Read the book: «Валентина»

© Саянова В. В., 2018

© Издательство «Скифия», 2018

* * *

Посвящается моему любимому внуку Василию

Не все вернулись с поля боя…

Удивительное свойство памяти… Недалече 89 лет, а все помнится до мелочей – сердечко екает, когда вспоминаю все, что происходило, такое не забывается. Да, легло все пережитое в душу, да так навеки в ней и осталось. С чувством искренней благодарности обращаюсь ко всем, кто так или иначе участвовал в подготовке к изданию книги. Приношу особую благодарность первым читателям моей рукописи: дочери Оле, внуку Василию, нашим друзьям, весьма положительно ее оценившим и тем самым воодушевившим меня на дальнейшее оформление сих воспоминаний.

Вступление

 
Каждый пишет, как он слышит,
Каждый слышит, как он дышит,
Как он дышит, так и пишет,
Не стараясь угодить.
 

Булат Окуджава

Непреодолимое желание моего внука Василька¹ узнать о том, как мы с дедушкой жили во время Великой Отечественной войны, чем занимались, будучи одиннадцати- и двенадцатилетними подростками, раз за разом заставляло меня восстанавливать в памяти события давно минувших дней. Встречаясь с нами, он всегда просил поведать о тех временах. Его детское воображение поражали рассказанные мной случаи из далекого грозного прошлого. Он постоянно интересовался тем, как некоторым из нас удалось выжить в тех неимоверно сложных и опасных ситуациях, а повзрослев, сказал, что мне нужно рассказать об этом миру и написать книгу – настолько моя жизнь была невероятна.

Мне и самой вдруг показалось, что не должны события тех страшных, грозных лет уйти со мной в небытие. Если моим близким это интересно, то, может быть, и другим будет любопытно посмотреть на некоторые страницы справедливой Великой бит вы советского народа с фашистскими захватчиками глазами бескомпромиссного очевидца.

Кроме того, мной руководило желание выполнить определенную миссию: еще раз вспомнить о людях, которые в те годы были рядом со мной, пытались внести свой вклад в общее дело разгрома гитлеровской клики, но не дожили до Великой Победы нашего народа. В числе тех, кто мужественно боролся с фашистским отродьем, были мой дядя, Алексей Макарович Цокур², и его жена, Екатерина Васильевна Бутенко³. Они были одними из организаторов подпольного движения в тылу врага, в Днепропетровской области (Новомосковск, Украина), временно оккупированной немцами. Е. В. Бутенко погибла в застенках гестапо, А. М. Цокур пустил себе пулю в висок, когда его выследили немецкие прихвостни – полицаи бандеровского разлива.

Документы, находящиеся в Новомосковском историко-краеведческом музее⁴, подтверждают деятельность Синельниковского и Новомосковского подполья⁵ (об этом нам сообщил его директор) – если они до настоящего времени уцелели и не были уничтожены при режиме Ющенко и его последователей. Некогда рядом со зданием того же музея предполагалось установить памятник А. М. Цокуру, но этого не произошло. Тем не менее на доме, где мы проживали с дядей (Новомосковск, ул. Рабочая, 10), установили мемориальную доску. Все это еще раз подтверждает идею Василька предать бумаге пережитое.

Иногда мне задают вопрос, почему я и моя покойная мама⁶ не являемся ветеранами войны? На него есть ответ. Директор Историко-краеведческого музея⁷ в письме к маме говорил, что, по его мнению, мы заслуживаем званий ветеранов ВОВ и нам следует заняться оформлением документов. Но, когда в разговорах моих тетей и знакомых начинали усиленно обсуждаться материальные аспекты, «льготы», которыми пользуются участники ВОВ, меня покидало желание что-то предпринимать, так как это уже походило на сделку. Мой поступок можно расценивать как угодно, но я так чувствовала – и все. В это же время стали известны и другие обстоятельства, касающиеся нашей безопасности, которые заставили серьезно задуматься о том, стоит ли этим заниматься. О них я расскажу позже.

Хочу сразу же сказать, что все описываемые мной ситуации, поступки, какими бы невероятными они ни показались читающему эти строки, не приукрашены и правдивы. В противном случае нечего было бы и браться за это дело. Мне и самой теперь трудно осознать, что, побывав в эдаких переделках, я осталась в живых. Как тут не поверить во Всевышнего?

Довоенное детство

Прежде чем приступить к изложению событий военных лет, вкратце поведаю о довоенном житье-бытье.

Наша семья жила в Днепропетровске по ул. Октябрьская, д. 3, в самом живописном и в историческом отношении интересном месте города. Одной из достопримечательностей района была Октябрьская площадь с расположенным на ней Спасо-Преображенским собором, заложенным Екатериной II в 1787 году. Завершено строительство было в 1875-м. По замыслу архитектора, он должен был быть в несколько раз больше собора Святого Петра в Риме, но война России с Турцией не позволила осуществиться этим планам. В советское время здесь находился музей религии и атеизма, и службы с 1930 по 1938 год не велись.

Наша улица как бы являлась одной из сторон площади. Рядом с домом находилось трехэтажное здание медицинского института, где работал мой папа⁸, а в конце квартала на углу так называемый «дом профессоров», в котором действительно проживала профессура высших учебных заведений, расположенных в этом районе. По обе другие стороны площади находились Фармацевтический и Горный институты. В первом учились мои мама и тетя и тоже преподавал папа. Перед фасадом Горного института возвышалась величественная, во весь рост, бронзовая фигура Екатерины II. Очевидно, папе предоставили квартиру в таком привилегированном районе потому, что уже в молодом возрасте он снискал славу лучшего преподавателя высшего учебного заведения.

Днепропетровск. 1940 год. Слева направо: я в возрасте 11 лет, Цокур М. М. (моя мама), Бутенко Е. В. (тетя), Клименко В. Г. (отец), Тамара Клименко (сестра), Цокур А. М. (дядя)

В одном из таких одноэтажных домов с чудесным двором, который изобиловал цветочными клумбами и разными фруктовыми деревьями, неустанно опекаемыми профессором Василием Степановичем Балабановым, в однокомнатной квартире проживало наше семейство. Оно состояло из пяти человек: папы, мамы, сестры, бабушки и меня. Комната была довольно большого размера, что позволяло при необходимости предоставлять ночлег обучающейся в институте тете Оксане⁹. Когда понадобилось выручить не имеющего пристанища папиного друга по обучению в мединституте, дядю Степу, вопрос решили очень просто. Из нескольких «позаимствованных» рекламных щитов на скорую руку соорудили перегородку, и у дяди Степы появилось жилье. Как говорится, «в тесноте, да не в обиде». Наша семья была гостеприимной и очень веселой.

Спасо-Преображенский собор. 2013 год. Днепр (бывший Днепропетровск)

Горный институт (ныне – Национальный технический университет «Днепровская политехника»). 2014 год. Днепр (бывший Днепропетровск)

Завкафедрой биохимии Днепропетровского фармацевтического института Василий Гурьевич Клименко с группой студентов. 1939 год. Днепропетровск

Памятник Екатерине II в Днепропетровске (утрачен в 1941 году)

Слева направо: моя мама Мария Макаровна, тетя Дора, бабушка Мария Климовна с тетей Оксаной на коленях. 1919 год. Голубовка

Излюбленным местом для прогулок у нас был лучший в городе парк им. Т. Г. Шевченко, расположенный совсем недалеко от дома. Мы часто в выходные дни всей семьей долго гуляли, любуясь видом аллей, вековых серебряных елей, искусно созданных цветочных клумб. Глаз нельзя было оторвать от открывающейся панорамы могучего Днепра – парк был расположен на Днепровских кручах. Зимой мы частенько со школьными друзьями катались с них на санях. Занятие не только интересное, но и рискованное – после одного такого выхода, к счастью завершившегося благополучно, нам надолго пришлось прекратить наши катания.

Я училась в 67-й школе, рядом с домом. Она считалась лучшей в городе. Неподалеку находился особняк секретаря днепропетровского обкома партии Л. И. Брежнева, и где-то здесь же проживал редактор днепропетровской областной газеты. В общем, местечко знатное. В школе работало большое количество кружков, где ученик мог выбрать себе дело по способностям и вкусу. Был огромный, прекрасно оборудованный спортивный зал, просторные светлые классы и замечательная учительница Ева Моисеевна – строгая, подтянутая, не очень улыбчивая, спокойная и, главное, справедливая.

За все четыре года обучения не помню, чтобы она повышала голос, чтобы в классе кого-то обижали или дразнили. Ева Моисеевна обладала особым даром не делить учеников на плохих и хороших, приклеивая ярлыки, чем добивалась создания в классе атмосферы дружбы и взаимной выручки. Просто более успешные ученики помогали осваивать знания менее понятливым, и воспринималось это как норма, без всяких обид.

Кроме Евы Моисеевны, у нас были прекрасные учителя физкультуры и военного дела, а также любимый пионервожатый Савва, организатор всех школьных мероприятий. Уроки физкультуры я очень любила и считалась лучшей ученицей. А вот о втором учителе особый рассказ. Начну с того, что он пользовался у учеников огромным авторитетом и любовью, очевидно, не только в силу своей обаятельности как личности и умения поддерживать с нами контакт, но и потому, что темы уроков были злободневны. Уже тогда во всем – в обстановке в школе, разговорах дома, во дворе – чувствовалась предвоенная напряженность, всюду витал дух предстоящих событий. И мы серьезно воспринимали то, чему он старался нас научить.

Днепропетровск. 1940 год. Наш третий класс. Сидят (слева направо): четвертая – я, Валентина Клименко, пятая – Лида Киперман, шестая – Галя Брежнева. Третий ряд (снизу, слева направо): седьмой – пионервожатый Савва, девятая – Оля Логвиненко, в центре – учительница Ева Моисеевна

Он приходил в класс, развешивал красочные плакаты, рассказывал об изображенных на них разных типах бомб и другом вооружении, а потом заставлял нас все повторять. Очень детально объяснял, как правильно ползать по-пластунски, и каждый должен был проползти по полу. Особенно подробно учитель рассказывал, как быстро и правильно надевать противогаз. Последнее вызывало у меня большую тревогу. Я волновалась о том, как в случаи необходимости можно будет заставить мою маленькую четырехлетнюю сестру Тамару надеть противогаз? Мне, большой, и то неприятно. Ведь за нее никто не сможет этого сделать, так как противогаз – средство индивидуальной защиты. Я с усердием все повторяла и заслуживала одобрение учителя.

Думала ли я, что на этих уроках мне нужно быть внимательной, как никому другому? В трагическую минуту школьные знания позволили мне спасти себя и находящихся рядом людей от неминуемой гибели.

В моем классе учились дети известных людей: Галя, дочь Леонида Ильича Брежнева, и Лида Киперман, дочь редактора газеты «Днепропетровская правда». Я с ними дружила и даже помогала Гале по учебе. Очевидно, учительница попросила меня заниматься с ней потому, что мы жили практически рядом.

Дополнительные занятия с Галей проходили в особняке Брежневых, который располагался рядом со школой. С отцом девочки я никогда не встречалась, но маму хорошо помню, так как всякий раз она встречала и провожала меня. Иногда мы вместе пили чай и ели фрукты, мама сервировала стол сама, не привлекая никого из посторонних. Очень хорошо помню, что меня поражало в их доме – везде ковры с пушистым высоким ворсом. Ступаешь – и нога полностью утопает в приятной мягкости, а у мамы яркие комнатные туфли с острыми, загнутыми кверху носами, она одета в длинный до пола халат из блестящей яркой ткани. Лицо строгое, не выражающее никаких эмоций, неразговорчива, официальна, меньше всего похожа на заботливую маму. Очень странно было ощущать такую безжизненную обстановку, ведь мне было невдомек, в каком доме я нахожусь, да и близкие абсолютно не реагировали на мои визиты в дом столь высокой персоны. В памяти всплывают какие-то отрывки из папиных рассказов о встречах с Л. И. Брежневым. Он отзывался о нем в своей манере, как об отличном мужике. На этом мои познания заканчивались.

С Галей и Лидой в классе я тесно общалась, мы часто обменивались бутербродами. У них был белый хлеб с колбасой, у меня – серый, с запеченной с салом яичницей. Тогда ни белого хлеба, ни колбасы в нашем доме не было, эти продукты в обычных магазинах отсутствовали, вот и исхитрялась бабушка¹⁰ готовить такие бутерброды. Помню, как они мне надоедали, и я часто приносила их обратно домой, за что получала нагоняй. Но Лиде с Галей эта еда нравилась, и я не возражала, когда мне предлагали обмен. А еще в столовке можно было купить кусочек заржавленной селедки, от которой Лида с Галей были без ума – никогда такого не ели.

Однако дружба с этими девочками ограничивалась только школьным временем. Во внеклассных мероприятиях они не участвовали: ни в просмотре кинофильма с его обсуждением, ни в походе возглавляемого мной пионерского отряда на лыжах, ни в катаниях на санях с Днепровских круч. И, надо сказать, много теряли. Чего только стоил поход на водоочистительную станцию, который мне удалось организовать через работающего там отца моей близкой подруги Оли Логвиненко! Ее папа показал нам самые сокровенные места, доступ к которым для посторонней публики был ограничен. Картина необычайная. С высоты перед нашим взором предстали огромные резервуары со спокойной и бурлящей водой. Все это сопровождалось громкими звуками низвергающихся откуда-то струй. Казалось, будто ты попал в какой-то нереальный мир, словно тебя затягивает в глубину. Увиденное произвело на меня очень сильное впечатление. Это запомнилось на всю жизнь – с тех пор мне не нравилось находиться в воде, плавать рядом с искусственно сооруженными строениями типа железобетонных волнорезов на море. С некоторой опаской, но с интересом я заплывала в гроты, так как они были натуральными, созданными самой природой. А в тот момент, на водоочистительной станции, я думала о том, как не люблю заглядывать в глубокие колодцы с водой, когда гощу у бабушки и дедушки в деревне.

Никого особенно отсутствие Гали и Лиды на внеклассных мероприятиях не заботило. У них была своя жизнь, а члены возглавляемого мной пионерского звена были довольны тем, как мы проводили внешкольное время. Так в добром согласии в мае 1941 года мы закончили четвертый класс и настроились на каникулы. Только несколько лет спустя, после окончания Великой Отечественной войны, судьба чуть было не свела нас с Галей – мы жили в Кишиневе рядом, учились в одном университете, о чем я узнала от сокурсницы Гали, которая по ее просьбе должна была организовать нашу встречу на одном из университетских вечеров. Я училась на химическом факультете, Галя – на филологическом. Узнала обо мне она, очевидно, через дочь секретаря Черновицкого горкома партии М. К. Долгого, Рину, – с этой семьей мы были знакомы и много общались с Риной на почве увлечения балетом.

Но когда в разгар танцевального вечера в дверях помещения появилась девушка в откровенно декольтированном синем платье, увешанная бриллиантами, в которой я должна была узнать Галю, я попросила меня не называть. Слишком большой был контраст между ею и остальной студенческой публикой, главным образом фронтовиками, одетыми в видавшую виды военную форму. Это был человек совершенно из другой жизни, не задумывающийся о том, в какой среде он находится. Все во мне запротестовало, нам не о чем было с ней говорить. Сейчас, по прошествии многих лет, я, возможно, поступила бы по-другому, но тогда были слишком свежи воспоминания обо всех невзгодах и трагедиях военного времени. Я стояла выше этих неуместных нарядов и драгоценностей. Приди она в более скромном виде, мне бы наверняка захотелось с ней пообщаться, тем более у нас было что вспомнить – самые прекрасные школьные времена… Казалось бы, принимая в расчет ее социальный статус, следовало бы поступить по-другому, но я не смогла. И только позже поняла, что сделала правильно. Однако возвратимся к временам довоенных лет.

Днепропетровск. Май 1941 года. Я, папа, мама, сестра Тамара

Днепропетровск. 1941 год. Я и сестра Тамара

Май, 1941 год. Вот и окончен четвертый класс. Расстаемся со своей учительницей Евой Моисеевной. В пятом будут новые преподаватели по отдельным предметам. Будут… Тогда никто не ведал, что это последний мирный месяц, хотя тревожные ощущения уже изрядное время владели душами простых людей, отнюдь не имеющих отношения к военным делам. Мужчины нашего двора, как обычно, собираясь после трудового дня за садовым столом «забить козла»¹¹, все чаще обсуждали новости прессы о взаимоотношениях между нашей страной и Германией, в которых не видели ничего хорошего. Я предположить не могла, что со школой встречусь только через несколько долгих, суровых, полных опасностей лет (четыре года и три месяца), совсем в другом месте, вдали от моего родного города Днепропетровска, – чудом уцелевшая, повзрослевшая, очень самостоятельная, побывавшая в страшных переделках шестнадцатилетняя девушка.

Все это свершится позже, а сейчас – конец учебы, каникулы. Веселые и счастливые, мы думаем о том, как проведем лето, чтобы, встретившись осенью в школе, поведать друг другу о чем-то интересном. Папа планирует после окончания приема экзаменов у студентов нашу очередную поездку на Алтай. Такие путешествия мы совершали ежегодно. До этого я уже побывала во многих местах страны: Мурманске, Ленинграде, Москве, Севастополе, Киеве, Бердянске, Алма-Ате… Перед предполагаемой поездкой с папой меня пригласили погостить к себе тетя Дора¹² с мужем, дядей Тарасом¹³, в село Кулебовку¹⁴, которое находилось в 30 километрах от Днепропетровска. Они там учительствовали, тетя преподавала в школе математику, дядя – географию.

Так начиналась война

Приступая к повествованию о самом трагическим периоде моей жизни – начале войны и временной оккупации немецкими захватчиками наших родных мест, – еще раз акцентирую внимание на том, что мне было очень важно показать события и участвующих в них людей такими, какими запечатлела их моя память. Хотелось бы, чтобы читатель мог взглянуть на войну и послевоенное время глазами двенадцати-шестнадцатилетней девочки, которой я тогда была.

Утро, 22 июня 1941 года, воскресенье. Я уже проснулась, однако выбираться из постели не тороплюсь, жду, когда зашевелятся взрослые, предвкушаю очередную поездку на велосипеде с дядей Тарасом. В городе поездки ограничены тротуаром, а здесь – раздолье! Дядя ведет велосипед, а я сижу на раме или на багажнике, крепко вцепившись то ли в руль, то ли в него (к великому сожалению, второго велосипеда нет, хотя я обучена езде на нем). Следует крепко держаться, так как дядя любит быструю езду и устраивает всевозможные сюрпризы на глазах у обеспокоенной тети.

Наконец все собрались за столом, завтракаем. Дядя включает радиоточку, раздается громкий, торжественно-тревожный голос диктора Левитана, произносящий зловещие слова: «Войска гитлеровской Германии без предупреждения пересекли нашу границу – началась война». И мое веселое настроение вмиг улетучивается, можно сказать, на целых четыре с лишним года. К этому времени фашистская авиация успела начать бомбежки нескольких городов и война уже более пяти часов шла на нашей земле. Я в полном смятении: как же так, ведь все считали, что если война и начнется, то враг будет разбит на его же территории – об этом говорил даже военрук в школе. Ох, девочка, тебе еще не раз предстоит удивляться многому, в частности готовности Красной Армии противостоять внезапному, молниеносному вторжению гитлеровских оккупантов в наш город.

Мы решаем немедленно отправиться на железнодорожную станцию и первым же поездом вернуться домой, в Днепропетровск. Уехать оказалось не так просто, в одночасье все вокруг неузнаваемо изменилось. На вокзале невообразимая суматоха, неразбериха. Толпы обезумевших от страха и неизвестности людей кидаются то в одну, то в другую сторону в надежде заполучить хоть какую-то полезную информацию, но все тщетно. В кассах, естественно, никаких билетов нет, все они давно раскуплены, теперь каждый устраивается сам по себе, по принципу «спасайся, кто как может». Наконец появляется наш поезд. О проверке билетов не может быть и речи, поэтому наличие или отсутствие их у пассажиров в расчет не принимается. Проводники пытаются запихнуть в вагон как можно больше народа, так как на сегодня это единственный и последний уходящий в нашем направлении поезд – что будет завтра, ни одна живая душа не ведает, возможно, это вообще последний поезд, которому суждено по мосту пересечь Днепр.

Люди в полном неведении, нет никакой информации, кроме разговоров о том, что немцы бомбят Днепропетровск. А там ведь мост через Днепр! Решаем во что бы то не стало погрузиться, и нам удается протолкнуться в переполненный вагон медленно двигающегося состава. В такой чрезвычайно стрессовой ситуации дядя и тетя проявляли удивительное спокойствие и благоразумие, они не поддавались общей панике, что и на меня действовало умиротворяюще. Чуть позже в различных, казалось бы, безвыходных ситуациях такой же мой настрой часто спасал не только мою жизнь, но и жизнь близких. В будущем мне еще предстоит побывать в этих местах, став очевидцем агонии отступления гитлеровцев и победоносного шествия наших прославленных Т-34 по улицам с. Кулебовки. Но до этого надо пережить долгие четыре с лишним года, полные потерь человеческих жизней, лишений, страхов и ужасов.

Возвращение домой было малорадостным – угрюмые, тревожные, растерянные лица. Мама на нервной почве потеряла возможность самостоятельно двигаться и оказалась прикованной к постели. Началась эвакуация многих учреждений города, в том числе Фармацевтического института, в котором работал папа. Руководство института (директор Волынская Мария Борисовна) поручило папе подготовить оборудование к эвакуации, а затем сопровождать эшелон до Ташкента. Начали собираться и сотрудники института, в том числе наша семья. Количество вещей, которые разрешалось взять с собой, было строго ограничено. Помню, весь багаж уместился в один большой кожаный чемодан и какие-то узелки, все было готово к отъезду… Но покинуть город нам не удалось.

Директриса, узнав о состоянии мамы, отказала моему отцу в эвакуации семьи, мотивируя свое решение тем, что его жене понадобится лежачее место. Никакие папины попытки переубедить начальство ни к чему не привели – несмотря на то что в семье был малолетний ребенок. Папа был возмущен до предела: эта женщина, отказавшая ему в эвакуации семьи, на глазах у изумленной публики грузила в отдельный вагон весь свой домашний скарб вплоть до вазонов с фикусами. Как стало потом известно, такие безобразия в то лихое время творились не только в этом институте.

Нелестные отзывы о директрисе как о человеке довольно неприятном, я слышала и раньше (моя тетя Оксана была студенткой этого вуза), но ее поступок по отношению к нашей семье был ниже всякой критики. В тот момент все мы, в том числе и папа, верили в то, что великий Днепр станет для немцев непреодолимой преградой и наши войска не допустят их скорого дальнейшего продвижения и захвата Днепропетровска. Поэтому у папы оставалась надежда, что, доставив оборудование до места назначения, он сможет возвратиться за семьей. Последнему не суждено было сбыться, так как этот эшелон с оборудованием был последним, который пересек Днепр, – затем мост был взорван нашими подрывниками.

Потом, при встрече после четырехлетней разлуки, папа вспоминал, что, уже расставшись с нами и находясь в удалявшемся от Днепропетровска поезде, думал о том, как вернется к семье. Он верил, что в ближайшее время немецкая военная машина будет остановлена и необходимость эвакуации исчезнет. Когда он поделился своими мыслями с военным, сопровождавшим эшелон в Ташкент, тот был немногословен и сказал: «Гурьич, смотри, мы переезжаем Днепр, и как только достигнем противоположного берега, мост будет взорван. Мы последние, кто покидает город». Это и произошло прямо на папиных глазах. Тогда он понял, что обстановка гораздо серьезнее, чем всем нам доселе представлялась. И мысли о возвращении следует, как он выражался, «похерить».

Итак, папа уехал, а мы с неподвижной мамой, пожилой бабушкой и четырехлетней сестрой Тамарой остались. Для всех начиналась неизвестная, трудная, совсем непривычная другая жизнь. Кто в ней уцелеет, окажется победителем или побежденным – покажет время. Тем не менее надо не теряться и приложить все усилия, чтобы оказаться в числе первых.

Вскоре мы стали очевидцами того, что происходит с нашими войсками. Картина была угнетающая и безрадостная. Мимо нашего дома тянулась вереница отступающих красноармейцев. Днем, а иногда и ночью в каком-то хаотичном беспорядке передвигались изможденные, с отрешенными лицами, в пропитанных потом пыльных гимнастерках солдаты. Иногда обращались к нам с просьбой дать попить водицы, и мы наперегонки бежали за водой, чтобы хотя бы так им помочь. Говорить о куске хлеба не приходилось, так как такового у нас в наличии не было, и они, конечно, об этом знали. Немецкие оккупанты, как потом оказалось, такой скромностью не отличались и воровали все, что, как говорится, плохо лежит, – хотя то, что имелось, было малосъедобным. Так, однажды солдат «победоносной» армии стащил прямо с горячей плиты приготовленные бабушкой лепешки из мерзлых очисток картошки. Но сейчас речь идет о наших солдатиках.

До сих пор стоит перед глазами гнетущая картина: некоторые военные, раздобыв где-то велосипеды (а может, им их выдали вместе с оружием и обмундированием), пытаются с ними совладать, но у многих ничего не выходит. Они не могут усидеть и, не сделав педалями ни единого оборота, падают. А ведь умение передвигаться таким образом существенно бы им помогло. Мне, двенадцатилетней девочке, умеющей ездить на велосипеде для взрослых «через раму», было горько и обидно за нерадивых взрослых мужчин. Мы еще не знали всей трагедии того, что произошло на западных рубежах нашей Родины, но, глядя на беспомощных отступающих солдат, понимали: защищать нас некому. Тем не менее мы свято верили, что положение это временное и серьезной преградой врагу станет наш могучий Днепр – вот здесь немцы и найдут свою гибель.

Оккупация

Надежда на чудо рухнула, когда по прошествии нескольких суток средь бела дня 26 августа 1941 года мы увидели на улице у наших домов сытых и довольных собой солдат в немецкой форме, лихо проезжающих на мотоциклах, ухмыляющихся, явно подвыпивших, распевающих веселые песенки на чужом языке (до сих пор помню их характерное маршевое звучание). Какой контраст с нашими военными, которых мы видели несколько дней назад! Происходящее казалось ожившей кинолентой: появлению немцев не предшествовало ни единого выстрела, была полная тишина… Лично мне все представлялось театром абсурда, вызывало чувство абсолютной нереальности, и в голове вертелось: «Так быть не может, с этим надо что-то делать».

Слишком быстро и нелепо жизнь перешла в иное измерение. Сначала мне в голову закралась мысль, что, возможно, это не регулярные войска, а десант, случайно прорвавшаяся группа мотоциклистов. Однако, когда вслед за мотоциклистами начала двигаться тяжелая техника, все вопросы отпали. Пришлось смириться с тем фактом, что немцы взяли город без особых усилий, как говорится, без боя, без единого выстрела. Случившееся, к сожалению, говорило о многом – и не предвещало ничего хорошего. Надо было готовиться к тяжелым временам.

Так мы оказались в оккупации, которая в дальнейшем, как ярлык измены Родине, многим искалечит не только карьеру, но и жизнь в целом: никакие доводы не станут приниматься к сведению, даже несовершеннолетие так называемых «виновных». Но это будет потом, а сейчас главная задача – выжить и не потерять надежду на светлое будущее.

Во время оккупации вновь пригодился бабушкин жизненный опыт времен Гражданской войны, опять проявился ее стойкий, бесстрашный характер. Я знала по рассказам родных, как смело и изобретательно вела себя бабушка в революционное время, когда село Голубовка, где проживала ее семья, переходило то к красным, то к белым и приходилось прятаться, чтобы не угодить ни к тем, ни к другим.

Кое-что о том революционном времени и событиях, происходивших в Голубовке, можно узнать из многосерийного фильма «Жизнь и приключения Мишки Япончика»¹⁵. В нем есть момент, когда главный вор Одессы Мишка Япончик, покончив с воровством, становится красным командиром и призывает своих подопечных, воров и хулиганов, к борьбе с белыми. Он посылает их на помощь красноармейцам, обороняющим стратегически важную железнодорожную станцию Кильчень и рядом находящееся село Голубовка, где проживала семья моей бабушки. Однако, прибыв на место, вояки находят шинок с горилкой и так напиваются, что не только не выполняют военное задание, они сами оказываются уничтоженными, а местные жители становятся свидетелями ужасной бойни. Наверняка и семью бабушки коснулось это лихо, так как это было их село. А сколько еще происходило подобного, а то и пострашнее.

Поскольку мама ввиду недееспособности не в состоянии была заниматься никакими делами, вся ответственность за наше существование легла на бабушку и меня. Главным был вопрос пропитания: ни у нас, ни у других городских семей запасов съестного не было. Давно исчез из магазинов небольшой ассортимент продуктов типа консервированных крабов. Рынок был пуст, потому что никто не решался покидать дома и приносить, привозить продукты, даже если они были в наличии.

Сначала мы съели сухари, которые благодаря бабушкиной запасливости каким-то образом в небольшом количестве сохранились в мешке, в кладовке. Старые сухари горчили, имели неприятный запах, были поражены жучком, которого мы тщательно вытряхивали, – но это был хлеб. Бабушка замачивала их в теплой воде, сдабривала сохранившимися в закромах растительным маслом и чесноком. В мирное время она называла такую еду «потапцы». Какое-то время мы на этом продержались, но скоро и это малоаппетитное блюдо закончилось.

Новая власть проявляла себя очень энергично. Незамедлительно на улицах города появились листовки, оповещавшие население о комендантском часе и прочих правилах поведения граждан. Для местных жителей устанавливались какие-то бесконечные нормы и правила, которым необходимо было следовать. Одна из листовок гласила: «Долой советские 100 грамм – идет немецкий килограмм». Вскоре был налажен процесс выдачи хлеба. Пайка весила в пределах 50–100 граммов, но ее явно было недостаточно для поддержания жизненных сил.

Довольно быстро стало понятно, кто из местных жителей способен пойти на сотрудничество с новой властью, чтобы облегчить свое существование. Наша соседка Мария Григорьевна Слесарчик, захлебываясь от восторга, сообщала жильцам уличные новости – все происходящее явно было ей в радость. Как же я была удивлена, когда однажды зашла в ее квартиру и застала живописную сцену: у стола в окружении немецких солдат стоит Мария Григорьевна, энергично тыкает рукой в географическую карту, показывает на кольцо на своем пальце, объясняя, где нужно брать русских в кольцо, и воспроизводит, как обезьяна, какие-то воинственные звуки (немецкого языка она не знает). Я была поражена, так как знала, что ее зять (муж дочери, отец внучки Наташи), который был послан на работу во Львов, – особист¹⁶. До войны он часто присылал Наташе подарки, в числе которых были необыкновенной квадратной формы наручные часы. Мария Григорьевна оказалась единственным в нашем доме человеком, который обрадовался приходу немцев и позже каким-то образом с ними взаимодействовал. Нам было противно находиться с ней при обстреле в одной общей щели¹⁷.

Мы знали, что нас ни кормить, ни защищать некому, а потому полагались только на себя. Теперь каждый старался отщипнуть от своей пайки ломтик в пользу маленькой Тамары, которой было не понять, почему все время хочется есть, а еды не дают. Она часто просыпалась по ночам со словами: «Ой, у меня зубчик болит, надо на него что-то положить», тогда сэкономленный кусочек хлеба отправлялся Тамаре в рот, и счастливый ребенок засыпал.

Кроме небольшой пайки хлеба, которая полагалась каждому, есть было практически нечего, и мы с бабушкой решили выбраться за город, поискать овощи. Я вспомнила, что в районе Транспортного института у нас был небольшой земельный участок, где папа выращивал морковку. Дорогу я хорошо знала. Раньше основную часть пути мы проезжали на трамвае, теперь же довольно солидное расстояние предстояло полностью преодолеть пешком. Но это был единственный шанс добыть еду. Мы не могли им не воспользоваться.

И действительно, кроме морковки на соседних с нашим участках сохранились невостребованные остатки овощей. В основном это были бурые помидоры, капуста, иногда попадалась невыкопанная картошка. Последней мы были особенно рады, так как это была настоящая, привычная еда. Несмотря на усталость, мы старались делать вылазки ежедневно. Я жалела бабушку и пыталась, преодолевая ее сопротивление, взять большую часть ноши на себя. С каждым днем ходить за овощами становилось все труднее и опаснее: наступили холода, а вскоре начались артиллерийские обстрелы и бомбежки нашей авиацией территорий, занятых немецкими войсками. Мы испытывали сложные чувства: с одной стороны, наконец-то объявились наши вооруженные силы, с другой – нас сковывал страх, ведь каждый мог оказаться жертвой.

В конце концов, к нашему великому сожалению, вылазки пришлось прекратить, но радовало то, что теперь появился небольшой запас овощей. Последний поход за город бабушка совершила самостоятельно. В одночасье я свалилась с температурой. Говорили, что даже бредила и просила дать поесть красных помидоров. Когда я пришла в себя, мне действительно очень хотелось съесть настоящий, сочный помидор – казалось, что тогда я сразу поднимусь с постели. Желание оказалось неудовлетворенным, а на ноги я встала буквально на следующий день. Что со мной было – вопрос, никогда ничего подобного больше не приключалось. Представляю, как всех тогда напугала.

Из-за обстрелов обстановка с каждым днем становилась все опаснее. В итоге мы были вынуждены перебраться из нашей квартиры в полуподвальное помещение, а днем, во время авианалетов, прятаться в так называемой щели, вырытой жильцами крытой траншее, которая, по распоряжению домоуправления, должна была быть во всех дворах. При каждом налете авиации все обитатели дома спускались туда, и некоторые из них все время тащили с собой тяжеленные чемоданы со скарбом – в том числе и упомянутая выше Мария Григорьевна. Мы же всегда были налегке, у нас не было никаких ценных вещей типа семейного серебра. Единственное, что мы берегли, – это папину диссертацию, по его просьбе она находилась всегда рядом с бабушкой. Для папы было важно сберечь этот экземпляр, так как защита состоялась в середине июня, буквально перед самым началом войны, и утверждение ВАК¹⁸, естественно, не было получено.

Морока была у нас с этими соседскими чемоданами. Мало того что при бомбежках дамы падали в обморок, сея панику среди жильцов, и нам приходилось приводить их в чувство и в порядок (они теряли контроль над естественными процессами организма), так еще и, внимая их жалобным просьбам, тащить чемоданы обратно. К вещам Марии Григорьевны, так откровенно радостно приветствовавшей приход немцев, никто даже не прикасался, и она, отдуваясь, тащила их сама. Бабушке, сердобольной душе, готовой приходить на помощь людям своего же возраста, однажды я категорически запретила помогать этой соседке и сама не стала – подулись и на том успокоились.

Появилась новая напасть – раньше обычного времени похолодало. Зима выдалась на редкость снежной и морозной. Как говорила Ф. Раневская: «Старожилы не помнят…» Теперь надо было думать еще и о том, как победить холод, не превратиться в ледышки. Положение становилось очень серьезным. Часто вода, оставленная, как обычно, на своем месте в коридоре, покрывалась корочкой льда. В мирное время наша большая комната зимой отапливалась печкой, на которой готовили еду при помощи угля-антрацита. Но в этом году топливо заготовить не успели, и в нашем распоряжении были только его жалкие остатки. Значит, надо думать, как продержаться зимой. Решение пришло незамедлительно. В соседнем огромном дворе мединститута было много бесхозных сухих кустарников и мелких деревьев, давно нуждающихся в вырубке и чистке, да и в нашем уютном дворике такие встречались. Вот мы с бабушкой и решили заняться нужным делом – и саду полезно, и нам будет обеспечено тепло.

В те короткие промежутки времени, когда канонада прекращалась или хотя бы стихала, мы, вооружившись пилой и топориком, «выходили на дело». Но с каждым днем эти промежутки становились все короче, и заготовка дров стала мероприятием, связанным с риском для жизни, в чем мы вскоре окончательно убедились. Когда в очередной раз мы сделали вылазку и уже начали пилить дерево, наступившая тишина показалась мне особенно зловещей, и, преодолевая сопротивление бабушки, я с большим трудом уговорила ее оставить наше занятие и возвратиться в укрытие – подвал.

Едва мы бегом достигли нашего пристанища, как услышали характерный свист, а затем оглушительный взрыв. Когда пыль и гарь рассеялись, стало видно, что снаряд угодил в дерево, возле которого мы только что находились. Пилить ничего не пришлось – эту работу за нас выполнил как будто посланный для этой цели единственный шальной снаряд. На этом обстрел закончился. Мы собрали кучу щепок, не переставая удивляться случившемуся. То, что все остались живы, иначе как чудом не назовешь. Бабушка пообещала впредь прислушиваться к моим словам, что было мудро с ее стороны и несколько раз позволило нам избежать неминуемой гибели. В то страшное время невозможно было до конца осознать то, что произошло. Уже потом, в мирные дни, когда мы с бабушкой рассказывали родным о наших злоключениях, нам самим не верилось, что так все и было на самом деле. Позже со мной происходили не менее «чудесные» случаи, о чем поведаю далее.

Еще в самом начале войны я начала вести подробный дневник. С одной стороны, мне казалось интересным запечатлеть саму жизнь, абсолютно непохожую на довоенную, описать, какие нечеловеческие усилия мы прикладывали, чтобы преодолеть все трудности и опасности, в одночасье свалившиеся на нашу семью – да и не только, конечно, нашу. С другой стороны, хотелось хотя бы на бумаге излить душу, выразить свое отношение к фашистам, протест против тех, кто так нагло бесчинствует в наших домах, на улицах, в любимом парке, заставляет нас безропотно принимать все эти безобразия, чувствовать себя побежденными. Конечно, у меня было огромное желание проявить свое негативное отношение к захватчикам не только на бумаге, и, как вскоре читатель узнает, такой случай мне представился. Сейчас очевидно, что затеянное мной «сражение» с фашистом, посягнувшим на честь (а может быть, и жизнь) девушки-еврейки, было безумным поступком. Но тогда эмоции прыгали впереди разума, что в сложившейся обстановке казалось вполне естественным: «Если не я, то кто же?»

Итак, вопреки нашим надеждам и чаяниям, могучий Днепр не остановил врага, и немцы захватили Днепропетровск, как говорили, без единого выстрела. С первого же дня оккупации нашу улицу заполнила немецкая бронетехника – она разместилась впритык к жилым домам и позже стала мишенью для бомбардировки нашей авиацией. Гитлеровцы чувствовали себя полноправными хозяевами. Бесцеремонно, в любое время суток, незваные гости врывались в дома, рылись в вещах и без стеснения уносили с собой все то, что им приглянулось. Они выискивали съестное, требовали «яйки», просто воровали… Такой случай произошел и в нашем доме. Было печально и одновременно смешно, когда бабушка обнаружила пропажу. Вошедший солдат-румын стащил с раскаленной поверхности плиты запекавшееся, малосъедобное, особенно для «победителя», изделие в виде лепешки и тут же схамкал. Лепешка представляла собой смесь очисток картофеля и прогоркших сухарей. Бабушка с присущим ей юмором сказала: «Е надія, що така армія довго не протягне»¹⁹.

Ввиду того что техника стояла рядом, буквально у входа в дом, мы особенно часто подвергались визитам ее обслуживающих. Немцы заходили без стука, без спроса, в любое время – мы не имели права запирать двери, это считалось нарушением законных требований, и никто не решался экспериментировать. Так и жили, как не у себя дома. Это были очень неприятные моменты, ведь мы никогда не знали, с какой целью визитеры пожаловали. Во всяком случае, ничего хорошего не ждали. Среди оккупантов были румыны, венгры-мадьяры. Их национальную принадлежность определяли по речи и цвету военной формы. У румын она была горчичной, у немцев – зеленой, у мадьяр – не уверена, кажется, темно-зеленой. У карательных отрядов, с которыми нам пришлось столкнуться при отступлении гитлеровской армии в с. Кулебовке, точно помню, форма была черной. Самыми человечными, я бы даже сказала, несколько жалкими были румыны. Мы их не боялись.

Однажды к нам заявился мадьяровец и с порога воззрился на сидевшую за столом красивую молодую девушку по имени Рая, племянницу нашей соседки с полуподвального этажа, тети Баси. Рая перед самым началом войны приехала погостить к родне, да так здесь и застряла.

Родственники девушки были очень доброжелательной, трудолюбивой еврейской семьей, состоящей из пяти человек: тети Баси, ее сына, невестки и двух детей – моего ровесника Лени и годовалой девочки Лены. Сын трудился на заводе и в первые же дни войны был призван в ряды Красной Армии. Наша семья была очень дружна с ними. Часто после трудового дня сын встречался с папой и другими мужчинами нашего дома за садовым столом – «забить козла». По случаю какого-нибудь семейного события нас приглашали в гости. Тетя Бася неизменно поражала всех своим кулинарным мастерством. Больше всего мне запомнились свиное жаркое и фаршированная рыба фиш. Так и называлось последнее блюдо. Часто потом мне приходилось есть эту еду, но такой вкусной рыбы пробовать не доводилось. Я была свидетелем того, как эта женщина, восседая на табурете в общем коридоре, несколько часов перемешивала в металлическом казанчике, подогреваемом на примусе, мясо и лук, создавая свои кулинарные шедевры.