подбородком. Помню о том, что плечи должны оставаться расслабленными. Важно сохранить симметрию и не напрягать шею. Пальцы левой руки ложатся на струны.

— Я помню, как воспроизвести три разных звука. — Провожу по струнам без перерыва создавая гладкий и связный звук, следом провожу с перерывом, звук становится короткий и отрывистый.

Артём кивает, молчаливо поддерживая.

Провожу смычок по струнам акцентируя первый удар, должен получится динамичный и выразительный звук, но вместо этого скрипка издает ужасающий вопль.

Артём морщится, явно сдерживая порыв закрыть уши.

На секунду замираю, чувствуя, как жар приливает к щекам. Вот оно — наглядное доказательство: музыка не моя стихия. Даже спустя шесть лет тело помнит лишь то, что не получилось.

— Для первого раза очень даже неплохо. Особенно учитывая такой перерыв, — говорит Дементьев.

— Матре, — выдыхаю я, — никогда мне не давался с первого раза.

Мы смотрим друг на друга. В его взгляде нет насмешки, скорее некая неловкость. И тогда я первая начинаю смеяться. Секундой позже он подхватывает мой смех.

Глава 4

Глава 4. Артем.

После универа проводил Николь до автобуса, помахал вслед, воткнул наушники в уши и направился домой. Я живу всего в двух остановках от учебы поэтому хожу пешком. Исключение — плохая погода.

В голове перебивая музыку крутятся мысли: «как мне влюбить Николь в себя?» Но влюбить это ещё громко сказано, не мешало бы ей для начала хотя бы понравится, потому что сегодня она столько раз закатила глаза, что и вспоминать стрёмно.

Может перегнул с шутками и ей мой юмор не заходит? Но я же видел, как несколько раз она точно улыбалась. Коварно ухмыляюсь, вспоминая её попытки скрыть от меня улыбку. А её смех в музыкальном? Он точно был искренним.

Проходящая мимо женщина с маленькой собачкой породы чихуахуа, в розовом шипастом ошейнике, подозрительно на меня коситься, притягивая поводок ближе. В то время, как это маленькое исчадье ада старательно вырывается, обдавая меня звонким лаем. В этом городе похоже нельзя улыбаться, иначе за дурачка сочтут. Мои мысли подтверждают еще несколько хмурых лиц, идущих мне навстречу.

Наконец оказываюсь дома, только успеваю скинуть куртку, мечтая завалиться на кровать, после длинного дня, как звонит домофон. Кто это может быть? Родители на работе, да и ключи у них имеются.

— Кто? — спрашиваю в трубку.

— Сколько можно делать ремонт! Уже вечер, люди отдыхать хотят! И утром тоже после больниц отдыхают люди, а вы всё сверлите да сверлите без конца! — вопит явно не дружелюбная бабуля.

Закатываю глаза, зная, что этот разговор заведомо обречён:

— Какой ремонт? Это не у нас. — стараюсь отвечать сдержано, хоть и с трудом.

— Я знаю, что это вы! — не унимается бабулька, — мне сказали, что это у вас сверлят!

— Мы вчера провели пару новых розеток, но сегодня не сверлили. — уже с раздражением в голосе отвечаю старушке, как от куда-то сверху раздается звук перфоратора.

— Вот! — вскрикивает она, — я же слышу, это вы!

— Вы просто неадекватная. Это не у нас! — после этих слов, кладу трубку домофона и отключаю звук, на тот случай если она решит позвонить еще раз.

Дома никого нет, родители еще не вернулись с работы, но на столе меня ждал еще теплый обед, бережно накрытый вафельным полотенчиком. Похоже мама прибегала домой на обеденный перерыв и позаботилась обо мне. Но есть не хотелось, после съеденной пиццы с начинкой из майонеза и сыра мезозойской эры, в желудке все еще ощущается тяжесть.

Переодевшись, завалился на кровать и решил придумать план по захвату сердца Николь.

Хвала 21 веку, у нас под рукой безграничный доступ к интернету, поэтому я нашёл ещё несколько фишек обольщения в добавок к тому, что мне и так известно.

Итак, у Николь должна образоваться стойкая ассоциация со мной, что-то неочевидное и не банальное. После продолжительного мозгового штурма под уже остывшие баклажановые рулетики, ко мне пришла идея: каждое утро и каждый вечер я буду как-нибудь оригинально желать ей доброго утра и спокойной ночи. Во-первых — это не будет очевидным способом навязать ассоциацию, во-вторых — спустя время Николь будет неосознанно ждать моих смс. После этого я пропущу утро или вечер, а может и то и другое, чтобы она ждала, чувствовала нехватку чего-то привычного.

Ещё мне попались 36 вопросов для того, чтобы влюбится от Артура Арона. Он утверждает, что эти вопросы должны помочь даже незнакомым людям влюбиться друг в друга. Что ж, воспользуемся, вдруг прокатит. Как говорится, в любви, как на войне, все средства хороши.

Чем чаще Николь будет думать обо мне, тем лучше, поэтому нужен её номер. К счастью, раздобыть его удалось без труда, спасибо учебному чату.

Я сразу же написал ей СМС:

— Уже соскучилась? — мерзко хихикаю, представляя лицо Николь в момент, когда она откроет его. Ответ пришел почти сразу:

— Кто это??

Ауч, могла бы и догадаться, раз такая «умница-разумница». Но не успеваю напечатать ответ, как следом прилетает еще одно сообщение:

— Дементьев, ты?

— И правда скучаешь! Угадала с первой попытки. — Ничего остроумнее придумать не удалось. Нельзя отвечать слишком долго.

Николь не удосужилась мне ответить. Однако всем известно, что девушки любят, когда их добиваются, поэтому пишу следующее:

— Ты знала, что завтра день ромовой бабы? Предлагаю отпраздновать его, как настоящие друзья, съесть по одной за чашечкой ароматного чая в кофейне напротив сквера. А еще завтра всего три пары, так что после вкусненького еще и наеденные калорий сожжём прогулкой.

Ответ приходит через несколько мучительных минут, которые я без конца проверяю гаснущий экран. Давай же, соглашайся.

— Ты в одноклассниках список праздников посмотрел? Я не против только потому что у нас эксперимент, так что да, давай сходим.

Именно в этот момент до меня дошло: из-за задания по психологии Николь не может меня динамить, так что можно сказать у меня счастливый билет к её сердечку.

— Отлично, с меня угощение, с тебя присутствие.

На это сообщение она также не ответила, но и не нужно, ведь самое главное — завтра мы идем на свидание.

Глава 5

Глава 5. Николь.

Дементьев где-то раздобыл мой номер, скорее всего в учебном чате. Вот насколько человеку нечем было заняться, что он перелопатил столько номеров в поисках моего? Гораздо проще написать в «вк».

Не успела подумать об этом, как на телефон посыпались уведомления в «вк» и «одноклассниках»: «Артём Дементьев хочет с вами подружиться», «Артёму Дементьеву понравилось ваше фото», «Артём Дементьев прокомментировал вашу запись». С ума сошёл! Теперь придётся это как-то объяснять любопытным родственникам и знакомым любящим совать свои носы куда их не просят.

Уведомления всё продолжают приходить, телефон бесконечно жужжит, пришлось выключить интернет. Лучше подготовлюсь к завтрашнему дню.

Вообще по планам были брюки в широкую полосу, голубая рубашка и жилет, но раз мы идем в кафе и на прогулку, то наверно следует выбрать что-то более подходящее? Или он подумает, что я специально нарядилась? Будет еще нос задирать.

— О чём задумалась? — неожиданно подала голос сидящая до этого за просмотром романтической комедии Амелия.

— Мой «экспериментальный друг» пригласил завтра отпраздновать день ромовой бабы в кафе напротив сквера. Вот думаю, что надеть, не хочу наряжаться, но и совсем повседневно идти не хочется.

Амелия сводит брови, одной рукой закрывая ноутбук, лежащий на её животе, а другой тянется до кнопки включения чайника:

— Почему не хочешь нарядиться?

— Чтобы он не подумал, будто это из-за него. — отвечаю так, словно это само самой очевидно.

— А если бы нарядилась, то для него? — уточняет она, насыпая сахар в кружку, — чай будешь?

— Конечно не для него! — возмущаюсь её вопросу, — чай не буду, всё-таки есть на ночь вредно.

— Тогда наряжайся себе на здоровье. Пусть Дементьев думает всё что захочет, правду знаешь только ты. А чай, между прочим, идет не в желудок, он идёт в сердце, особенно если с вкусняшкой. — Амелия откусывает кусочек медовика и притворно растворяется в блаженстве.

Бросаю взгляд на часы —21:00 вечера. Если сегодня лягу позже, например в 23:00-00:00, то можно и выпить кружечку:

— Ладно, — сдаюсь, — наливай свой чай.

Дважды повторять не нужно.

Вот мы уже пьём вкуснейший чай из наших парных кружек «Крыска‑1» и «Крыска‑2», вприкуску с пирожным обсуждаем нудного преподавателя информатики. И, наплевав на все законы анатомии, я готова поверить, что чай с десертом и правда идут прямо в сердце.

Вечер должен был закончиться на самой лучшей ноте. Мы с Амелией выбрали мне наряд на завтра: джинсовую юбку и белый свитер-оверсайз с высоким горлом — довольно мило и не слишком нарядно. Однако стоило мне уютно устроится с книгой, как мой телефон вибрирует. Протягиваю руку и видя, что это смс от Артёма непроизвольно закатываю глаза. Что ему нужно на ночь глядя?

Открываю смс и немного теряюсь, бегая глазами по строкам:

«Спокойной ночи, прекрасная Николь. Засыпай поскорее, чтобы завтра проснуться еще красивее, чем ты была сегодня. Сладких снов. Смайлик с улыбкой. П.с. если я приснюсь тебе, обязательно запомни и расскажи все подробности при встрече».

Несмотря на небольшое раздражение его шуточкой, представляю, что он действительно мой друг, поэтому решаю не игнорировать, как поступила бы в любом другом случае.

Печатаю в ответ:

«Спокойной ночи!». — И так сойдет, пусть сразу видит границы.

Больше он не пишет, поэтому я спокойно дочитываю книжечку, надеваю маску для сна, и под привычное похрапывание Амелии…нет, не засыпаю, а вошкаюсь пол ночи думая о том, как завтра пойду в кафе с Артёмом.

Никак не могу понять, почему так волнуюсь, словно пойду не на дружескую встречу, а на настоящее свидание. Дементьев как парень мне не нравиться, хотя совру если скажу, что внешне он не симпатичный. Возможно, я бы обратила на него внимание в этом ключе если бы задумывалась об отношениях, но ему не повезло, ведь в планах у меня закончить университет без отвлекающих факторов в виде романтических отношений. И я уверена, что сознательное всегда выше бессознательного.

Однако утром моя уверенность немного пошатнулась. Отчего-то волнение никуда не ушло. Макияж, который, к слову, у меня минимальный, ложится совсем не так: румяна оставляют на щеках несуразные пятна, тушь безжалостно склеивает ресницы в паучьи лапки. Но я буду не я, если не доведу всё до совершенства. Смыв неудачный дубль повторяю всё сначала, выполнять сие действие пришлось два раза, зато результат получился тот, что нужен: щек касался почти естественный румянец, ресницы больше не напоминали членистоногих. Финальный штрих в виде легких вишневых духов, и я готова.

Всю дорогу до универа не могу отделаться от мысли, что слишком стараюсь выглядеть хорошо, вернее лучше, чем обычно. Кажется, будто и прохожие смотрят особенно часто и пристально. От мыслей отвлекла смс, сразу понятно от кого, только Дементьев пишет смс-ки, нормальные люди давно перешли на мессенджеры.

«Доброе утро, прекрасная Николь. Прости, знаю, что поздно, но у меня почти уважительная причина — я проспал. Дело в том, что ты мне снилась, поэтому и просыпаться не хотелось».

Едва сдерживаю желание закатить глаза. Он серьезно думает, что это сработает? Хотелось обсудить этот цирк с Амелией, но подруга, как всегда, вырубилась едва мы сели в автобус и удивительным образом проснётся за пару минут до нужной остановки. Так и вышло.

По дороге в универ я зачитываю Амелии сообщение Дементьева.

— Если бы мне мой парень такое смс написал, то я б оценила. — выдала подруга совсем не то, что я хотела услышать.

— Но он не мой парень. — возмущаюсь я, и пиная валявшийся на дороге каштан в сторону.

— За то он хочет им стать. — оптимистично добавляет она, проследив взглядом за покатившимся куда-то в заросли кустарника орехом.

— Он не хочет стать моим парнем. Ему нужно, чтобы я влюбилась в него и тем самым поверила в то, что чувства не поддаются научному объяснению.

— Не думала, что когда-нибудь это скажу, но тут я с ним согласна. Любовь точно не объяснишь формулами.

— Давай только с тобой не будем об этом дискутировать. Дементьев итак будет мне целый месяц мозги промывать. Ещё повезло, что сегодня не увижу его вплоть до третей пары.

— Почему?

— Потому что первые две пары — английский язык и мы с ним в разных подгруппах.

— А-а-а, точно, — Амелия активно закивала, — но я бы на твоём месте на это не сильно рассчитывала.

Не успел вопрос слететь с моих губ, как я услышала знакомый голос:

— Вот ты где! Устал тебя ждать, пришлось выйти на встречу, а то не успели бы увидеться.

Дементьев, чтоб его!

Глава 6

Глава 6. Артём

Николь не понравилось, что я встретил её перед парами, — она сказала, что надеялась избавиться от моего общества хотя бы на несколько часов. Поэтому я старался не мозолить ей глаза до конца занятий: нужно было, чтобы к нашему свиданию у неё сохранилось хорошее настроение.

Едва закончилась последняя пара, я уже стоял у её парты:

— Готова?

— Как будто у меня выбор есть, — отвечает она, даже не глядя в мою сторону. Её тонкие пальцы старательно укладывают цветные гелевые ручки в пенал, поправляют и без того идеально сложенные в сумке тетради. Потом Николь снимает очки и тщательно протирает стёкла маленькой салфеткой. Она явно не торопится. Так дело не пойдёт.

— Николь, ты помнишь суть нашего эксперимента?

Пальцы замирают, и она наконец поднимает на меня взгляд. Я впервые замечаю цвет её глаз — чистая бирюза. Такие глаза редко встретишь.

Она чуть хмурит брови и, пытаясь скрыть сомнение, выдаёт:

— Конечно, помню.

— Мы должны подружиться. А ты даже не пытаешься. Это игра в одни ворота.

Николь отводит взгляд, и я жду, что она снова возмутится.

— Ты прав. Я буду стараться, — неожиданно говорит она, надевает очки и улыбается. — Пойдём праздновать День ромовой бабы?

К этому я не был готов: я-то ждал перепалки. И, похоже, не я один. Одногруппники, словно стадо овец, уставились на нас. Заметив, что я смотрю в их сторону, почти весь ряд стыдливо отвернулся. Девушки за соседним рядом сделали вид, что собирают вещи, а парни продолжали пялиться с глупыми улыбками.

Я тупо кивнул, и мы молча вышли из аудитории.

У гардероба собралась приличная очередь — все торопились домой. Нам пришлось ждать. Мы стояли друг напротив друга. Николь молчала, крутя в руках номерок, а я, как назло, впервые не знал, что сказать.

В очереди стоял гул. Высокая девушка в джинсовой куртке, явно на два размера больше, яростно спорила с гардеробщицей:

— Это не мой пакет! У моего были жёлтые ручки, но сам он был чёрный, а этот пакет целиком жёлтый. Вы хотите оставить меня без обуви? Посмотрите ещё раз!

Позади неё в спор вступила девушка с пирсингом в нижней губе — кажется, её звали Диана, мы вместе ходили на английский:

— Мы из‑за твоего пакета тут до утра стоять будем? Жди, когда все заберут свои вещи, и ищи его. Люди торопятся.

Толпа согласно загудела. Девушка в джинсовке резко развернулась к оппонентке:

— А ничего, что там мои кеды? Я должна идти в туфлях, потому что в гардеробе не могут за пакетом уследить?

— Попробуй в следующий раз не менять десять пар обуви за день — и жизнь станет проще, — парировала Диана.

— Не все такие колхозницы, как ты, — фыркнула девушка в куртке.

— Чё ты сказала? — выкатив грудь колесом, возмутилась Диана.

— Я сказала, что ты колхозница, которая одни задрипанные кеды уже лет пять носит не снимая, — девушка в джинсовке была на голову выше и теперь смотрела на соперницу сверху вниз.

— Эти задрипанные кеды гуляли по улицам Парижа, а твои туфли что? Они вообще выходили за пределы этого университета?

Перепалка могла бы длиться ещё долго — толпа явно жаждала зрелища, — но гардеробщица протянула чёрный пакет с жёлтыми ручками:

— Забирайте свой пакет и не задерживайте очередь.

Девушка схватила пакет, бросила на Диану полный пренебрежения взгляд и ушла; вместе с ней разошлись ещё несколько девчонок.

Я перевёл взгляд на Николь и, к своему стыду, понял, что только я из нас двоих с явным интересом наблюдал за этой перепалкой из‑за пары обуви. Николь же всё это время не сводила глаз с крутящегося в пальцах номерка.

— Нам сегодня с погодой повезло. Солнечно, — выдал я самую банальную фразу, какую только мог придумать.

— Да, это так, — отозвалась она, останавливая номерок. — Сможем подольше погулять. Нужно успеть насладиться последними тёплыми деньками.

В её голосе послышались грустные нотки.

— Не любишь зиму?

— Трудно сказать, — она кивнула в сторону заметно поредевшей очереди, и мы двинулись к окну гардероба. — Мне нравятся зимние праздники, пейзажи, морозный воздух… Но сам холод я не люблю.

— Что насчёт активных видов спорта?

Мы уже подошли к окну, и я забрал её номерок, протянув сразу оба гардеробщице.

— Ой, нет. Это совершенно точно не моё. Я скорее закутаюсь в плед, буду смотреть сериалы или фильмы и объемся вкусняшками. Разве что на тюбинге можно немного прокатиться, — добавила она, забирая куртку из моих рук.

— Я тебя услышал. Раз ты у нас теплолюбивая, не буду зимой звать тебя на каток и обкидывать снежками, — я придержал для неё дверь, и она слегка улыбнулась.

— Через месяц наш эксперимент закончится, и нам не нужно будет проводить время вместе, — напомнила она.

— Да, не нужно, — согласился я. — Но мы будем этого хотеть.

Она цокнула — не раздражённо, а наигранно, весело.

— Потому что ты думаешь, что я влюблюсь в тебя?

— Нет. Я думал, мы захотим проводить время вместе, потому что подружимся. А ты только и думаешь о том, как бы не влюбиться в меня.

Николь остановилась, упёрла руки в бока, но не нашла, что ответить; её губы всё ещё растягивались в улыбке.

— Идём, а то из‑за тебя все пирожные разберут. Ты думаешь, мы одни День ромовой бабы празднуем?

Она рассмеялась, и мы пошли в кафе — за самыми вкусными десертами во всём городе.

Глава 7

Глава 7. Николь

В кофейне царила оживлённая атмосфера: большинство столиков оказались заняты, а воздух будто звенел от разговоров. Я невольно уловила обрывки беседы дочери с мамой — о важности вступительных экзаменов, о будущем, о страхах, которые принято прятать за будничными фразами. Чуть дальше разыгрывалась явная драма между эксцентричной парочкой: они спорили так громко, будто весь зал должен был стать их судьёй.

Артём уверенной походкой подошёл к витрине и на секунду замер, проверяя, иду ли я следом. Он делал это так, словно я — маленький ребёнок, который может потеряться, едва родитель скроется из виду.

Милая девушка с необычной японской стрижкой в стиле химэ поприветствовала нас дежурной улыбкой:

— Добрый день! Уже выбрали что-нибудь?

— Здравствуйте! Нам две ромовые бабы и чайничек летнего чая, — сказал Артём и тут же повернулся ко мне: — Или ты хотела что-то другое?

— Чай отлично подойдёт, — кивнула я.

— Оставляем чай, — подтвердил Артём. — А ещё я просил забронировать столик.

Надо же, забронировал. Вроде мелочь, а приятно, что он позаботился об этом заранее. Я мысленно отметила эту деталь, чтобы потом не забыть указать в отчёте, и не придавать этому значения. Но значение уже было.

— Да, конечно, — девушка активно закивала и обратилась к коллеге, который засыпал лёд в какую-то ёмкость: — Ден, проводи гостей за столик.

Ден выглядел так, будто не спал пару суток. Синяки под глазами, потухший взгляд — в отличие от своей улыбчивой коллеги, он даже не пытался натянуть улыбку. Наоборот, всем своим видом выражал тихое, усталое недовольство. В целом он напомнил мне Сквидварда — того самого, из мультфильма.

Нас посадили за столик у окна — достаточно уединённо, и при этом открывался неплохой вид на аллею гортензий. Жаль, они уже отцвели: вместо пышных шапок — только аккуратные сухие соцветия, будто кто-то стёр с картины самые яркие краски.

Между нами повисла та самая неловкая тишина. В голове у меня крутились одни колкости, готовые сорваться с языка, но Артём был прав: нам нужно попробовать подружиться, и усилия должны прилагать оба. Тем более что правила этого «эксперимента» я сама и прописывала.

Артём откинулся на спинку стула и огляделся:

— Никогда бы не подумал, что столько людей отмечают День ромовой бабы. Ты посмотри — почти полная посадка.

— Думаю, мы единственные, кто его отмечает, — возразила я, кивнув на столик напротив. — Вон, женщина вообще заказала яблочный штрудель.

Не стесняясь ни капли, Артём развернулся к соседнему столику. Женщина в возрасте встретила его слегка удивлённым взглядом; вилка в её руке замерла над десертом.

— Приятного аппетита, — выдал Артём и тут же повернулся ко мне, не дожидаясь ответа. — Кто вообще ест яблочный штрудель в День ромовой бабы? — он понизил голос до шёпота.

— Мне кажется, это незаконно, — поддержала я его наигранный шок.

— Я в этом уверен, — серьёзно кивнул он.

Наконец «Сквидвард» принёс наш заказ — и я не смогла сдержать удивления. Я бывала в этой кофейне пару раз, но никогда не брала ромовую бабу. Десерт подавали эффектно: сдобный кекс полностью погружали в сладкую пропитку, а потом одним умелым движением извлекали на белоснежную тарелочку. По фарфору тут же растекался ароматный сироп. Пахло просто изумительно: ванилью, карамелью и лёгкими сладковато-пряными нотами рома. Даже кислая мина нашего официанта не могла испортить этот момент.

— После такой ромовой бабы наверняка нельзя за руль, — заметила я, крутя тарелку и наблюдая, как переливается пропитанная сиропом сочная сдоба.

Артём кивнул и сразу откусил сочный кусок. Капля пропитки осталась у него на губах — казалось, она вот-вот скатится на подбородок, но он слизал её. От этого его губы чуть заблестели, и я поспешно отвела взгляд, поймав себя на том, что слишком долго на них смотрю.

Ден всё ещё разливал чай, будто в замедленной съёмке. Когда моя чашка наполнилась чуть больше, чем наполовину, я попросила:

— Можно стакан холодной воды?

Ничего не ответив, официант ушёл. Надеюсь, за водой, а не писать заявление об увольнении.

Я насыпала в чашку сахар и вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд Артёма.

— Что?

— Не знал, что ты сладкоежка. Только и всего, — пожал он плечами.

— Да, я даже с десертом пью сладкий чай. Это преступление? — в этот раз в моём голосе не было раздражения — скорее лёгкая игривость.

В этот момент на столик опустился стакан с водой. Ден поставил его с таким видом, будто это был последний жест его терпения, и ушёл прочь.

Я перелила часть холодной воды в чай и с удовольствием сделала глоток.

— Нет, но вот то, что ты сделала с чаем, — это уже настоящее преступление. И оно должно караться по всей строгости закона.

— Ты что у нас из чайной полиции?

— Так и есть. Работаю под прикрытием. Гражданка Фёдорова, вы арестованы за жестокое обращение с чайным братством. Вы имеете право хранить молчание, но всё, что вы скажете, будет использовано против вас, — Артём указал на меня чайной ложечкой, изображая сурового блюстителя порядка.

Я сделала крайне виноватое выражение лица и протянула обе руки через стол:

— Виновата. Прошу, арестуйте меня, о великий блюститель чайного порядка.

Артём явно с трудом сдерживал серьёзное выражение, взял меня за запястья и наклонился чуть ближе:

— Но мы всегда можем договориться.

От тембра его голоса и от тепла его пальцев на моих запястьях у меня участилось сердцебиение. Ситуация становилась неловкой — слишком близкой, слишком настоящей.

— Срамота, — бросила проходящая мимо женщина — та самая, что несколько минут назад ела яблочный штрудель.

Мы тут же отстранились и начали смеяться. Получилось громче, чем мы рассчитывали. Несколько человек обернулись, но почти сразу снова вернулись к своим десертам и разговорам.

— Она в День ромовой бабы яблочный штрудель заказывает, а мы — срамота? — наигранно возмутился Артём.

А я очень радовалась тому, что он легко разрядил обстановку и стёр моё мимолётное стеснение от его близости.

Глава 8

Глава 8. Артём

Николь умеет удивлять. После кафе мы идём по вымощенной плиткой аллее. Она что‑то говорит о гортензиях, её каблуки приятно стучат, а я пинаю пожухлые листья под ногами и думаю: как так вышло, что за час в кофейне я узнал её лучше, чем за два курса учёбы?

Нет, я не считал её занудой. Она всегда была активной, смеялась на переменах с друзьями, но при этом никогда не пропускала пары, не гуляла после полуночи и, конечно, всегда выполняла домашние задания. Из‑за этого она и создавала впечатление «заучки» — будто у неё всё по правилам, а в жизни нет места случайностям.

— О чём задумался? — вдруг спрашивает она, ставя меня в неловкое положение и отвлекая от моей попытки расчистить дорожку собственными кедами.

— Думаю о тебе, — говорю правду. Она, конечно, не поверит, но это лучше, чем придумывать какую‑нибудь безобидную ложь.

— Конечно, — её голос насквозь пропитан скептицизмом.

Она останавливается и встаёт напротив меня, делая возмущённый вид. Я выше её на голову, поэтому она смотрит снизу вверх — и это выглядит до нелепого мило.

— Что такое?

Николь молчит, провожая взглядом проходящих мимо подруг: те явно не хотят быть услышанными и замолкают, едва поравнявшись с нами. За ними следом идёт женщина с тявкающей собачкой. Стоп, это та же самая женщина, что встретилась мне вчера. Я узнаю её маленькое дьявольское создание в розовом шипастом ошейнике — оно надрывается что есть силы. У меня даже мелькает мысль, что чихуахуа тоже меня узнала.

— Кстати, — вновь начинает Николь, возвращая моё внимание, — зачем ты оставил кучу комментариев под моими фотками в соцсетях?

Я искренне не понимаю, почему она так возмущена:

— Я не писал ничего такого…

— Мама наверняка спросит с меня, — уже обречённо, а не обвинительно добавляет она, отводя взгляд в сторону.

— Скажешь, что у тебя появился новый друг, — пожимаю плечами, всё ещё не понимая, откуда столько переживаний. — Это даже не ложь: этот месяц мы точно будем лучшими подружками.

Пытаюсь пошутить, но по её лицу вижу, что шутка не зашла.

— Мама против дружбы с парнями, — коротко бросает Николь. И за этими словами явно скрывается куда больше.

— Почему?

— Просто против, и всё, — она явно не хочет об этом говорить, и я решаю не допытываться.

— Ладно, понял. Прости, не думал, что это может как‑то негативно на тебе отразиться. Сегодня же почищу комментарии.

На её губах мелькает слабая улыбка. Она поворачивается ко мне лицом и идёт спиной вперёд:

— Думаю, она уже всё видела. А если не она, то кто‑нибудь из знакомых непременно доложит. Поэтому выглядеть это будет ещё подозрительнее, если ты всё удалишь. Пусть остаются.

Мимо проезжает трактор, подметающий дорожку, и мы замолкаем, пока его шум не остаётся где‑то позади.

— А что насчёт парней — как твоя мама к ним относится? — интересуюсь я.

— Резко отрицательно, — отвечает Николь и, заметив мой вопросительный взгляд, добавляет: — У меня не было отношений.

Её слова меня ошарашивают, и удивление я скрыть не успеваю:

— Как это — не было? Совсем? Даже за ручку ни с кем не гуляла?

— Гуляла, — бубнит она. — Но больше месяца мои отношения, — она берёт это слово в кавычки пальцами, — не длились.

Внутри всё будто замирает. «Охренеть просто» — эта мысль бьёт прямо в лоб, но вслух я её, конечно, не произношу.

Похоже, Николь смущена нашим разговором. Она поворачивается ко мне спиной и прибавляет шаг.

— Что ж, я готов стать твоим первым парнем, — догоняю и иду с ней рядом.

— Не порти такой хороший вечер своими глупыми подкатами, — фыркает она, но без злости.

— Приятно знать, что тебе нравится вечер. Но не так приятно слышать, что мои «подкаты» глупые.

— Уж какие есть, — усмехается Николь.

— Да брось. Что, совсем не ёкает вот тут? — я кладу руку себе на грудь, туда, где бьётся сердце.

— Увы. Даже не знаю, как с такими способами обольщения у тебя вообще были девушки. А они у тебя, кстати, были? — спрашивает Николь, чуть сводя брови к переносице.

— Не думал, что мы так быстро дойдём до разговора о бывших.

— Ты первый начал, — пожимает плечами она. Крыть нечем: я действительно первый спросил.

— У меня были девушки, но до серьёзных отношений не дошло. Почти как у тебя. Видишь, как много у нас общего?

— Можешь указать этот пункт в сегодняшнем отчёте, — невозмутимо отвечает она.

— Мы серьёзно будем писать отчёты каждый день? — обречённо уточняю я.

— Не обязательно подробно расписывать весь день, но нужно записать пару предложений и сделать выводы. Иначе мы не сможем предоставить материалы Ирине Андреевне. Да и самим не получится подвести итоги, — выдаёт Николь, снова становясь той самой прилежной студенткой, которую я привык видеть.

— С итогами проблем не должно быть: мы наверняка отличим дружбу от влюблённости.

— Если дружба вдруг перейдёт во влюблённость, то, думаю, мы должны будем зафиксировать этот момент. Без записей будет затруднительно составлять отчёт, — спокойно поясняет она.

— Ты уже не отрицаешь возможность появления романтических чувств?

Николь тяжело вздыхает и нарочито медленно, будто объясняя что‑то несмышлёному ребёнку, начинает:

— Я всё ещё считаю, что этого не произойдёт, ведь сознательное всегда выше бессознательного. Однако суть нашего эксперимента в том, что ты считаешь иначе. Поэтому мы просто проверим. — Она пожимает плечами и добавляет: — Конечно, в итоге я окажусь права, поэтому ты купишь мне двойную порцию мороженого.

— С топпингом, — поправляю я.

— Именно, — кивает она.

В этот момент вдоль аллеи загораются фонари, освещая её лицо. Щёки Николь покрыты румянцем, а нос и вовсе красный, как у Деда Мороза.

— Ты замёрзла?

Мимо проходит толпа мальчишек с мороженым в руках и ранцами за спинами. Наверняка возвращаются с каких‑нибудь внеклассных занятий или тренировок. Мы провожаем их взглядом.

— До этого момента мне не было холодно, но как подумаю о том, чтобы есть мороженое на улице в ноябрьский вечер… Бр‑р. Мы хорошо погуляли, но уже пора расходиться, — она обнимает себя руками, пытаясь согреться.

Я достаю телефон и уточняю у Николь адрес общежития:

— На какой адрес вызвать такси?

На её лице явно читается смятение.

— Не нужно такси, проводи меня до остановки, я поеду на автобусе.

— Не глупи. Ты замёрзла, и уже поздно. На улице темно, поэтому мне будет спокойнее, если ты поедешь на такси. Отказы не принимаются. Улица Серова, да?

— Да, — тихо соглашается она. Видно, что даётся ей это нелегко. Она топчется на месте, не зная, куда деть руки: то опускает их по швам, то снова обнимает себя.

Машина находится сразу. Я открываю дверь для Николь и прошу таксиста везти её аккуратно.

— Конечно, довезу вашу девушку в целости и сохранности, — уверяет усатый водитель.

Николь едва заметно ухмыляется, но не спешит разубеждать таксиста.

— До завтра, Николь.

— До завтра.

Синяя «Лада» отъезжает, а я ещё долго смотрю ей вслед. Зачем? Сам не знаю. Просто не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

Глава 9

Глава 9. Николь

У меня стойкое ощущение, что я не поднимаюсь по лестнице, а лечу. Внутри — такое приятное, непонятное мне чувство. В голове крутятся события сегодняшнего вечера.

Артём повёл себя как настоящий джентльмен. О чём мне несколько раз напомнил водитель, расхваливавший «моего парня». Каждый раз, когда он радовался, что не перевелись ещё настоящие мужики на свете, его усы смешно подпрыгивали. Я не стала рассказывать, что Дементьев не мой парень: иначе наверняка выслушала бы лекцию о том, что нужно хватать быка за рога.

Перед входом в комнату делаю глубокий вдох, чтобы немного успокоить эмоции, и открываю дверь. Меня встречает Амелия — её лицо расплылось в предвкушающей улыбке ещё до того, как я успела переступить порог.

— Ну как прошло? — выпаливает она, не давая мне даже снять пальто.

Я делаю максимально кислую мину и плюхаюсь на кровать. Амелия тут же садится на свою — аккурат напротив меня, — наклоняется ближе, буквально пожирая меня взглядом в ожидании подробностей.

— Это было отвратительно. Этот придурок полез целоваться, представляешь? — возмущаюсь я с самым серьёзным видом.

— Да ты что?! — охает подруга. — Қандай сатқын адам! — добавляет она по-казахски, и звучит это так театрально, что я едва сдерживаю улыбку.

Амелия так искренне возмущается, что я просто не могу не рассмеяться. Заметив это, подруга тут же понимает, что её провели, и кидает в меня небольшую подушку:

— Ах, ты врушка! Это не Дементьев қандай сатқын, а ты! — говорит она без капли злобы, и мы обе начинаем хохотать.

— Шучу, шучу! — примирительно поднимаю руки. — Нормально всё прошло. Поели ромовую бабу с чаем, погуляли, а потом он вызвал мне такси и попросил водителя быть аккуратным.

— Ой бай, какой джентльмен!

— Сама не ожидала.

Беру в руки телефон, чтобы написать Артёму, что уже дома, но в этот момент он звонит сам. Сердце пускается в галоп — так резко завибрировал телефон, что тут любой испугается.

— Алло.

— Ты доехала?

— Да, всё хорошо. Сижу в комнате.

— Ладно, теперь я могу быть спокоен.

Я хмыкаю, но не успеваю ничего ответить, как он выдаёт:

— Хочешь поговорить?

Теряюсь от неожиданности, а тут ещё и Амелия смотрит на меня хитрым взглядом, будто уже знает всё, что сейчас произойдёт.

— А‑а‑а… Я хотела переодеться, сходить в душ и лечь спать, — оправдываюсь я, чувствуя, как краснеют щёки.

— Понял. Ладно, тогда до завтра.

— До завтра.

Едва убираю телефон от уха, как подруга уже садится рядом.

— Дементьев?

— Угу. Спрашивал, приехала ли я.

— А ты к нему присмотрись, — выдаёт Амелия, но, встретив мой недовольный взгляд, тут же добавляет: — Просто присмотрись. По‑моему, хороший парень.

— Так, может, сама к нему присмотришься? — парирую я.

— Не пойми меня неправильно, но я предпочитаю присматриваться к казахам. Даже не знаю почему, — пожимает плечами подруга.

— Может, потому что ты сама казашка? Как вариант.

— Кто? Я? — Амелия вскакивает с кровати, роняя на пол ту самую подушку, которую недавно в меня кидала, хватает зеркало с подоконника и, присмотревшись к своему отражению, притворно удивляется: — Не может быть! Я — казашка!

Мы смеёмся, и на душе становится так хорошо. Я благодарна судьбе за то, что Амелия стала моей соседкой по комнате и близкой подругой. Обожаю, что с ней можно смеяться над глупостями и делиться тем, что у тебя на сердце.

Переодеваюсь в любимую пижаму с Микки‑Маусом и сажусь писать отчёт по сегодняшнему дню:

День 1.

Описание событий: встреча в кафе, прогулка по аллее.

Наблюдения: Артём продемонстрировал хорошие манеры: заранее забронировал столик, вёл приятную беседу, вызвал такси до дома, позвонил, чтобы убедиться, что я добралась.

Выводы по дню: эксперимент проходит в соответствии с планом. Взаимодействие остаётся в рамках дружеского, несмотря на его попытки флиртовать. Гипотеза о том, что эмоции можно контролировать сознательным выбором, пока подтверждается.

Убираю ноутбук, устраиваюсь поудобнее.

— Что думаешь о вашей дружеской встрече? Сможешь вытерпеть Дементьева целый месяц? — спрашивает Амелия, ставя телефон на зарядку. Значит, тоже собирается спать.

— Честно говоря, я не ожидала от него такой организованности и тем более заботы, — признаюсь я.

— Да, я вот тоже не думала, что он может быть таким. В универе он ведёт себя как вечный шутник, а тут повёл себя как настоящий мужчина, — соглашается Амелия. Её слова меня успокаивают: выходит, не я одна разглядела в Дементьеве что‑то хорошее.

— А может, это его коварный план, чтобы влюбить меня? И всё это — лишь маска?

Амелия приподнимается на локтях:

— Такое тоже может быть. Но за месяц ты сможешь разглядеть, где фальшь, а где настоящее.

— Надеюсь, — вздыхаю я.

Телефон жужжит. Я снимаю блокировку и вижу сообщение:

«Сладких снов, прекрасная Николь. Сегодня был замечательный день. А следующие будут ещё лучше, потому что в каждом из них будешь ты».

Глава 10

Глава 10. Артём.

Вместо пожелания доброго утра Николь потребовала от меня отчёт за вчерашний день. Что ж, я знал, на что иду. Привожу себя в божеский вид, пишу суперкороткий отчёт и даже заполняю анкету, которую она, к слову, ещё не заполняла. Однако Николь быстро исправилась — уже через несколько минут кинула на почту заполненный вариант.

Смотрю, что там у неё:

– Любимый фильм — «Голодные игры». Неожиданно: я думал, там будет что‑то заумное или, на худой конец, познавательное.

– Из напитков предпочитает чай и колу.

– Любимого блюда нет.

– Последняя прочитанная книга — «Белая масаи».

– Боится пауков, завалить экзамен, высоты, глубины, тупых подкатов…

Невольно улыбаюсь. Чувство юмора у неё есть — это хорошо. На первое свидание хочет пойти в парк — классика. На память Николь нарисовала что‑то вроде формулы.

Глазами ищу бумажки, которые отдала мне Николь в первый день, когда мы заключили нашу сделку — вернее, дружеский эксперимент. Разгребаю стопку нетронутых учебных книг, рефераты, конспекты и наконец нахожу нужные таблицы и схемы, а также затаившегося в углу паука Жору. Аккуратно забираю бумаги, чтобы не напугать соседа по комнате. В голове всплывает фраза Николь:

«Лучше оставь их себе. Тебе не помешает изучить причину твоего будущего провала».

Фыркаю, просматриваю листы и наконец нахожу идентичную картинку. Николь нарисовала окситоцин — гормон доверия, нежности и любви.

Не могу удержаться и тут же пишу ей СМС:

— Из всех гормонов счастья, необходимых для дружеских отношений, ты выбрала тот, что отвечает за любовь. Осторожно, Николь, боюсь, ты уже влюбляешься в меня.

Её ответ не заставил себя ждать:

— Я ведь указала выше, что боюсь тупых подкатов. Почему ты упорно продолжаешь?

— Потому что могу себе позволить.

Как и ожидалось, ответа на последнее СМС не последовало.

Итак, Николь любит «Голодные игры». Неплохо будет устроить вечер кино. В прокате «Голодные игры» сейчас не показывают — нужно что‑то придумать дома. Заказываю на маркетплейсе проектор и белый экран: придут уже завтра. Дело за малым — уговорить Николь прийти ко мне домой.

Иду на кухню, откуда раздаётся запах кофе и приглушённые звуки разговора. Сегодня воскресенье — значит, родители дома.

Папа делает глоток любимого напитка и бросает взгляд на висящие на стене часы:

— Ты сегодня припозднился.

— Садись, пока не остыло, чай будешь? — добавляет мама и встаёт, опершись спиной на подоконник, чтобы видеть нас. В руках у неё неизменная часть утреннего завтрака — чашка кофе.

— Нужно было доделать кое‑что по учёбе, — отвечаю я.

— Учишься даже в выходные? Похвально, — говорит отец, протягивая мне сахарницу. — Я в твоё время только по девчонкам бегал.

Мама цыкает, а я замираю, ведь мне нужно предупредить родителей о том, что приглашу домой Николь. Родители о чем-то говорят, я кладу пару кубиков сахара в кружку, заливаю кипятком и никак не могу собраться — будто школьник. Отец уже допивает кофе, поэтому у меня остаётся не так много времени, и я говорю на выдохе:

— Вы не против, если я приглашу к себе подругу? Мы хотим посмотреть фильм.

— Подругу? — спрашивает мама с интонацией, явно подразумевающей совсем не подругу. На её лице появляется улыбка, а глаза загораются озорным блеском.

— Нам с мамой нужно оставить вас наедине для просмотра фильма? — спрашивает отец, глядя на маму, и, о боже, подмигивает ей.

Мама делает вид, что хочет сделать глоток, но я вижу: она всего лишь прячет улыбку.

— О чём ты думаешь, пап? — возмущаюсь я. — Николь действительно просто подруга. И мы будем смотреть фильм. Никому никуда не нужно уходить.

— С Ритой ты предпочитал смотреть фильмы в пустой квартире, — невозмутимо добавляет отец, откусывая бутерброд колбасой вниз, как учил Матроскин.

Мама отворачивается к окну, её плечи трясутся от тихого смеха.

Никогда не привыкну к таким шуткам от родителей. Будь я девчонкой, наверняка бы покраснел, как помидор.

— Рита была моей девушкой, а Николь — подруга, не больше, — отрезаю я, размешивая чай так громко, что, кажется, бабулька из соседней квартиры вот‑вот прибежит возмущаться.

— Подруга так подруга, — отец пожимает плечами, его лицо остаётся невозмутимым. — Мы с твоей мамой тоже дружили, так дружили, что…

— Андрей… — вмешивается мама, — хватит.

Несмотря на серьёзность фразы, в её голосе слышны весёлые нотки. Отец улыбается, допивает последний глоток, поднимается со стула, кивает маме, и они оставляют меня наедине с тревожными мыслями.

Если даже родители думают об идее киновечера не в том ключе, то как это воспримет Николь?

Глава 11

Глава 11. Николь.

Сегодня мне приснился Дементьев. Это какое‑то безобразие! Его и так стало неожиданно много в моей жизни из‑за нашей вынужденной дружбы.

Вчера было воскресенье — это единственный день, когда мы отдыхаем друг от друга. Мало мне того, что его СМС с пожеланием доброго утра и спокойной ночи на это правило не распространяются, так он мне ещё и снится. А сон, между прочим, совсем не в дружеском ключе. При воспоминании о том, как во сне мне было хорошо в его объятиях, стало не по себе.

«Осторожно, Николь, боюсь, ты в меня уже влюбляешься».

— Не дождёшься, Дементьев, — бормочу я себе под нос.

Всё дело в том, что мой мозг перерабатывает эмоциональный багаж, устанавливает новые связи и подготавливает психику к потенциальным изменениям. Ведь ещё пару дней назад никого Артёма не было в моём поле зрения. Вскоре мозг поймёт, кто он мне и для чего. И такие сны перестанут меня тревожить.

Но даже зная всё это, я оказалась не готова взглянуть ему в глаза. А он, зараза такая, ждал меня прямо на остановке.

Амелия, увидев его, возмутилась:

— Ой, бай! Дементьев думает, что он твой единственный друг? У тебя вообще‑то есть лучшая подруга, с которой можно идти в универ! — Она демонстративно берёт меня под локоть, игнорируя широкую улыбку Артёма, который идёт в нашу сторону.

— Думает? Это не про него, — отмахиваюсь я, стараясь не замечать, как тревога, мешая нормально дышать, окутывает мои лёгкие, словно плющ.

Дементьев либо не замечает насупленного вида Амелии, либо умело игнорирует его:

— Доброе утро, девочки!

— Привет, — пищит мой голос, и, кажется, щёки вспыхивают от этого позорного писка.

Амелия кидает на меня быстрый взгляд и, покрепче прижимая руку, отвечает:

— Кому доброе, кому не очень.

Сзади сигналят проезжающие машины, а я боюсь поднять голову, чтобы случайно не встретиться взглядом с Артёмом. В голове предательски крутятся романтические сцены из сна.

— На сегодня дождь передают, — как ни в чём не бывало говорит Артём. — Я взял вам по шоколадке. Сладкое стопроцентно поднимает настроение. — Он протягивает нам с Амелией по батончику «Твикс». Мой любимый шоколад. Дементьев не мог этого знать — значит, просто удачно попал.

— Нам? — уточняет Амелия со скептицизмом. — А может, одна для Николь, а другая для тебя?

Артём несколько секунд роется в сумке и достаёт открытую шоколадку без одной палочки:

— Вам. Я же знаю, что вы всегда вместе приезжаете. А свою я не удержался и ополовинил. Это мой любимый шоколад.

Амелия расплывается в искренней улыбке и убирает шоколадку в карман.

— Николь тоже его любит, — выдаёт меня подруга, и я тычу её за это предательство локтем в бок.

Дементьев наверняка улыбается — я не смотрю на него, но чувствую это.

— У нас с Николь та‑а‑а‑к много общего, — едва не пропевает он, убирая остатки «Твикса» в сумку, и хватает меня под локоть — как и Амелия.

— Зачем приходишь на остановку? Ты вообще смотрел наш график? Мы должны встречаться в универе, — возмущаюсь я, но не убираю руку. Однако кажется, будто кожа горит в том месте, где её касается рука Дементьева, даже несмотря на рукава.

Артём наклоняется ближе ко мне и шепчет почти на ухо:

— Николь, нельзя дружить по графику. Тем более когда мы так ограниченны во времени — у нас всего месяц.

От него приятно пахнет парфюмом, а воспоминания о его губах из моего сна ещё слишком свежие, поэтому моё дыхание сбивается, а сердце пропускает как минимум один удар.

— Да, Николь, — поддерживает его Амелия, — так дружбу не построишь.

Чего? Во–первых, как она услышала? А во–вторых, неужели, продала нашу дружбу шоколадку? Разве не она возмущалась его присутствием несколько минут назад? Я не комментирую это, лишь качаю головой.

Так мы и идём втроём, занимая весь тротуар и явно мешая другим людям. Кажется, даже шагаем в ногу, как солдатики.

Амелия с Артёмом увлечённо болтают о том, какой удивительно тёплый в этом году ноябрь, в то время как я, словно капитан корабля, управляю нашей компанией, пропуская встречных людей. Получалось вполне удачно — до момента, когда из‑за угла вырулила компания из пяти девушек, явно не желающих уступать дорогу.

Амелия, не прекращая сетовать на прогноз погоды, отпускает мою руку и проходит чуть вперёд, а Артём прижимает меня к себе, спасая от девушки, у которой было явное желание столкнуться со мной плечами. Так мы и стоим — нос к носу. Он и не думает отвернуться, а я отчего‑то теряюсь и оттого реагирую не сразу.

— О‑о‑о, вы уже встречаетесь? — знакомый голос одногруппника приводит меня в чувство, и я отпрыгиваю от Дементьева, как ошпаренная. Щёки горят то ли от стеснения, то ли от стыда.

— Ва‑а‑й, иди куда шёл, Морозов, — отвечает за нас Амелия.

Артём убирает руки в карманы и, подойдя ко мне, говорит так, чтобы слышала только я:

— Хотел бы я ответить «да», но… — а потом громче, для Морозова: — Мы всё ещё просто друзья.

Поправляю очки и осторожно беру подругу и новоиспечённого друга под локоть. Мимолётный взгляд, лёгкая улыбка Артёма, едва заметный кивок Амелии — и мы продолжаем нашу процессию, будто никакого неловкого момента и не было.

Глава 12

Глава 12. Артём.

Кабинет психологии на третьем этаже привычно встретил запахом хлорки и неожиданно чем-то сладким. Переведя взгляд на первую парту, я понял, чем. Девчонки рассыпали по парте содержимое своих косметичек и не переставая болтать намазывали на руки крем.

— Со мной поделитесь? — спрашиваю я, протягивая к ним руку.

Они кидают на меня взгляд и не отвлекаясь от обсуждения, Катя выдавливает мне на тыльную сторону ладони горошинку крема.

— Благодарю, — я размазываю крем по руке ища глазами Николь. За окнами моросит дождь и поднимается ветер, срывая с деревьев остатки пожелтевших листьев. А в аудитории тепло и шумно: одногруппники делятся на пары, перетаскивают парты, скрипят стульями.

Наконец вижу Николь. Звонок ещё не прозвенел, а она уже максимально собрана, как и всегда. Её очки сползли на нос, пальцы быстро листают методичку. Рядом, прямо на парте устроилась Амелия, а возле неё круча в руках тетрадку топчется Морозов.

Звенит звонок, студенты садятся каждый со своей парой. У меня есть выбор: идти в группу к Николь и Амелии или к Захарову с Марком.

— Ну что, Морозов, — спрашиваю я, —идём в команду рациональности к девчонкам или в отряд вдохновения к парням?

Морозов коситься на пару Захарова и Марка, а потом на Николь и Амелию.

— Я с наукой. И без шуток, ладно? Хочу разобраться с методикой. А то мне не поставят зачёт.

Наша команда приступила к заданию. Пока преподаватель объяснял задание, думал о Николь. «Как она всё это запоминает? — крутилось в голове. — И при этом ещё успевает замечать, как я отвлекаю Амелию. У неё какой‑то встроенный радар на мою безалаберность».

Никто и не сомневался, что Николь выполнит задание лучше всех. Я невольно восхитился ей, снова. Ни одной ошибки под эту оглушительную музыку. Меня же она упрекла за скорость.

— У Артёма скорость выросла на 15 %, но точность упала. У Морозова время почти не изменилось, зато ошибок стало больше. Это подтверждает гипотезу: эмоции ускоряют, но мешают точности.

— А у меня наоборот, — вмешалась Амелия. — В позитивном состоянии я справилась на 10 % быстрее и без ошибок. Может, всё индивидуально?

— Конечно, индивидуально! — я хлопнул ладонью по столу и покосился на Николь. — Кто‑то зациклен на цифрах, а кто‑то чувствует момент. Я, например, лучше работаю, когда весело!

— Ты просто несерьёзно относишься к заданию, — буркнула Николь.

— Конечно, — поддержал её Морозов, — ему не грозит получить незачёт.

— Точно, — согласилась она, — Это какой-то парадокс.

Амелия в это время собрала все бланки и убрала в сторону секундомер и таблицы Шульте.

— Мне понравилась сегодняшняя лабораторная. Из нас получилась неплоха команда. — подытожила она.

— Слушай, — я повернулся к Николь, стараясь говорить небрежно, но сердце почему‑то забилось быстрее. — У меня дома проектор. И скачаны все части Голодных игры, которые мы просто обязаны смотреть на большом экране. Может, сходим как‑нибудь? Сегодня, например. Все вместе, — добавил я быстро, заметив её настороженный взгляд, и кивнул на Амелию и Морозова. — Ну, знаешь, раз уж мы тут так здорово сотрудничали…

Морозов посмотрел на Николь, Николь посмотрела на Амелию.

— Я бы сходила, — кивнула Амелия.

— Пойду, если Николь пойдёт, — ответил Морозов, а потом резко отвёл взгляд и добавил, — Амелия то уже согласилась.

— Хорошо, — сказала Николь. — Раз все идут, то и я с вами.

— Отлично! — я почувствовал, как улыбка сама растягивается на лице. — Значит, сегодня вечером? Я закажу пиццу, Морозов принесёт колу, Амелия проследит чтобы ты не передумала. А ты, — я посмотрел на Николь, — будешь отвечать за попкорн. И за то, чтобы не считать, сколько раз я засмеюсь в неподходящий момент.

— А в колу добавить что-нибудь горячительное? — поиграв бровями спросил Морозов.

— Нет. — ответили мы хором.

— Такое не поддерживается. — уже серьезно сказал я, — только кола.

— Я просто пошутил. — насупился тот, — пойду отнесу секундомер на место.

Амелия фыркнула, Морозов пробормотал что‑то про «не понимающих шуток зануд», но я уже не слушал. Главное — Николь согласилась.

Глава 13

Глава 13. Николь.

После лабораторной работы Артём пригласил нашу небольшую компанию к себе в гости на просмотр «Голодных игр». Я, конечно, понимаю, что фильм он выбрал не случайно — вчера получил мою анкету. Из его анкеты я узнала, что сам он фанат киновселенной Marvel. Если вечер пройдёт хорошо, предложу сделать киновстречи на постоянной основе. Только на этот месяц, разумеется.

В ожидании похода к Артёму я была растерянной весь оставшийся день, а всему виной приснившийся мне накануне сон. Во сне мы с Артёмом стояли в обнимку посреди лабиринта из цветущих кустов шиповника, а он смеялся, и где-то между поцелуями говорил: «Николь, ты забыла, что не любишь меня?» Я проснулась с ощущением, будто должно произойти что‑то важное.

Идти к Дементьеву решили сразу после пар, не дожидаясь позднего вечера, чтобы мы с Амелией и Морозовым успели в общежитие — после десяти часов вечера вход туда был закрыт. А ещё оказалось, что Дементьев живёт в пешей доступности от университета: всего пятнадцать минут по тихой улочке, обсаженной клёнами.

По пути заходим в ближайший магазин. Артём утыкается в телефон — заказывает пиццу, Морозов уходит за колой, а мы с Амелией выбираем попкорн. Мой выбор традиционно падает на карамельный, подруга берёт сырный. Мы не уточнили, какой попкорн любят парни, поэтому им придётся есть наш выбор.

Когда подходим к кассе самообслуживания, замечаю, что там уже стоит Морозов с двумя двухлитровыми бутылками колы под мышками и Дементьев, безуспешно пытающийся разлепить пакет. В этот момент на меня находит мысль: «Как я вообще оказалась в такой компании?» Молча забираю пакет из неуклюжих рук Артёма, одним резким движением открываю, не глядя протягиваю Морозову, встряхиваю волосами для пущего эффекта.

— Меньше пафоса, укротительница пакетов, — говорит Артём, пока Амелия пропикивает попкорн. — О, карамельный, всегда беру его.

— Николь тоже, — бросает подруга.

Перед тем как Дементьев скажет, как много у нас общего, я закрываю его рот ладонью:

— Ничего не говори.

Его глаза чуть расширяются от удивления, а потом моей ладони касается что‑то влажное. Он облизал мою руку! Ощущение влажного тепла на коже настолько неожиданное, что на долю секунды я замираю. Мозг отказывается обрабатывать информацию: «Он что, правда…?»

Я одёргиваю ладонь — резко, почти инстинктивно, и вытираю её о брюки под его смех.

— Дементьев, — говорю я, стараясь выглядеть грозно, — это самый нелепый способ привлечь внимание, который я когда‑либо видела. Ты ненормальный.

Амелия, которая до этого спокойно сканировала попкорн, резко оборачивается. Её глаза расширяются:

— Что происходит?!

— Он… он… — я не могу подобрать слов, только показываю на свою руку. — Он облизал мне руку! — воскликнула я.

Амелия прикрывает рот ладонью, но её глаза весело светятся.

— Зато ты повеселела, — довольно говорит Артём. — Улыбка на миллион.

— Это не улыбка, это шок, — пытаюсь возразить я, но смех выдаёт меня с головой.

Морозов закатывает глаза:

— Вы двое ведёте себя как дети.

— Мы и есть дети, — весело отвечает Артём. — Просто некоторые это скрывают лучше.

Морозов, оглядывает и ловит на себе несколько любопытных взглядов, он пятится назад, врезаясь спиной в стеллаж с детскими игрушками:

— Это не я!

Женщина, выбирающая яблоки, цокает языком, смотря на него.

— Ты ужасен, — я обращаюсь к Дементьеву, — но от комичности всей ситуации всё ещё улыбаюсь.

Артём не отвечает очередной колкостью, оплачивает покупки и кивает в сторону выхода:

— Идём?

— Давай переведу тебе за попкорн? Договаривались же, что с тебя пицца, а с нас попкорн, — достаю телефон, чтобы зайти в онлайн‑банк, но Артём отбирает его.

— Ничего не нужно, я угощаю.

Нас догоняет Морозов:

— Он и за колу заплатил. Но после того, как я взял на себя твою вину, должен мне ещё как минимум ведро острых крылышек. — обращает он уже к Артёму.

— Взял на себя? — смеётся Амелия. — Ты отнекивался и едва не снёс спиной стеллаж.

— Но это не помогло, всё равно все подумали на меня, — парирует Морозов, оглядываясь магазин, будто оттуда выйдут покупатели и начнут тыкать на него пальцем.

Дементьев кладёт ему руку на плечо и снисходительно говорит:

— Будет тебе ведро крылышек.

— Вообще‑то я тут пострадавшая, — встреваю я в их разговор.

— Тоже хочешь ведро крыльев? — спрашивает Морозов, вылезая из‑под руки Артёма и вставая рядом со мной.

— Нет, я бы попросила выполнить одно моё желание, — я кидаю через плечо хитрый взгляд на Артёма. Его густые брови взлетают от неожиданности. Он ускоряет шаг и ровняется с нами:

— Надеюсь, оно будет вопиюще неприличное? — Дементьев пытается закинуть мне на плечи руку, так, как ранее делал Морозову, но я пригибаюсь и ухожу в сторону.

— Я бы попросила тебя не шутить такие дурацкие шутки.

— Разве ты не знаешь, что желания должны быть осуществимы? —удивляется он. — Твоё исполнить невозможно.

— Но попытаться стоило, — вставляет Амелия.

— Определённо, — соглашаюсь я, беру её под руку и ускоряю шаг, оставляя парней сзади.

По дороге к Артёму мы обсуждаем, что будем делать после фильма. Амелия предлагает сыграть в настолки, Морозов ворчит, что это развлечения для старпёров и он не для этого шёл, а я ловлю себя на мысли, что чувствую себя… расслабленно. Просто иду, смеюсь над шутками Артёма и думаю: может, эти киновстречи и правда стоит сделать регулярными?

Когда мы подходим к дому Артёма, он смотрит на нас — на всех троих — с какой‑то тёплой улыбкой.

— Ну что, — говорит он, — добро пожаловать в мой скромный дворец развлечений. Сейчас будет кино, пицца и, надеюсь, минимум споров о том, о сём.

— Минимум? — переспрашиваю я.

— Ладно, — он подмигивает. — Максимум. Милые бранятся, только тешатся.

— Точно старпёры. — бубнит Морозов.

И в этот момент я понимаю, что, возможно, этот вечер станет началом чего‑то нового. Чего‑то, что не вписывается ни в одну мою формулу, но отчего‑то кажется правильным.

Глава 14

Глава 14. Артём

План немного изменился. Пригласить одну Николь не вышло — стоило только увидеть её настороженный взгляд, — поэтому пришлось звать всю компанию. Конечно, будь мы вдвоём, это было бы более романтично. Но, с другой стороны, возможно, в компании лучшей подруги Николь будет чувствовать себя более расслабленно.

Дверь открываю своим ключом, чтобы не тревожить родителей — наверняка они уже устроились перед телевизором. Боковым зрением замечаю, что ребята явно нервничают: Морозов топчется с ноги на ногу и пыхтит, как ёж; Амелия разглядывает пуговицу на рукаве; а Николь, в третий раз поправляющая очки, выглядит так, словно вот‑вот сбежит.

Дверной замок щёлкает, и я распахиваю дверь нараспашку:

— Милости прошу к моему шалашу, — тут же понимаю, что говорю какую‑то ерунду, и искренне надеюсь, что никто этого не заметит.

— Тебе точно 19? — скептически спрашивает Морозов, облокотившись о косяк. — После вас, — добавляет он, пропуская девушек вперёд. Я игнорирую его вопрос.

Амелия делает шаг на полсекунды раньше Николь, а следом — Морозов, как настоящий джентльмен.

Из гостиной раздаётся громкий голос отца, и на меня резко обращаются, как минимум, удивлённые, если не напуганные, взгляды моих новоиспечённых друзей:

— Артём, это ты?

— Да, пап. Я пришёл с друзьями, — отвечаю я, убирая кроссовки и пропуская всю компанию вперёд. Но они, словно перепуганные уточки, жмутся в одну стайку около вешалки с одеждой.

— Вот здесь можно оставить одежду, — я вешаю куртку и жду, пока ребята снимут свою. — Пойдёмте.

Мои «уточки» идут за мной совершенно бесшумно — мне даже приходится обернуться, чтобы убедиться, что они точно следуют за мной. Николь поглядывает из‑под опущенной головы, а вот Амелия и Морозов вовсю вертят головами, с интересом разглядывая квартиру.

Едва мы входим в комнату, Морозов слегка присвистывает:

— Ничего себе! А ты чего не говорил, что мажор, а? Ого, у тебя что, коллекция фигурок Marvel? — Он с восторженно светящимися глазами рассматривает фигурки Капитана Америки, Человека‑паука и других героев.

— Не только Marvel, но и DC, — довольно отвечаю я. — Собирал ещё со школьных лет.

— У тебя красивый дом, — с улыбкой говорит Амелия. — Видно, что он обустроен с уютом. Мне понравилось, как необычно оформлены стены в прихожей.

— Спасибо. Мама сама продумывала каждую деталь, — также с улыбкой отвечаю я, настраивая проектор. — Садитесь, где вам будет удобно. Советую кресла‑мешки — на них будет удобнее всего. Морозов, подвинь к ним стол.

Амелия принимается расставлять места для сидения, тщательно укладывая каждое; Морозов ставит стол. Николь, до этого стоявшая в стороне, принимается выкладывать угощения, раскладывая попкорн по мискам, чтобы не мешать шелестом пакетиков.

Мы расселись по креслам‑мешкам. Морозов торжественно раскрывает ещё тёплую пиццу, Амелия разливает колу по стаканам.

— Итак, «Голодные игры», — объявляю я, запуская фильм. — Готовьтесь к драме, экшену и… возможному разочарованию, если кто‑то ждал хеппи‑энда.

— Я видела этот фильм уже несколько раз, — говорит Николь, поправляя очки, — но каждый раз смотрю как в первый.

— А я читала книгу, — добавляет Амелия. — Так что примерно знаю, что будет.

— Молчать всем! — возмущается Морозов. — Никаких спойлеров, а то не будет никакой интриги!

— Ты не смотрел? — удивляюсь я, незаметно двигаясь ближе к Николь. Она чуть улыбается и отодвигается к Амелии. Главное, что не злится.

Фильм начинается, и на экране появляется Панем. Все притихают. Только Морозов время от времени шумно ёрзает на кресле, а Амелия тихо комментирует:

— Всё, как в книге. Как классно сняли…

Я незаметно пробую ещё одну попытку придвинуться к Николь.

— Ты правда помнишь весь сюжет? — шепчу я.

— Помню, — она вновь чуть улыбается, заметив, что я сижу ближе, но в этот раз остаётся на месте.

Я киваю. В этот момент на экране Китнисс делает свой выбор, и Морозов ахает:

— Вот это да! — восклицает он, набивая рот попкорном. — Я б на такой женился!

Мы дружно ухмыляемся, но оставляем его реплику без ответа.

— Да, — соглашаюсь я, снова поворачиваясь к Николь. — Иногда один выбор меняет всё.

Она бросает на меня быстрый взгляд, будто пытается понять, говорю ли я про фильм или про что‑то ещё.

Амелия, заметив наш обмен взглядами, громко шепчет:

— Эй, вы там, не отвлекайтесь! Сейчас должно быть самое интересное!

На экране разворачивается очередная схватка, и все снова сосредотачиваются на фильме. Я решаю, что пора действовать чуть смелее, поэтому закидываю руку за спинку кресла Николь — не касаясь её, но совсем близко. Она вздрагивает, но не убирает мою руку.

К финалу фильма напряжение на экране достигает пика, а у нас в комнате — атмосфера полного единения. Внутри у меня — детский трепет от того, что я почти обнимаю её. Я чувствую запах её духов и ловлю себя на том, что смотрю на Николь чаще, чем на фильм.

Николь, заворожённая происходящим, наклоняется ближе к экрану. Я пользуюсь моментом и чуть сдвигаюсь, чтобы оказаться ещё ближе к ней. Теперь наши ноги соприкасаются, и Николь явно смущённо подбирает их ближе к себе. Я улыбаюсь. Она смущается — и это почему‑то делает вечер ещё теплее.

Когда идут финальные титры, все несколько секунд молчат, переваривая увиденное.

— Ну что, — я нарушаю тишину, — кто готов к продолжению? У меня есть ещё «Мстители» наготове.

— О, это я за! — тут же откликается Морозов.

— И я, — кивает Амелия.

Все смотрят на Николь.

— Если честно, — она пожимает плечами, — я бы с удовольствием посмотрела ещё что‑нибудь, но тогда нас не пустят в общагу.

— Точно, — кривится Морозов.

— Время так быстро пролетело, — удивляется Амелия, заглядывая в пустую коробку. — Ого, а где вся пицца?

Морозов отводит взгляд.

— Похоже, ты слишком увлеклась фильмом и не заметила, как её съели, — улыбается Николь, потягиваясь.

— Да‑да, — активно кивает Морозов.

— Тогда давайте я вас провожу, — предлагаю я.

— Идём, — бросает Морозов, который явно не хочет, чтобы Амелия догадалась, кто слопал большую часть пиццы.

Когда автобус с ребятами отъезжает, я иду домой, переполненный счастьем. В голове — только Николь. И я понимаю: сегодняшний вечер стал маленьким шагом к чему‑то большему в её сердце. Она смущалась, значит не сможет долго держать меня в друзьях. А это уже почти победа в нашем споре.

Глава 15

Глава 15. Николь

Амелия болтает по телефону, меряя комнату шагами. Она глупо улыбается — той самой влюблённой улыбкой — и накручивает прядь волос на палец. Совсем потеряла голову. Я рада за подругу, хоть и считаю, что всё происходит как‑то слишком поспешно. Только вчера Амелия сходила на свидание с парнем, который ей нравился с первого курса, а после прогулки без умолку болтала, как он ей нравится, до глубокой ночи. Я еле проснулась после нашей ночной откровений. А сейчас она болтает с ним по телефону уже второй час. Вот о чём можно говорить столько времени?

Однако меня тоже ждёт телефонный разговор: телефон вибрирует в руке, высвечивая «Мама». И в отличие от непринуждённой болтовни и флирта мне наверняка придётся выслушивать нотации — ведь мы ещё не обсуждали внезапные комментарии Артёма под моими фотками в соцсетях.

Выхожу из комнаты в холл, чтобы не мешать подруге. К счастью, там никого нет, и старый диванчик, укрытый между огромными комнатными цветами, пустует. Делаю глубокий вдох:

— Да, мам, привет, — надеюсь, в моём голосе не слышно тревоги, а она у меня, к сожалению, присутствует.

Поначалу всё идёт хорошо: стабильные вопросы о том, как у меня дела, что с учёбой. И вот он — тот самый вопрос, от которого подгибаются колени и в горле пересыхает:

— Кто такой Артём Дементьев?

Рассказываю маме суть эксперимента, говорю о том, что нам нужно стать друзьями, и умалчиваю о том, что Артём намеревается влюбить меня в себя.

— Какой‑то странный эксперимент, — бурчит мама в трубку, а я кусаю губы от волнения.

Из кухни выходят две первокурсницы с дымящейся сковородой жареной картошечки. Они машут мне в знак приветствия, я киваю в ответ и думаю о том, как же хочется пожарить картошки.

— Зачем он нужен, я не понимаю, — заканчивает свою речь мама.

— Мам, я учусь на психолога, это моя специальность — разбираться в людях.

— Лучше бы ты на юриста пошла, — обречённо выдаёт она. — Ладно, главное, что тебе нравится. Но с этим твоим Артёмом не заигрывайся, а то мало ли…

— Мам, это всего на месяц.

Она молчит, а потом шумно выдыхает:

— Николь, я знаю, ты у меня умная девочка и никогда не повторишь моих ошибок, но, пожалуйста, учись — это самое важное сейчас, понимаешь? Парни никуда не денутся.

— Я учусь, мам, тебе не о чем волноваться, — отвечаю я и перевожу тему на нейтральную. Мы болтаем ещё несколько минут и, наконец, прощаемся. Несмотря на то, что разговор прошёл вполне успешно, на душе остаётся неприятный осадок.

А вот Амелия вся светится от счастья, прижимая телефон к груди:

— Угадай, кто идёт сегодня в кино?

— Мы идём, — отвечаю я, чуть сводя брови, потому что чувствую: в кино она собирается не с нами. — Сегодня ведь собираемся у Артёма, помнишь?

Амелия закусывает губу и делает щенячьи глазки:

— Прости, Николь, но я сегодня не могу. Тут вот… — она трясёт телефоном, и мне понятно всё без слов. — Но ты не будешь там с Дементьевым одна, Морозов ведь придёт.

— Аргумент, конечно, слабый, — говорю я, ища нож, чтобы почистить и нажарить картошки. Ох уж эти первокурсницы, сманили.

Не хочу признаваться самой себе, но те дни, что мы проводим с Артёмом, мне нравятся. На этой неделе мы два раза смотрели кино нашей небольшой компанией, и сегодня вновь должны были собраться, но как идти без Амелии?

— Сходи, — не унимается подруга. — А в следующий раз я обязательно присоединюсь.

— Если бы не условие нашего эксперимента и не наш уговор, я бы не пошла. Но раз положено, то не буду нарушать правила — пойду, — убеждаю сама себя, потому что подруга вновь пропала в телефоне.

В назначенное время стою с Дементьевым на остановке — вдвоём. Амелия не придёт, Морозов опаздывает. Холодный ветер яростно пытается сорвать шарф у меня с шеи и, возможно, вырвать клок волос.

— Ты почему без шапки? — возмущается Артём и ловким движением надевает мне на голову свою. — Не вздумай снять, я буду надевать её снова и снова.

Боюсь представить, как нелепо я выгляжу, но жест очень милый — как в романтичных фильмах. «Не о том думаю, — одёргиваю себя. — Какая романтика? Друзья всегда заботятся друг о друге. Этот жест — дружеский, даже если Артём и хотел иначе, я буду воспринимать его только так».

— Оставлю только потому, что уши замёрзли, — парирую я.

Артём смотрит на телефон, хмурится:

— Давай пока пойдём, а Морозов сам подойдёт. Я уже замёрз, а ты и подавно — нос уже красный. Заболеешь — придётся тебе апельсины носить и в лоб целовать.

— В лоб покойников целуют, если что.

— Тогда в губы, — ухмыляется он.

— Можешь даже не надеяться, Дементьев. Но в одном я с тобой согласна — пошли уже, — говорю я и направляюсь в сторону его дома, к уже знакомой, усаженной клёнами дорожке.

Идём молча. Даже Артём, на удивление, не ёрничает. «Может, та часть мозга, что отвечает за дурацкие шутки и подкаты, у него замёрзла?» — мелькает мысль.

Почти у самого подъезда нас облаяла маленькая чихуахуа в розовом шипастом ошейнике. Женщина, хозяйка собаки, хоть и не облаяла, но отчего‑то недобро посмотрела на Дементьева. Он ответил ей таким же весьма недружелюбным взглядом.

— Этот маленький дьявол при каждой встрече лает на меня, — кривится он, заметив на себе мой взгляд.

— Может, тебе с ней подружиться? — предлагаю я.

— Как, предложить ей свою почку? Они мне ещё нужны. Обе.

Закатываю глаза — зачем так утрировать?

— Купить собачье лакомство — не вариант?

Артём, похоже, обдумывает мои слова, ища в кармане ключи: мы уже подошли к подъезду.

— Если честно, то я не думал об этом. Однако уверен, что она питается душами молодых и красивых парней.

— Тогда тебе нечего бояться.

— Какая же ты злюка, Николь, — бросает Артём, открывая дверь и пропуская меня вперёд.

Я лишь тихо смеюсь, но смех мой затихает, когда я открываю СМС от Морозова: он не сможет прийти. И тогда приходит осознание — мы будем наедине.

Сердце пропускает удар. В голове вихрь мыслей: «Что делать? Как себя вести? Это всего лишь часть эксперимента… Но почему так волнуюсь?»

Артём замечает моё замешательство:

— Что-то не так? — спрашивает он, слегка наклонив голову. Он не видел СМС от Морозова в нашем общем чате.

— Нет, всё нормально, — быстро отвечаю я, стараясь скрыть волнение. — Просто… задумалась.

Он смотрит на меня несколько секунд, будто пытаясь прочесть мои мысли, а потом просто улыбается:

— Ну, тогда идём. У меня есть пара идей, чем можно заняться, пока ждём Морозова. Обещаю, скучно не будет.

И, несмотря на все мои тревоги, я вдруг понимаю, что доверяю ему.

Глава 16

Глава 14. Артём.

Госпожа фортуна явно на моей стороне. Спустя два киносеанса — пусть и в компании друзей, — мы с Николь наконец остались одни.

Она поправляет очки и оглядывает комнату, словно находится в ней впервые, а я настраиваю проектор. Решаем не смотреть продолжение «Голодных игр» без друзей и садимся выбирать другой фильм. В голове мелькают мысли: «Какой фильм больше подойдёт? Романтический может создать нужный настрой, но в страшилках больше эмоций — и, возможно, Николь захочет быть ближе». Однако выбор Николь падает на какую‑то комедию о двух друзьях — даже не ромком. Что ж, смех тоже помогает укреплению взаимоотношений.

Сажусь рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы Николь чувствовала себя комфортно. За окном не на шутку разыгрался ветер, а небо разрывает раскат грома.

— Ну и погодка… — сетует Николь, всматриваясь в пролетающие пока ещё редкие, но крупные капли дождя. — Нужно было проверить прогноз перед поездкой сюда — теперь придётся возвращаться под дождём.

— Может, пока кино смотрим, он закончится, — пожимаю я плечами.

— Хотелось бы, но… — говорит она, однако её голос заглушает такой раскат грома, что она вздрагивает. Да у меня самого внутри на секунду всё обрывается.

Мы переглядываемся. Свет гаснет вместе с проектором. Тишину нарушает лишь звук разошедшегося не на шутку ливня — такого сильного, что рассмотреть, что‑то за окном становится невозможно.

— Может, пробки выбило? — шепчет Николь.

— Пойду проверю, — так же шёпотом отвечаю ей.

Когда возвращаюсь, вижу, что Николь включила фонарик на телефоне и села, поджав ноги под себя. Темноты боится?

— Есть плохая новость, а есть хорошая. С какой начать? — спрашиваю я её, садясь на соседнее кресло‑мешок.

— Хорошие эмоции становятся ярче после плохих, — резюмирует она, убирая выбившуюся прядь волос за ухо. — Давай плохую.

— Пробки не выбило. Из‑за погоды света нет во всём доме, и когда дадут — неизвестно.

Она тяжело вздыхает:

— А хорошая?

— У меня есть свечи и список дружеских вопросов. Думаю, сейчас самое удачное время на них ответить.

— У нас явно разные понятия хороших новостей, — скептически говорит Николь и убирает очки в сторону. — Давай свои вопросы, всё равно погода не позволяет уйти.

— Даже погода на моей стороне, — киваю я ей, скрываясь за дверью. В ответ прилетает что‑то неразборчивое, но явно колкое.

Возвращаюсь с подсвечником — три свечи мягко мерцают в полумраке. Расставляю их на столике, смотрю на ожидающую Николь. Видеть её без очков непривычно: в изумрудных глазах отражаются огоньки от свечей и явное любопытство.

Задаю первый вопрос:

— Если бы ты могла позвать кого‑то на ужин — будь то даже знаменитость или умерший родственник, — кого бы пригласила? Я бы дедушку. Мне нравилось проводить у него летние каникулы. Мы с ним ходили в лес за грибами. Он учил меня отличать съедобные от несъедобных, показывал, где искать подберёзовики. А потом мы разводили костёр, жарили хлеб на палочках и пили чай из термоса. Было так спокойно и надёжно… Как будто весь мир существует только для нас двоих.

— Звучит волшебно, — тихо говорит Николь. — Иногда мне не хватает таких простых моментов.

— Да, мне тоже…Так кого бы позвала ты?

Николь задумывается, уставившись на одну из свечей, а потом невозмутимо отвечает:

— Я бы пригласила Артура Арона.

На этих словах я просто теряюсь. Она не могла знать… Включаю «дурачка»:

— Почему он?

— Разве не его методичку по эмоциональному сближению между незнакомцами ты используешь? — уточняет она, чуть склонив голову.

А я не могу сдержать улыбки. Какая же она умная!

— Мы учимся на факультете психологии, — добавляет она. — Я знаю профессора Артура Арона.

— Невозможно знать всех профессоров, — парирую я. — Тебе просто повезло.

— А ещё ты пытался меня обмануть, ведь эти вопросы чаще называют вопросами «для влюблённости». А ты сказал — дружеские.

— Я не лгал, а скорее хитрил, — говорю я, не переставая улыбаться и смотреть ей в глаза. — Боишься влюбиться в меня после того, как мы на них ответим?

— Нисколько, — твёрдо отвечает Николь.

— Даже тот факт, что две пары спустя полгода после этого эксперимента поженились, тебя не пугает? — спрашиваю я, невольно наклоняясь к ней ближе.

К моему удивлению, она тоже слегка склоняется вперёд — наши лица оказываются в опасной близости. Мне приходится усилием воли контролировать желание опустить взгляд на её губы.

— Нет, — выдыхает она. Я ощущаю её горячее дыхание на своих губах и — проигрываю сам себе: взгляд всё‑таки скользит к её губам.

Николь отстраняется. На мгновение меня накрывает волной разочарования, но я быстро беру себя в руки.

— Задавай следующий вопрос, — командует она.

— Ты не ответила на первый, — напоминаю я.

— Мой ответ остаётся прежним. Я не прочь поболтать с профессором, — с лёгкой усмешкой повторяет Николь.

— Не хочу, чтобы ты ужинала со всякими там профессорами, я буду ревновать.

— Ему лет так 80… — с улыбкой отвечает она.

— Тем более, — подхватываю я, стараясь сохранить шутливый тон, хотя внутри всё ещё бурлит от недавнего момента близости. — Кто ещё сможет дать такие ценные советы по психологии отношений? Влюбит тебя в себя на раз-два.

Николь тихо смеётся — звук получается мягким, почти застенчивым:

— Думаешь, он бы одобрил наш эксперимент?

— Ну, если судить по результатам его исследования… — я делаю паузу, нарочито задумчиво потираю подбородок, — то, возможно, даже похвалил бы. Хотя, подозреваю, он изначально не рассчитывал, что кто‑то будет использовать его методику ради романтических целей.

— Совершенно точно не рассчитывал, — кивает Николь, а после добавляет, — То есть ты признаёшь, что это не просто «дружеские вопросы»? — она приподнимает бровь, и в глазах мелькает лукавый огонёк.

— Ладно, поймала, — поднимаю руки в шуточной капитуляции. — Может, я и надеялся, что они помогут… немного ускорить процесс. Но ведь сработало же? Мы сейчас сидим тут, разговариваем по душам.

Николь на мгновение замолкает, смотрит на пламя свечи, потом снова на меня:

— Знаешь, что самое интересное в его методике? Не сами вопросы. А то, что они заставляют людей делать — открываться друг другу. И это работает, только если оба готовы к такому разговору.

Я киваю, чувствуя, как шутка постепенно уступает место чему‑то более серьезному:

— Получается, ты готова открыться?

— Возможно, — она чуть склоняет голову. — Но только если ты пообещаешь больше не хитрить. По крайней мере, не так очевидно.

— Обещаю, — серьёзно отвечаю я. — Никаких хитростей. Только честные попытки завоевать твоё сердце. Идёт?

— Идёт, — улыбается Николь. — Но учти: я буду проверять.

— Боюсь, боюсь, — подмигиваю я.

А после мы продолжаем отвечать на вопросы, но в этот раз, каждый говорит предельно честно, и я не уверен, что после 36-го вопроса, не заинтересуюсь ей всерьез…

Глава 17

Глава 17. Николь.

Просыпаюсь и долго смотрю в потолок. Будильник ещё не звонил, но за окном уже светлеет. От вчерашней непогоды не осталось и следа: о том, что бушевал ветер и хлестал дождь, напоминают лишь разбросанные повсюду сухие ветки да лужи, собравшиеся на дороге. Словно и не было ни шторма, ни треска свечей, ни откровенных разговоров.

Вчерашний вечер был особенным — он оставил тёплое послевкусие и лёгкое стеснение. Вопросы помогли мне взглянуть на Артёма новым взглядом и увидеть его настоящего, честного. Но чувство стеснения из‑за того, что и я открылась ему, немного портило момент.

— Готова поделиться впечатлениями от вчерашнего вечера? — бубнит хриплым голосом только что проснувшаяся по будильнику Амелия. — Я видела СМС Морозова о том, что его не будет, значит, вы были одни. Что смотрели?

— Ничего не смотрели. Свет вырубили из‑за погоды. Пришлось даже зажигать свечи.

— Свечи?! — она чуть ли не подпрыгивает. — Вы сидели при свечах… Это так романтично! Рассказывай мне всё!

Натягиваю одеяло чуть выше, будто оно может спрятать моё смущение:

— Да нечего рассказывать, мы просто болтали.

— «Болтали»? — Амелия театрально закатывает глаза. — Николь, ты не умеешь врать. Что было?

Хочется рассказать. Очень хочется. Но стоит только начать подбирать слова — и я спотыкаюсь о собственные эмоции.

— Мы отвечали на вопросы из методики Арона, — признаюсь наконец. — Ну, знаешь, эти 36 вопросов…

— О‑о‑о, — тянет Амелия, и в её голосе столько понимания, что мне становится не по себе. — Это те, после которых люди влюбляются?

— Не влюбляются, — быстро поправляю я. — Просто раскрываются друг другу. Это работает за счёт структуры вопросов: от нейтральных к личным. И вообще, это идея Артёма.

— Ага. И сидел там при свечах, томно смотрел на тебя… — мечтательно вздыхает Амелия.

— И ничего он не смотрел! — слишком резко обрываю я и тут же жалею об этом.

Амелия не спорит. Просто улыбается и протягивает мне кружку:

— Давай уже чай пить.

Я киваю, пряча взгляд.

Позавтракав, идём на остановку. На улице хоть и лёгкий, но прохладный ветер, поэтому я прячу руки в карманы и ощущаю что‑то мягкое. Достаю из кармана шапку Артёма — ту, которую он натянул мне на остановке, чтобы уши не замёрзли. Пальцы сами гладят мягкую вязку, и я тут же одёргиваю руку, будто меня застали за чем‑то личным. К счастью, Амелия не заметила этого.

«Это просто вещь, — говорю себе. — Обычная шапка. Я забрала её по ошибке. Надо вернуть».

Но вместо того, чтобы убрать её в карман, я надеваю на голову. Чтобы уши не мёрзли.

Амелия чуть сводит брови и прищуривается, заметив мой новый аксессуар:

— Это что, шапка Дементьева?

— Он вчера забыл у меня в кармане, — бормочу я. «Как же глупо звучит», — проносится мысль. — Надела, потому что уши замёрзли.

— Вы словно настоящая пара, — говорит подруга, даже не пытаясь скрыть своё счастливое выражение лица.

— Это просто шапка, — бросаю я ей.

— Это знак заботы, — добавляет она и берёт меня под локоть. — Эх, Николь, как же я хочу, чтобы ты наконец влюбилась и была счастлива, как я…

— Ты же знаешь, у меня другие планы, — отрезаю я.

— Какая ты дурёха, — совсем без злобы говорит Амелия и кладёт голову мне на плечо.

Не могу сдержать ответной улыбки, видя её широкую мечтательную улыбку.

— Я‑то?

— Угу.

Я только снисходительно качаю головой. Мы идём молча, огибая лужицы и хрустя сухими ветками под подошвой. Тишину нарушают звуки машин и внезапное сообщение в ВК от Артёма: «Ты мою шапку не находила? Если да, то пусть пока побудет у тебя — вдруг снова ветер налетит. И спасибо за вчера. Было круто».

Улыбаюсь, сама того не замечая. И тут же пытаюсь стереть эту улыбку с лица — но поздно: Амелия уже делает хитрое выражение лица.

Шикаю на неё, а пальцы сами набирают ответ: «Шапку нашла. И да, было круто».

Отправляю. Иду, глядя на экран, пока не появляется надпись «печатает…».

Сердце снова делает этот странный, неуместный кувырок.

«Нет, — твёрдо говорю себе, убирая телефон в сумочку. — Это не потому, что он мне нравится. Просто… приятно, когда с тобой нормально общаются».

Глава 18

Глава 18. Артём

Морозов умудрился сломать палец. И нет, это не было чем‑то эпичным вроде драки: наш герой неудачно отбил мяч на волейболе. Это было его первое занятие в волейбольной секции — и, судя по всему, последнее.

И вот теперь он не в спортзале, а лежит в небольшой палате на три койки, гордо выставив руку вперёд, будто это не перелом, а боевая награда.

Николь и Амелия яростно обсуждают неумение Морозова преподносить информацию. Вчера он не пришёл на киновечер из‑за перелома и даже не удосужился рассказать об этом нам. Кажется, Амелия обиделась сильнее всех.

— Ва‑а‑й, я думала, мы друзья, — она быстро жестикулирует, бросая взгляд то на меня, то на Николь, которая, к слову, идёт в моей шапке. Я мысленно ставлю себе плюс один балл к билету из френдзоны.

— А ты чего молчишь? — выбивает меня из мыслей Амелия. — Разве такое не нужно сообщать друзьям незамедлительно?

— Может, он не хотел нам вечер портить? — пожимаю я плечами.

Амелия задумывается, и я замечаю, как её запал немного утихает, но брови всё ещё сведены к переносице.

Мы с Николь сдаём одежду и стоим у входа в отделение, переглядываемся. Между нами лёгкая неловкость после вчерашних откровений. А Амелия ждёт свой номерок в гардеробе.

— Всё хорошо? — задаю Николь дурацкий вопрос.

— Да, — отвечает она быстро и коротко, но взгляд на меня не поднимает. У меня непроизвольно дёргается уголок губ. Если спустя две недели дружбы она меня стесняется, значит, тут пахнет не только дружбой.

Амелия тянет нас за рукава, вырывая из этой неловкости:

— Ну, идёмте уже! Он там, наверное, с ума сходит от скуки.

В палате Морозов встречает нас так, словно мы не виделись год:

— Наконец‑то! Я умираю с голоду, тут даже чай по расписанию, к тому же без сахара.

— Ты нас ждал или вот это? — с усмешкой спрашиваю я, показывая другу пакет с гостинцами.

Амелия тут же вываливает на тумбочку половину своего арсенала:

— Я принесла шоколад, мармелад и один очень маленький кекс — на всякий случай.

— На какой ещё «всякий»? — бурчит Николь, оглядывая палату. Она явно не просто оценивает интерьер, а определяет уровень стерильности и психологического комфорта.

Морозов сияет, разглядывая угощения.

Николь ставит свой пакет аккуратнее, чем до этого Амелия. Достаёт бутылку ряженки, бананы и небольшой контейнер.

— Это тебе. Ряженка — для костей. В ней кальций и белок, они нужны для регенерации костной ткани.

Морозов морщится:

— Звучит как приговор.

— А это, — Николь достаёт контейнер, — запеканка из индейки с брокколи. Индейка — это легкоусвояемый белок, он помогает восстанавливать повреждённые ткани. А в брокколи — витамин K, он участвует в формировании костной матрицы.

Амелия хихикает и тычет меня в бок:

— Наша Николь в беде не бросит, она сама готовила.

— Ему нужны витамины, — без тени шутки отвечает Николь.

Мне становится неприятно от мысли, что она готовила для него, будто это что‑то личное. Стараюсь не подавать виду.

— А бананы зачем? — подозрительно спрашивает Морозов.

— Калий и магний. При травмах и стрессе организм теряет электролиты, а они помогают поддерживать нормальную работу мышц и нервной системы.

Морозов на секунду замирает, потом расплывается в улыбке:

— То есть ты не просто так это всё выбирала? Ты обо мне думала.

— Конечно, я о тебе думала, ты сломал палец, — возмущается Николь. — Это не шутки.

— Напомни мне пригласить тебя на свидание, когда меня выпишут, — говорит Морозов, и я понимаю, что он не шутит. Внутри вновь появляется какое‑то неприятное липкое чувство.

— Если тебе нужно напоминать о том, чтобы пригласить меня, значит, ты этого не хочешь, иначе не забыл бы, — отвечает Николь с лёгкой улыбкой. Я не вижу ни раздражения, ни злости. А ведь на мои подкаты она закатывала глаза и ёрничала.

Морозов аж выпрямляется в плечах, глаза загораются:

— Это просто такое выражение. Так‑то я хочу. Обещай, что сходим, когда меня выпишут. Больным нельзя отказывать.

Николь садится на край его кровати — не чтобы быть ближе, а чтобы говорить серьёзнее. По крайней мере, я надеюсь, что дело в этом.

— Морозов, ты не умираешь, это простой перелом, который скоро заживёт. Но если ты будешь есть одни шоколадки, заживёт он гораздо дольше.

Я делаю шаг вперёд, будто мне нужно просто встать поближе к тумбочке. На самом деле мне просто хочется быть в этом разговоре.

— У нас вообще‑то эксперимент, — это слетает с моих губ раньше, чем я успеваю подумать. — И у Николь нет времени на свидания.

Николь резко поворачивает голову и смотрит на меня так, что я сразу понимаю: ей не нравится, что я распоряжаюсь её жизнью.

Морозов вдруг перестаёт паясничать. Он смотрит то на меня, то на неё.

Амелия, которая всё это время стояла с кексом в руке, будто забыла, что хотела его отдать, наконец встряхивает головой:

— Так, стоп. Мы пришли поднимать настроение, а не устраивать драму. Морозов, рассказывай, как тебя угораздило. Только с драматическими паузами, как в сериале.

— Это была эпическая битва, — начинает Морозов. — Мяч летел на меня, как торпеда. Я понял: если не поймаю, он разобьёт чей‑то нос. И я… поймал. Ценой одного пальца.

— Ценой своей координации, — уточняет Николь.

— Герои не ищут лёгких путей! — парирует Морозов.

— Вот только нужно было не ловить, а отбивать, — напоминаю я. — Кстати, давай я тебе ряженку открою. Одной рукой это явно не твой супергеройский навык.

Морозов усмехается:

— Спасибо.

Николь чуть кивает, будто одобряет.

И мы снова смеёмся, слушаем нелепые истории Морозова, и всё снова становится на свои места. Почти.

Глава 19

Глава 19. Николь.

Мы уже собирались расходиться, как Морозов выдаёт:

— Ну что, Николь, пойдём на свидание-то?

И что он заладил с этим свиданием? Я уже начинаю чувствовать себя неловко.

— Я не хожу на свидания, — отвечаю мягко, чтобы не обидеть. Не хочется испортить то, что только появилось. Нашу дружбу.

Амелия делает вид, что за окном происходит что‑то невероятно интересное — будто там не унылый больничный двор, а парад с фейерверками. Артём стоит и смотрит на меня, не моргая. В его взгляде столько напряжения, что воздух между нами будто густеет.

— Сделай исключение ради меня, — настаивает Морозов.

И тут Дементьев отвечает за меня:

— Она уже делала два исключения для меня. Лимит исчерпан.

Я как рыба на берегу — открываю и закрываю рот, не в силах выдавить ни слова.

— Судя по тому, что вы всё ещё просто друзья, свидания прошли неудачно, — сухо говорит Морозов, но эта фраза подливает масла в огонь.

У Артёма заиграли желваки, голос становится твёрже, чем нужно:

— Это были отличные свидания. Мы никуда не торопимся и…

— Стоп, — перебиваю я его, потому что если он продолжит, я просто сгорю от неловкости. — Не было у нас никаких свиданий.

— Как это не было? — возмущается он, подходя ко мне ещё ближе, будто хочет, чтобы я посмотрела ему прямо в глаза. — День ромовой бабы, вечер откровений при свечах… — начинает перечислять он.

Амелия прикрывает рот рукой, следя за нашим разговором и уже даже не пытаясь делать вид, что не слушает.

Я по привычке поправляю очки — всегда так делаю, когда нервы натягиваются до предела, — и отступаю на шаг, будто пытаюсь найти безопасную дистанцию.

— Это дружеские встречи, на которые я должна была идти из‑за нашего дурацкого эксперимента! — мой голос срывается, звучит резче, чем хотелось. Но я уже не могу остановиться. — А свечи… — замолкаю на полуслове, потому что знаю: если продолжу, выпалю то, о чём потом пожалею.

— Продолжай, — тихо, но настойчиво говорит Артём.

— Свечи — это не про романтику, это простая совокупность случайностей: плохая погода, отсутствие освещения, перелом Морозова, свидание Амелии… — тараторю я, будто если скажу всё быстро, слова не успеют ранить.

— Значит, вчерашний вечер для тебя — совокупность случайностей? — спрашивает он. И в его голосе не злость, не упрёк — там звучит горечь. Такая, от которой внутри всё сжимается.

— Да, — выпаливаю я так быстро, что ни у кого не остаётся сомнений: так и есть.

Но внутри мне так паршиво от самой себя, что хочется провалиться сквозь землю. Ведь на самом деле вчерашний вечер был для меня намного больше, чем совокупность случайностей. Он был тёплым, живым, настоящим. И я цеплялась за каждую его минуту.

— Между вами что-то происходит? — осторожно спрашивает Морозов.

— Нет. — отвечаем с Дементьевым хором.

— Только эксперимент. — добавляет Артём, но он не смотрит на него. Он смотрит на меня — и в этом взгляде столько невысказанного, что мне хочется всё вернуть назад. Сказать: «Прости, я солгала. Вчерашний вечер был важен». Но слова застревают в горле.

От дальнейших разговоров спасает вошедший высокий мужчина в белом халате. Он подходит к Морозову быстрыми, широкими шагами, протягивает документы:

— Ну что, Морозов Максим Викторович, ваша выписка готова, можно идти домой.

— Спасибо, доктор, — улыбается Морозов, и в этой улыбке столько облегчения, что даже мне становится легче.

— Впредь будьте аккуратнее.

— Конечно, — кивает Морозов серьёзно.

Доктор оглядывает нас беглым взглядом и, словно почувствовав витающее в воздухе напряжение, не заговаривает, а лишь кивает на прощание и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

— Выписка? — переспрашивает Амелия, на её лице — полнейшее недоумение. — Почему ты сразу не сказал, что сегодня могут выписать?

— Я же не знал, хорошо там всё или нет, — пожимает плечами Морозов. — Доктор сказал: понаблюдаем, посмотрим анализы, и если всё хорошо, то можно домой. А сегодня утром сказали: «Всё в норме, собирайтесь». Я и думал, что вы и так всё знаете.

Амелия фыркает и легонько хлопает Морозова по плечу:

— Морозов, мы не телепаты.

Он только пожимает плечами и встаёт с кровати, чтобы собрать вещи. Движения у него неловкие, будто он ещё не привык к тому, что одна рука почти не работает, из-за боли в пальце.

Артём наконец отводит взгляд от меня, подходит к тумбочке, словно между ним и Морозовым не было никакого конфликта пару минут назад:

— Ладно, давай, собирайся. До общаги тебя точно надо проводить. Одной рукой ты даже такси не вызовешь, а что говорить про шнурки на кроссовках.

— Да я и не против, — легко соглашается Морозов, и я вновь удивляюсь их непринуждённому общению: будто они не перепирались вовсе.

Мы с Амелией выходим в коридор. Здесь пахнет лекарствами и чем‑то безнадёжно стерильным, и этот запах будто подчёркивает, насколько чуждо здесь всё живое — смех, споры, неловкость. Парни идут следом, и вся эта неловкость, что была между нами в палате, сейчас висит в воздухе, как туман, который либо растворится в суете дней, либо станет ещё заметнее.

Лифт едет медленно, будто специально тянет время, и мы все четверо тупо смотрим на его серые двери, ждём приезда на первый этаж. Никто не говорит ни слова.

Такси уже подъехало. Морозов садится вперёд, Амелия — сзади. И когда я собираюсь сесть к ней, Артём вдруг оказывается рядом со мной — не слишком близко, но достаточно, чтобы я почувствовала его присутствие, услышала, как он чуть глубже вздыхает, будто собирается с силами.

— Можешь остаться? — тихо спрашивает он. — Я потом вызову тебе ещё одно такси.

Не знаю почему, но я замираю, держась за открытую дверь машины. Пальцы крепко сжимают холодный металл, будто он не даёт мне упасть.

Амелия выглядывает, ловит мой взгляд:

— Что ты там?

— Я… я не поеду, — отвечаю я и резко закрываю дверь, будто боюсь передумать.

Морозов оборачивается с переднего сиденья, на лице у него мелькает понимание, но он ничего не говорит. Просто кивает водителю: «Поехали», и машина плавно трогается, оставляя нас с Артёмом на обочине, среди редких фонарей и вечернего холода.

— Я не хотел, чтобы всё это превращалось в спор, — говорит Артём, когда я поворачиваюсь к нему лицом.

— Я тоже, — шепчу я, не поднимая глаз. — Просто, когда он начал про свидания, а ты… за меня отвечал… мне показалось, что снова решают за меня.

— Прости, — тихо произносит он. — Я не хотел. Просто… — он замолкает, сжимает и разжимает пальцы, будто ищет нужные слова, но они не находятся. — Просто мне не нравится, когда кто‑то другой видит в тебе то, что я пытаюсь разглядеть сам. И я не знаю, как это сказать нормально.

Я наконец поднимаю на него глаза и встречаюсь с его взглядом. Моё сердце набирает такую скорость, что вот‑вот выпрыгнет из груди.

Мы стоим совсем близко, но не касаемся друг друга. Холодный ветер треплет волосы, пробирается под пальто, но я почти не чувствую его.

— Хочешь, пойдём куда‑нибудь? — предлагает Артём. — Туда, где не пахнет больницей. — улыбается он, но улыбка выходит не весёлой, а какой‑то напряжённой, будто он боится, что я откажусь.

Я думаю ровно секунду.

— Пойдём.

И мы идём — не спеша, не выбирая дороги. Просто шагаем вдоль улицы, где фонари зажигаются один за другим, а город постепенно сбрасывает дневную суету и становится тише.

Мы доходим до маленького сквера, где почти никого нет. На скамейке лежит тонкий слой опавших листьев, и Артём стряхивает их, прежде чем предложить мне сесть.

Он садится рядом, не слишком близко, но так, что между нами больше нет той ледяной стены, которая выросла в палате.

— Я не хочу, чтобы то, что сейчас между нами, было просто экспериментом, — тихо говорит он, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы, а потом снова поднимает его на меня. — Чёрт, да я до сегодняшнего дня думал, что хочу, чтобы ты влюбилась в меня только для победы в споре.

— А сейчас? — спрашиваю я, а мой голос предательски дрожит. И я даже не пытаюсь это скрыть.

Артём медленно выдыхает, будто выпускает вместе с воздухом всё лишнее: браваду, шутки, привычку прятать настоящие чувства за иронией.

— Сейчас я думаю, что спор — это самая глупая вещь, которая со мной случалась. Потому что он заставил меня смотреть на тебя как на цель. Но ты… — он замолкает, будто спотыкается о слово, которое никак не может поймать. — Ты человек, с которым мне хочется быть рядом даже тогда, когда ничего не происходит.

Я невольно улыбаюсь, и эта улыбка — как первый тёплый луч после долгого холода. В груди становится легче, будто с неё сняли тяжёлый груз, который я таскала и не замечала.

— Не знаю, захочешь ли ты быть со мной друзьями, потому что ни к чему большему я не буду тебя склонять. Но я хочу, чтобы ты была в моей жизни.

Он произносит это так просто и одновременно так тяжело, будто каждое слово ему дорого, будто он боится, что я скажу «нет».

— Я тоже хочу быть в ней, — тихо отвечаю я. И в этот раз не пытаюсь спрятать. Просто говорю то, что чувствую.

Артём и на его лице появляется улыбка — не широкая, не торжествующая, а спокойная, будто он наконец-то выдохнул.

Мы сидим ещё немного, слушая, как ветер шуршит опавшей листвой, как где-то вдалеке проезжает одинокий трамвай, как город потихоньку засыпает. Здесь, в этом маленьком сквере, время будто течёт медленнее, и мне не хочется, чтобы оно снова набирало скорость.

Глава 20

Глава 20. Артём

Телефон вибрирует в кармане так настойчиво, будто где‑то пожар. Достаю, смотрю на экран — Морозов. В голове всё ещё лёгкая злость на то, что он пригласил Николь на свидание. Хотя я и понимаю, что он имеет на это право, я никогда не говорил ему, что она мне нравится. Не признавался в этом и сам себе, до момента, пока липкая ревность не коснулась моей души.

— Слушаю вас, товарищ больной, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал обычно, будто ничего особенного не случилось.

— Ты один? — спрашивает Морозов, голос его спокойный, но я отчего‑то напрягаюсь.

— Да, но если будешь спрашивать, что на мне надето, я сброшу.

Морозов хмыкает, а потом серьёзно говорит:

— На счёт свидания с Николь, я тут подумал…

Я замираю на секунду. Прямо посреди тротуара. Люди обходят меня, кто‑то бурчит что‑то про «оборзевшую молодёжь», а я стою и чувствую, как внутри что‑то сжимается.

— И что ты подумал? — спрашиваю осторожно, будто от интонации зависит дальнейший диалог, хотя, вполне возможно, так и есть.

— Думаю, пусть пока побудет на паузе. Вижу, у вас там с Николь… ну, не то чтобы прямо «эксперимент», а что‑то другое. И я не хочу лезть, мешать. Но если ты всё испортишь, я повторю ей своё предложение.

— Она тебе нравится? — вырывается у меня.

Морозов молчит какое‑то время, а потом его голос становится тише:

— Если ты о романтических чувствах, то нет. Пока нет. И я не буду смотреть на неё в этом ключе, пока между вами что‑то происходит. А если в целом, то да, Николь мне нравится.

Я выдыхаю. И только сейчас понимаю, что до этого я, кажется, вообще не дышал.

— Спасибо, — говорю искренне. — Правда.

— Да ладно, — отмахивается он. — Просто… она хорошая. И если ты наконец перестал смотреть на неё как на галочку в списке «победить в споре», то я только рад. Но имей в виду, что я буду начеку, — с привычным юмором добавляет он.

Мы болтаем ещё немного — про пары, я рассказываю ему о ссоре двух девушек у гардеробной, а он, про то, что ему уже снится, как он снова выйдет на волейбольную площадку, только в этот раз будет умнее и не станет ловить мяч пальцами. Смеёмся, и этот смех как будто смывает остатки напряжения.

Когда кладу трубку, стою ещё минуту, глядя на тёмный экран. И наконец позволяю себе подумать то, что прятал за шутками, за спорами, за дурацкими отчётами: Николь интересует меня не как эксперимент. Не как способ выиграть спор.

Она просто нравится мне. Нравится то, как она поправляет очки, когда нервничает, — будто этот маленький жест помогает ей вернуть контроль над чувствами. Нравятся её до невозможности красивые глаза, в которых всегда столько серьёзности, будто она пытается разгадать все тайны Вселенной. Нравится даже то, что она приносит ряженку и объясняет, зачем она нужна, так серьёзно, будто от этого зависит судьба мира. И самое странное — мне нравится эта её серьёзность. Нравится, что она не упрощает, не делает вид, что всё легко.

Ветер сегодня злее, чем вчера. Сую телефон обратно в карман, застёгиваю куртку, но холода почти не чувствую. Иду вперёд, и впервые за долгое время не думаю о том, что должен что‑то доказать. Не себе, не друзьям, не какому‑то глупому спору.

Просто иду. И знаю, что у меня есть человек, с которым можно не притворяться.

Достаю телефон и пишу ей короткое сообщение:

«Морозов поставил свидание на паузу. Если тебе от этого хоть чуточку спокойнее — я рад».

Секунды тянутся невыносимо долго, пока не появляется значок, что сообщение прочитано. Потом — три точки: печатает. И наконец приходит ответ:

«Спасибо, что сказал. Да, мне спокойнее. И спасибо за вечер».

Улыбаюсь. Просто так. Никому. Себе.

Печатаю:

«Он был настоящим. И если хочешь, можем сделать ещё один такой. Без плана. Без отчёта. Просто прогулка. Или даже просто посидеть в сквере или глянуть фильм на проекторе».

«Можно», — приходит почти сразу. И от этого короткого слова внутри становится светло, будто кто‑то зажёг маленькую лампочку там, где до этого было темно.

Сую телефон в карман и иду дальше, уже не спеша. Город шумит, машины проносятся мимо, а я вдруг чувствую, что впервые за долгое время всё идёт правильно.

Глава 21

Глава 21. Николь

Сегодня замечательный день. Я выключила будильник и наконец выспалась — ведь сегодня мне только к третьей паре. Проснулась от того, что в комнате уже слишком светло: солнце заливало всё тёплым, чуть золотистым светом, и даже старые обои на стене казались не потрёпанными, а уютными.

По дороге к универу я поймала себя на мысли, что слушаю Амелию вполуха и смотрю по сторонам чуть внимательнее, чем обычно. Искала в толпе встречающихся мне людей знакомый силуэт в худи и жилетке. Замечала мелочи: как на витрине кафе, где мы с Артёмом как‑то праздновали «День ромовой бабы», выставили тыквенный пирог, и от этого улица выглядела чуть уютнее. Как люди спешат, но милая девушка в ярком полосатом шарфике всё равно придерживает дверь мамочке с коляской. В этих маленьких поступках было что‑то правильное — будто мир не такой уж равнодушный.

У входа в универ я наконец увидела его. Артём стоял, прислонившись спиной к стене, и, заметив меня, легко от неё оттолкнулся. Его улыбка была не широкой, не напоказ, а такой, будто она предназначалась только мне.

Мы втроём шли на пары — я, Амелия и Артём. Мы с ним держались рядом: не слишком близко, но и не так, будто между нами пропасть. Не хватало только Морозова, но он должен был выйти на занятия уже завтра.

После пар Амелию забрал её возлюбленный, и она, чмокнув меня в щёку, шепнула: «Не пропадай!» — и умчалась, оставив нас с Артёмом одних среди шумного потока студентов, которые спешили кто куда.

Артём немного помялся, будто подбирал слова, а потом предложил:

— Может, прогуляемся? Не на остановку, а просто… куда глаза глядят.

Я улыбнулась.

— Давай.

И мы свернули с главной улицы, где всё грохотало и спешило, на боковую дорожку. Здесь листья шуршали под ногами, ветер играл с ними, перекатывая с места на место, а город на минуту становился тише.

— Расскажи что‑нибудь о себе, — вдруг попросил Артём, засунув руки в карманы и глядя вперёд, но так, чтобы я чувствовала: он слушает по‑настоящему.

— Например? — пожала я плечами.

— Почему тебя так задело то, что я ответил за тебя Морозову? Я бы подумал, что он тебе нравится и ты хочешь пойти, но ты сказала, что не любишь, когда за тебя решают. Это не просто про упрямство, верно?

Я чуть замедлила шаг, поражённая тем, что он видит такие вещи. Не отмахивается, не считает меня просто капризной, а пытается понять.

— Расскажи, если хочешь, — сказал он спокойно. — А если не хочешь — не надо. Я не буду давить.

Я сделала глубокий вдох, и холодный воздух царапнул горло, но это даже было хорошо: он возвращал меня в реальность, не давал улететь в воспоминания слишком далеко.

— У меня мама такая… — начала я, подбирая слова так, чтобы они не звучали как обвинение. — Она не злая. Совсем. Просто она уверена, что знает, как лучше. Всегда. С самого детства.

Артём ничего не говорил, но я чувствовала его взгляд — не пристальный, не давящий, а такой, который словно говорил: «Я здесь. Я слушаю». И от этого становилось легче говорить.

— В три года она записала меня на английский, потому что «в три уже поздновато, но ещё можно успеть». В шесть — на скрипку, потому что «у ребёнка должен быть культурный фундамент». В десять — на шахматы, потому что «надо тренировать логику, а не только зубрить». В четырнадцать она выбрала мне кружок робототехники, хотя я хотела рисовать. «Рисование не профессия», — говорила она.

Артём тихо хмыкнул, но не насмешливо — скорее так, будто ему физически неприятно было это слышать.

— Я не спорила, — продолжала я. — Не потому что соглашалась, а потому что… привыкла. Если споришь, начинаются долгие разговоры про ответственность, про будущее, про то, что «ты потом сама скажешь спасибо». И в какой‑то момент я поняла: проще согласиться.

— А потом был выпускной, — я чуть запнулась, но пошла дальше. — Она выбрала мне платье. Не спрашивая. Выбрала вуз. Выбрала направление. «Ты умная, тебе подойдёт экономика». А я хотела психологию. Но спорить было бесполезно: она уже всё продумала, всё расписала, даже расписание первых курсов посмотрела.

— Как же ты попала на психологию? — удивился он.

— Взбунтовалась, — я чуть улыбнулась, вспоминая тот день, когда впервые сказала «нет» так громко, что даже сама испугалась своего голоса. — Забрала документы и подала на психологический.

— Какая была реакция? — осторожно спросил он.

— Долгие разговоры, споры, слёзы, а потом смирение. Не моё — её.

— Поэтому ты так цепляешься за контроль, — тихо проговорил он, словно складывая кусочки пазла. — Потому что если ты сама не решишь, за тебя опять кто‑то всё спланирует. Даже если из лучших побуждений.

Я кивнула, и от того, что он не обесценивал мои чувства, не говорил «да ладно, она же хотела как лучше», внутри становилось чуть легче.

— Мне тяжело это слышать, — добавил он, и в его голосе было столько искреннего сожаления, что мне захотелось его успокоить. — Мои родители всегда поддерживали меня. Всегда говорили: «Решай сам. Мы рядом».

— Это очень здорово, — сказала я, и я правда была рада, что у него такая семья. — Значит, ты с детства знал, что твоё мнение имеет значение.

Он чуть нахмурился, будто ему было неловко от того, что ему досталось что‑то, чего не досталось мне.

— Прости, что…

— Не надо, — перебила я. — Я не хочу, чтобы ты извинялся за свою хорошую семью. Просто… рада, что ты это понимаешь.

Перед нами вдруг взлетела стая голубей, шумно хлопая крыльями, и мы невольно остановились, давая им пролететь. Артём повернулся ко мне и явно ждал, что я продолжу.

— А где твой отец? — вдруг спросил он.

Я пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело как безразличие, хотя на самом деле безразличия там не было. Просто привычка прятать эту пустоту за простым движением плеч.

— Он бросил маму, когда узнал, что она беременна мной.

— Козёл! — вырвалось у Артёма, и он тут же спохватился: — Прости.

— Не извиняйся, — покачала я головой. — Я его не знаю. Ничего о нём не знаю. Я перестала спрашивать где‑то после десяти лет. Сначала было больно, потом просто… пусто. А потом я поняла, что эта пустота — не моя вина.

Артём помолчал секунду, а потом сделал то, чего я совсем не ждала: не стал говорить пустых слов, не стал обещать, что «всё будет хорошо», а просто шагнул чуть ближе и тихо сказал:

— Знаешь, иногда самое важное, что можно сделать для человека, — это просто быть рядом.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.

Мы пошли дальше, не спеша, и листья по‑прежнему шуршали под ногами. А в воздухе ощущался легкий морозец.

— Хочешь, зайдём в ту кофейню? — предложил Артём, кивнув на вывеску, где над чашкой кофе вился нарисованный пар. — Возьмём что‑нибудь тёплое. Или не пойдём. Что хочешь.

Я улыбнулась, вот дурной.

— Пойдём. На улице стало холодать.

Он тоже улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что моё сердце ликовало.

Глава 22

Глава 22. Артём.

После того как я признался Николь в том, что хочу быть рядом не только из‑за эксперимента, а потому что мне нравится проводить время вместе, между нами всё изменилось. К счастью, в лучшую сторону.

Мы постоянно болтали по телефону, звонили друг другу по видеосвязи, смотрели фильмы нашей маленькой компанией — и я всё больше понимал, что безоговорочно влюбляюсь.

И мне бы радоваться, но Николь видит во мне только друга. Я проиграл спор, о котором на самом деле и не думал уже очень давно. Однако в самом начале она сказала, что мне никогда не выбраться из френдзоны. И вот сейчас мы смотрим фильм. Амелия и Морозов спорят, победит ли Танос, Николь смотрит на них и улыбается, а я… я смотрю только на неё.

За эти две недели она совсем перестала стесняться. Идеальные причёски сменились небрежными пучками, заколотыми карандашами — будто ей наконец надоел контроль, и не нужно стараться выглядеть «правильно». Она стала чаще носить линзы, и эта бирюза её глаз сводила меня с ума: в них то отражался свет экрана, то они темнели, когда она смеялась над какой‑нибудь шуткой Морозова.

— Да ну, ты несёшь чушь, — фыркает Амелия, тыча пальцем в сторону Морозова. — Танос не мог победить, у него мотивация кривая!

— Мотивация у него железная! — возражал Морозов, приподнимаясь на локте. — Он же за баланс! Это тебе не шутки.

Николь смеялась, запрокидывая голову, и в этот момент она казалась такой живой, такой настоящей, что у меня внутри всё сжималось от желания заключить её в объятия и почувствовать какие на вкус её губы.

Словно почувствовав мой взгляд, она повернулась ко мне, а у меня сердце в пятки убежало, как будто она знал все мои мысли о ней.

— А ты что скажешь? — спросила она, кивая на спор наших друзей. — Ты же фанат всей этой киновселенной.

— А… ну… — я замялся, чувствуя, как горят уши. — Я не хочу остаться крайним, пусть смотрят до конца.

Амелия прищурилась, будто что‑то заподозрила, но тут же отвернулась, снова влезая в спор.

Николь не стала давить. Просто чуть наклонила голову и улыбнулась. Вот сейчас мне совершенно точно хотелось выгнать друзей и остаться с ней наедине. Однако впереди была ещё половина фильма — зато у меня имелось время придумать вескую причину, чтобы уговорить Николь задержаться. Но причина должна была быть максимально убедительной, правдивой и, самое главное, такой, чтобы не требовала присутствия наших друзей.

Я решил использовать против Николь её же слабость — желание быть суперприлежной ученицей. Наклонившись к ней ближе, я сказал:

— Знаешь, я тут вспомнил, что нам уже совсем скоро сдавать отчёт по нашему эксперименту, а мы не закончили заполнять всякие бумажки.

Николь, не отрываясь от просмотра, ответила:

— Не переживай, я уже всё продумала.

«Кто бы сомневался», — пронеслось у меня в голове.

— И‑и‑и?

Она вздохнула, явно не разделяя моего желания вести диалог: видимо, фильм ей нравился.

— В четверг у нас будет окно между третьей и четвёртой парой. В это время пойдём в библиотеку и подготовим все материалы.

Вот чёрт! Я не учёл, что у Николь всегда всё под контролем. Глупо было думать, что она безответственно бросила всё на самотёк. Ведь, несмотря на наше обоюдное желание дружить без обязательств и без прописанных правил в рамках эксперимента, сам эксперимент никуда не делся: нам нужно было предоставить отчёт Ирине Андреевне. Николь никогда бы не бросила задание, чтобы испортить себе балл.

— Думаю, нам не стоит откладывать это в долгий ящик, — парировал я.

В этот раз она повернулась ко мне с вопросительным взглядом. Конечно, требовалось обоснование — почему?

— Потому что я хочу получить за это задание максимально высокий балл, — начал я импровизировать, стараясь звучать убедительно. — Поэтому предлагаю тебе задержаться ненадолго после фильма: накидаем черновик или, может, даже закончим с заполнением финального отчёта. А в четверг пройдёмся по чистовику — вдруг ещё что‑то вспомним за это время.

Николь пожала плечами:

— Ты прав. Лучше закончить сегодня, а перепроверить и довести до идеала в четверг.

Она вновь вернулась к просмотру, потягивая колу из трубочки, а я не мог сдержать победной улыбки и предвкушения остаться наедине.

После титров Николь сообщила друзьям, что не поедет с ними, а задержится, чтобы закончить работу над экспериментом. Мне потребовалось немало сил, чтобы сдержать улыбку.

Морозов понимающе кивнул мне, улыбаясь самой странной улыбкой из всех, что мне приходилось видеть. К счастью, девушки её не заметили.

— Так давайте мы тоже останемся, поможем вам быстрее с этим разобраться, — бодро предложила Амелия.

«Нет, нет, нет. Только не это», — пронеслось у меня в голове.

Николь явно замялась, поэтому я взял всё в свои руки:

— Знаешь, думаю, нам нужно разобраться в этом самим.

— Да, Амели, идём, — торопил её Морозов. — Неужели думаешь, что Николь не справится сама? — Меня Морозов в расчёт не брал.

— Ты сомневаешься в Николь? — добавил я масла в огонь.

— Нет, нисколько, — сдалась Амелия. И я едва не выдохнул с шумом.

— Вот и славно, — тараторил Морозов. — Идём.

Амелия обняла Николь, словно они не увидятся несколько дней, а не часов, и вместе с Морозовым ушла.

Я стоял, стараясь выглядеть так, будто вся эта затея с отчётом — дело первостепенной важности, а не просто повод остаться с ней наедине. Включил ноутбук, достал все записи, что у меня имелись, и мы вместе устроились за столом напротив окна. За ним уже стемнело, и один за другим зажигались фонари, отбрасывая на стол тусклые жёлтые квадраты света.

— Так, — сказала Николь, открывая чистый лист, — давай сначала набросаем основные тезисы, а потом уже будем их красиво упаковывать.

И мы начали. Я записывал, она диктовала; иногда спорили над формулировками, и каждый раз, когда наши взгляды встречались, в этих спорах не было напряжения — только лёгкое веселье, будто мы наконец нашли свой ритм.

— Согласен с этим? — уточнила она, тыча ручкой в последнюю строку отчёта. — Или написать более развёрнуто?

Я кивнул, делая вид, что полностью сосредоточен на размышлениях о финальной главе, хотя на самом деле думал только о том, как она сейчас склонила голову, как прядь волос выбилась из пучка и упала на лоб. Хотелось протянуть руку и убрать её, но я даже пальцем пошевелить боялся — чтобы не разрушить эту хрупкую обыденность, в которой мы вдруг стали так слаженно работать.

— Артём? — Николь подняла на меня взгляд.

Чтоб мне провалиться: её глаза совершенно точно преступно ускоряли мой пульс.

— Да, да, — поспешно ответил я.

Она чуть прищурилась, словно догадалась о чём-то, но ничего не сказала — только чуть заметно улыбнулась и вернулась к тексту.

— Тогда на сегодня мы закончили, — объявила она, откинувшись на спинку стула. Посмотрела в окно, а потом резко соскочила, глядя на экран телефона.

— Десять часов! — в ужасе прошептала она. — Я опоздала в общагу!

Глава 23

Глава 23. Николь.

Десять часов.

Я соскочила со стула так резко, что он с грохотом отъехал назад, и тут же почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой ледяной комок.

— Я опоздала в общагу, — прошептала я, но голос сорвался, и получилось почти как всхлип. — Комендантский час в десять. Меня не пустят.

Артём вскочил следом:

— Спокойно, — сказал он, и в его голосе было столько твёрдости, что на долю секунды паника отступила, чтобы тут же накатить снова. — Мы что-нибудь придумаем.

— Что тут придумаешь? — Я уже метнулась в прихожую, зная, что мне нечего переживать встретить родителей Артёма, сегодня их нет дома. Пытаюсь застегнуть куртку дрожащими пальцами, но молния никак не хочет слушаться. — Если комендантша не пустит, мне негде ночевать. А если я позвоню маме… — я запнулась, и от одной мысли об этом к горлу подступил ком. — Она меня убьёт. В прямом смысле.

Я наконец справилась с молнией, схватила сумку и рванулась к двери, но Артём мягко, но крепко взял меня за запястье. Не чтобы удержать силой, а чтобы я посмотрела на него.

— Стой, — тихо, но твёрдо сказал он. — Ничего страшного не случилось. Ты просто потеряла счёт времени, потому что мы делали важное дело. Это… обычное дело. Такое бывает, что часы убегают. Попробуем договориться с комендантом, чтобы тебя запустили.

—Представь, что будет когда она позвонит моей маме в одиннадцатом часу вечера, чтобы сказать: «Ваша дочь явилась в общежитие ночью! Да ещё и не одна, а с парнем». — почти крикнула я, и тут же закрыла лицо ладонями, потому что от собственной истерики стало стыдно. — Прости. Прости, я сейчас просто… я не могу думать. — Мысли о том, что устроит мне за это мама, полностью лишили меня контроля над собственными эмоциями.

Артём не стал говорить «всё будет хорошо» — я бы от этих слов, наверное, сломалась бы окончательно. Вместо этого он шагнул совсем близко, положил руки мне на плечи, но не сжал, а просто держал, давая почувствовать, что я не одна в этой комнате, в этом городе, в этой панике.

— Слушай, — сказал он спокойно, ровно, будто мы обсуждали, какой кофе взять. — У меня дома никого нет. Родители уехали на выходные к бабушке. Останься у меня. На диване. Или на кровати — я лягу на полу. Но ты точно не будешь стоять под дверью общаги и плакать.

— Нет, — я замотала головой, уже готовая отказаться из одного только чувства долга и страха всё испортить. — Я не могу. Я буду тебе мешать. А если они вернутся раньше и спросят, почему у тебя в квартире девушка… Тебе придётся всё объяснять, врать… Или говорить правду, а правда в том, что я просто не смогла распределить своё время. Это нелепо.

Я мягко убрала его руки и вышла в подъезд.

— Я позвоню, — бросила ему вслед и пустилась галопом по лестнице: ждать лифт не хватило бы терпения.

Слышала, как за спиной щёлкнул дверной замок и раздались его шаги — он догонял меня. Вот мы уже спускаемся вместе, молча.

Мы вышли в холодную темноту. И я не знала, как мне поступить. Крутила в руках телефон, желая вызвать такси, но не понимала, стоит ли ехать на поклон к комендантше и пытаться умолять её не звонить матери, или провести ночь, слоняясь под окнами общежития.

— Николь, — мягко позвал Артём. — Оставайся. Если родители вернутся — а они не вернутся, — подчеркнул он, — то скажем как есть: ты опоздала, а я не мог отпустить тебя куда‑то одну в одиннадцать вечера. Это и есть правда.

Я посмотрела на него и почувствовала, как глаза наливаются слезами. Ну вот, сейчас я позорно разревусь.

А он, не отпуская моего взгляда, чуть улыбнулся и прошептал:

— Иди сюда. — Он развёл руки в стороны, приглашая меня в свои объятия.

В этот момент мне хотелось только поддержки — и совсем не хотелось реветь у него на глазах. Поэтому я шагнула к нему без колебаний и прижалась лицом к его куртке, вдыхая этот запах: уличный холод, лёгкий аромат стирального порошка и что‑то такое, что было только у Артёма. И он обнял меня — не слишком крепко, но достаточно, чтобы я почувствовала: я не одна, он здесь.

Когда мне стало чуть легче, я наконец набралась сил и подняла голову, встречаясь с его медовыми глазами, смотрящими на меня с невероятной нежностью. А потом он сделал то, чего я никак не ожидала.

Наклонился и поцеловал меня. Так бережно, словно боялся, что я оттолкну. Но я лишь сжала его крепче в объятиях. И, расценив этот жест как согласие, он сделал поцелуй чуть настойчивее. В этот момент земля ушла у меня из‑под ног. Внутри поднялся ураган из чувств, все возможные гормоны счастья будто разом разбушевались в крови.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, не отрываясь от поцелуя, который, кажется, жаждали оба. И мир вдруг стал тише, сжался до этой маленькой точки, где были только мы. Пока на щёки не упали мокрые, холодные хлопья, тающие от жара нашей кожи.

— Первый снег, — прошептала я, чуть отстранившись от его губ.

Артём проследил за моим взглядом, улыбнулся уголком губ и тихо сказал:

— Это невероятно.

Я не знала, говорил он про снег или про наш первый поцелуй, потому что и то, и другое действительно было невероятно.

Снег кружился в свете фонаря, падал на наши плечи, таял на ресницах, смешивался с той странной тишиной, которая вдруг повисла между нами — не неловкой, не пустой, а наполненной чем‑то большим, чем слова могли бы вместить.

Я всё ещё прижималась к нему, будто боялась, что если отпущу хоть на секунду, этот вечер рассыплется, как эти самые снежинки, едва коснувшись асфальта. Внутри всё дрожало — не от холода, а от того, как быстро и одновременно так естественно всё это случилось. Страх перед комендантшей, вина перед мамой, чувство вины, — всё это вдруг отодвинулось куда‑то далеко, за границу этого круга света, где были только мы.

Артём будто почувствовал, как я замерла, и чуть крепче прижал меня к себе.

— Знаешь, — тихо сказал он, глядя куда‑то поверх моей головы, туда, где небо становилось всё белее, — когда я был мелким, я всегда загадывал желание на первый снег. Глупо, наверное. Но казалось, что это какой‑то особенный момент, когда мир замирает и слушает.

Я подняла на него глаза, чуть улыбнулась, чувствуя, как внутри что‑то теплеет.

— И что загадывал?

Он пожал плечами, будто стесняясь этих детских воспоминаний, но всё же ответил:

— Чтобы всё было хорошо. Не что‑то грандиозное. Просто чтобы день закончился не хуже, чем начался. Чтобы никто не расстроился. И трансформеров, естественно, — ухмыльнулся он, и эта мальчишеская ухмылка вдруг сделала его тем самым Артёмом, который был мне дорог.

— А в этот раз? — тихо спросила я. — Что бы ты загадал сейчас?

Он посмотрел на меня долго, серьёзно, будто в моих глазах искал ответ на вопрос, который даже не решался произнести вслух.

— Чтобы то, что случилось между нами, оказалось правдой, — прошептал он.

У меня внутри всё замерло, а потом застучало в два раза быстрее. В его словах не было красивых оборотов, не было попыток произвести впечатление. Это был он, настоящий — без брони из шуток, без привычной лёгкой небрежности. Просто Артём, который вдруг позволил себе быть уязвимым. И от этой уязвимости у меня сжималось сердце.

Я чуть приподнялась на цыпочки — сама, без раздумий, просто потому что не могла больше выносить эту жгучую надежду в его глазах, — и коснулась его холодных губ.

Артём выдохнул мне в губы, будто до этого момента он вообще не дышал, а теперь наконец позволил себе это, и ответил на поцелуй. Не торопливо, не отчаянно, а так, словно каждое движение было для него важно.

Мы целовались так ещё несколько минут, пока снег укутывал город, стирая границы между улицами, домами и нашими тревогами. А потом Артём чуть отстранился, взял меня за руку и чуть сжал пальцы.

— Пойдём, — тихо сказал он.

Я смотрела на него, на эти его медовые глаза в которых так часто мелькают озорные искорки, и в которых не было ни давления, ни желания что‑то доказать и в этот момент я поняла, что впервые за долгое время мне спокойно.

— Ладно, — кивнула я, чуть крепче сжимая его руку. — Пойдём.

И мы пошли сквозь падающий снег — первый снег, ставший символом чего‑то нового, что зародилось между нами. Он ложился на асфальт, укрывал скамейки, цеплялся за ветки голых деревьев и тут же таял, будто не хотел оставлять следов, а хотел лишь на мгновение коснуться всего, что есть в этом городе, даже не зная, что уже коснулся чего-то более важного — наших сердец.

Глава 24

Глава 24. Артём

Мои руки и ноги затекли, спину ломило, но я боялся пошевелиться — не хотел испортить идеальный момент. На моём плече, не могу в это поверить, но это так, — уснула Николь. Да, сегодня она ночевала у меня.

При воспоминании о том, что я её поцеловал, а она не просто не оттолкнула, а ответила… а потом весь вечер была в моих объятиях, пока мы оба не заснули, — губы сами растягивались в улыбке.

За окном всё ещё было темно — похоже, стояла глубокая ночь. Николь опоздала в общежитие и осталась у меня, хоть далось ей это нелегко. Она ведь у меня такая правильная, такая собранная… Поэтому, как бы сильно мне ни хотелось сменить неудобную позу и лечь поудобнее, я не шевелился и даже старался дышать потише. Не хотел её тревожить. Она так переживала, что, если я её разбужу, она уже не сможет уснуть из‑за страха, что её поймают на неявке в общежитие.

Но выдержки хватило ненадолго. Как только Николь чуть зашевелилась, я попытался осторожно поменять положение. Она не отреагировала — всё так же сладко посапывала, уткнувшись в мою руку. Тогда я набрался смелости и потихоньку стал пытаться прилечь.

И тут случилось фиаско: задеревеневшие от долгого неподвижного сидения мышцы отказывались слушаться. Вместо плавного движения мы буквально плюхнулись. Кажется, Николь даже ударилась головой о моё плечо. Я стиснул зубы от досады и уже приготовился сыпать извинениями, но, к моему удивлению, она лишь слегка приоткрыла глаза, оперлась на локоть, потом так же спокойно повернулась ко мне спиной, подложила руку под щёку… и снова засопела.

Я выдохнул с облегчением и лёг рядом. Хотел было обнять её, но потом решил, что без её позволения это будет некрасиво.

Сон не шёл. Я лежал и смотрел, как Николь спит. Прямо как Эдвард из «Сумерек»… поморщился от этой нелепой аллегории. Час за часом прокручивал в голове наш поцелуй, вдыхал запах её волос и всё никак не мог перестать улыбаться. А потом, наконец, уснул.

Проснулся рано — ещё до будильника. Видимо, эмоции, слишком яркие и живые, не дали толком выспаться.

Увидев Николь, спящую лицом ко мне и даже закинувшую на меня ногу, я снова не смог сдержать довольной улыбки. А ещё мне чертовски льстило, что она спала в моей футболке — та была ей велика и оттого делала её совсем хрупкой, будто её нужно было беречь вдвойне. Хотелось лежать и смотреть на неё целую вечность. Но я подумал, что сейчас стоит поступить иначе.

Аккуратно, стараясь не потревожить мою ночную гостью, я встал, привёл себя в порядок и взялся за завтрак. Тут уж пришлось выложиться на все сто: никаких бутербродов и пары печенек, как я обычно обходился по утрам. Хотелось, чтобы всё было по-особенному.

— Привет, — послышался тихий голос Николь из дверного проёма.

Я обернулся. Она стояла, мнущая края футболки, и выглядела так, будто не знала, куда деть руки и как вообще себя вести. В этой неловкости было что-то трогательное.

— Доброе утро, — улыбнулся я. — Проходи, завтрак почти готов.

Выложил на тарелки воздушный омлет — от него ещё шёл лёгкий пар.

Николь тихонько села за стол — я понял это по едва слышному звуку отодвигаемого стула.

— Ого… Ты накрыл такой стол, — сказала она, оглядывая нарезанные овощи, поджаренные тосты, колбасно‑сырную тарелку и сладости. — Ты всегда так завтракаешь?

— Да, конечно, — без капли стыда солгал я. Не хотел, чтобы она чувствовала себя ещё более неловко. — Ешь, пока не остыло. — Я поставил перед ней тарелку с омлетом и сел напротив.

Она взяла вилку, чуть поковыряла омлет, будто собираясь с мыслями, и наконец спросила:

— А… твои родители?

— Приедут только в понедельник, — спокойно ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Можешь не переживать.

По тому, как сразу чуть расслабились её плечи, я понял: ей и правда стало легче. И от этого у меня внутри тоже что‑то улеглось.

Николь подцепила кусочек омлета, попробовала, чуть приподняла брови:

— На удивление вкусно.

— Это какой–то оскорблимент получается.

— Это комплимент. — поправила она меня, вновь вернувшись к омлету.

— Старался, — хмыкнул я, чувствуя, как от её похвалы внутри всё переворачивается. — Правда, чуть не спалил тосты. В последний момент успел перевернуть.

Она улыбнулась — сначала едва заметно, будто сама не хотела признаваться, что ей уже не так страшно со мной, а потом и вовсе широко, без этой осторожной натянутости.

— То есть этот идеально поджаренный тост — на самом деле герой, чудом спасённый из огня?

— Именно, — серьёзно кивнул я, хотя уголки губ сами ползли вверх. — Он заслужил место на столе.

Николь откусила кусочек, кивнула, будто подтвердила какой-то важный вывод.

Мы ещё немного поели, и неловкость, которая висела в воздухе с самого её пробуждения, постепенно оседала, как пыль после ветра.

Когда тарелки опустели, Николь откинулась на спинку стула и вздохнула:

— Пожалуй, теперь я готова к тому, чтобы решить, что делать дальше.

Я чуть наклонился вперёд, оперся локтями о стол и, не сдержав улыбки, игриво спросил:

— Как насчёт того, чтобы вернуться во вчерашний вечер и продолжить наши поцелуи?

Её щёки вспыхнули ярким румянцем, но, несмотря на смущение, я отчётливо видел, как уголки губ сами собой ползут вверх — она улыбалась, пусть и пыталась это скрыть.

— Ты дурак! — бросила она, резко вставая и уходя в комнату. — Вот убирай теперь это сам!

— Неужели ты меня теперь стесняешься? — крикнул я ей вслед, не в силах сдержать смех.

В ответ из комнаты донёсся звук чего‑то лёгкого, приземлившегося на диван, а потом — неприличный жест, показанный из дверного проёма. Не выдержав, я расхохотался.

— Ладно, ладно, я всё уберу! — подняв руки в примирительном жесте, сказал я, всё ещё посмеиваясь. — Но ты хотя бы скажи: это «нет, никогда» или «не сейчас, я слишком стесняюсь»?

Николь замерла в проёме, скрестила руки на груди, попыталась сделать строгое лицо, но предательская улыбка всё равно прорвалась наружу.

— Это «ты невыносимый», — буркнула она, но в голосе не было ни капли злости, только лёгкое, почти счастливое раздражение.

— Принимаю, — кивнул я, начиная собирать тарелки. — «Невыносимый» — это всё-таки лучше, чем «скучный».

Она постояла ещё секунду, будто решая, продолжать ли прятаться, а потом фыркнула, подошла и выхватила у меня стопку тарелок.

— Дай сюда, — сказала она уже мягче. — Ты готовил, я убираю. Это справедливо.

Мы встали у раковины бок о бок: я наливал воду, она аккуратно ставила тарелки, и эта простая, почти бытовая синхронность вдруг ощущалась как что‑то невероятно правильное.

Глава 25

Глава 25. Николь

В голове столько мыслей, что я никак не могу собрать их в одну. Это как будто я рассыпала банку с бусинами — они разлетелись по всей комнате, а самые упрямые закатились под комод, где их никак не достать. Вот и у меня: важные тревоги — о том, заметила ли комендантша моё отсутствие, как всё объяснить Амелии, что говорить, если начнутся расспросы, — куда-то провалились, спрятались в тёмные углы. А на самом видном месте остались только воспоминания: о вчерашних поцелуях, о первом снеге, пушистыми хлопьями падавшем на щёки Артёма и таявшем от тепла его кожи, о его запахе, который я всё ещё чувствовала на себе. Не знаю, в чём тут дело — в его футболке или в том, что я спала в его объятиях…

Мы вместе вышли на улицу. Я отказалась от такси — хотелось потянуть время, продлить это утро хоть на чуть-чуть. Артём вызвался проводить меня до остановки. Пытался упросить дойти со мной прямо до общежития, но я не позволила. Не хватало ещё, чтобы комендантша увидела нас вдвоём — тогда неудобных вопросов точно не избежать.

Утро было уже не тёмным, а таким серо‑голубым, прозрачным, будто город только-только проснулся и ещё не успел напустить на себя важный вид. Снег почти весь растаял, остались лишь серые островки где-то в тени домов. Но воздух всё ещё был по-зимнему колючим, несмотря на то, что на календаре стояла осень.

До остановки мы дошли молча, лишь изредка переглядываясь и глупо улыбаясь друг другу. Как только подошли, из-за поворота показался нужный автобус. И мне вдруг стало грустно: хотелось побыть с Артёмом ещё хоть немного, успеть обсудить всё, что между нами произошло, уложить это в слова, чтобы оно стало настоящим, не растворилось в суете дня.

Артём улыбнулся, протягивая мне мою сумочку, которую зачем-то решил донести. Улыбка вышла немного грустной.

— Иди, — мягко сказал он. — А то опоздаешь. И обязательно напиши, как будешь в комнате.

Я ничего не ответила, только кивнула, принимая сумку из его рук. Наши пальцы соприкоснулись: мои — тёплые, только что из кармана, и его — ледяные, ведь он долго нёс сумку. Этот контраст ударил прямо в грудь, вызвал резкий всплеск адреналина, от которого всё внутри перевернулось.

Автобус подъехал, лязгнул дверьми, шумно выдохнул. Я шагнула к ступенькам, но вдруг остановилась, не оборачиваясь, и тихо сказала:

— Ну… спасибо. За всё. За завтрак, за то, что не давал мне накручивать себя, за… вообще за всё.

— Всегда рад, — донеслось в ответ.

Я зашла в автобус, села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как он стоит на остановке, засунув руки в карманы. Он смотрел вслед автобусу, чуть улыбался, а потом помахал. И пока автобус не свернул за угол, он не ушёл.

В коридоре общежития было шумно — впрочем, как и всегда. Кто-то хлопал дверьми, кто-то кричал, что опаздывает, кто-то спорил из‑за очереди в душ. Я шла по знакомому коридору, и с каждым шагом напряжение, которое я носила в себе с вечера и ненадолго забыла под влиянием чар Артёма, потихоньку возвращалось, наливая ноги свинцом.

Комендантша сидела в своей каморке, листала кроссворд, пила чай из большой кружки и даже не посмотрела на меня с подозрением. Просто кивнула, когда я поздоровалась писклявым от волнения голосом:

— Доброе утро, Николь.

И всё. Никакого «где была», никакого «от куда ты вернулась». Просто обычное утро. И от этого обычного «доброе утро» мне вдруг стало так легко, будто с плеч сняли рюкзак, набитый кирпичами. Улыбка сама беспощадно растянула губы, а ноги, освободившись от тяжести, буквально полетели к комнате, перепрыгивая через ступеньки.

Я открыла дверь и чуть не врезалась в Амелию. Она стояла посреди комнаты с полотенцем на голове, в одной руке держала баночку крема, а под глазами у неё были наклеены синие патчи со звёздочками.

— Вай, ты жива! — воскликнула она, и в её голосе не было ни упрёка, ни удивления — только искренняя радость. А потом добавила хитрым тоном: — Я думала, ты проспишь все пары после ночи у Артёма.

У меня вспыхнули щёки. К счастью, смущённый румянец удачно маскировался остатками морозного румянца, ещё не сошедшего с кожи.

— Сейчас всё тебе расскажу, — сказала я, скидывая куртку.

Амелия поставила баночку, сняла полотенце, встряхнула мокрыми волосами и села на кровать, глядя на меня так, будто уже знала, что сейчас услышит что-то важное. На моём лице, похоже, и так всё было написано, потому что подруга улыбнулась ещё шире и похлопала ладошкой по кровати рядом с собой, зовя меня сесть ближе.

Я села, обхватила колени руками и выдохнула, собираясь с мыслями.

— Мы работали над отчётом, — начала я осторожно.

— О нет! — перебила Амелия, шутливо прикладывая руку к сердцу. — Если это будет история в духе «мы всю ночь заполняли конспекты», я не выдержу.

— Нет, не про конспекты, — покачала я головой. — Мы целовались.

Стоило произнести это вслух, как слова сделали всё настоящим. До этого момента всё казалось чем-то вроде сна. По телу пробежал табун мурашек.

Амелия крепко обняла меня и запищала от радости, а я не смогла сдержаться и стала пищать вместе с ней. Словно две школьницы, которым старшеклассник поставил лайк на аватарку.

Когда бурные эмоции поутихли, я мечтательно выдохнула:

— Амелия, он мне так нравится.

— Я давно это заметила. Вот только ты сама себе не верила, — спокойно сказала она, снимая съехавшие от наших объятий патчи.

— Но как? — удивилась я. — Мне казалось, с моей стороны ничего такого не было видно…

— Да хотя бы по тому, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. По тому, как улыбаешься, когда приходит его сообщение, и проверяешь телефон в ожидании перед сном…

— Ладно, я поняла, — перебила я подругу, слегка смутившись.

Амелия рассмеялась и обняла меня за плечи:

— Вот и славно. Значит, теперь и у тебя есть тот, от кого замирает сердце.

Я прислонилась к её плечу, закрыла глаза на секунду и почувствовала, как внутри разливается это непривычное, но такое нужное чувство.

— Да, — прошептала я. — Пожалуй, так и есть.

Глава 26

Глава 26. Артём.

Я проводил Николь на автобус и теперь шёл обратно, а меня переполняли эмоции — просто распирало от счастья. Хотелось улыбаться каждому встречному, петь, прыгать через лужи — делать всё, что обычно я себе не позволял.

Людей на улице было мало. Редкие прохожие спешили по своим делам и даже не смотрели на меня. Но не все.

Из‑за угла вышла знакомая парочка: женщина средних лет с подозрительным прищуром и её маленькая напарница — чихуахуа в розовом шипастом ошейнике. В этот раз к её образу добавились курточка и крошечные собачьи носочки — или ботиночки, не знаю, как правильно называть эту обувь для собак. Едва завидев меня, чихуахуа включила громкость на максимум: залилась звонким лаем, будто хотела доказать всему миру, что именно она тут главная угроза.

Я невольно улыбнулся. Несколько дней назад, Николь, не в первый раз наблюдая эту сцену, тихо хихикнула и шепнула: «Говорила же тебе, попробуй подружиться. Купи ей вкусняшку — может, хоть перестанет на тебя кидаться». И я послушался. На днях заскочил в ветаптеку — рядом не было зоомагазина, а угощения там всё-таки продавали. Продавец сразу понял, о какой собачке идёт речь, едва я упомянул приметный розовый ошейник. И протянул упаковку лакомства. Ценник, к слову, оказался совсем не милым, но я всё равно купил. Казалось, что это какой-то маленький, но важный шаг: будто, подружившись с этой крошечной, но грозной собачкой, я стану чуть лучше.

Теперь, встретив эту парочку, я постарался держаться спокойно, но не слишком близко — чтобы не провоцировать это милое создание, явно желавшее сделать мне больно одним только взглядом.

— Доброе утро, — поздоровался я, остановившись на почтительном расстоянии.

Женщина посмотрела на меня ещё подозрительнее, чем обычно, и крепче сжала поводок. Но всё же ответила:

— Доброе.

— Не знаю, замечали ли вы… — начал я, хотя, конечно, она замечала: мы и правда довольно часто пересекались на этой аллее, наверное, и правда жили в одном дворе. — Но мы с вами тут постоянно встречаемся. Наверное, соседи.

— И? — спросила она, чуть отходя в сторону и оглядываясь, будто искала путь к отступлению. Правила приличия не позволяли ей просто развернуться и уйти, но желание явно было.

— Ваша собачка меня не особо жалует, — перешёл я к делу. — И мне захотелось попробовать с ней подружиться. Я купил ей угощение — в ближайшей ветаптеке. Продавец узнал её по ошейнику и посоветовал именно это. — Я осторожно показал упаковку лакомства, держа её так, чтобы и хозяйка, и собака могли её видеть.

На лице женщины читалось явное смятение. А вот собака, заметив знакомые лакомства, вдруг чуть убавила громкость: лай сменился нетерпеливым облизыванием и дёрганьем поводка.

— Даже не знаю… — покачала головой хозяйка чихуахуа, всё ещё колеблясь.

— Вы можете проверить, — предложил я. — Сроки в порядке, упаковка не вскрыта. Меня, кстати, Артём зовут.

Она посмотрела на угощение, потом на меня, будто пытаясь разгадать, нет ли в этом какого-то подвоха. И наконец чуть улыбнулась:

— Меня Валентина. А это Розочка. Обычно её не особо любят — уж очень она всех облаивает. Сама не знаю, что с ней делать.

— Может, она просто хочет, чтобы её заметили, — сказал я, глядя, как Розочка подпрыгивает на месте, не сводя глаз с упаковки. — Или защищает вас. Это ведь тоже своего рода преданность.

Валентина хмыкнула, будто услышала что-то неожиданно точное, и кивнула:

— Пожалуй… Ладно. Давай попробуем. Только потихоньку.

Я протянул лакомство — сначала не к собаке, а к хозяйке, чтобы она сама решила, как лучше. Валентина взяла упаковку, проверила, потом достала одну маленькую палочку и дала мне, чтобы я предложил Розочке. Та схватила её с такой скоростью, будто боялась, что лакомство сейчас отберут, и тут же замерла, сосредоточенно жуя.

— Видишь? — Валентина посмотрела на меня уже без прежней настороженности. — Ей приятно. Просто она так… по‑своему это показывает.

Я улыбнулся, было приятно, что на тебя перестали лаять, пусть и дело только в том, что рот её был занят угощением. Но это только первый, маленький шаг.

— Ладно, сосед, — сказала она уже спокойнее. — Если будешь тут ходить, не пугайся, если она снова начнёт. Это у неё не злоба, это у неё… разговор такой.

— Буду знать, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается какое-то особенное, почти домашнее тепло. — Тогда до встречи.

Я пошёл дальше, а на душе было легко. И весь день теперь казался светлее. И это вновь благодаря Николь.

Достав телефон, я напечатал короткое сообщение, не захотел ждать:

«Доехала? Комендантша не устроила допрос?»

Через пару минут пришёл ответ:

«Доехала. Всё тихо. Будто и не было этой ночи.»

Я усмехнулся, глядя на смс, и тут же ответил:

«Будто не было… А я вот всё помню. До последней секунды.»

Ещё через мгновение над сообщением появились три прыгающие точки — она печатала.

«Я тоже. И знаешь… мне не жаль. Ни одной минуты.»

Остановился посреди тротуара, краем глаза замечая, как какой-то прохожий обошёл меня, недовольно бурча что-то себе под нос. Наверное, я мешал проходу, застыв тут как вкопанный, но мне было всё равно. Я просто стоял и улыбался экрану телефона, чувствуя, как внутри снова разливается происходит «бум» из эмоций — они сталкивались, переливались, звенели где-то под рёбрами, не умещаясь в груди.

Сунул телефон в карман, глубоко вдохнул колючий воздух и пошёл дальше.

День и правда стал лучше. Не из-за погоды, не из-за того, что всё складывалось удачно, а просто потому, что в нём была Николь. И я знал: теперь у меня есть она, а с ней каждый день будет таким — будто в привычную серую картинку кто-то добавил ярких красок, и теперь уже невозможно представить, как раньше я жил без этого цвета.

Глава 27

Глава 27. Николь.

Три дня. Ровно столько прошло с того утра, когда я вышла из квартиры Артёма, села в автобус и смотрела, как он стоит на остановке и машет мне вслед. Артёму пришлось срочно уехать на эти дни, помочь родителям с бабушкой.

Три дня, за которые мы обменялись парой десятков сообщений — лёгких, будто бы ни о чём: «Как пары?», «Морозов опять опоздал», «Как настроение?» «прости, что долго отвечаю, тут плохая связь». И ни слова о том, что было между нами в тот вечер.

Сначала я пыталась не придавать этому значения. Но каждый раз, когда я порывалась написать ему, что соскучилась — останавливала себя, ведь он не пишет такого. Может он не скучает вовсе? А вдруг для него этот вечер вообще ничего не значит? Он ведь не предложил мне стать его девушкой.

Я сидела на паре, смотрела на доску, а сама прокручивала в голове каждую секунду того вечера и ночи. Его улыбку, когда он подавал мне омлет. То, как он старался не шуметь, чтобы не разбудить меня. То, как смотрел, когда я уходила на автобус. И всё это складывалось в такую красивую картинку, что мне становилось больно от одной мысли, что для него это просто эпизод.

А сегодня он наконец вернулся в город, написал, что чуть опоздает, но придёт на пары. Поэтому волнения окутало меня с головой. Я не знала, как мне вести себя с ним? Общаться, как раньше, как друзья? Или как в тот вечер, когда он поцеловал меня…

Но хуже всего было то, что мы учились в одной группе. Нельзя просто «не пересекаться» и выдохнуть. Придётся выкручиваться.

Артём написал смс, что опоздает на первую пару, это мне на руку, не придётся бегать от него до начала занятий. Потому что я не готова смотреть ему в глаза.

— Ты чего сегодня такая дёрганая? — спросила Амелия, когда мы сели в столовой, и я в пятый раз проверила телефон, будто там могло появиться что-то новое, хотя последнее сообщение от Артёма было пятнадцать минут назад: «Ты куда так быстро убежала после пары».

Я надеялась отсидеться в столовой до начала второй.

— Ничего, — буркнула я, пряча телефон. — Просто голова болит.

Амелия прищурилась, явно не веря ни единому моему слову.

— Николь, — сказала она спокойно, — если ты из‑за Артёма ходишь кругами по этажам, чтобы не столкнуться с ним, то ты делаешь только хуже.

— Я не готова встретиться с ним.

— Хочешь я сама у него спрошу встречаетесь вы или нет, если ты не можешь. — сказала подруга, отодвигая стул и явно намереваясь пойти к Артёму.

Я схватила её за руку:

— Не нужно. Я всё улажу. Сама.

— Слушай, я понимаю, почему ты это делаешь. — начала она, сев на место, — тебе нужно чтобы всё было чётко, ясно и понятно, нужно чтобы он прямо сказал или предложил встречаться, но что, если он думает, будто вы уже вместе?

— Он не показывал этого никаким способом. — я сложила удрученно руки на груди.

Амелия только тяжело вздохнула, буркнула, что все проблемы пар в книгах и фильмах можно решить одним разговором, и у нас тоже самое, а потом закинула сумку на стол и уронила голову.

На следующей паре я сидела, уткнувшись в конспект, и изо всех сил старалась не смотреть в сторону Артёма. Но тело будто жило своей жизнью: плечо чуть поворачивалось, взгляд сам собой скользил в его сторону. Он сидел, склонив голову, что‑то выводил в тетради, время от времени поднимал глаза, будто знал, когда мы встретимся взглядом, и каждый раз, когда его непонимающий взгляд ловил мой, у меня внутри всё сжималось.

После занятия я выскользнула из аудитории первой, пока все ещё собирали вещи. Прошла по коридору, почти бежала, будто если буду идти достаточно быстро, то смогу убежать и от своих мыслей. Но не тут‑то было.

Кто‑то схватил меня за руку, заставив остановиться. Мне не нужно было поворачиваться, чтобы узнать, кто это. Запах его духов опередил зрение — это был Артём.

— Просто скажи, если я что‑то сделал не так. Я правда не понимаю, что происходит, — тихо, но твёрдо произнёс он.

От этого «я правда не понимаю», от лёгкой печали в его глазах у меня внутри что‑то дрогнуло и рассыпалось. Хотелось одновременно и всё объяснить, и спрятаться, и просто уткнуться ему в плечо, чтобы он сам догадался.

Из аудитории повалили любопытные одногруппники. Я бросила на них быстрый взгляд, и Артём проследил за ним.

— Пойдём туда, где менее людно, — не спрашивал, а просто пошёл, потянув меня за руку, которую всё ещё держал.

Одногруппники, конечно, заметили. Вслед полетели привычные подначки:

— О‑о‑о, да эксперимент‑то оказался суперудачным!

— Какая у вас крепкая дружба…

Я чуть поморщилась. Эти шутки про «эксперимент» сейчас кололи куда больнее, чем раньше.

Мы свернули в небольшой коридорчик и спустились по лестнице, встав под ней так, чтобы нас не было видно, если только кто‑то специально не станет всматриваться. Здесь было тихо, только где‑то капала вода из старого крана да слышался приглушённый гул коридора наверху.

Я сразу забрала руку у Артёма и спрятала её, скрестив руки на груди, будто эта поза могла меня защитить.

— Ну, — начал он, глядя мне прямо в глаза, — почему ты меня избегаешь?

Врать было бесполезно. Но и правду сказать оказалось невероятно тяжело. Однако Амелия была права: мы взрослые люди, и нет смысла разводить драму. Собрав остатки смелости, я выпалила:

— Кто мы друг другу?

Артём на мгновение расширил глаза, потом провёл ладонью по лицу и… рассмеялся. У меня внутри всё рухнуло. Он смеётся. Прямо мне в лицо. Наверняка сейчас скажет, что я идиотка, что он просто развлекался или, хуже того, выиграл пари, влюбив меня в себя. Щёки запылали. Я уже была готова сорваться с места, чтобы уйти и сохранить хотя бы крупицы гордости.

— Какой же я идиот, — покачал он головой, всё ещё улыбаясь, но теперь в этой улыбке было столько самоиронии, что она уже не ранила. — Мне нужно было сразу догадаться. Ты же — Николь.

Я совсем не понимала, к чему он клонит, поэтому лишь выгнула бровь, ожидая пояснений.

— Тебе всегда и во всём нужна конкретика, — спокойно сказал он, чуть наклонив голову. — Ты не любишь недоговорённостей, не любишь гадать. А ещё ты девушка, и я… я не подумал об этом. Прости. Пока разбирался со своими проблемами, со своими страхами, совсем не показывал тебе своих чувств. Не давал тебе опоры, а ты как раз в ней и нуждалась.

У меня внутри что‑то ёкнуло, я боялась даже дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

— Я очень по тебе скучал, — наконец произнёс он, чуть склонив голову и кладя руку мне на талию. От этого прикосновения кожа в том месте мгновенно стала гореть, а весь мир будто сузился до этой точки, где его ладонь касалась меня. — И я хочу, чтобы ты была моей девушкой. Ты хочешь этого, Николь?

Руки сами собой опустились ему на плечи, пальцы чуть вцепились в ткань куртки, будто я боялась, что если отпущу, он исчезнет. Слова застряли где‑то в горле, тяжёлые и неповоротливые, поэтому сначала я только кивнула.

— Скажи, — шепнул он, смотря мне прямо в глаза так, будто в них можно было прочитать все мои чувства. — Мне важно услышать.

— Хочу, — выдохнула я, и это слово, такое простое, вдруг стало самым главным в моей жизни.

Он улыбнулся — так тепло и искренне, что все мои страхи рассыпались, как сухие листья под ветром. И накрыл мои губы своими.

Глава 28

Глава 28. Артём.

Оказывается, что Николь бегала от меня, потому что не была уверена, что, между нами. А я уже подумал, что она испугалась и решила всё бросить даже не начав. Но я рад, что моя Николь все-таки перестала играть в кошки-мышки и прямо спросила, кто мы друг другу. Это и помогло мне понять причину её странного поведения.

Поэтому сейчас я беру её за руку и веду в аудиторию, пусть все знают, что мы с Николь — официально пара. Она явно смущается, поправляет очки, но держит голову высоко. Такая красивая, что я не могу сдержать гордости, она — моя.

Когда мы вошли в аудиторию, где наша группа уже собиралась перед следующей парой, в комнате на секунду стало тихо. Все будто замерли, а потом взгляды метнулись с меня на Николь, с её щеки, где ещё чуть розовел румянец, на наши переплетённые пальцы.

Первым не выдержали Амелия и Морозов, подскочив с места, они бросились к нам. Морозов пожал мне руку, как бы принимая то, что мы с Николь вместе и он не претендует на нее сердце. Амелия, стоявшая рядом, пихнула его локтем, чтобы он отошёл, а сама протиснулась к Николь и крепко её обняла.

— Я так рада! — выпалила она, отстраняясь, чтобы посмотреть на подругу, будто проверяя, всё ли с ней в порядке. — Ты даже не представляешь, как я рада.

— Ну наконец‑то, — согласно буркнул Морозов, скрестив руки на груди, но уголки губ у него всё равно ползли вверх. — А то я уже думал, придётся вам лекцию читать про то, как люди друг с другом разговаривают.

Николь перевела взгляд на Амелию, та подняла руки мол «сдаюсь»:

— Да, я рассказала ему о вашей маленькой проблемке. — протараторила она, заключая фразу пальцами в кавычки.

Николь только цокнула, но не злобно, по-доброму.

Подключились и одногруппники, понимая, что к чему. Кто‑то из ребят захлопал в ладоши, негромко, но искренне, и тут же подхватили ещё несколько голосов. Кто‑то крикнул:

— Эксперимент официально признан успешным!

Кто‑то засмеялся, кто‑то заулюлюкал, но в этих подначках не было колкости — только дружеская радость, будто все эти дни они тоже переживали за наши отношения. Даже не думал, что нашу с Николь пару так тепло примут. Хотя в целом мне было абсолютно все равно на мнение окружающих.

— Эй, только не заставляйте нас теперь смотреть на ваши влюблённые лица каждый день, — пошутил кто‑то с задних рядов, и все снова рассмеялись.

— Ладно‑ладно, — поднял я руки, улыбаясь. — Мы вместе.

Николь крепче сжала мою руку, и мы прошли на свои места.

***

После пар мы шли по знакомой аллеи, решили зайти ко мне, чтобы провести время вместе. Мы не торопились. Шли не спеша, иногда останавливались, чтобы посмотреть на витрину, на пробегающую кошку, на то, как ветер гонит по асфальту сухие листья. Всё казалось важным, даже самое пустяковое.

И тут из‑за поворота показалась знакомая фигура. Валентина вела на поводке Розочку. На собачке снова была курточка, а на лапках — те самые крошечные носочки. Увидев нас, Розочка замерла, навострила уши, а потом вдруг вместо привычного заливистого лая только коротко тявкнула, будто проверяла: «Это ты? Ну, ладно». Я знатно обалдел, не думал, что сработает после первого раза.

Валентина улыбнулась, чуть замедлив шаг:

— Привет. А я как раз думала, не встречу ли тебя тут… ну, вас обоих.

— Здравствуйте, — кивнул я, шаря рукой в сумке в поиске вкусняшки для Розочки. — Это Николь. Николь, это Валентина, а это Розочка.

Я протянул половинку лакомства собачке, и она ежесекундно слопала его, вторую половинку я отдал Николь.

Она наклонилась к собаке, не делая резких движений, протянула угощение и мягко произнесла:

— Привет, Розочка. Ты сегодня такая нарядная.

Розочка ещё раз тявкнула, потом наклонила голову набок, будто оценивала, можно ли этой новой девушке доверять, и вдруг потянулась вперёд, тыкаясь мокрым носом в ладонь Николь и принимая угощение.

Николь рассмеялась, осторожно погладила её по голове:

— Ты не такая уж и грозная, да? Просто хочешь, чтобы тебя замечали.

Валентина покачала головой, но в глазах у неё светилась улыбка:

— Вот именно. Ей не злость нужна, ей нужно, чтобы с ней считались.

— У нас с ней это, кажется, получается, — сказал я, глядя то на Розочку, то на Николь. — Потихоньку.

— Это хорошо, — кивнула Валентина. — Значит, у неё теперь не один друг, а целых два.

Мы ещё немного постояли, поговорили о пустяках: о погоде, о том, что скоро похолодает, о том, что Розочке, наверное, понадобится курточка потеплее. А потом попрощались, и пошли дальше.

— Когда ты успел с ней подружиться? — спросила Николь, едва мы отошли чуть подальше.

— Не так давно, — пожал я плечами, — воспользовался твоим советом и прикормил. Как видишь, это сработало.

— Меня ты тоже омлетом прикормил. — пошутила Николь, — коварный план?

— Я планирую часто и вкусно тебя кормить. — подыграл я ей.

— Тогда мне совсем не захочется уходить.

— В этом и смысл. — ответил я и сгреб Николь в свои объятия, не обращая внимания на проходящих мимо прохожих.

Глава 29

Глава 29. Николь.

Стыдно признаться, но раньше я хоть и не со зла, но всегда посмеивалась над девушками, которые не могли прожить без своей второй половинки и пары часов: вечно переписывались, созванивались, бежали на встречу, едва услышав «ну хоть на десять минут». А теперь, закончив наш эксперимент, я стала одной из них.

Я будто зависела от Артёма — но не так, как в токсичных отношениях, а как будто он стал частью моего ритма: без него день сбивался. Мне постоянно хотелось говорить с ним или о нём. Я ловила себя на том, что, рассказывая Амелии про лекцию по социологии, обязательно вворачивала: «А Артём сказал, что это звучит как сценарий плохого сериала», или «Артём бы сейчас точно закатил глаза».

Мой плейлист превратился в коллекцию попсовых, местами даже стыдных песен про любовь. И в каждой я находила что‑то наше: строчку, которая напоминала о его улыбке, мотив, под который мы бы могли идти по аллее, держась за руки. Даже книги и фильмы я теперь выбирала с романтической линией.

Из‑за этого наши совместные киновечера с друзьями потихоньку сошли на нет. Мы собирались у Дементьева, рассаживались на ковре и диване, раскладывали пиццу, ставили какой‑нибудь боевик, и всё шло как надо… ровно до середины фильма. А потом я переставала следить за сюжетом, потому что Артём наклонялся и шептал что‑то смешное про главного злодея, и мы начинали тихо хихикать, а потом и вовсе целовались, забыв про всех вокруг.

Морозов сначала демонстративно закатывал глаза и бурчал: «Да вы хоть титры дождитесь!», Амелия смеялась, но и сама то и дело поглядывала в телефон — её парень жил в другом городе, и они старались урвать каждую минуту переписки, будто эти сообщения могли как‑то сократить расстояние. В итоге как‑то само собой вышло, что вечера мы решили устраивать раз в месяц, а нам с Артёмом друзья прямо сказали: «Идите уже будьте вдвоём, хватит мучить коллектив».

И я не спорила. Не потому, что перестала ценить друзей, а потому что сейчас мне хотелось просто сидеть рядом с Артёмом, слушать, как он рассказывает про что угодно, или целоваться, так долго, что опухали и болели губы, а внутри случался фейерверк из эмоций.

Сегодня, как уже вошло в привычку, мы сидели у Артёма. Я жарила картошку, он нарезал помидоры, и мы без конца мешали друг другу, толкались локтями и смеялись. Было уютно, по‑домашнему, и я чувствовала себя здесь почти как дома. Почти. Потому что всегда старалась уйти до прихода его родителей.

С одной стороны, мне хотелось с ними познакомиться — Артём предлагал пару раз, говорил, что они будут рады и я им точно понравлюсь. Но я пока была не готова. Не то чтобы я считала, что у нас несерьёзные отношения, — просто стеснялась. Боялась сказать что‑нибудь не то, выглядеть слишком взволнованной, не понравиться… В общем, боялась всего сразу.

Однако сегодня судьба была не на моей стороне. Родители Артёма вернулись на несколько часов раньше, застав нас за ужином на кухне. Мне даже некуда было скрыться: ни шкафа, ни потайной двери — только стол, стулья и два круглых от удивления глаза Артёма.

— Здравствуйте, — чуть ли не пропищала я, когда в проёме появился высокий крепкий мужчина с двумя пакетами в руках, а следом — миниатюрная женщина, которая едва выглядывала у него из‑за плечом.

— Здравствуй, здравствуй, — поздоровался отец Артёма, ставя пакеты на стол и оглядывая кухню, словно пытался быстро оценить обстановку.

— Здравствуй. Ты, наверное, Николь, — мама Артёма протиснулась за спиной мужа и села напротив меня. В её голосе не было ни строгости, ни холода — только спокойная доброжелательность.

— Да, — только и ответила я, бросив немного нервный взгляд на Артёма. Судя по его глазам, он не ожидал приезда родителей ничуть не меньше меня.

— А вы чего так рано? — спросил он, пытаясь говорить как можно непринуждённее, но вышло немного натянуто.

— Доставку задержали, делать на работе нечего, вот и забрал маму тоже по пути, — ответил отец, разбирая пакеты. — А то сидим, смотрим на часы, время тянется… Ну, думаю, чего штаны просижевать, поехали домой.

Артём, видимо, понял, что если не возьмёт ситуацию в свои руки, я либо сбегу через окно, либо растворюсь от смущения. Он шагнул к шкафу, достал ещё одну тарелку и спокойно сказал:

— Вы, наверное, голодные. Мы тут как раз ужин готовили. Если хотите, присоединяйтесь. Николь пожарила картошку, еще горячая, а я сделал салат.

— Ну, если горячая — почему бы и нет, — отец Артёма сел рядом, подвинул к себе тарелку и кивнул мне. — Рассказывай, Николь, что там у тебя с картошкой.

Я невольно улыбнулась, и от этой простой, домашней фразы напряжение чуть отпустило.

— Там… ну, ничего особенного. Просто картошка, лук, специи… Я добавила паприку, потому что она нравится Артёму, — я говорила быстро, чуть сбиваясь, но уже не пискляво, а почти нормально.

Мама Артёма мягко улыбнулась, наконец-то представившись:

— Меня, кстати, зовут Елена Сергеевна. А это Андрей Викторович, мой муж. И, пожалуйста, не волнуйся так. Мы не кусаемся.

— Очень приятно, — пробормотала я, чувствуя, как щёки снова начинают гореть.

Андрей Викторович кивнул:

— Взаимно, Николь.

Мы поужинали, и неловкость постепенно таяла, как сахар в горячем чае. Разговор шёл о пустяках: о том, что в магазине опять не было любимого йогурта Елены Сергеевны, о пробках, о том, как Артём в детстве вечно терял сменку в школе.

Когда тарелки опустели, Елена Сергеевна встала и, будто вспомнив что-то важное, сказала:

— Пойдёмте в гостиную. Там уютнее. Да и альбом с фотографиями там лежит — хочу показать Николь, каким Артём был.

Я послушно пошла за ней, стараясь не выглядеть слишком напряжённой. Гостиная оказалась тёплой и обжитой: на полках стояли сувениры, на стене висели семейные фото, а на диване лежал пушистый плед, будто только что снятый с чьих-то плеч. Елена Сергеевна села в кресло, достала с полки толстый альбом в тёмно‑синей обложке и похлопала по дивану рядом с собой:

— Садись поближе.

Я села, стараясь держать спину ровно и не теребить край свитера. Артём плюхнулся рядом, закатив глаза, но без злости, а скорее с тем смирением, которое появляется, когда понимаешь, что спорить бесполезно.

— Только не самые позорные, — буркнул он.

— Самые лучшие, — улыбнулась Елена Сергеевна и раскрыла альбом.

На первой странице был маленький Артём — с торчащими во все стороны волосами, в смешной шапке и с лопаткой в руке. Я не удержалась и тихо рассмеялась. Артём покосился на меня:

— Не смейся. Это был мой любимый наряд.

Дальше шли фото: Артём на велосипеде, Артём с огромным букетом для учительницы, Артём с каким‑то щенком, которого он притащил домой, а потом оказалось, что щенок принадлежал мальчику из соседнего двора и тот рыдал без перерыва потеряв питомца.

А потом на одной из страниц я увидела фото, где Артём стоит рядом с девочкой. Ей лет десять‑одиннадцать, светлые волосы собраны в два хвостика, она чуть щурится от солнца и улыбается. А потом еще одно фото с ней и еще одно, на страницах альбома я уже не вижу других фото, ищу глазами только эту девочку, вернее уже изменившуюся, высокую, фигуристую девушку, её волосы поменяли цвет став темнее, но черты лица всё ещё угадываются. Я подумала, что это, наверное, сестра, вернее, я на это надеялась:

— Кто это? — спросила я у Артёма, но ответила Елена Сергеевна.

— Это Лиза. Лучшая подруга Артёма. Они жили напротив друг друга, всё время вместе бегали: то на речку, то в лес, то просто по двору гоняли. Артём её вечно защищал, а она его вечно подначивала.

Внутри у меня что-то неприятно кольнуло. Я попыталась отогнать это чувство, но оно не исчезало — лёгкая, колючая ревность, от которой вдруг стало тесно в груди. Я не хотела этого, не хотела быть той самой девушкой, которая напрягается при виде любой девчонки из прошлого своего парня, но картинка будто сама по себе складывалась в голове.

И хуже всего было то, что я не могла даже злиться на эту ревность — она казалась такой нелепой, такой несоразмерной моменту. Сижу в уютной гостиной с мамой моего парня, смотрю старые фото, а внутри всё сжимается от мысли, что где‑то в прошлом у Артёма есть человек, с которым ему было так легко, что даже годы не смогли это стереть.

Глава 30

Глава 30. Артём.

Могу оценить сегодняшний вечер на 9 из 10. По счастливому стечению обстоятельств мне удалось познакомить Николь с родителями. Было видно, как жутко она стеснялась, — напоминала мне прежнюю Николь, ту, что стеснялась даже сидеть рядом. Вот и сегодня она постоянно поправляла очки и теребила край свитера, но держалась при этом на высоте.

Родители тепло её приняли, и, кажется, она им понравилась. Мама сразу заметила, как Николь старалась: в картошку добавила мою любимую приправу, а овощи выложены в красивый узор. Папа, тот вообще оценил прямо: «Девушка с руками. И с головой. Это редкость, таких нужно ценить». От чего Николь расплылась в улыбке, а её щёк коснулся румянец.

И всё бы хорошо, но мама решила показать Николь фотоальбом с моими детскими фотками, в том числе с лучшей подругой. Я-то как-то не делился воспоминаниями о Лизе, не потому что это секрет, а просто… ну, казалось, что это какая-то отдельная глава, не очень важная для настоящего. А альбом, конечно, пестрел нашими с Лизой моментами: мы на велосипедах, мы с удочками, мы в каких-то нелепых костюмах на утреннике, мы вместе на каждый наш день рождения. И теперь это выглядело неловко.

Поначалу мне показалось, что Николь напряглась. Она рассматривала фото чересчур внимательно, будто пыталась разгадать что-то. На меня, к слову, она совсем не смотрела, а вот я на неё смотрел, поэтому заметил, как она поджала губы, когда мама сообщила, что мы с Лизой были неразлучны.

Я знал, что неприятного разговора мне не избежать, поэтому едва мы вышли из подъезда, решил заговорить первым:

— Как тебе вечер? — я как полный трус, начал издалека. Взял её за руку и переплёл наши пальцы, руки Николь не одёрнула — уже не плохо.

— Хорошо, — ответила она сухо, но чуть помолчав добавила, — зря я переживала и боялась знакомиться с твоими родителями, у тебя замечательная семья.

— Знала бы ты, как мне приятно это слышать.

Николь только кивает, смотря себе под ноги.

— Тебя что-то расстроило? — спрашиваю не прямо, потому что, если спрошу расстроилась ли она из-за того, что я не рассказывал о Лизе, это может создать дополнительный повод для беспокойства.

Она сжала губы, но отрицательно покачала головой. Не хочет со мной говорить.

— Николь, пожалуйста, если мы не будем обсуждать такие вещи, мы можем потерять всё то, что есть между нами: доверие, искренность…— я постарался аккуратно подтолкнуть её в нужное русло.

Она остановилась, забрав у меня руку и складывая руки на груди встала напротив меня:

— Меня беспокоит твоя лучшая подруга. — выпалила она таким голосом, которого я раньше у неё не слышал. Похоже это задело её гораздо сильнее, чем я мог предположить. — Вернее, — продолжила она, — меня беспокоит то, что ты за всё это время ни разу не упомянул её.

Я улыбнулся, понимая, что моя девушка ревнует, и странное удовольствие от этого, коснулось моей души. В порыве нежности я сделал шаг вперед, чтобы обнять Николь, но она отшатнулась, отрезвляя меня.

— Ну чего ты? — я протянул руки, но она отпихнула их в сторону, выгнув бровь, явно ожидая моих оправданий.

— Да ладно, Николь, ты что ревнуешь к школьной подружке? Это всё детство, забудь.

— Разве я говорила о ревности? — спрашивает она и чуть склоняет голову, словно пытается что-то разглядеть в моих глазах.

Я всё ещё не могу перестать улыбаться, дурацкая улыбка, словно застыла на моём лице. И в дополнении к этому итак неприятному разговору, фонарь над нашими головами противно замерцал.

Николь кинула на мигающий фонарь взгляд, нахмурилась и молча пошла дальше, полностью игнорируя меня. Злиться.

Догнал её через пару шагов:

— Очевидно же, что ревнуешь, — ответил я на заданный ранее Николь вопрос, — вижу, как ты нервничаешь, не смотришь на меня, не хочешь говорить со мной.

— И поэтому ты решил, что я ревную? — уточняет она, а руки всё так же держит скрещенными на груди, не позволяя взять её за руку.

— Да. — отвечаю уверенно и без колебаний, ведь её ревность просто очевидна.

Николь останавливается и тяжело вздыхает, потом снимает очки и поворачивается ко мне, сама не зная того, используя запрещенный приём магии её глаз. Смотрит снизу вверх, потому что ниже меня на голову, она не хмуриться, но взгляд её прекрасных глаз печален:

— Я не ревную. — твёрдо говорит она, и я уже готов возразить, но она продолжает, — я разочарована, вернее расстроена, или всё вместе, не знаю, тяжело разобраться в своих чувствах, но одно я могу сказать точно, мне очень неприятно, что ты не посчитал нужным хоть раз обмолвиться словечком о том, что у тебя была лучшая подруга. Мы ведь делились друг с другом детскими историями, почему ты не рассказал о ней?

— Разве это так важно? — недоуменно спрашиваю я, улыбки на моём лице больше нет.

— Да, — кивает она, — это было важно. Знаешь, как это выглядело? Словно ты специально скрыл факт её существования.

— Что ты выдумываешь? — меня начинает раздражать, подобная глупость, — просто не вспоминал о ней, не пришлось к слову…

— Нельзя ни разу не вспомнить человека, который был с тобой большую часть твоей жизни.

— Можно, — парирую я, — можно Николь, я не считаю это важным, раз не вспоминаю и не говорю об этом.

— Вы общаетесь сейчас? — внезапно спрашивает она, перебирая пальцами пуговицу на пальто.

— Что? — спрашиваю я от неожиданности, хотя я прекрасно слышал её вопрос.

— Вы общаетесь? — повторяет она, не сводя с меня взгляда.

— Иногда.

Она отворачивается, наблюдая, как проезжает пара машин и старый троллейбус скрипя тянется мимо остановки, а потом тихо спрашивает:

— Когда вы общались последний раз?

— Не знаю, не помню.

— Вспоминай. — требует она.

— Не знаю, — я мотаю головой, — может недели две-три назад, она писала, что получила водительские права, хотела поделиться, я поздравил и всё, мы даже не переписывались.

— Если спустя годы и разлуку человек всё ещё присутствует в твоей жизни, значит он тебе важен. — констатирует она, одевая очки.

— Я не рассказывал о ней, потому что не считаю её важной часть своей жизни. — сухо повторяю я.

Николь вздыхает, намереваясь возразить, но к остановке подъезжает нужный ей автобус, спасая меня от глупого конфликта.

— До завтра. — бросает она и не оборачиваясь заходит в салон, намеренно выбирает место подальше от окна, поэтому мне остается лишь проводить автобус взглядом.

На душе погано. Уверенная 9-ка за сегодняшний вечер упала до 3-ки. Ну почему Николь не признает, что просто ревнует меня?

Глава 31

Глава 31. Николь.

Я врываюсь в комнату, горя желанием обсудить всё, что сегодня произошло, с Амелией. Но её кровать, аккуратно заправлена красным цветастым пледом, пухлые подушки сложены в стопку, а в уголке одиноко притаился плюшевый медведь. Подруги нет.

Плечи сами опускаются. Снимаю верхнюю одежду и плетусь к своей кровати, бросая тоскливый взгляд на её уголок — будто я могла её не заметить и она вот-вот выпрыгнет из‑за подушек.

Конечно, она же говорила, что останется ночевать у старшей сестры. Как я могла забыть, что это именно сегодня? От осознания, что придётся переживать все эти свалившиеся эмоции в одиночку, становится ещё грустнее.

Даже чай пить без неё не хочется. Уже несколько минут я бездумно размешиваю сахар, и стук ложки о стекло звучит так громко, что хочется выть. В комнате без Амелии будто даже холоднее стало.

Убираю кружку, так и не сделав ни глотка, и беру телефон. Артём не писал… Ну и ладно. Пальцы сами открывают его страницу: я листаю фото, просматриваю записи, но прекрасно понимаю, зачем на самом деле сюда зашла. Хочу найти страницу Лизы.

Открываю список друзей Артёма и ввожу «Елизавета». Внутри поднимается непонятная тревога, словно я делаю что‑то запретное. Но это глупости. Просто посмотрю — и всё.

В поиске высвечиваются две Елизаветы и одна Лиза. Взгляд сразу находит нужную: Елизавета Морковина. Перехожу на её страницу — и тут же сталкиваюсь с разочарованием: профиль закрыт. От досады убираю телефон туда же, где стоит кружка с нетронутым чаем.

Лежу, уставившись в потолок, а в голове крутится бесконечный поток мыслей: почему Артём ничего не рассказал о Лизе? С чего он вообще решил, что я ревную? Неужели для этого есть какая‑то причина?

Оставаться одной больше не хочется, поэтому звоню Морозову. На этот раз везёт: он в общаге и сразу соглашается зайти.

О его приходе я узнаю задолго до стука в дверь, потому что топот его ног слышен ещё в коридоре. Поэтому, когда он наконец стучит, я уже стою у двери и распахиваю её. Морозов вздрагивает, хватается за сердце, и тут же смеётся над нелепостью ситуации. Не могу не подхватить его смех — и вот мы оба смеёмся, будто это самое смешное, что случалось за день. А может так и есть?

— Ты что, прямо под дверью меня ждала? — спрашивает он, заходя в комнату.

Отступаю в сторону, освобождая проход:

— Нет, просто слышала, как ты бежал.

— А‑а‑а, — протягивает Морозов и без церемоний заваливается на мою кровать. — Мне тоже скучно было. Так что там у тебя за срочное дело?

— Во‑первых, слезь с моей кровати или хотя бы подвинься, — говорю я, пытаясь втиснуться хоть на краешек. — Во‑вторых, то, что я попрошу тебя сделать, должно остаться строго между нами. Артём не должен об этом узнать.

Морозову явно не нравится ход моих мыслей: между бровей у него залегают две морщинки, и он резко садится:

— Что бы ты там ни придумала, я не буду врать Артёму.

— И не придётся, — успокаиваю я. — Не буду ходить вокруг да около: не хочу выглядеть ревнивой девушкой, какой меня, кажется, выставил Артём. Но…

И я рассказываю Морозову про лучшую подругу моего парня, про то, как Артём умолчал о её существовании, а потом будто бы поддразнил меня из‑за ревности. Пусть даже он не столько обвинил, сколько, кажется, даже потешил своё самолюбие. Но так моя просьба звучит весомее.

— Ладно, — соглашается Морозов, обнимая мою подушку и отпивая наверняка уже остывший чай. — Звучит и правда странно. Что от меня требуется?

Кусаю губу, всё ещё сомневаясь, стоит ли вообще просить об этом. Но желание заглянуть на страницу Лизы буквально сводит с ума, и я выпаливаю:

— Пожалуйста, добавь её в друзья, чтобы я смогла посмотреть профиль. Если я сама добавлю, Артём сразу решит, что дело в ревности.

— А дело не в ней? — щурится Морозов.

— Нет, — отвечаю твёрдо, хотя сама уже не так уверена. Сначала была не ревность, а обида из‑за того, что у Артёма от меня такая тайна. Но после его слов о ревности она, кажется, всё‑таки пробралась в сердце.

— Ладно, — кивает он. — Кого добавлять?

Так просто? Я‑то думала, придётся долго уговаривать, даже набросала мысленно список аргументов и готова была пустить их в ход.

— Елизавета Морковина, она у Артёма в друзьях. Если она спросит, зачем ты добавляешься, можно сказать, что перепутал её с кем‑то или…

— Скажу, что хочу познакомиться, — перебивает Морозов, приближая телефон к лицу. — Даже на маленьком фото видно, что она симпатичная.

Его слова слегка задевают и без того натянутые нервы, но я молчу, чтобы не выдать себя.

Лиза в сети, так что мы замираем, уставившись на экран телефона Морозова. Несколько мучительных минут — и наконец приходит долгожданное уведомление: заявка принята.

— Добавила! — Морозов расплывается в улыбке и тычет телефоном мне чуть ли не в лицо.

— Дай сюда, — выхватываю телефон. Руки дрожат от волнения. Открываю профиль и рассматриваю её во всех деталях. Она действительно красивая: длинные густые волосы, спортивная фигура. Пролистав несколько фото, замечаю, что она занимается танцами.

— Да‑а, — присвистывает Морозов. — Она красотка.

Не успеваю ничего ответить, как вздрагиваю от резкого звука — это звонит телефон. Артём.

— Он узнал, — шепчу я.

Морозов закатывает глаза:

— Боже, Николь, она добавила нас всего пару минут назад. Он не мог ничего узнать — это раз. Ты не сделала ничего криминального — это два. Выдыхай и бери трубку.

И правда. Чего я так перепугалась?

— Алло.

Морозов активно кивает и жестикулирует, своеобразно меня поддерживая.

К лицу приливает кровь:

— Ты доехала? Даже не написала, на моё сообщение не ответила. Я переживаю.

А я, пока проворачивала свой план с Морозовым, даже не видела, что он писал.

— Да, я уже дома.

— Чем будешь заниматься? — спрашивает Артём как ни в чём не бывало.

— Амелия уехала к сестре, так что я позвала Морозова. Будем фильм смотреть.

Тишина.

— Кого ты позвала? — по тону Артёма безошибочно угадывается недовольство.

— Морозова.

— Николь, мне не нравится, что ты одна в своей комнате будешь смотреть фильм с Морозовым.

— А что такое? Тебе можно дружить с девушками, а мне с парнями нельзя?— выпаливаю я таким резким, почти ядовитым тоном, что сама от себя в шоке. Но остановиться уже не могу. — И, в отличие от тебя, я ничего не скрываю, — говорю это и нажимаю «отбой».

По ошеломлённому виду Морозова понимаю: я только что превратилась в ту самую неадекватную, ревнивую девушку, которой так не хотела быть. Но раздражение настолько захлестнуло, что я молча беру его телефон и снова открываю страницу лучшей подруги моего парня.

Глава 32

Глава 32. Артём.

Наша первая ссора с Николь. И самое дурацкое, что теперь я вообще запутался, в чём причина.

Первое, о чём я подумал, это то, что она приревновала к Лизе. Но Николь сказала, что дело не в ревности, а в том, что я не поделился с ней воспоминаниями о лучшей подруге. И всё вроде бы логично: ей важно не прятать прошлое, а делать его частью нашего настоящего. Но потом… Потом она, зная, что Морозов когда‑то приглашал её на свидание, вдруг зовёт его к себе смотреть фильм.

Я ходил по комнате, сжимал кулаки, пытался рассуждать здраво, но здравый смысл куда‑то испарился. «Не может моя умная, рассудительная Николь сделать это из‑за простой обиды, — крутилось в голове. — Это стопроцентная ревность, которая затуманивает разум. Уж я‑то точно знаю, о чём говорю».

И вот я стою у дверей её общаги. Время позднее, посещения в такое время запрещены. Я хожу вокруг, вглядываюсь в окна, точно маньяк, и сам себе противен от этой беспомощности. Решаю позвонить Николь. Может, спустится. Или хотя бы выглянет в окно, чтобы я увидел её.

Достаю телефон и тут замечаю пропущенный звонок от Морозова. А следом смс: «Николь меня убьёт, но хочу, чтобы ты знал: фильм мы не смотрели. Попили чай, я ушёл».

На секунду мир будто снова встал на место. С души будто камень ушёл. Морозов всё ещё мой друг. И я рад, что он не стал утешать мою девушку после ссоры со мной. Не стал пользоваться моментом.

Но я уже здесь. И не уйду, пока не увижу её.

Звоню Морозову. Голос у меня, наверное, какой‑то загнанный, потому что он сразу спрашивает:

— Ты где?

— У общаги. И уходить не собираюсь. Помоги попасть внутрь.

Не знаю, удивлён ли он, но не задаёт лишних вопросов, а лишь коротко бросает:

— Стой там. Сейчас что‑нибудь придумаем.

Через десять мучительных минут он пишет адрес: дальний забор, внутренний двор, открытое окно на втором этаже. «Я тут», — прилетает следом.

Приходится перелезть через забор, пройти сквозь тёмный двор, где фонари горят через один, и найти то самое окно. Морозов машет оттуда.

Самым сложным оказалось забираться на козырёк запасного выхода. Руки скользят, сердце колотится где‑то в горле, а внизу бетон. Забрался, и тут сверху тянется рука, а за ней верёвка, похожая на канат.

— Держи, — кричит Морозов. — Тяни и подтягивайся. Тут недалеко.

Забираюсь, тяжело дыша, и наконец оказываюсь рядом с ним. Смотрю на него с этим своим «ну и как это вообще?» взглядом.

Он усмехается:

— Не ты первый, не ты последний кавалер желающий попасть к возлюбленной. Тут целая система. Хозяева комнаты своего рода пропускной пункт. За помощь и молчание берут едой. По нашему договору на утро их должна ждать коробка китайской еды.

Морозов проводит меня по коридору. Идём тихо, чтобы не попасться, прямо до дверей комнаты Николь. Морозов останавливается и кладёт руку мне на плечо:

— Дальше сам.

Я киваю. Он уходит, растворяясь в полумраке коридора, а я остаюсь перед этой дверью. Стучать? Просто войти, если не заперто? Или постоять ещё минуту, чтобы сердце перестало биться где‑то у самого горла?

Тяну руку, стучу тихо, но отчётливо.

Внутри слышатся шаги, а потом раздаётся тихий голос Николь:

— Кто?

В горле пересохло, но я отвечаю:

— Это я, Артём.

— Артём? — в её голосе звучат и недоверие, и удивление одновременно. — Ты как вообще сюда попал?

Щёлк — и дверь открывается.

Я делаю шаг вперёд, не думая о том, что сказать. Просто потому, что стоять по разные стороны двери мне больше невыносимо.

— Долго объяснять, — выдыхаю я и смотрю на неё, не зная, как поступить.

— Ладно, — тихо говорит она, насторожённо вглядываясь в коридор. — Заходи скорее, пока тебя никто не увидел.

Я проскальзываю внутрь и закрываю дверь. В комнате пахнет ванилью и чем‑то по‑домашнему уютным. На столе недопитый чай, рядом лежит книга, открытая на середине. Всё такое привычное, такое «Николь». А ведь я вижу её комнату в первый раз: мы всегда встречались только у меня.

— Что ты тут делаешь? — вновь спрашивает она. — Как… как ты сюда попал?

Её руки скрещены на груди, она держится на расстоянии — всё ещё обижена.

— Морозов помог. Не переживай, меня никто не видел. Я залез в окно на втором этаже. С помощью верёвки.

— Ты… что? — Николь распахивает глаза от ужаса. — Это же опасно! А если бы ты упал?

Она волнуется. От этого осознания внутри разливается тепло: я всё ещё ей не безразличен, даже несмотря на нашу ссору.

Делаю пару шагов к ней. Она пытается отступить, но идти некуда. Тогда я заключаю её в объятия и вдыхаю любимый запах её волос.

— Я так приревновал тебя к Морозову, что просто не находил себе места и сорвался к тебе. Прости меня. Мне следовало рассказать о Лизе, но я вообще не вспоминал о её существовании, когда мы были вместе. Иначе бы обязательно поделился, честно. Я не пытался намеренно скрыть факт её существования. И я правда не хотел тебя ранить… Я вёл себя как полный идиот.

Николь наконец обнимает меня в ответ, прижимаясь крепче, и я понимаю, что она принимает мои извинения.

— И ты меня прости, — шепчет она. — Я тоже вела себя как полная идиотка.

— Нет, не прощу, — говорю я, крепче сжимая её в объятиях. Она смотрит на меня с ошарашенным лицом и пытается выбраться, а я добавляю с улыбкой: — Только через поцелуи, которые залечат мои душевные раны.

Она перестаёт вырываться, и я наконец целую её, растворяясь в волшебстве момента. А потом всё меняется: её пальцы сжимают ткань моей футболки, и она отвечает с такой же жадностью, с какой я ищу её губы. Я глажу её по спине, она прижимается ко мне всем телом, запускаю руку под её футболку обнимая за талию, кожа нежная, горячая. Мы оба тяжело дышим, нам хочется большего. По крайней мере, мне совершенно точно хочется большего.

Мы опускаемся на кровать, но не спешим, будто оба боимся спугнуть этот миг. Оторвавшись от её губ, я покрываю её скулу, шею и ключицы дорожкой нежных поцелуев, её ресницы трепещут, и я позволяю себе прикоснуться к её груди, только тогда я понимаю, что она без нижнего белья, пульс ускоряется еще сильнее. Пальцы дрожат, я ласкаю её, глажу бедра, но боюсь сделать такой важный шаг дальше. Однако Николь неожиданно тянет меня за край футболки, и я помогаю ей снять её с меня. Её глаза затуманены дымкой страсти и я вновь припадаю к её губам, снимая и её футболку тоже. Её фигура выглядит умопомрачительно, Николь немного смущается, отводя взгляд, а я замираю, потому что понимаю: сейчас важно не торопиться. Я не знаю, готова ли она к большему, и не хочу, чтобы этот вечер стал для неё чем-то, о чём она потом пожалеет. Вместо этого я провожу ладонью по её волосам, убираю прядь с лица, смотрю в глаза и вижу в них ту смесь страха и желания.

— Ты в порядке? — шепчу я.

Она кивает, но тут же прячет лицо у меня на плече, будто стесняясь собственной смелости. Я улыбаюсь и вновь целую её, но не в губы, а в висок, стараясь вложить в этот поцелуй всю свою нежность, всю свою любовь к ней. А потом шепчу ей на ушко самое первое и самое правильное признание в любви.

Глава 33

Глава 33. Николь.

— Доброе, доброе, доброе утро! — прошептала я, уткнувшись носом в плечо Артёма. Проснуться в объятиях любимого, разве может быть начало дня лучше?

Вчера он сказал, что любит меня. Я ответила тем же. Воспоминания об этом грели душу, и я покрепче прижалась к нему, к его сладкому, ещё сонному теплу. Понежившись всласть, всё же решила приготовить завтрак. Выбраться из его железной хватки оказалось не так-то просто. Артём что-то неразборчиво пробубнил, но всё-таки разжал руки, позволив мне выскользнуть.

Спала я в его футболке, и, честно говоря, был огромный соблазн так и остаться в ней. Но кухня у нас общая, а встречаться с кем-то из соседок в футболке парня совсем не хотелось. Поэтому я всё-таки переоделась.

Не придумав ничего лучше, пожарила яичницу с сосисками, закрепив их зубочистками в форме сердца. Получилось мило, хоть и немного по-детски. Довольная собой, но слегка смущённая, я направилась обратно.

Артём уже проснулся. Он выглядел невероятно мило: лицо чуть припухло после сна, и оттого острые черты немного сгладились, делая его мягче и беззащитнее. Он приподнялся на локтях, склонив голову набок:

— М-м-м, завтрак прямо в постель?

— И не мечтай, — буркнула я скорее от смущения. — Завтракать строго за столом.

Поставила сковороду на подставку и принялась аккуратно выкладывать яичницу по тарелкам деревянной лопаткой. Для него выбирала самые ровные «сердца», стараясь не выдать, как сильно волнуюсь.

— Злюка, — фыркнул Артём, а потом, как ни в чём не бывало, спросил: — Где тут можно умыться?

Его вопрос застал меня врасплох. Я так старалась не выходить в его футболке, чтобы никто ничего не заподозрил, а он спокойно собирается идти умываться.

— Это плохая идея, — осторожно начала я. — Нельзя, чтобы тебя кто-то увидел.

— Да брось, я ведь и в туалет хочу, в конце концов, — улыбнулся он, вставая с постели.

Я невольно смутилась и отвела взгляд от его оголённого торса. Глаза забегали по комнате в поисках какого-нибудь решения.

— Николь, даже не думай предлагать мне справить нужду в бутылку, — сказал Артём, явно заметив, что мой взгляд задержался на полупустой бутылке из-под кока-колы.

— И не думала! — возмутилась я.

— Вот и славно, — хмыкнул он и проскользнул мимо, легко проведя ладонью по моей спине. От этого прикосновения по телу пробежала волна мурашек, мгновенно вернув меня к воспоминаниям о вчерашней ночи. Щёки вспыхнули.

А потом я резко обогнала Артёма и загородила ему дверь, не позволяя выйти. На его изумлённое лицо старалась не смотреть.

— Подожди, — я прислушалась, но в коридоре было тихо. Чуть приоткрыв дверь, выглянула — никого.

Артём по-доброму закатил глаза и протиснулся в коридор. И только тут я поняла, что футболку он так и не надел. Волнение нарастало с каждой секундой: вдруг кто-то из соседок выйдет прямо сейчас? Но вскоре он вернулся, и мои страхи остались за закрытой дверью.

— Видишь? — спросил он, обнимая меня за талию. — Мир не рухнул.

— Давай завтракать, — предложила я, стараясь говорить спокойно.

Артём уселся на стул и похлопал по коленям, приглашая меня сесть.

— Нет, спасибо, — отказалась я и хотела было опуститься на соседний стул, но он ухватил меня за руку, чуть подтянул к себе и усадил на колени. Я попыталась вырваться.

— Ну чего ты, как маленькая? — прошептал он. Горячий воздух от его дыхания коснулся моей шеи, заставив вздрогнуть и замереть. — Останься. Тут только мы. И я хочу прикасаться к тебе каждую секунду.

Слышать это было невероятно приятно, но смущение и стыд из-за собственного глупого поведения немного портили момент.

— Я стесняюсь, — пропищала я, и стыд обрушился на меня с новой силой.

Артём повернул меня лицом к себе и оставил на губах лёгкий, почти невесомый поцелуй. Потом улыбнулся и нежно прошептал:

— Тебе не нужно стесняться ни меня, ни своих чувств.

— Тогда перестань томно на меня смотреть и шептать нежности, — буркнула я.

— Никогда, — усмехнулся он.

Мы оба рассмеялись и наконец приступили к завтраку. Артём вовсю мне льстил, уверяя, что это самый вкусный завтрак в его жизни. Я понимала, что это просто лесть, но от этого становилось только теплее на душе.

Когда мы закончили, Артём предложил помыть посуду, но я всё ещё не хотела, чтобы кто-то его увидел. Поэтому забрала тарелки из его рук и направилась к двери. Он вызвался её открыть, и, когда дверь распахнулась, я едва не выронила всё из рук: на пороге моей комнаты стояла мама.

Глава 34

Глава 34. Артём.

Знакомиться с родителями твоего партнёра всегда волнительно. Но представьте себе картину, когда мама твоей девушки категорически против её отношений на момент учёбы, а потом застаёт тебя в комнате её общежития. Еще и без ведома вахтёра. А мне и представлять не надо.

Вчера вечером, с помощью Морозова, я по веревке пробрался к Николь, чтобы помириться. Вышло всё более чем удачно, так, что я остался у неё с ночёвкой. Утро обещало хороший день, Николь приготовила романтичный завтрак, я хотел помыть посуду, но она переживала, что кто-то увидит меня и каким-то образом узнает, что я тут не совсем, а если точнее, то совсем незаконно. Поэтому всё что я мог сделать, это не заставлять её нервничать лишний раз. Я вызвался хотя бы помочь ей открыть и придержать дверь. Вот только на пороге нас ждал совсем не приятный сюрприз — мама Николь. Догадался об этом я по испуганному выражения лица Николь и её последующий вопрос подтвердил мою догадку:

— Мама? Что ты тут делаешь?

Мама Николь не смотрела на дочь, она смотрела, вернее буравила взглядом — меня. Если глаза Николь — это чистая бирюза, то глаза ее матери точно застывший лёд, холодные и безэмоциональные. Короткая стрижка темно-каштановые волос, тонкие губы, черты лица острые, аристократические, в то время как у Николь они более мягкие, наверно, она больше похожа на отца, но та же форма бровей и точеный нос выдавали их родство.

— Здравствуйте. — поздоровался я.

— Здравствуйте, — ответила она, и наконец перевела взгляд на дочь, а после на посуду в её руке. Уверен, от её взгляда не укрылось, то, что набор посуды был парный.

— Неужели я могу проведать собственную дочь, — наконец ответила она Николь, проходя в комнату и осматривая её, словно пришла туда впервые.

— Можешь, конечно. — пролепетала Николь. Она тут же забыла о том, что собиралась сделать. Поставив посуду обратно на стол, она подошла ко мне, мы переглянулись. В её глазах явно читался страх.

Мама Николь, сняла пальто и прошла за стол. Всё это время в комнате стояла гнетущая тишина.

— Представишь нас?

Николь активно закивала, выдавая своё волнение:

— Да, мама, это Артём, мой одногруппник. Артём, это моя мама Алиса Эдуардовна.

— Очень приятно. — отозвался я, и хоть мне стало, немного неприятно, что Николь назвала мня лишь одногруппником, я не стал её поправлять, она скажет, когда посчитает нужным.

Алиса Эдуардовна не ответила, опустив взгляд на наручные часы.

— Позвольте поинтересоваться, Артём, что вы делаете тут в столь ранний час?

Николь хотела ответить за меня, но я мягко коснулся пальцем её ладони, так, чтобы этого не видела её мама.

— Вчера я остался ночевать у друга, — начал я, — а утром решил зайти поздороваться с Николь, перед тем, как уеду домой. Николь готовила завтрак, и я имел наглость напроситься разделить его с ней.

Мама Николь кивнула, похоже мой ответ устроил её больше, чем то, что она накрутила себе в голове. А ведь накрутила наверняка верно, но я не хотел подставлять Николь.

— Значит вы не только одногруппники, но еще и друзья?

Я уже хотел подтвердить, но тут моей руки коснулась Николь. Она посмотрела мне прямо в глаза, а потом кивнула, словно убеждая саму себя в правильности выбранного решения.

— Это не так. — сказала Николь.

Алиса Эдуардовна вопросительно посмотрела на дочь:

— С недавнего времени мы с Артёмом встречаемся.

Мама Николь отвела взгляд, поправляя пальцами идеально лежащий ремешок часов.

Мы молчали, ожидая её слов. Я одобряюще взял Николь за руку скрестив наши пальцы, на что она подарила мне слабую, но искреннюю улыбку.

— Артём, не сочтите за грубость, но мне бы хотелось поговорить с дочерью наедине. С вами, мне, конечно, тоже хочется побеседовать, но думаю этот разговор можно отложить до следующей встречи. — обратилась ко мне Алиса Эдуардовна.

Я посмотрел на Николь, не хотелось оставлять её одну, но она одобряюще кивнула.

— Буду рад увидеть вас снова. До свидания. — отозвался я, взял куртку и вышел. Николь вышла со мной в коридор и прошептала:

— Иди до Морозова, пусть он выйдет с тобой, так безопаснее.

Я крепко обнял её на прощание:

— Могу остаться…

— Не нужно, я должна решить этот вопрос сама. — серьезно ответила она.

Поэтому я улыбнулся и поцеловав её в руку ушёл, оставив Николь поговорить с мамой наедине. И хотя я волновался за то, как пройдёт этот разговор, но Николь права, первый откровенный разговор должен состояться без меня.

Глава 35

Глава 35. Николь.

На мгновение я замерла, положив руку на ручку двери и не решаясь потянуть её. Впереди ждал неприятный разговор с мамой: она буквально застала меня в комнате с парнем, о существовании которого даже не подозревала. И пусть я не сделала ничего плохого, тревога уже вовсю хозяйничала на душе, сплетаясь в тугой узел где‑то под рёбрами.

Войдя в комнату и встретившись взглядом с мамой, я почувствовала, как последние крупицы решимости тают без следа. Подойдя к столу, я схватила посуду — хотелось хоть на несколько минут оттянуть разговор. Но мама мягко, но настойчиво коснулась моей руки своими холодными пальцами:

— Давай сначала поговорим.

— Ладно, — спокойно ответила я, изо всех сил стараясь не выдать волнения. Посуда со звоном опустилась обратно на стол.

Повисла тишина — тяжёлая, звенящая.

— То, что сказал твой… хм… молодой человек, это правда?

Артём соврал, но сделал это, чтобы защитить меня. Значит, и мне придётся солгать.

— Да. А почему ты сомневаешься в его словах? — спросила я, пытаясь звучать уверенно.

Мама проигнорировала мой вопрос и тут же задала следующий:

— Это тот парень, что писал тебе комментарии? Тот, о котором ты говорила, чтобы я не беспокоилась?

Она запомнила. Ну конечно. Увиливать не имело смысла — я молча кивнула.

Мама выдержала драматичную паузу, а потом тяжело вздохнула, глядя мне прямо в глаза:

— Ты соврала мне насчёт проекта по психологии. Всё это время ты не училась, а развлекалась с ним, — вынесла она свой вердикт.

— Нет, — выдохнула я и опустилась на кровать, чувствуя, будто земля уходит из‑под ног. — Я не врала. Мы действительно работали над экспериментом целый месяц. И только в конце поняли, что нас тянет друг к другу. Поэтому теперь мы встречаемся.

— А как же учёба? — резко выпалила мама, поворачиваясь ко мне. Её сдержанность рассыпалась.

— Да при чём тут учёба? — вспыхнула я.

Она покачала головой:

— Я против ваших отношений. Ты должна перестать общаться с ним, пока не закончишь университет. Только тогда я буду спокойна за тебя.

Это был какой‑то абсурд. Раньше я столько раз прокручивала в голове этот диалог: на каждый её выпад отвечала сдержанно, рассудительно, подбирала аргументы. Но в реальности держать эмоции под контролем оказалось невыносимо сложно.

— Это моя жизнь! Я совершеннолетняя и сама могу решать, с кем встречаться.

— Да что ты говоришь? — горько усмехнулась мама. — Думаешь, ты такая умная? В твоём возрасте я тоже считала себя умной… И что в итоге? Я испортила себе жизнь, связавшись с твоим отцом. И не позволю тебе повторить те же ошибки.

— Но я не ты! — возмутилась я, и собственный голос прозвучал неожиданно громко, будто прорвался сквозь все заготовленные спокойные фразы.

Мама покраснела, а выражение её лица стало таким, словно я влепила ей звонкую пощёчину. Она встала, нависая надо мной, и в этой позе было столько обиды и упрямства, что комната будто сжалась, став теснее.

— Да, ты не я. Но ты всего лишь молодая, наивная девушка. Ты можешь злиться на меня, обижаться на якобы несправедливое отношение к тебе, но в итоге именно ко мне ты прибежишь, когда всё пойдёт крахом. Когда твой Артём…

Я не дала ей закончить, резко поднявшись с кровати — так резко, что даже сама испугалась собственной решимости:

— Достаточно. Всё сказанное — это твои личные страхи, не имеющие ко мне никакого отношения. То, что у тебя не сложилось с отцом, вовсе не означает, что меня ждёт та же судьба.

— Не имеющие к тебе никакого отношения? — Мама заметалась по комнате, бросая на меня яростные взгляды, словно загнанный зверь, которому некуда бежать. Я пыталась сохранить спокойный вид, хотя внутри всё клокотало от злости и страха — они смешивались, обжигая.

— Ты уже начала мне врать! И это началось с появлением Артёма. И поверь, — она указала на меня пальцем, голос её дрожал, но в нём звенела сталь, — это только цветочки. Дальше будет хуже. Ты не видишь, как он на тебя влияет.

Я покачала головой, стараясь говорить ровно:

— Я не вру. Я просто не рассказывала тебе о нём, потому что знала: ты не услышишь. Ты смотришь на него и сразу видишь только плохое — всё из‑за воспоминаний об отце. Но он другой. Он… важен для меня, а я для него.

— Важен? — горько усмехнулась мама, останавливаясь посреди комнаты. Её плечи опустились, но взгляд оставался острым, будто она всё ещё пыталась отыскать в моих словах хоть крупицу той послушной девочки, какой я была раньше. — Ты даже не понимаешь, что это значит — быть важной. Важный человек не заставляет тебя прятаться и выдумывать оправдания.

— Он и не заставлял. Это я так решила, — тихо, но твёрдо повторила я.

Мама посмотрела на меня, и в её глазах заблестели слёзы. Я испугалась: мама редко плакала, и только по самым серьёзным поводам. Слеза скользнула по щеке, и она, будто смутившись собственной слабости, поспешно села на стул, уронив голову на ладонь.

— Мам? — я подошла и опустилась перед ней на колени, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого непривычного, почти пугающего зрелища. — Ты чего?

— Я всегда думала, что буду твоей опорой, — прошептала она, не глядя на меня, будто говорила не со мной, а с какой‑то своей, давней надеждой. — Что буду тем самым человеком, к которому ты придёшь, несмотря ни на что, зная, что тебя поддержат и помогут. А что я вижу сейчас? Я потеряла тебя, потеряла нашу связь. Ты не рассказала про Артёма, потому что знала, как я отреагирую. И ты была права.

От этих слов у меня перехватило дыхание, насколько больно их было слышать.

Мама наконец подняла глаза. В них читалась усталость, в которой смешались и горечь, и раскаяние.

— Ничего ты не потеряла, ты всё ещё самый дорогой для меня человек. Просто ты пока не была готова принять Артёма.

— Потому что боюсь. Боюсь, что ты повторишь мои ошибки. Боюсь, что тебе будет больно. И вместо того чтобы просто быть рядом, я становлюсь тем самым человеком, от которого хочется что‑то прятать.

Я осторожно взяла её холодную руку в свои:

— Прошу тебя довериться мне…нам. С учёбой у меня всё отлично, и ты можешь это проверить, зайдя на портал или поговорил с куратором. Тебе не стоит волноваться.

Мама крепко обняла меня, и мы просидели так несколько минут, а потом она вдруг попросила:

— Расскажи мне про него, — попросила она, глядя мне прямо в глаза. — Не то, что ты хотела сказать, чтобы всё выглядело прилично. Расскажи, какой он. Что в нём такого, из‑за чего ты готова спорить со мной.

— Он не идеален, — начала я, и впервые за весь разговор на губах появилась лёгкая улыбка…