Read the book: «Коротко обо всём. Сборник коротких рассказов»

Жизнь складывается из мелочей, так и эта книга, она сложилась, из коротких историй, выуженных из нашей жизни.

Небольшая история. Гроза.

Дон медленно плыл среди зелёных плавней и белых песков. Солнце припекало, приятно согревая кожу.

Они лежали на песчаной отмели, подставив свои тела под яркое июньское солнце. Слабый ветерок ласкал волосы, а маленькие песчинки сверкали на загорелой коже.

– Ой, смотри, Богомол.

– Ну-ка дай я его…

– Нет, не трогай его.

– Почему?

– Он за всех молится.

– Танька, ты, когда повзрослеешь?

– А тебе бы поумнеть не мешало. Двадцать скоро, а ты как был дураком, так и остался.

– Ах, я дурак, ну, держись.

– Славка нет. – Он поднял её и понёс к воде. Яркими брызгами радуга вспыхнула над ними. Окутывая их ореолом, как окутывают ореолом на иконах святых.

Уже потом когда вода стекала с волос, а они опять сидели на отмели она сказала.

– Я ж говорю дурак. Зачем было волосы мочить.

– Ну, прости. – Он обнял её.

– Слава нет.– Сказала Танька, поддаваясь его напору. Плавни качнулись и зашелестели, зелёной листвой.

Уже потом когда жара спала и тёплая июньская ночь забрызгала небо звёздами, они сидели на скамейке вдыхая запах ночных цветов. Она спросила.

– Слав, а ты меня любишь?

– Да.

– Что значит да?

– Ну, люблю.

– Слава я спрашиваю, ты меня, по настоящему, любишь?

– По самому настоящему.

– А ты хочешь, чтобы у нас появился маленький?

– Ты что залетела?

– Дурак, ты Славка. – Она отвернулась от него.

– Ну, прости, я подумал, может ты, беременна?

– Нет. А ты бы хотел?

– Не знаю.

– Что ты вообще знаешь? Я ж говорю, дурак ты ещё совсем. Ладно, иди домой. Я спать пойду, завтра вставать рано.

– Можно я останусь.

– Ага, сейчас отец проснётся он тебе останется.

– Ну, давай ещё посидим.

– Нет спать. Четвёртый час уже.

Солнце сверкало на спицах велосипеда. Славка катил по сухой колее, раскручивая педали и подпрыгивая на кочках. Возле Таниного двора он нажал на тормоз и резко повернул, подняв пыль задним колесом.

– Чё пылишь? – Спросил Танькин отец.

– Здравствуйте дядя Боря. Танька дома?

– Дома сейчас кликну. Мать, зови Таньку, полуночник явился.– Он вонзил топор в пень и пошёл к Славке. – Ну, че Славка, когда свадьбу будем играть.

– Так это, какую свадьбу, дядя Борь?

– Как, какую? Ты мне это, того, не увиливай. Кто с Танькой до утра просиживает? Вон весь сенник помяли, думаешь, я не знаю.

– Так мы это, ничего дурного.

– Ладно, заливать то. Я ещё из ума не выжил.

Калитка скрипнула, вышла Танька.

– Привет. Чего тебе?

– Так зашёл.

– Ишь ты, так он зашёл. Купец за товаром пришёл.

– Папа хватит уже.

– Тоже мне хватит. Смотрите, у меня как бы поздно не было. – Мать со двора. – Че, ты к детям привязался старый, без тебя разберутся. Марш домой дрова вон не колоты. – Я все вижу. – Сказал Танькин отец, и нехотя пошёл на двор. – А что мать, может мне, помощник нужен. Вот был бы зять сейчас бы, в миг, дрова накололи.

– Пойдём на реку? – Спросил Славка.

– А ты что не на работе?

– Да у меня трактор сломался, а запчасть только завтра привезут. Я отгул взял.

– Ладно, сейчас. Мам я на реку схожу.

– А борщ кто будет варить?

– Так суп же ещё есть.

– Какой суп его уже жмых доедает. Вон, аж за ушами, трещит.

– Ладно, я быстро, приду и сварю.

– Иди, что с тобой делать. Смотрите, гроза будет.

–Да какая гроза, на небе ни облачка.

Они шли вдоль реки. Ноги погружались в горячий песок. Песок просачивался сквозь пальцы, приятно обжигая их. Вода сверкала на солнце, покачивая белые кувшинки.

– Смотри, там в дали. Небо как будто соединяется с землёй. Видишь?

– Ну…

– А как ты думаешь, что там, за той линией?

– Трасса.

– Я не об этом. Что там за трассой.

– А, в этом году кукурузу посадили, а в прошлом подсолнечник сеяли. Но его по краю проезжающие поломали.

– Славка, ну какой же ты, ну хорошо, трасса вот она, уходит туда вдаль, и теряется за линией горизонта.

– Нигде она не теряется. В город она приходит.

– Ну, вот смотри. Мы с тобой идём, а река тоже течёт. Откуда она течёт, куда и где она протекала, разве не интересно?

– Ну, это я знаю, нам в школе рассказывали. Дон берет своё начало с ручья Урванка. Дон это большая судоходная река…

– Я не про это.

– Ну, а что ещё?

– Я не про это, я вообще о реке, о том, что вокруг.

– А у меня, дядя по дону баржу водит. Он меня как то в рейс брал. Знаешь как классно. Плывёшь себе, а вокруг разные берега станицы, а ещё там готовили вкусные макароны по-флотски.

– Ну, вот видишь как интересно. Разве тебе не хотелось бы узнать, что там дальше. Пройти по реке до конца, увидеть все своими глазами?

– Я тракторист, я работаю на земле. Зачем мне это?

– Ладно, проехали.

Маленький, зелёный богомол, сложив лапки на груди, покачивался на тонком стебельке.

– Смотри, он как будто молиться.

– Чуманеет он от жары, а не молится.

– Нет, смотри, он лапки сложил и покачивается в такт молитве. А если прислушаться, слышишь?

– Что?

– Музыка такая напевная тягучая…

– То у меня в животе урчит…

– Дурак, ты Славка.

– Чё дурак то, после купания знаешь, как есть хочется.

– Банан будешь?

– Не, я борща хочу.

– Нет борща, не наварила ещё.

– Ну, я ж не в претензии, я так просто сказал.

Свежий ветерок прошелестел листвой и пропал.

– Слав, а ты думал, как мы с тобой жить будет.

– Известное дело, хорошо. Дом поставим, детей нарожаем.

– Детей это хорошо. А что мы делать с тобой будем?

– Ну, так ведь, это разное. – И Славка потянулся к ней.

– Нет, я не про это. Я вообще, о жизни.

– Жизнь длинная разберёмся.

– Да разберёмся. – Снова пролетел ветерок и сорвал стрекозу с камыша. – Слав, а если не разберёмся?

– Тань, ты сегодня какая то странная. Я тебе говорю, что я разберусь.

– Да уж, ты разберёшься?

– А что это значит: « Да уж» Ты, что мне не веришь. Я между прочим, когда к тебе этот студент лип разобрался.

– Да разобрался. Кулаками махать ты горазд. Но ведь на кулаках жизнь не построишь.

– А на чем её построишь? Ты если говоришь, говори прямо. А то ходишь кругами, как будто я дурак, а ты тут одна умная.

Ветер пронёсся по дороге, поднимая клубы пыли. Небо заволокло тучами.

– Хочешь прямо. Хорошо. Скажи, ты, когда хоть раз, думал, о чем ни будь, кроме как пожрать, поспать и заняться сексом?

– Думал. Распредвал на тракторе полетел, а у меня работы не меряно. А ты тут ещё со своими заворотами. Голова от них уже пухнет.

Сверкнула молния. Гром прокатился по небу и затих как заглохший трактор. Первые, большие капли ударились о землю поднимая пыль. Скоро их стало много, и они захлестали по земле, превращая её в чёрную, скользкую жижу.

– Да ты кроме своего трактора не видишь ни чего. Все, что ты видишь вокруг себя это борщ, секс и этот твой как его вал.

Как можно жить в машинном масле, кукурузе и подсолнечнике. Я когда обо всем этом думаю, то понимаю, что жить в этом не смогу.

– Ну да конечно тебе бы лучше было бы со студентом. И что я дурак, помешал вам.

– Может быть и лучше, может быть, и надо было с ним.

– Ну, так скатертью дорога.

– Ну и пока. – Она повернулась, но ноги поехали по чёрной жиже, и Танька упала в лужу.

– Давай помогу. – Он протянул ей руку.

– Не надо, я останусь здесь, простыну и умру на дороге. – Славка попытался её поднять, но сам растянулся в грязи. Он лежал с черным от грязи лицом и только белки его глаз сверкали как у негра. Танька рассмеялась.

– Не смешно. Он попытался встать и снова упал. – Танька покатилась от смеха. Она смеялась, а Славка все пытался встать, но снова падал. Вдруг она перестала смеяться, посмотрела на Славку и сказала – Знаешь, я беременна. Славка застыл, лицо его вытянулось, глаза некоторое время выражали недоумение. Пока, наконец, осознание произошедшего события, не дошло до него.

– Так, что ж ты тут разлеглась. Тебе ж нельзя. – Он встал, поднял её на руки и понёс по раскисшей от дождя дороге. – Ты главное, это, не простынь. А я если хочешь, к дядьке на буксир пойду. Будем плавать, где хочешь.

– Кем же ты будешь там?

– Так ведь, у буксира тоже мотор есть. Буду мотористом. Знаешь, когда мотор заведёшь, он начинает с тобой разговаривать. Если он работает ровно, это значит все хорошо, и он тебе говорит спасибо. Ну, а если с перебоями, то, что то не ладно, и нужно его лечить. Да мало ли он ещё, чего говорит, только вот не все слышат.

– Какой ты у меня тонко чувствующий. – И она прижалась к его колючей щеке.

Родя.

Дождь, крупными каплями падал на землю, разлетаясь мелкими брызгами. Родя стоял под дождём. Втянув шею и подняв плечи, он морщился от воды. Она ручьями, бежала, за воротник. Дождь усиливался, а Родя стоял без движения. На балкон вышла соседка.

– Родя, милый, иди домой. Не смеши людей. – Родя не шевелился. – Родя я до тебя обращаюсь. А если я до тебя обращаюсь, значит, имею, что тебе сказать. Так вот я тебе говорю, Родя иди домой.

– Да оставь ты его в покое. – Сказал муж соседки. – Пусть стоит, если ему так хочется. Может уже заболеет, и одним дураком будет меньше в нашем дворе. – Дверь захлопнулась, и соседка исчезла за занавеской. Родя остался стоять.

Темнело. В окнах загорался свет. В окне на втором этаже свет не зажигали, но Родя знал, что она там. Иногда ему казалась, что стройный силуэт стоит за занавеской, но сказать с уверенностью было нельзя. Может быть просто ему хотелось, что бы она там стояла.

– Родя – Снова высунулась соседка – Если ты сейчас же не снимешься с якоря, я вызову стражей порядка. И остаток ночи ты простоишь в обезьяннике.

– Родя – Выглянул сосед – Я тебя умаляю, канай отсюда подобру-поздорову. Потому, что если моя Рая будет так волноваться из-за тебя, клянусь, я что ни будь, с тобой сделаю.

– Слушайте, многоуважаемые вы мои. Из окна высунулся ещё один сосед. – Дайте вы мне уже спать.

– Ой, ты, боже мой. – Ответил муж соседки. – Да на шо вам спать. Вы и так скоро уснёте вечным сном.

– И вам того желаю. Но все-таки, согласитесь, каждый человек имеет право на отдых. Даже такой как вы.

– Я разве я против. Да, этот Ромео торчит посреди двора как заноза, в заднице моей…

– Шо ты там такое сейчас сказал? – Переспросила Рая.

– Дорогая моя, я сказал, что он торчит как заноза в заднице всего Евросоюза.

– А что он там торчит?

– А я знаю.

– С Галкой они поругались. Вот и стоит. Она его видеть не хочет. – Ответил сосед.

– Нет, ну вы посмотрите. Они имеют между собой противоречия, а весь двор не может уснуть. Если так будет продолжаться и дальше, то мы все скоро будем иметь счастье жить в дурдоме.

– Мы итак имеем счастье жить в дурдоме.

– Я бы просил вас не обобщать свои ощущения.

– А я когда вижу вас и не думаю ничего обобщать.

– Так. Все. Прекратили, а то мне придётся поговорить, с вами обоими, и тогда мало никому не покажется.

– Слушайте, Галя. – Сказала Рая.

– Да, до неё надо громче кричать. Давайте-ка разом все.

– Галя, Галя. – В окне вспыхнул свет.

– Галя я знаю, вы меня слышите. Я вас умоляю, прости вы этого идиота. Он уже во всем, раскаялся. А то схватит воспаление и отправиться туда, куда нам всем не хочется торопиться. А? Галя. Родя все понял и больше так не будет. Родя скажи, что ты так больше не будешь. Галя, Родя говорит, что не будет.

Окно открылось, Галя посмотрела на Родю. Родя стоял, опустив глаза и казалось, не видел ничего, кроме пузырей, взбиваемых крупными каплями. – Родя – Сказала Галя – Иди домой. – Родя качнулся, и пошёл к подъезду.

Дождь закончился. Свет в окнах погас. Двор уснул под звуки цикад

Недоразумение.

Она была женщина крупная, если не сказать полная, а он же напротив, маленький и щуплый. Он стоял у калитки с рюкзачком и букетом цветов. Она осмотрела его с головы до ног и сказала – Это вы, что ли Кирилл?

– Я.

– Ну, входите Кирилл – Он шагнул к калитке и наступил в коровью лепёшку – Вот недоразумение – проворчала она. Он посмотрел на свой ботинок – Вон вытрите об траву – Он обтёр ботинок и вошёл в дом.

– Садитесь за стол. Чаю попьём. Чай пьёте?

– Да.

– Это хорошо. А водку?

– Нет.

– Вот это я уважаю, а то сразу отворот поворот. Я этого не люблю.

– И я тоже не люблю.

– Как же ты решился?

– Что, решился?

– Приехать, решился. Не многие решаются.

– А я такой, я смелый. Я вас как в первый раз увидел, ну ваше фото, так всё, сразу влюбился.

– Ну, так прям и сразу?

– Сразу – Она налила чай и подала ему стакан – Это ж, что ж, думаю я, такая женщина и одна, не порядок. Как же она без крепкого мужского плеча. Да в такой глухомани.

– Ну, простите, какая ж это глухомань, до города полчаса на автобусе.

– Ну, так я и говорю, город рядом, а съездить не с кем.

– Ну, почему ж не с кем у меня соседи хорошие.

– Вот и я говорю, соседи хорошие, город рядом. Зачем же вы объявление о знакомстве подавали?

– Ну, так ведь хочется человека рядом, родного, хорошего, чтоб как, за каменной стеной. Настоящего мужчину. Вы меня понимаете.

– А как же, это вы в самую точку. Я для вас буду как крепость, как форд пост – Он стукнул кулаком по столу, стакан упал и чай пролился ему на штаны. Он закричал, вскочил на стул.

– Снимайте скорее штаны – Он спустил штаны, она закрыла лицо руками – Ой нет. Нет. Не снимайте – Он натянул опять штаны – Вы это сметанкой, сметанкой – И она подала ему упаковку со сметаной. Он выдавил в штаны всю сметану.

Погасив пожар, он успокоился.

– Это ж надо такая неприятность.

– Ничего до свадьбы заживёт – Сказал он и посмотрел на неё. Она улыбнулась.

– Должно зажить. А то какая ж это будет свадьба.

– Это точно.

Вечер смотрел в окна и манил их свежей прохладой.

– А пойдёмте в сад. Там так хорошо.

– А вы знаете, я с вами хоть на край света. Мне с вами все хорошо.

– Они вышли в сад и сели на скамейку.

– Вы любите природу? – Спросила она.

– Обожаю.

– А ночную прохладу, луну? – Она вздохнула полной грудью и прямо перед его носом, поднялись два больших полуовала сверкающие своей белизной в лунном свете.

– Если сказать честно, то очень люблю особенно лу… лу… луны. Когда они… он очертил в воздухе две окружности.

– Это вы сейчас на, что намекаете?

– На луны…

– Это, какие такие луны? Я женщина порядочная и такого к себе отношения не потерплю. Я за это, вот видел – И она скрутила перед его носом огромный кулак. Кулак был большой и тяжёлый.

– Что вы я и не думал, так просто к слову пришлось.

– А вы следите за словами, что б ни приходилось.

– Теперь буду следить.

– То-то. Ладно, вы не бойтесь это у меня юмор такой.

Она откинулась на спинку скамейки и потянулась.

– Господи, какая благодать.

– Да. – Согласился он.

– Чувствуете, какая свежесть?

– Да.

Какие запахи?

– Да.

– Сядьте ком не ближе – Он подвинулся к ней – А это небо, до него можно достать рукой. Вы ощущаете эту близость – Последние слова она прошептала ему на ухо, касаясь его мочки горячими губами.

– Да.

– Что вы раздакались? Да, да… Мне холодно, накройте меня пледом.

– А где его взять?

– Вы мужчина или что? В доме на стуле.

– Да, то есть, нет, я сейчас – И он ушёл в дом.

– Господи, что ж мужики то такие пошли. Никакого понимания. Как будто перед ним не женщина. А пустое место. Ну, где вы там пропали?

– Я в доме – Послышался звон разбитой посуды.

– Ну, то, что вы в доме это я уже слышу. А вот, что вы там расколотили, это я даже представить себе боюсь.

– Нашёл. Несу.

– Ну, слава богу, хоть с этим справился.

– Вот – Он вышел во двор, держа в руках банное полотенце.

– Что это вы мне несёте?

– Плед.

– А вы плед от банного полотенца отличить не можете?

– Простите, там было темно, и я взял первое, что попало мне под руку.

– Хорошо, что это ещё был не утюг.

– А, утюга там не было.

– Ну, слава богу, а то бы вы притащили и его.

– А, что нужно было…

– Нет. Давайте сюда уж полотенце.

– Ни как не привыкну к вашему чувству юмора.

– А я никак не привыкну, что все время с вами шучу. Ладно, садитесь уже.

– Ага.

– А, что вы там расколотили?

– Не знаю, там темно, что то упало, когда я искал выключатель.

– Твою мать, праздничный сервис.

– Я все возмещу.

– Да сидите уж.

– Сижу.

– А что вы сидите?

– А что встать?

– Да куда вставать? Вы вот, что. Делайте уже, что ни будь. А то я вам этот сервис никогда не прощу.

– А что делать?

– Господи. Обнимите меня для начала.

– А, что так можно?

– Ну не так что бы очень…

– Хорошо я не буду.

– Да обнимайте уже… – И она положила его руку к себе на плечи.

Они сидели в обнимку, на небе появились первые звезды.

– Господи, красота, то какая. – Сказала она.

– Да.

– Что да?

– То есть, нет. Я хотел сказать красиво тут у вас.

– А у вас?

– Что у нас?

– Это я вас спрашиваю, что у вас?

– А у нас? У нас тоже красиво.

– Да?

– Но, не так как у вас.

– Ну, прижмите меня крепче. Ну. Да, что вы все время ёрзаете. Точно у вас шило в одном месте.

– Нет, никак нет шила.

– А что тогда?

– Я в туалет хочу.

– Тьфу, ты господи, ну идите. Только свет не включайте.

– Ага, я мигом – Убегает. И тут же возвращается – А как же я это, без света то?

– А черт, действительно, без света я вас никак туда пустить не могу.

– А что ж делать то мне – Он мялся, сводя ноги.

– А вы давайте вон туда, в кустики.

– Ага, я сейчас я мигом.

– Да уж не торопись, я подожду – Он скрылся в темноте. Через мгновение раздался крик.

– Помогите.

– Что случилось?

– Он меня держит.

– Кто держит?

– Куст.

– Какой куст?

– Не знаю, а нет, знаю это ежевика.

– А что ж вас в ежевику понесло?

– Да тут темно было.

– Ну, выходите уже оттуда.

– Я не могу, он мне тут все разодрал. Я истекаю кровью. Спасите меня.

Через полчаса его увезла скорая.

– Вот недоразумение – Думала она, глядя как исчезают в темноте огни скорой помощи

Простая история.

Дорога шла мимо спелой пшеницы, и утопала в бескрайних жёлтых полях. Серые, потрескавшиеся комья земли, были пронизаны сухими тонкими стебельками. Тёмные трещины тянулись вдоль дороги, расходясь на маленькие, сухие ручейки, наполненные пылью. Весь в масленых пятнах и насквозь пропавший соляркой, трактор стоял посреди дороги, уткнувшись, ржавым капотом в канаву, заросшую тёмно-зелёной травой. Лёшка сидел под деревом, жевал зелёный стебель, смотрел на белые облака, бегущие по синему бескрайнему небу. И думал – Вот они белые, чистые бегут себе по небу и ни что их не беспокоит. А человеческая жизнь как земля, сначала она сырая, наполненная влагой, и пронизанная множеством жизней. Больших и малых. А потом, пройдут годы, и станет она как эти сухие комья, потрескавшиеся и не нечто не годные. – Лешка посмотрел на трактор. – Или вон как этот трактор, отбегал своё и умер, прям как человек. Так и я когда-нибудь. А что останется? Ничего. Всё тлен. Впрочем, если, к примеру, жениться, детей завести. Тогда память обо мне в детях жить будет. Меня уже не будет, а всякий на детей посмотрит и скажет это Алексича, сразу видно. А потом на внуков перейдёт, на правнуков, и так далее. Пройдут десятилетия, а какой-нибудь праправнук будет говорить, что, дескать, жил на земле Алексей прародитель наш, великий был человек. Да, сильно и благородно. Даже гордость чувствую за себя. Дело за малым невесту нужно хорошую, что бы ни было мучительно больно за неверно сделанный выбор.

Из-за пригорка выскочила серая нива, и, оставляя за собой клуб пыли, помчалась к трактору. Она затормозила возле трактора. Дверь открылась, и, из машины вышел председатель.

– Ты что тут прохлаждаешься?

– А шо?

– Тебя люди ждут.

– Подождут.

– Что значит подождут.

– А то и значит, что отбегалась моя коняга. Всё конец ей. – Он кивнул на трактор.

– Что такое?

– Заклинило. Всё. Nil permanet sub sole. Что значит, ничто не вечно под солнцем.

– Ты мне ещё тут пофилософствуй. Я разберусь.– Он хлопнул дверью, и нива понеслась назад.

– Разбирайся. – Алексей сплюнул, и растянулся на зелёном ковре. – Вот бы сейчас на речку, искупнуться, да с удочкой посидеть. Или раков надрать. А вечерком за пивком смотаться – Он посмотрел на свой трактор. – Впрочем, мотаться теперь уже не на чем. Он с тоской посмотрел туда, где синяя река спокойно текла, огибая серое здание фермы. А ведь Машка сейчас там, на ферме. И что вчера вечером артачилась? Играет со мной. Как кошка с мышкой. Ну, ничего я тоже не лыком шит. Со мной не забалуешь. Эх, сейчас бы молочка свежего. Да на речку с Машкой. Так нет же, сиди тут, жди, пока буксир пришлют. – И он с грустью посмотрел на трактор. – А с другой стороны, сейчас все трактора в поле. Раньше пяти и ждать нечего. А если тут оврагом пройти, так я там, через полчаса буду. – Лёшка встал и зашагал к оврагу. Тропинка провела его через овраг и вывела к ферме. Он вошёл в здание. Там было пусто и прохладно. Пахло навозом. Он прошёл к подсобному помещению и открыл дверь. За широким столом сидели девчата.

– Ой, Машка, глянь, тракторист твой пришёл. – Рыжая, девчонка, усыпанная веснушками, посмотрела на Лёшку.

– Маша, выть ко мне. – Она встала и пошла к нему.

– Что тебе?

– Молока хочу.

– Тебе тут что? Супермаркет?

– Тебе жалко, что ли? – Он съёжился как воробей.

Ладно, сейчас. Я себе оставляла. А так-то уже всё молоко вывезли. Раньше надо было. – Она ушла. Девчата смотрели на него и шептались.

– Лёш, иди к нам, мы тебе другую девку найдём, получше Машки.

– Ой, девочки, что вы Машка его крепко привязала, вон он как бычок на привязи за нею ходит. М-м-м дай Машка молочка.– Они рассмеялись, а Лёшка отвернулся.

– Хватит вам, смущать парня – Сказала Машка – Своих парней, заведите и смущайте.

– Ишь ты заступница, забирай своего Лёшку, да держи крепче, а то уведём.

– На, пей. – Лёшка пил молоко. Оно текло по губам, капая на майку.

– Ой, ты господи, по усам текло, а в рот не попадало.

– Чего дразнишься? – Он отдал банку – Пойдём на речку, искупнёмся?

– Ты что, ошалел? – А, что?

– Всё равно ничего не делаешь.

– А ты, что не на тракторе?

– Он у меня в поле стал, не сдвинуть. А буксир раньше пяти не прийдёт.

– Хорошо. Тётя Нина, можно я на речку сбегаю, искупаюсь.

– Ох уж эти ваши купания, иди, только, что б к четырём была на месте.

– Хорошо.

Они шли зелёной тропой окружённые стрекочущим хором. Лёшка скинул обувь и пошёл босиком. Трава была упругая и нежная, она упиралась в ноги и ласково щекотала их. Прям как Машка – Подумал он и посмотрел на неё. – Такая же упрямая, и ласковая. Интересно, а какой Машка женой будет? – Он снова посмотрел на неё. Она повернулась к нему.

– Ну чего смотришь? Хочешь чего?

– Нет, так просто.

– Лёш, а ты зачем за мной бегаешь?

– Я не бегаю, ещё чего.

– А, чего ты по вечерам ко-мне таскаешься? Влюбился?

– Делать мне больше нечего. Мне если хочешь знать ещё не время об этом думать.

– Да я вижу, вон молоко на губах ещё не обсохло. – Она рассмеялась. – Дай оботру. Залился как поросёнок, а туда же рассуждает. Не вертись. А что тебе во мне совсем ничего не нравится?

– Почему совсем, у тебя руки нежные.

– А ещё?

– Ещё ты добрая.

– Это хорошо. А замуж меня возьмёшь?

– Что это вдруг?

– Да так ничего, шучу я. Ай да кто быстрее до того берега.

Они сбросили одежду и, разорвав голубую линию, захлопали руками по воде. Уже потом, когда вода успокоилась, и они лежали на песке. Лёшка спросил – Маш, а что для тебя, ну эта семейная жизнь?

– Это когда муж умный и красивый. Чтоб работящий был, не пустозвон какой. Любил бы меня, а я ему за это детишек бы нарожала.

– А за такого как я пошла бы?

– Я же сказала, что б умный был, а ты дурак ещё совсем.

– Что, сразу, дурак-то?

– Да ладно, шучу я. Пошла бы, если б позвал.

– А если я позову?

– А ты позови.

– Смотри, пацаны раков дерут. Пойдём и мы?

– Сейчас, я руки, а бы, куда не сую.

– А я пойду. Вечером раков наварим.

Лёшка вскочил и понёсся к реке. Стоя покалено в воде, мальчишки шарили руками под водой.

– Есть.

– Тащи.

– Ух ты здоровый какой. – Мальчишка махнул рукой, и рак шлёпнулся на траву. – Маш, иди, подбирай, а то расползутся. – Лёшка вытащил рака, и швырнул на берег.

– Аккуратнее смотри. Если нора пошла наверх, руку туда не суй.

– Знаем, учёные. – И ещё один усатый полетел в траву. Вскоре три десятка раков шевелились в густой траве.

– Лёшка, хватит. Мы в чём их нести будем?!

– Ага, последнего зацеплю, и всё.

Лёшка сунул руку, глина заскользила под его рукой, что то вывернулось, но Лёшка крепко ухватил его и вытащил из воды.

– Лёшка брось. – Закричала Машка.

– Тикай, закричали мальчишки и бросились бежать.

Лёшка стоял один по колено в воде и прямо перед собой держал маленькую, чёрную гадюку. Она извивалась в его руке и смотрела на него маленькими чёрными глазами. Раздвоенный язык ощупывал воздух, а Лёшка стоял как вкопанный, с бледным как простыня лицом.

– Брось. – Снова закричала Машка.

– Бросай – Кричали мальчишки.

– Лёшка вздрогнул, точно проснулся от сна. Бросил змею и побежал на берег. Машка обняла его. – Что ж ты у меня дурак-то такой? Что ж ты всякую дрянь, в руки берёшь?

– Я думал рак, скользко было, я ухватил, чтоб не увернулся, а то не рак.

– Не рак. Тоже мне раколов, сума с тобой сойдёшь.

– Скажи, а ты, правда, пойдёшь за меня? Если позову?

– Пойду, если позовёшь.

– Ну, тогда я зову.

– Пойдём уже, раколов.

Они шли, держась за руки, по серой, высохшей дороге, когда нива догнала их, и, подняв пыль остановилась.

– Папка. Ну и достанется нам сейчас.

– Это, что такое? Ты где должен был быть?

– Константин Степаныч…

– Я тебе дам Константин Степаныч. Тебя уже час буксир ждёт. Я все поля объездил, а ты тут с Машкой. Я тебя сейчас…

– Константин Степаныч…

– Папа, не надо.

– Я тебе дам не надо. – Константин Степаныч, вынул ремень, Лёшка пустился наутёк. Он бежал, петляя по спелой пшенице, Константин

Степаныч бежал за ним, махая ремнём и ругаясь. Вдруг Лёшка стал как вкопанный и в упор посмотрел на отца Машки. – Что? – Опешил Константин Степаныч.

– Я это, завтра к вам сватов зашлю.

– Что?

– Я говорю, завтра к вам сватов зашлю. – Константин Степаныч, подошёл к Лёшке и поправил воротник.

– Сватов?! Ну, что ж засылай. Там и поговорим. А сейчас марш, к трактору.

– Я мигом, только вы меня и видели. – И Лёшка рванул, отталкиваясь от земли, так будто хотел взлететь.

– А ты давай в машину. На ферму еду, отвезу.

Скоро дорога опустела. И только жёлтые колосья, налитые спелым зерном, тихо качались над серой, растрескавшейся землёй.

Дачная история.

Вечер. Скамейка. Тёмный куст сирени. Шорох платья. Шёпот.

– Иди ко мне.

– Подожди.

– Что?

– Сюда идут.

– Давай сюда. – Прячутся в кустах сирени.

Пара подходит к сирени. Садятся на скамейку.

– Нет, что ни говори, а малые дети, малые проблемы. Большие дети – большие проблемы. – Сказала она

– Да. А всё-таки хорошо, что уже не маленькие. Они гуляют, мы гуляем. Никто никому ничего не должен. – Ответил он.

– Не скажите. Малых бы уже уложили. И спокойно бы разговаривали. А тут, сиди как на иголках. Где они, что с ними.

– Они уже в таком возрасте, когда сами должны думать, где они и, что с ними.

– Вам легко рассуждать. У вас парень. А у меня девка. С парня, что? Гладки взятки. А девка потом, всю жизнь будет каяться.

– Не наговаривайте. Хорошая у вас девка. Умная, красивая. Такая цену себе знает.

– Да, знает. Уши развесит как дура, растечётся, а парням только того и нужно. В раз окучат.

– Ну, что вы не все такие. Мой вон, такой увалень, что не знает с какой стороны к этому делу подойти.

– Скажите, тоже. У вас парень золото. Скромный, воспитанный. Слово поперёк не скажет. Не то, что моя фурия. Так глазами срежет, что и не рада, что рот открыла.

– А вы думаете у нас лучше. День и ночь за компьютером. А подойдёшь, скажешь, поди, сынок мусор вынеси, так неделю потом ходит, фыркает. Точно я его носом в этот мусор и ткнул.

– Ох, детки, детки.

– Да, что мы всё о детях, да о детях. Ночь какая, луна, сирень. Пора и за себя поговорить. – Придвигается к ней.

– Да, что нам уже за себя разговаривать. Возраст уже не тот.

– Почему же не тот. – Обнимает её.

– Ну, скажите тоже. Мы с вами уже не дети.

– Вот и я о том же. Что ж нам всё, вокруг да, около ходить. Вы женщина видная, свободная. Я мужчина, так сказать в самом рассвете сил. Ничем, ни с кем, не связан. Что ж нам время зря терять? – Тянется к ней губами.

– Ах, я даже не знаю, что вам ответить на это. Всё как то спонтанно, как то, неожиданно. – Целуются.

– Ваши губы, это цветы магнолии.

– Ну, вы, тоже, скажите. Прям, так и магнолии.

– Позвольте ещё раз прикоснуться к этим чудным лепесткам.

– Вы меня в краску вгоняете.

– А это ничего. Это вам даже к лицу.

– Тоже скажите, к лицу. Да в темноте и не видно, поди, ничего.

– Вот и я говорю, не стоит смущаться. – Целуются.

– Мир мой перевернулся, когда я увидел, как вы помидорчики то свои подвязываете. Сколько любви, заботы. Эх, думаю, рядом с такой женщиной всю жизнь прожить можно.

– Скажите, прям, а за помидорчики я вам так скажу. С детства, к труду приучена. Ни минуты не могу без дела сидеть. Не то, что нынешняя молодёжь. Я вон своей говорю – Ты ж доча смотри, что вырастишь летом, на даче, то зимой в городе кушать и будешь. – Так она мне – Я мама, все, что нужно в магазине куплю. – А я ей – Так ведь, чтоб купить заработать надо. А она – У меня муж будет зарабатывать. – Так ведь такого мужа ещё поискать надо – Говорю. – За это мама – говорит – ты не волнуйся. – И в телефон, только её и видели.

– О чём только думают. – Согласился он. – Мой, вон ничего руками делать не умеет. Только и может, что с утра до вечера мышкой вертеть. Я ему говорю. Ты пошёл бы во двор. На турнике бы повисел, мышцу бы, какую накачал. Всё польза была бы. А он мне – Я говорит, батя, двадцать четыре часа мышцу качаю. – Я говорю, Какую ты там мышцу себе качаешь? Мышкой, на пальце?! Так ты там себе только паралич со временем накачаешь. А он постучал этим пальцем себе по лбу, и сказал. – Я батя, вот какую себе мышцу качаю. И опять в свой компьютер уткнулся.

– Да, о чём только думают. – Согласилась она. – А вы-то сами ни минуты без дела не сидите. То пилите, то строгаете, всё время при деле.

– У нас знаете тоже воспитание. Я после восьмого класса по плотницкому делу пошёл. Так и тружусь до сих пор на этой ниве.

– То-то я смотрю, у вас всё так ладно выходит. Что не поделка, так произведение искусства. Ой, совсем забыла, нам бы заборчик общий поправить. А то завалиться скоро. На ладан дышит, как говориться.

– А, это поправим. Я уже и доски заказал. Думаю старый забор снести и новый поставить.

– Как это вы так, надумали сами и не сказали мне ничего.

– Так я вот и говорю. Вы не беспокойтесь, вам это ничего не будет стоить. Я всё сам сделаю.

– Ну, как это, что ж я, общий забор и ничего не будет стоить? Я так не согласна.

– А вы мне обеды готовьте, пока я трудиться буду, и в расчёте. Очень у вас картошечка тушёная ароматно пахнет, когда вы её готовите. Я так, весь день хожу и слюной истекаю.

– Ладно, договорились с меня обеды, и по маленькой, к картошечке. Наливочка у меня сливовая, сама делала. Слива такая уродилась, что как говориться сам бог велел, пустить её в производство.

– Вот это правильно. Это я уважаю. Значит договорились. А заборчик я выровняю немного по линии. А то в прошлый раз, когда ставили, на мой участок забор скосили. Метра полтора съели. Там ваши кусты крыжовника, клином входят на мою территорию, вот его и провели не ровно.

– А как же крыжовник тогда мой?!

– А я те кустики, что на мою территорию входят, вырублю.

– То есть, как это вырубите?!

– Да вы не волнуйтесь, там всего полтора кустика. И на тех ягода кислая и мелкая.

– Нет уж, вы простите меня, но это мои кустики, и мне решать какая там ягода кислая или сладкая. А вы вон сперва посадите, что ни-будь своими руками. Вырастите, а уж потом рубите. А то, взяли моду на чужие кусты топором махать.

– Вы меня извините. Но если это чужие кусты, то, что они делают на моём участке?

– Да с чего вы взяли, что это ваш участок. Всю жизнь там росли кусты, и всегда забор там так стоял, с чего это вы вдруг решили всё переиначить.

– Так ведь это видно из межевого плана. Там нынешний забор, на полтора метра уходит в мою сторону. А всё из-за этих чёртовых кустов.

– Ну, знаете! Так относиться к многолетнему труду. Этого я от вас не ожидала. Этот крыжовник, появился здесь ещё задолго до того как вы купили эту дачу. Он старожил этих мест. А вы хотите его вырубить. Вы, который не посадил на своём участке не кустика, который только и может, что тесать топором доски. Уничтожая природу. Вы… – Она поджала нижнюю губу, гневно сверкнула глазами, и произнесла – Вы монстр.

– Простите, но если вам так дороги эти кусты, то пересадите их на свою территорию. Я не против природы. И считаю, природу лучшем местом для отдохновения души. Но терять свои полтора метра из-за ваших кустов я не намерен. И потому со всей ответственностью заявляю. Если завтра к полудню, кусты не будут убраны с моей территории, я их вырублю.

– Что?! Если хоть ягодка упадёт с моих кустов, я подниму на ноги всю общественность. Вы пожалеете, что купили эту дачу. Я устрою вам такую жизнь. Что вы ещё будите умолять меня оставить вас в покое.

– После таких угроз, я не буду ждать полудня. Я вырублю ваши паршивые кусты с первыми лучами солнца. Так что если они вам дороги идите, пересадите их до рассвета. Всё.

Из кустов сирени вышли двое.

– Папа.

– Мама. Вы что?! Так же хорошо всё начиналось.

– Марш, домой! Шляешься по кустам, с кем попало! – Сказала она – Завтра же вырублю этот куст разврата.

– Этот куст растёт возле моей калитки, и я вам его рубить не позволю. – Сказала он.

– Ну, это мы ещё посмотрим. Крыжово-руб. – К дочере. – Что уставилась?! Марш домой. – К нему. – Тоже мне, а ещё говорили, что мои губы это цветы магнолии. А я поверила. Развесила уши как дура. А вам, оказывается, просто нужно было пол двора оттяпать. Узурпатор. – К дочери. – Пошли. – Уходят.

– Чёрт! Ну, какая женщина. Огонь. Молния. Завтра же вырублю крыжовник.

– Пап, пойдём уже спать. – Уходят.

Ночь каплями россы села на скамейку, и во влажной зелёной тишине, запели лягушки.

Страх.

Лодка ткнулась носом в песок и замерла. Белые цветы качнулись, и застыли на тёмной воде. Сырое небо нависло над соснами. Ветерок пробежал. Поднял рябь на воде, и пропал. Потом всё стихло. Слышно было только, как она дышит.

– Пойдём. Сейчас польёт. – Сказал он.

– Постой. – Ответила она. – Давай ещё посидим. Смотри как тихо. – Она потянулась к цветку. Лодка ожила, и волны покатились туда, где стояли сосны, подпирающие, нависшее, небо. Они ударились о берег, сосны вздрогнули. Колючие ветви, проткнули небо и большие, редкие капли стали падать на поверхность озера. Они хлопали о тёмную воду, разбрызгивая её.

– Смотри как красиво. – Сказала она.

– Бежим. – Он сошёл на берег.

– Нет, подожди. – Она подставила ладони и капли стали падать на руки. – Ты чувствуешь, какие они тёплые?!

Пустым жестяным ведром, гром прокатился над озером. Небо, вспыхнуло, раскололось, и опрокинулось на землю тёплыми потоками воды. Он спрятался под ветвями старой сосны. А она, прыгнула на берег, раскинула руки и закричала. – Лей, лей сильней. Ещё. – Капли хлестали, и вода лилась с её волос. Она двигалась в ритм падающих капель. Босые ноги отстукивали такт, выплёскивая грязь из луж. Руки кружили в пространстве. Тело обтянутое мокрым платьем превратилось в гибкую виноградную лозу. И качалось, увлекая моё сознание. Вдруг она остановилась. Посмотрела на меня. И закричала – Иди ко мне.

– Нет. Я боюсь грозы.

– Не бойся. Она не страшная. Иди.

– Я не могу.

– Можешь. – Она подошла к нему. Взяла за руки и вытащила его из-под сосны. – Здесь не страшно. Ты чувствуешь, какая свобода. Какой простор. Ну!?

Небо вспыхивало и гремело. Вода была повсюду. Она лилась, и казалось, что будет лить, пока не зальёт всю землю. Он вздрагивал при каждой вспышки молнии.

Она, обняла его. Он уткнулся в мокрую ткань. За громовыми раскатами он услышал стук её сердца. Оно стучало ровно и спокойно. Наполняя покоем. Что-то очень большое, наполнило его. Что то такое, что сильнее ливня, грозы, и всего, что окружало его. Страх прошёл. Он посмотрел на неё.

– Ну, что? Теперь тебе не страшно?

– Нет.

– Вот видишь. Это совсем не страшно.

Дождь перестал лить, и на небе появилось солнце. Оно осветило озеро. Верхушки сосен. Капли дождя рассыпались жемчугом по её волосам. Она улыбнулась.

– Ну, что пошли воду из лодки черпать?!

– Пошли.

Они черпали воду, разбрызгивая её. А над соснами, изгибаясь разноцветной дугой. Стояла радуга.

Высшее право.

Дача. Как много всего в этом слове для простого русского человека. Оно наполнено до самых краёв, как багажник автомобиля. Для одних это пластиковые контейнеры с маринованным мясом. Для других коробки с рассадой. Одни везут огурцы и помидоры на дачу, что бы есть их там. Другие везут их с дачи, что бы есть их в городе. Но если спросить и тех и других, что для них дача? То и те и другие скажут, что дача это отдохновение души. Это полёт мысли, фантазии, внутренняя свобода, которую каждый заполняет так, как ему заблагорассудиться. В этом и заключается высшее право человека, реализовать себя, так как хочет этого он сам.

– Послушай, зачем так много. Посадили бы пару розовых кустов и хватит. – Сказал он.

– Копай зайчик не ленись. – Ответила она. – Вот увидишь потом, какая будет красота. Здесь посадим несколько сортов петуний, да так, что б цвета разные. Там флоксы, виолки, георгины, рододендроны, астры, душистый горошек, а на арках ландыши. Вот увидишь, тут будет как в раю.

– По мне так и без рододендронов хорошо.

– Копай зайчик не серди меня.

– Зайчик устал.

– Зайчик, сейчас докапает до забора и сможет сбегать за квасом в ларёк.

– А за пивом?!

– А за пивом, это когда зайчик, перекопает участок у калитки. Там у нас будут, каллы, обожаю эти цветы. В них столько достоинства, красоты, словно это цветы царских кровей.

– А можно зайчик сначала сбегает за пивом, выпьет бутылочку, а потом перекопает у калитки.

– Нет. В прошлый раз, когда зайчик сначала сбегал за пивом, его потом самого пришлось культивировать, что бы привести в чувство. Давай мой хороший. Сделаем наш участок цветущим садом. Ты сам мне потом спасибо скажешь. Когда увидишь всю эту красоту.

– Здорово огородники. – К забору подошёл сосед. – Копаем. Огурчики, помидорчики.

– Цветочки.

– Тоже дело. А мы по шашлычкам решили ударить. Погода-песня. Самое то. Так может это, по пивку? А? Сосед?

– Да, я…

– Некогда ему. Нам ещё под каллы участок подготовить надо.

– Ну, что ж надо так надо. – Он сделал глоток из запотевшей бутылки, и скрылся за забором.

Зазвучала музыка. Ноздри зайчика защекотал запах шашлыка. Душа наполнилась тоской. А жена всё щебетала и щебетала. Цветы – говорила она – Облагораживают душу. Делают нас лучше и чище. Своей красотой они приобщают нас к прекрасному. А своими ароматами, делают нас более тонкими, более чувствительными, ко всему, что нас окружает.

– Девочки, как говориться мыть руки и за стол, мясо готово. – Донеслось из-за забора. – Зайчик стиснул зубы и воткнул лопату глубже в землю. А жена продолжала.

– Мир без цветов огрубел бы. И погиб. Погиб под натиском грубой животной силы. Не способной чувствовать, прекрасное. Ты сам очень скоро почувствуешь, как твоя душа наполняется любовью ко всему, что окружает тебя. – Зайчик с ненавистью посмотрел на жену. – Ты только представь себе. Там у забора жеманные астры. Они словно юные модницы качают своими удивительными причёсками. Скромные виолки, будут встречать тебя у калитки. Нежные флоксы, царственные каллы, и наполненные чистотой ландыши. Будут окружать тебя каждое утро удивительным ароматом.

– Сеня, захвати пивко из холодильника. – Снова долетело из-за забора. Зайчик вогнал лопату в землю. Пот градом катился со лба. Горло пересохло, мысли спутались, и только голос жены звучал в голове, как назойливая реклама, переключить которую было не возможно.

– Цветы наполнят тебя покоем. Они поднимут твоё сознание на такую высоту, на которую способен подняться только ясный, просветлённый разум.

Вдруг страшный, пронзительный рёв оборвал её речь. Она посмотрела на зайчика. Зайчик, стоял, выгнув спину, ощетиня всю свою растительность. Потом сверкнул глазами, и, перемахнув через соседский забор, скрылся из виду. Только ночью, когда небо обсыпало звёздами, зайчик, скрипнув калиткой, тихо, вошёл во двор. – Там – Говорил он кому-то. – Будут у нас расти флоксы. Здесь рондор… рандорвы… радондерны. А тут… – Он икнул и лёг на свежа-вскопанную клумбу. – Тут у нас будут расти царственные каллы. – Он обнял, чёрные, мягкие комья земли, прижался к ним и уснул.

Ангел.

Город в разгаре эпидемии. Линии вызова скорой помощи перегружены. Врачи мотаются по вызовам, уже не чувствуя усталости. Она пришла ко мне в одиннадцатом часу ночи.

– Что вас беспокоит?

– Второй день температура.

– Сколько?

– Тридцать восемь и восемь.

– Поставьте градусник. Кашель?

– Небольшой.

– Ощущение трудности дыхания?

– Нет.

– Поднимите майку. Дышите. Глубже. Горло? Насморк?

– Нет.

– Давайте градусник. Тридцать семь и восемь.

– Я выпил парацетамол.

– Я выпишу вам антибиотик. Таблетку утром и таблетку вечером. Пять дней. Через пять дней звоните в поликлинику. Если будет хуже, вызывайте скорую. Вам нужен больничный?

– Да.

– Место работы?

– Сейчас, я принесу. У меня там бумажка, где всё, подробно написано.

Я вышел, а она осталась сидеть на стуле. Когда я вернулся. Она спала. Так тихо, что казалось время, замерло вокруг неё. Ей было лет двадцать пять. По-видимому, только после института. Таких как она, сейчас много мотается по вызовам. Есть статистика, что молодые переносят вирус гораздо легче пожилых. Вот их и бросили в самое жерло эпидемии. Но даже их сил и энергии, не хватает в этом бешеном ритме.

Она была словно уставший ангел. Ангел, который, только на мгновение, прикрыл глаза. Половица скрипнула. Она проснулась.

– Принесли?

– Вот.

– Давайте. Завтра в восемь мне нужно быть в поликлинике. Нужно будет заполнить больничные, затем снова на скорую.

Она писала. Я слушал, как сосредоточенно шуршит ручка о бумагу. Потом она собралась, встала, и ушла. Туда где темноту ночи разрезали огни скорой помощи. А я выпил лекарство и лёг спать.

Разность.

Старый ржавый сухогруз вытянулся во всю длину, занимая большую часть причала. Чуть подальше, от него стоял свежевыкрашенный буксир, Краска блестела на нем, а из трубы шёл чёрный дым. Он дрожал над водой, своим рокочущим дизелем. Потом качнулся и, разрезая тупым носом белую воду, пошёл от берега, оставляя за собой клочья расползающейся пены. Ещё не много и на светлой поверхности воды качались только чёрные линии причала.

– Ушёл. – Сказал он.

– Да. – Согласилась она.

– Наверно это здорово, вот так вот взять, и уйти по белой воде в белую ночь на чёрном как смоль буксире.

– Да. Красиво. Но думаю, тот, кто сейчас ведёт этот буксир, не разделяет твоих настроений. Он привычно ведёт буксир, поглядывает на тускло светящую приборную панель и думает о чём-то земном, и практичном.

– Ты полагаешь, он не замечает что его буксир, скользя по белой воде, входит туда, где белая полоса воды смешивается с белым небом. Растворяя реальность, отражая буксир в воде, и в небе, одновременно не позволяя рассудку понять, летит ли корабль по воде или плывёт по небу?

– Мне кажется, он думает о предстоящей работе или семье, или о том, что хорошо бы сейчас сесть выпить с друзьями, а не тащиться чёрт знает, куда на ночь глядя.

– А думаю, что, растворившись в тумане, он перестал ощущать себя принадлежащим чему то конкретному. Я думаю он плывёт как летучий Голландец разрезая пространство, преодолевая время и становясь частью чего-то большего, чего то, того что мы называем вселенной.

– Кто знает, может ты и права.

– Скажи, а ты меня любишь?

– Очень.

– А как очень?

– Так как никто никогда не любил.

– А почему ты мне не делаешь предложения?

– Я не думал, но если ты хочешь…

– Я не хочу … Просто мог бы об этом подумать.

– Я думал, но у нас сейчас так все хорошо. Как говориться конфетно – букетный период. Романтические свидания. Прогулки, робкие прикосновения. Долгие молчания глаза в глаза. Мы как будто две чайки, что парят там, где белое ночное небо смешивается с белой качающейся водой.

– Красиво, но мне хочется чего-то более осязаемого. Того где ты и я уже есть. С конкретными целями и задачами, а не романтикой.

– Да. – И он посмотрел на чёрную точку маленького буксира исчезающего в белом тумане надежд. – Думаю, ты права.

Что-то тонкое.

При его приближении её глаза теплели и начинали лучиться. Она тянулась к нему и распускалась как цветок.

Он терялся при случайном прикосновении, краснел, становился неловким, и говорил глупости. Он пытался казаться мужественным, но в результате выглядел смешным.

Их обоих объединяло нечто тонкое не осязаемое. Что-то, что манило их друг к другу. Что-то, что выстраивало их мысли, и чувства в одном направлении. Благодаря этому, они могли подолгу стоять, друг против друга, держась за руки.

– У тебя очень нежные руки. – Сказала она. – А тогда, когда ты схватил меня за руку, мне они показались очень грубыми.

– А мне тогда твой голос показался визгливым и противным. – Ответил он.

– Противным?!

– А сейчас я понимаю, что более красивого голоса я никогда не слышал.

– Ты, тогда закричал, девушка вы забрызгали мне костюм – И схватил меня за руку. Наглец.

– Да ты выдернула руку, и велосипед упал и порвал тебе чулки.

– Я тогда готова была тебя убить. Удивительно как мы не подрались с тобой.

– Я бы не стал драться с женщиной.

– А потом ты чинил мой велосипед и долго извинялся за чулки. А я чистила твои брюки. А помнишь, как мы шли с тобой, ты катил мой велосипед, и солнце отражалось в лужах, переливаясь всеми цветами радуги.

– Потом мы долго стояли возле твоего дома рядом с цветами, которые выращивала твоя соседка.

– Да, ты бы видел её лицо, когда я вошла в подъезд с букетом из цветов, с её клумбы.

– А я всю ночь не мог уснуть. В ожидании, когда снова смогу увидеть тебя.

– И я полночи проревела от счастья на мамином плече.

– Да что-то было тогда в нас особенное.

– Что-то пронизывало, толкало на безрассудства.

– Что-то что наверно и называется счастьем.

– Да что-то, тонкое и неуловимое.

– Ладно, давай спать, завтра рано вставать.

– Ты ведёшь детей в школу.

– А ты забираешь.

И отвернувшись друг от друга, они заснули.

Сумма.

Под мерно тикающими часами. На стене висела старая свадебная фотография. Она в белом платье с фатой и он в чёрном костюме. Они сидят рядом. Он держит её за руку.

– Как твоё давление? – Спросила она.

– Как у новорождённого. – Ответил он. – Погода ни к черту. Ноги крутит.

– Сядь, посиди. А то свалишься к приезду детей.

– В такую погоду они не приедут.

– Приедут, успокойся. А у меня голова сегодня как ватой набита. Ничего не соображаю.

– Вот и сядь, а то с утра крутишься как на танцполе.

– А как не крутиться, надо все приготовить.

– Да что готовить. Говорю, не приедут.

– Ну что заладил не приедут да не приедут. Как попугай ей богу. Совсем с тобой сладу нет вот уж действительно старый что малый.

– Ну и готовь себе. – Он отвернулся и стал смотреть на муху, ползающую по столу. Муха была большая с лиловыми глазами и широкими прозрачными крыльями. Она подползла к краю и уставилась своими глазами на него.

– Вот же сука – И он со всего размаху стукнул по ней рукой. Стол подпрыгнул, и тарелка с салатом полетела на пол. Муха, увернувшись от удара, направилась к рассыпанному по всему полу салату.

– Твою мать ты, что ж совсем сдурел, я его все утро готовила.

– А что эта гадина тут …

– Господи, какая у тебя тут ещё гадина?

– Да муха сука глазастая уставилась на меня как

– Господи муха ему помешала. Да что же я всю жизнь с тобой мучаюсь. Да что ты мне за наказание такое

– А ты не мучайся. Никто не заставляет. Иди вон, дверь открыта.

– Я иди? Да я то пойду. А что ж ты тут без меня делать то будешь. Ты ж борща себе налить не можешь. С мухами он тут воюет. Полководец хренов. Сидел вон бы уже тихо и не выступал.

– А ты мне рот не затыкай я и не таких обламывал.

–Ой, господи тоже мне об ломщик. Обломал, уже давно себе все. А туда же.

– А ты не очень то загибай. Я вон если надо ещё и не то могу.

Ой, Божичка, что ты там можешь полтора раза за год. Иди вон с мухами воюй. – Он отвернулся, губы надулись, глаза покрылись влажной плёнкой. Она подошла села рядом.

– Ну, прости. Я все утро его строгала там ещё работы невпроворот, а тут ты со своей мухой. Прости.

– А помнишь, я тебе сирень подарил?

– Помню, как не помнить. Такой букет. На весь дом запах был. А как ты мне предложение делал, помнишь.

– Да на колени встал, а пиджак то по швам и разошёлся.

– Ты потом весь вечер так и проходил. А как первенец то наш родился ты тогда всю ночь под роддомом простоял.

– Да.

– А как второй то заболел

– Да я тогда за доктором в район пешком пошёл.

– А помнишь, как я к маме уехала на три дня, а ты с ними остался.

– Не надо о грустном.

– Господи что тут творилось, когда я вернулась

– Ну ладно мы же потом все убрали

– Убрали, убрали… А знаешь, я ту сирень на всю жизнь запомнила. Ведь были букеты и до неё и после… Но этот букет я как сейчас помню. Как ты стоял с ним на коленях с разорванным по всей спине пиджаком, а глаза были потерянные и смотрели на меня как на единственную надежду. Я тогда сразу поняла, что все отходила в девках.

– Да чего только не было – Он взял её за руку. Они сидели напротив свадебной фотографии как два дерева, что посажены рядом. От прожитых вместе лет становясь только ближе.

Вселенная, которую ещё предстоит познать.

Машина вырвалась из тьмы леса, и выкатила к морю. Она зависла в пустоте песчаных дюн, уткнувшись колёсами в прибрежную полосу. Небо было ещё светлым. Солнце тонуло в волнах, окрашивая всё вокруг красным. Как только машина замерла, она сбросила босоножки, выскочила из машины и понеслась за солнцем, утопая ногами в ещё тёплом песке. Она бежала, разбрасывая, ногами, золото песка. Ветер развивал её волосы, а солнце тонуло в красных волнах. Ну, вот оно скрылось, и она упала на колени, там, где жёлтые барханы, становятся синими, и обретают подвижность. Она протянула руки в след солнцу, и запела:

«Звезды с неба падают бисером

Я сижу на окне под звёздами

Жду удачу, удача близится,

Нависает удача гроздьями.

Жизнь на Марсе, смерть на Юпитере,

На луне есть лунные кратеры,

А Гагарина зря обидели-

Принесли похоронку матери»

Он вынул из багажника топор и берёзовые поленья. – Смотри, смотри какой закат. – Она бежала к нему, показывая туда, где солнце роняло свои последние лучи, погружаясь в красное волнующееся море. – Смотри это словно зарево от взлетающей ракеты. Она уходит в космос, а за ней столп огня. Мощно, да?

– Да. Где будем делать костёр?

– Не знаю. Вот скажи мне, как такое возможно, что бы взять и создать ракету? Это ж её придумать нужно было?! Ты только представь себе.

– Это только кажется не возможным. Но если знаешь, как устроен двигатель внутреннего сгорания, то остальное уже не так непостижимо.

– Ну, ты только подумай, это ж надо было додуматься, как это?!

– Человек этим занимался. Я разложу костёр здесь? Здесь не так ветрено.

– Да, но всё-таки. Это нужно было только об этом и думать?!

– И при том не одному поколению. Это труд многих. Есть будешь? – Топор вошёл в полено, и оно раскололось.

– Нет, банан съем. Всё-таки это потрясающе.

– Это да, труд не рядовой. – Тонкие щепки легли на газету, спичка зашипела, пламя вспыхнуло, и газета захрустела, охваченная пламенем.

– А мне кажется, здесь нужно было иметь особенный дар, дар создать, что-то не постижимое.

– Возможно. – Огонь охватил щепу и перекинулся на поленья. Они затрещали, разгораясь в сгущающихся сумерках.

– Скажи, а ты веришь, в связь между людьми? – Она смотрела как огонь, обхватывает все поленья, становясь с ними единым целым.

– Не знаю, как тебе сказать?

– Скажи как есть.

– Это сложный вопрос…

– Только без философии.

– Если просто, то да.

– То есть если с одним человеком, что то происходит, то другой это чувствует?!

– Да.

– А почему это не со всеми работает?

– В смысле?

– Ну, вот с кем-то там, – Она показала на огни. – Это не работает, а с тем, кто тебе знаком, на оборот? Вот с тобой, например.

– Я думаю, что между близкими людьми возникают тесные связи, через которые, они чувствуют друг друга. На этот вопрос хорошо ответил Экзюпери.

– В маленьком принце?

– Да, и не только в нём.

– А ты всё у него читал?

– Да.

– Всё, всё?

– Всё.

– Какой ты умный и начитанный.

– Да, нет, – Сказал он, ощущая свою значимость. – Не такой уж я, и начитанный.

– Начитанный, начитанный, вон, сколько всего знаешь.

– Ну, хорошо. – Берёзовые поленья стали красными, и раскалёнными, как закат. Свет от них падал ей на лицо, и оно мерцало его оттенками. Она сидела, погрузившись мыслями в тепло костра, и казалось, не о чём не думала. Он поправил полено, красная искра отлетела от него и погасла во тьме.

– А как ты думаешь, Гагарин знал, на, что идёт? Или он просто так любил летать, что не думал о том, что может не вернуться.

– Я думаю, он понимал, на, что идёт.

– И всё-таки пошёл? Почему?

– Может быть, он понимал, что это один из самых важных шагов для человечества, и, что он оказался в числе тех, кто может его сделать. Как ты думаешь, мог он отказаться от этого, ради сохранения своей жизни?

– Нет, я думаю, он был смелым человеком.

– Вот потому он и оказался там. – Она посмотрела на небо – Смотри сколько звёзд.

– Море звёзд. «Ночью, когда ты будешь смотреть на небо, ты увидишь мою звезду»

– Здорово сказал.

– Это не я.

– А кто?

– Экзюпери.

– Как он чувствовал небо. Ведь, что б так написать, нужно очень любить небо. Я думаю Гагарин, тоже очень любил небо. Потому и стал, первым человеком, ступившим на луну.

– Куда ступившим?

– На луну.

– Ты это где прочла?

– Нигде, это все знают.

– Я не знаю.

– Ну, вот есть хоть, что то, что ты не знаешь.

– Я хочу сказать, что никогда не слышал о том, что Гагарин был на луне.

– Вот, теперь и ты об этом знаешь.

– Послушай меня, только очень внимательно.

– Хорошо.

– Гагарин, никогда не был на луне.

– Ну, да, а кто там был?

– Там были Американцы.

– Да, ладно!

– Я не шучу, мне сейчас вовсе не до приколов. Я вообще не понимаю, как можно, прожить четверть жизни, и не знать таких знаковых вещей?

– А Гагарин тогда где был?

– Гагарин, был первым человеком, облетевшим земной шар, на космическом корабле.

– Что и всё?

– Тебе этого мало?

– Ну, мог бы хотя бы и на луну слетать. А так…

– Он стал для всего мира, тем, кто открыл дорогу в космос, всему человечеству. Он навсегда остался в памяти человечества первым человеком, облетевшим землю. Именно потому в песне поётся – «А Гагарина зря обидели, принесли похоронку матери» Потому что такие люди не умирают. Ты считаешь этого мало?! – Она отвернулась и стала смотреть туда, где в темноте шуршали волны о прибрежный песок. Ему стало не по себе, он подошёл и сел рядом.

– Ну, может, я и не знаю всего. Не всем же быть такими начитанными. Но зато, ты не знаешь, что вот здесь, – Она положила ладони себе на живот. – Сейчас, наш первый космонавт, впервые толкнул меня.

– Правда?! Можно мне, он потянул руку к её животу.

– Аккуратнее, с орбитой, она сейчас занята. – Она приложила его ладонь, к животу. – Вот здесь, чувствуешь?

– Да, такой маленький, но какой сильный.

– Может быть это она.

– Нет, что ты это он, так может толкать только настоящий мужчина.

– Много ты в этом понимаешь. Давай лучше послушаем. Ведь он сейчас с нами разговаривает.

Они сидели и слушали вселенную, в которой зарождалась новая, ещё не познанная ни кем жизнь. Угли костра светились теплом. Небо укрыло их тонким полотном, сотканным из звёздных нитей. А где то там, среди больших и малых созвездий, совершал свой первый полёт над землёй, Юрий Гагарин.

Лол, или осторожно, Лолита.

Я подобрал её на дороге. Ночью. Шёл дождь. Она стояла вся мокрая и совершенно одна. Ей было лет пятнадцать, шестнадцать, не больше. Как я мог проехать мимо? Впрочем, я часто думаю, после всего, что произошло, если вернуть всё назад, остановился бы я ещё раз? Или проехал мимо? И когда я думаю об этом, я понимаю, что подобрал бы её снова.

Итак, ночь, дождь, пустынная улица и она, в спортивной куртке, короткой юбке, с дыркой на чулке и размазанной по лицу косметике. Я остановился, она посмотрела в окно.

– Куда? – Спросил я.

– Туда где сухо и тепло. – Ответила она.

– Понятно, садись – Она села, на переднее сидение. Её волосы, были как пылающий в ночи костёр. Всякий раз они вспыхивали в темноте, когда встречная машина освещала их светом фар. Несмотря на накладные ресницы, размазанную косметику, лицо у неё было абсолютно детским. Она была похожа на куклу, которую вытащили из воды – Сколько тебе?

– Не боись, уже можно.

– Что можно?

– Всё можно – Она достала сигареты.

– Здесь не курят.

– Я в окно.

– Не в окно, не за окно, нельзя.

– Ладно, всё равно промокла – Она выбросила сигарету за окно.

– Так куда тебя вести?

– Всё равно.

– Что значит всё равно.

– А то и значит, что всё равно? – Она повернулась ко мне, положив ногу на ногу, оголив ещё до конца не сформированные, но уже красивые стройные ноги – А вези меня сразу к себе.

– Куда?

– К себе, ты, что на ухо туговат? Или испугался?

– А дома тебя не хватятся?

– Нет дома. Ничего нет.

– Что значит, нет? А родители.

– В Египте родители.

– Как в Египте?

– Да так.

– А ты?

– А я здесь с тобой. Ну что возьмёшь к себе, или мне опять под дождь идти?

– Давай я тебя домой отвезу.

– Я ж говорю, нет дома.

– Как нет.

– Так, ключи я потеряла. Дверь не открыть.

– Значит надо ломать.

– Ага, там знаешь какая дверь.

– Что ж теперь на улице жить.

– Ничего, неделя осталась. Через неделю вернуться и откроют.

– Так тебе, что идти некуда?

– Ну, ты поражаешь своей сообразительностью.

– Ладно, поехали ко мне.

– Наконец то, созрел.

Я привёз её к себе. А что ещё мне оставалось? Выгнать её на улицу. В конце концов, ничего плохого я ей не сделаю. Поживёт недельку и домой. Всё ж лучше, чем на улице.

– Входи. Там ванна. Я сейчас найду тебе, что-нибудь сухое – Уже год как я жил один. Жена ушла от меня, оставив кучу своих вещей. Я не выбросил их только потому, что мне сложно было это сделать. Я вообще предпочитал не открывать дверцу её шкафа.

– Ух ты, а жена не заругает.

– Нет. Она теперь ругает другого.

– Так значит, ты свободен.

– Значит так.

– Я скоро.

– Есть хочешь?

– Да.

Я пошёл на кухню, и, проходя мимо ванны, увидел её в отражении зеркала. Она была тонкая и хрупкая, с распущенными волосами, и маленькой аккуратной грудью. Она стояла напротив зеркала, глядя на меня своими широко раскрытыми, по-детски наивными глазами. Я с силой толкнул дверь.

– Чёрт, ты что не закрыла её?

– У меня клаустрофобия, я боюсь замкнутых пространств.

– Нужно было хотя бы предупредить.

– А зачем? Ты, что никогда голых девушек не видел?

– Видел, но это не значит, что я хочу на тебя смотреть.

– А что во мне не так? – Она высунулась из-за двери.

– Да закрой ты эту чёртову дверь – Я отвернулся.

– Как скажешь. А вообще подобное поведение мужчины может обидеть девушку.

– Всё закрыли тему. Яичницу с помидорами будешь?

– Да. И что-нибудь выпить.

– Я не пью и тебе не позволю.

– Какие мы строгие.

– Какие есть. Алкоголь разрушает человеческий организм, к тому же женщины более склонны к алкоголизму, чем мужчины.

– И т.д., и т.п. Всё это я уже слышала в школе. Не надо мне повторять.

Она вошла на кухню в розовом халате жены. Халат был немного великоват, но от этого она приобретала в нём, особый шарм. Она сделала вид, что не заметила моего взгляда, и медленно, прошла к холодильнику.

– Сам не пьёшь, а вино держишь?

– Это на случай, для гостей.

–Тебе не кажется, что сегодня именно такой случай?

– Так, возьми себе сок и отойди от холодильника.

– Зануда.

– Спасибо. Ешь, садись – Я стал, есть, стараясь не смотреть на неё.

– Может ты, развлечёшь девушку умной беседой?

– Когда я ем, я глух и нем.

– Может, скажешь, как тебя зовут?

– Леонид Андреевич.

– Лёня, Лёня, Лёнечка – Она толкнула меня ногой.

– Так, не балуйся.

– А моё имя ты не хочешь узнать?

– Хорошо как твоё имя? – Я посмотрел на неё. Она была похожа на лисёнка. Маленький, чуть вздёрнутый носик. Тонкие губы, и открытые чистые глаза. Да ещё когда она смотрела на меня, она дрожала мелкой едва заметной дрожью. Точно ей холодно – Так как твоё имя?

– Лолита.

– Нет, только не это. Я спрашиваю как твоё настоящее имя?

– Меня, правда, так зовут. Но если тебе не нравиться можешь звать меня просто Лол.

– Лол?

– Да кукла есть такая.

– Хорошо, пусть будет Лол.

– Вкусно, Лол?

– Отвратительно. Ты совершенно не умеешь готовить. Но, я займусь этим. Мужчина должен хорошо питаться. Иначе, у него не будет сил, ухаживать за своей женщиной.

– Так, женщина. Поели и спать.

– Как ясно и просто.

– Ляжешь в маленькой комнате. Всё, спокойной ночи.

Я ушёл к себе и сел за компьютер. Минут через десять вошла она.

– Стучаться не учили?

– А, что тут было такого, что я никогда не видела.

– Я не знаю, что ты видела, а мне неприятно, когда ко мне входят без стука.

– Хорошо Лёнечка, я буду стучаться.

– Во, первых Леонид Андреевич, во вторых, почему ты не спишь?

– А ты?

– Не отвечай вопросом на вопрос.

– Мне страшно, можно я побуду с тобой?

– Ладно. Только не мешай.

– Я буду как мышка – Она села на диван и уставилась на меня. Только я привык к её взгляду, как снова услышал её голос – А почему от тебя ушла жена?

– Зачем тебе?

– Интересно, почему люди расходятся?

– Это сложный вопрос.

– Я пойму.

– Полюбила другого.

– Она красивая?

– Да.

– А кто красивее я или она?

– Это не соизмеримо.

– Почему?

– Потому, что ты красива по своему, а она по-своему. И вообще, пришла без спросу. Сиди тихо, а то выгоню – Некоторое время было тихо, потом я снова был вынужден отвечать на её вопросы.

– А ты любил её?

– Да.

– А сейчас, любишь?

– Не знаю, думаю да.

– Дура, она у тебя.

–Рано тебе ещё судить о таких вещах.

– Да. А везти меня, к себе, не рано?

– Я, что должен был бросить тебя на дороге под дождём?

– Скажи ещё, что привёз меня сюда из сострадания. Знаем мы таких гусей. Говорит о сострадании, а сам, аж подпрыгнул, когда увидел меня в халатике, жены, на голое тело.

– Так, встала и пошла в свою комнату.

– Щас, я не собака, что б команды выполнять.

– Тогда я уйду – Я встал.

– Ну, прости меня Лёнечка. Я больше не буду.

– Хорошо – Я снова сел за стол и начал работать. Сначала было тихо. Слышно было, как она сопела в тишине, потом я опять был вынужден оторваться от монитора.

– Лёнь…

– Леонид Андреевич.

– Скажи, а ты мог бы полюбить меня?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты совсем не интересуешься мной. Неужели я такая некрасивая?

– Очень даже красивая, просто этот вопрос тебе лучше выяснять со своими сверстниками.

– Ты думаешь, я ещё маленькая? А у меня между прочим, уже всё было. И с мальчиками и девочками. Так что я уже вполне зрелая в этом вопросе. А если говорю с тобой, то это от того, что ты мне нравишься, и если ты захочешь – Она приспустила халат, оголив тёмную родинку на плече. Ты можешь стать ближе ко мне.

– Видишь, ли, это не происходит так быстро. Нельзя просто взять и броситься в объятия друг друга. Люди должны сначала, получше, узнать друг друга. А на это нужно время. И порой много времени.

– А сколько нужно времени.

– Не знаю, иногда на это уходят годы.

– Так долго?

– Зато отношения между людьми становятся настоящими. На всю жизнь.

– А у тебя с женой тоже так долго было?

– По всей видимости, недостаточно.

– Хорошо, давай, получше, узнаем друг друга.

– Согласен.

– Посиди со мной.

Я сел рядом. Она положила мне голову на колени и заснула. Я боялся побеспокоить её, и сидел, не шевелясь, стараясь её не разбудить. Пока не заснул тоже.

– К утру у меня болела спина. Было очень неудобно спать в полу-сидячем положении. Зато меня ждал королевский завтрак.

– Вставай, соня.

– Что случилось.

– Случилось утро нового дня. Теперь твоя жизнь в надёжных руках и я не позволю тебе начать день натощак.

– У меня сегодня выходной.

– Отлично, значит, проведём его вместе.

– Как вместе?

– Так, вместе. Умываться и за стол.

– Ты не была в прошлой жизни, сержантом в армии?

– Я в этой жизни была помощницей вожатой в лагере.

– Тогда встаю, поскольку другой альтернативы, для себя не вижу.

Я привёл себя в порядок и пришёл на кухню. Она сидела за столом и ждала меня.

– Садись, ешь.

– Что это?

– Пророщенная пшеница с морковью.

– Я не ем такое.

– Теперь ешь. Это здоровое питание. А тебе нужно быть сильным, что бы…

– Да, да я помню, что бы ухаживать за своей женщиной. Где ты это всё взяла?

– В магазине здоровое питание, пока ты спал.

– Я должен тебе деньги за всё это – Я потянулся к сумке.

– Нет, это куплено на твои деньги.

– Как, на мои деньги.

– Я взяла их у тебя в сумке.

– То, есть, как это ты взяла у меня деньги? Просто влезла ко мне в сумку и взяла?

– Конечно, ты мужчина, ты зарабатываешь, а я женщина я занимаюсь домом. Должна же я была приготовить тебе завтрак.

– Ты понимаешь, что нельзя без спроса лезть в чужую сумку?

– Не могла же я будить тебя из-за такого пустяка. И потом, что значит чужую? Разве я не твоя женщина? Разве у нас не должно быть общего бюджета?

– Слушай меня внимательно. Это, моя сумка. И ни кто кроме меня не имеет право совать в неё свой нос. Ты поняла?! И вообще кто тебе сказал, что ты моя женщина?

– Ты, разве не ты мне вчера сказал, что нам нужно время. Что бы наши отношения стали настоящими. Ну, а к сумке твоей я больше не подойду. И вот ещё, это чек, а сдача в сумке. Пересчитай, а то ещё скажешь, что я тебя обокрала.

Она заплакала и выбежала из кухни. Я понял, что перегнул. В конце то концов, она просто хотела накормить меня, а где ещё ей было взять деньги. Не красть же продукты в супермаркете. Я пошёл за ней.

– Ну, прости меня. Просто я уже довольно, долго живу один, и отвык от таких отношений. Давай попробуем сначала? Дай мне ещё шанс.

– Хорошо, но ты должен будешь съесть всё до конца. И попробуй сказать, что тебе не понравилось.

– Да я ещё добавки попрошу.

– И посуда на тебе. У меня маникюр, я не могу мыть тарелки.

– Ну, против такого обстоятельства не пойдёшь.

После завтрака мы поехали в зоопарк. Всю дорогу она держала меня под руку. И вид у неё был такой важный, будто она была участником некого таинства, доступного только посвящённым в него. И только когда мы вошли в зоопарк, она снова стала обычной девчонкой, которая носилась от вольера к вольеру и кричала мне, – Смотри, смотри какие они.

Потом мы ели мороженое. Пили коктейль. А потом пришли в кино. Она потребовала, что бы я непременно взял билеты в последний ряд. Когда я спросил зачем, ведь там будет плохо видно, она таинственно улыбнулась и сказала, а ты, что собираешься смотреть на экран.

Мы сидели одни в последнем ряду. В полупустом зале. И я не знал, что мне сделать, что бы избежать того, зачем, обычно ходят в кино девчонки и мальчишки её возраста. Впрочем, это был дневной сеанс, и показывали Гарри Поттера. Оторвать её от экрана не смогла бы ни какая сила. Лишь изредка она прижималась ко мне, когда на экране возникал Волендемор. Всё же остальное время она смотрела с таким увлечением, что исчезни я из зала, она бы не заметила этого.

– Знаешь, – Сказала она мне, когда мы вышли из кинотеатра – Этот Гари Поттер, удивительный, правда.

– Да.

– Он такой же, как ты, Умный, красивый и обходительный. Вы даже похожи с ним внешне, только тебе не хватает очков. А давай купим тебе очки.

– Зачем, я прекрасно вижу и без них.

– Ну, нет, очки носят не для зрения.

– А для чего?

– Для того, что бы выглядеть, умным, немного рассеянным и беззащитным, когда очки снимают.

– Нет, давай всё-таки обойдёмся без очков.

– Что ж, ты мне нравишься и без очков.

– Вот и хорошо.

– Слушай, а пригласи меня в ресторан.

– Нет.

– Почему? У тебя нет денег?

– Дело не в деньгах.

– А в чём?

– Видишь ли, девушек твоего возраста не водят по ресторанам.

– Почему?

– Ну…

– Ты боишься, что тебя обвинят в растлении несовершеннолетней?

– Что ты несёшь? Ничего я не боюсь. Где ты таких слов набралась?

– В школе проходили. Но ты не бойся, мы скажем, что я твоя дочь, и, что у меня сегодня день рождения.

– Нет, не стоит врать. Это неправильно.

– А если у меня сегодня, правда, день рождение?

– Нет.

– Ты не веришь мне?

– И сколько тебе?

– Неприлично задавать женщинам подобный вопрос. Но я скажу, мне семнадцать.

– Тебе семнадцать?

– Ты сомневаешься? А как же доверие друг, другу, ведь без него не построишь отношения.

– Ну, что ж это меняет дело. Пошли.

Мы заехали домой. Лол, одела, вечернее платье, жены, с открытым декольте, я костюм и в таком виде мы пришли в ресторан. Она шла с гордо поднятой головой, держа меня под руку. Она была безумно хороша в этом платье. А у меня было ощущения, что я обокрал кого то. И сейчас меня схватят за руку и закричат – Держите его. Мне казалось, что все смотрят на меня осуждающе. И когда мы делали заказ, официант подмигнул мне, и спросил – Что будет пить дама? Сок оборвал его я.

– И бокал шампанского – Сказала она.

– Для меня – Ответил я.

– Милый, ты же не пьёшь?

– Сегодня такой день, что я не могу себе отказать.

– Тогда два бокала – Сказала она, улыбнувшись так, что я понял, что проиграл этот раунд.

– Что ты делаешь – Зашипел я, когда официант удалился – Ты не будешь его пить.

– Конечно, милый, мы будем смотреть на него.

– Какого чёрта, и прекрати меня так называть.

– Как?

– Милый.

– Хорошо милый, только не злись – Официант принёс шампанское и, наклонившись ко мне, прошептал – У нас есть уютные номера на втором этаже. Не хотите.

– Нет, чёрт возьми. У моей дочери, сегодня день рождение, ей исполнилось семнадцать лет. Мы хотим просто его отметить, в тесном, семейном кругу. А вы лезете к нам со своими грязными намёками – Я сказал это так громко, что люди из-за соседних столиков посмотрели в нашу сторону.

– Ты слишком напряжён – Сказала она, когда официант отошёл – Выпей тебе станет легче. В конце, концов, мне исполнилось семнадцать. А при некоторых обстоятельствах, в этом возрасте можно официально вступать в брак. Она стукнула свой бокал, о мой, и отпила. У меня просто не осталось другого выхода. Не мог же я силой забрать у неё бокал.

Мы ужинали, и пили шампанское. Вскоре мне действительно стало легче. Мир вокруг меня уже не был столь враждебен. Я почувствовал, какую то свободу и даже начал шутить. Она смеялась и смотрела на меня своими чистыми как небо глазами. И мне было хорошо. Когда мы танцевали, она прижималась ко мне, и я слышал, как стучало её сердце.

Потом, когда мы вернулись домой, я потянулся рукой к выключателю.

– Нет, только не зажигай свет – Она посмотрела на меня. И я увидел, как свет с улицы, отражается в её наполненных нежностью глазах. Обними меня, пожалуйста.

– Я обнял её.

– Мне очень хорошо с тобой. Поцелуй меня – Её лицо было так близко, что я не мог не заметить её мелкой дрожи. Тонкие губы потянулись ко мне, и я почувствовал их аромат. Они пахли, так как пахнут первые ягоды земляники. И на вкус они оказались такими же свежими, и сладкими, как эта спелая, сочная, лесная ягода – Я хочу сегодня, стать твоей.

– Нет.

– Почему.

– Я не могу.

– Что останавливает тебя.

– Так нельзя.

– Как нельзя?

– Так – Я не знал, что ответить ей. Голова моя кружилась. Я чувствовал её тепло, её дрожь во всём теле. Я ощущал её дыхание на своей шее. Казалось ещё чуть, чуть и я полечу в её объятия навсегда и бесповоротно. Как вдруг эта мысль. Она вспыхнула в моей голове. Как вспыхивают фары, вылетевшего на в стречку автомобиля. – А, Что потом? Что будет потом, когда мы проснёмся с утра? – Мне стало страшно от этой мысли. Потому, что я не видел ответа. Я оттолкнул её – Нет. Нельзя. Мы не можем быть вместе.

– Почему?

– Потому, что… потому, что мы ещё не достаточно узнали друг друга.

– Ты лжёшь мне. Ты просто испугался. Ты струсил, я видела, как забегали твои глазки. Ты просто боишься будущего. Ты боишься настоящих отношений.

– Нет, Я ничего не боюсь.

– Да, поэтому, твой шкаф до сих пор завален её шмотками? Ты боишься признаться себе в том, что её давно нет. И что ты больше не нужен ей. Ты прячешься за тем, что лежит за дверцей этого шкафа – Она открыла его и вывалила всю её одежду – Смотри, вот то, чем ты живёшь. Ты живёшь иллюзией. Тебе приятно думать, что она с тобой. Потому ты до сих пор не освободил этот шкаф. Ты никогда не освободишь его. Ты сгниёшь вместе с её вещами. Как гниёт то, что уже никому не нужно.

Замолчи – Я ударил её, она вспыхнула, и бросилась из квартиры. Некоторое время, я стоял, не понимая, что произошло. Потом я посмотрел на черноту ночи за окном, и мне стало страшно за Лолиту. Я бросился на улицу. До утра я бегал по пустым улицам, в надежде найти её, пока обессиленный, не вернулся домой. Я не знал где и как искать её. И тут мне пришла в голову гениальная мысль. Я взял краску и написал под домом, крупными буквами – Лол, ты нужна мне. Вернись, пожалуйста. Она пришла едва расцвело.

– Где ты была? Я волновался за тебя.

– Напрасно, я была этажом выше. Я сидела на подоконнике. А когда расцвело, я прочла твоё послание мне. Зачем я тебе?

– Помоги мне избавиться от всего этого? – Я показал на вещи жены.

– Хорошо.

Мы выбросили все её вещи, и обессиленные бессонной ночью, уснули. Она спала рядом, и я чувствовал её дыхание на своём плече. Я чувствовал покой. Такой покой который не чувствовал уже давно.

Когда мы проснулись, солнце уже было высоко.

– Я хочу, засыпать и просыпаться рядом с тобой всегда – Сказала она мне.

– Смотри, какое солнце.

– А поехали сегодня за город.

– Тогда встаём, приводим себя в порядок и в путь.

Она пошла в ванну, а я включил телевизор и поставил чайник. Я уже хотел выйти из кухни. Когда на экране увидел, Лол. Вернее её фотографию. Далее там сообщалось, что шестнадцатилетняя Лолита Скворцова сбежала из дома три дня назад. И всех кто знает, что, либо о ней, просят сообщить по ниже, указанным телефонам. Далее показали маму Лолиты. Она плакала и просила её вернуться. Я набрал номер, и назвал свой адрес. Она вышла из ванны, замотавшись в полотенце. Она подошла ко мне, и потянулась губами к моему лицу.

– Нет – Я отстранил её.

– Почему?

– Ты врала мне.

– Что?

– Ты врала мне всё это время.

– Что ты несёшь?

– У тебя не было вчера дня рождения. Тебе шестнадцать лет. Три дня назад ты сбежала из дома. Твои родители не в Египте, и ты не теряла ключи от квартиры. Тебя ищет мама. Лолита Скворцова. Только, что твоё фото показывали в новостях.

– И что? А может у меня были причины сбежать из дома. Может там меня…

– Только не надо нового вранья.

– А какая разница, шестнадцать мне или семнадцать? Всего лишь год, разве это можно назвать враньём. И разве ты сам, не врал себе, с тех пор как ушла твоя жена?

– Хватит.

– Пожалуйста, не гони меня. Я люблю, тебя. Мне никогда и не с кем, не было так хорошо, как с тобой. А ведь и тебе тоже. Разве не так? И неужели счастье двух, любящих сердец не стоит маленькой, совсем небольшой выдумки, я даже не называю это враньём. Пожалуйста.

– Я позвонил, сейчас за тобой приедут.

– Зачем, что ты наделал? Ты разрушил всё. Я ненавижу тебя. Я сейчас оденусь и уйду.

– Нет. Я не пущу тебя – Я втолкнул её в комнату, и запер дверь.

Я до сих пор не знаю, правильно ли я тогда поступил. Но ведь я не мог просто отпустить её. Тогда бы она снова оказалась на улице. И кто знает, куда она могла попасть. Но и запирать её я не имел никакого права. Почему я это сделал? Наверно потому, что, за последние сутки, между нами столько всего произошло, что, несмотря на её ложь, я не мог допустить, что бы она оказалась на улице.

В дверь постучали. Я открыл, там стояли сотрудники внутренних дел. Я впустил их. Провёл к комнате, открыл дверь, и мы вошли. Лолита раздетая, лежала на кровати. Она привязала свои руки моим ремнём к спинке кровати. Зачем она это сделала? Думаю не трудно понять.

Меня забрали. Три месяца, разбирательств. Три месяца я провёл в следственном изоляторе. Это была не лёгкая страница моей жизни. Тем не менее, и её, однажды перевернули. Лолита призналась, что сама привязала себя к кровати. Медицинские анализы и работа психологов, всё это подтверждало мою невиновность. В конце, концов, я вышел на свободу.

Я стал жить дальше, стараясь не думать о том, что произошло. Пока однажды, знакомый голос не остановил меня на улице.

– Лёнь. Лёня. Привет. – Лолита стояла возле моего подъезда.

– До свидания.

– Да постой же ты. Я виновата, прости.

– Простил уже. Всё.

– Ну, подожди.

– Чего тебе?

– Когда прощают, то не смотрят в сторону.

– А куда смотрят?

– В глаза друг другу.

– Всё хватит, никаких больше глаз. Они очень дорого мне обходятся.

– Ну, прости меня, я была идиоткой. Меня расстрелять надо за это.

– Выпороть тебя надо как следует.

– А хочешь, ударь меня.

– Не хочу.

– Хорошо, тогда просто поверь мне, что я действительно раскаиваюсь – Она посмотрела на меня. Я увидел слёзы в её глазах.

– Хорошо. Я не сержусь. Забудем.

– А знаешь, к нам в класс пришёл новый мальчик. Он очень похож на тебя. И он мне очень нравиться. Я хочу вас познакомить.

– Зачем?

– Мне интересно твоё мнение.

– Ладно. Приходите завтра в семь.

– Спасибо. Мы придём.

Она ушла, а я подумал, что как бы там ни было, но благодаря Лолите, я избавился от многих своих иллюзий. Она просто взяла, и перевернула всю мою жизнь. И думаю, я должен быть благодарен ей за это.

Доктор Ершов.

Дачный поезд медленно подошёл к серой покрытой листвой бетонной полосе и стал, так, будто силы его кончились, он дёрнулся и выдохнул в прозрачный осенний воздух запах угля горевшего в топке титана. Я был единственным кто вышел на этой станции.

– Добрый день. Вы Ершов, наш новый врач?

– Да.

– А я Бубенцов. Директор начальной школы. Мне поручили встретить вас и организовать ночлег.

– Очень приятно.

– Вы один?

– Да.

– Хорошо. Пойдёмте в машину, здесь не далеко всего три километра.

Машина шла по гравийке. За окном тянулось поле жёлтой высохшей травы. Изредка попадались небольшие деревья. Всё вокруг было тихим и недвижным. Природа замерла перед грядущей зимой.

– Здесь не так грустно как кажется. Погодите, весной, когда всё расцветёт, будет совсем другая картина. Вы наверно привыкли к городу к его, так сказать дарам цивилизации.

– Нет, я не разбалован комфортом.

– Тогда вам у нас понравиться.

Мы подъехали к дому, выложенному из старого красного кирпича. Навстречу нам вышла женщина.

– Это моя жена, Алла. Знакомьтесь. Ершов…

– Евгений.

– Евгений Ершов наш новый врач.

– Очень приятно. Алла учительница местной начальной школы, и по совместительству жена директора начальной школы. Скажите Евгений, а вы по крышам лазить любите?

– По крышам…

– Она шутит. Проходите, располагайтесь. Сейчас будем ужинать.

Мы сидели за столом. В печи трещал уголь. Мне было тепло и хорошо с ними.

– Хорошо тут у вас уютно.

– Да это всё жена, её рук дело.

– Вы кушайте, или вам не по вкусу?

– Спасибо всё очень вкусно. – Загудел поезд. – Поезд гудит?

– Станция рядом, слышно.

– Беспокоит?

– Нет. Напротив. Я люблю поезда. Вот сейчас, девятичасовой прошёл. Они тут не останавливаются, но гудят когда проходят. И потом в нашу тишь и размеренность они вносят жизнь, движение. Не дают совсем раствориться в этом тумане жизни. Я сам иногда, люблю ходить на станцию. Приду, сяду на перроне и смотрю, как они проносятся мимо. А за окошками вагонов, кипит жизнь, едут люди. У всех своя цель. Своя судьба. Но все они сидят в одном поезде и несутся куда-то мимо маленькой затерянной в бескрайних полях станции. И вы знаете, ведь, по сути, их вагон эта такая же маленькая, затерянная в пространстве станция, которая несётся неведомо откуда и куда. Вот так посижу и возвращаюсь домой наполненный до самых краёв, чем-то новым, тем чего нет у нас.

– Это как в театр сходить.

– Да именно, хороший пример. Ну, а вы? Чем дышите. Что вас занесло в нашу глушь.

– Жажда деятельности, свершений, если хотите громкого слова.

– А в городе, что нет такой возможности?

– В городе? Город пропал. Он сварился в собственном соку. Люди обесценились, их интересуют только деньги и развлечения. Заработал и в клуб, ресторан или ещё куда хуже. Тоска. Люди с жиру бросаются в крайности. Всё доступно, любовь, развлечения, что душе угодно. А душе хочется чего то настоящего. Ей хочется чувствовать себя нужной. Вот возьмите мою работу в городе. Сезонный грипп, ОРЗ и в обратном порядке. ОРЗ и гриб. А между ними старушки, которым скучно сидеть дома, вот они и ходят по поликлиникам. Скучно. А здесь свобода, простор, настоящие люди, живые, не поддельные, какие есть.

– Да, какие есть. И ничего с этим не поделаешь. Давайте-ка выпьем. (Выпивают)

– А вы к нам надолго? – Спросила меня Алла.

– Настолько, насколько потребует мой долг врача.

– Это хорошо. А то прежний доктор, Был у нас философом. На жизнь смотрел созерцательно. «Болезни говорил он это естественный природный отбор. А медицина против природы это всё равно, что муравей против асфальтоукладчика Он не лечил, а отправлял в район.

– А что Алла, в чём-то он был прав. Знаете в нашем краю не стать философом, созерцателем, человек с образованием просто не сможет. – Сказал Бубенцов.

– Да и созерцал всё больше – Возразила Алла.

– Так всё, об ушедщих либо хорошее, либо ничего. – Закончил Бубенцов.

– А что с ним случилось? – Спросил я.

– Сошёл с ума. – Сказала Алла.

– Однажды ночью залез на крышу амбулатории и стал выть на луну. – Сказал Бубенцов.

– С пожарными его снимали. – Сказала Алла.

– Да, а всему виной это дело – Заметил Бубенцов.

– Думать надо было меньше, и всё бы было как у людей. – Сказала Алла.

– Нomo sapiens. И ничего тут не поделаешь. Впрочем, зимой тут, когда заметёт такая тоска, что хоть волком вой. – Заключил Бубенцов.

– А вы не женаты? – Спросила Алла.

– Да недавно женился. Она приедет, когда обустроюсь.

– Не мучай гостя, он устал. Мы приготовили вам комнату, а завтра разберёмся с вашей квартирой и амбулаторией. – Закрыл тему Бубенцов.

– Спасибо вам, признаться честно устал. А после такого ужина хочется только одного, укутаться в одеяло и забыться до утра.

– Ну, что ж не будем вам мешать. Ложитесь, отдыхайте. Спокойной ночи.

– И вам спокойной.

Я лёг, а в коридоре ещё некоторое время шептались. Потом всё смолкло, и я уснул сном праведного младенца.

Мой будущий читатель. Я решил, что как только займусь настоящим делом. Стану записывать всё, что касается жизни, и трудовых будней сельского врача. Поскольку верю, что мой опыт будет полезен последующим поколениям сельских врачей.

Итак, в моём ведомстве шесть небольших деревень. Расположены они друг от друга в семи восьми километрах. Так, что помотаться между ними мне придётся. Что собственно меня воодушевляет, ибо сидячая работа не для меня. Посёлок, в котором была амбулатория, небольшой, находиться в трёх километрах от железнодорожной станции. Два раза в неделю сюда ходит дачный поезд. Есть машина в моём распоряжении, Это старая нива, но вполне в сносном состоянии. Впрочем, в осеннее время дороги здесь такие, что доехать до района нельзя даже на ниве. И потому в крайних случаях можно вызвать поезд, для транспортировки больного. Население малочисленное. Занимаются сельским хозяйством, охотой, животноводством. Есть школа, правда только начальное отделение и очень небольшое. Собственно говоря, пара, радушно приютившая меня на ночь, там и работает. Есть ещё небольшой клуб, и магазин. Из всех людей имеющих тут высшее образование это я, мои друзья Бубенцовы, пара учителей, да ещё руководитель поселкового совета.

Квартира у меня холостая, но хорошая, амбулатория рядом. В штате, врач и медсестра, она же и уборщица. Женщина двадцати восьми лет. Она не отличалась особой красотой, как мне тогда показалось, но аккуратная. Дело своё знает. Говорят, у предыдущего доктора был с ней роман. Слабо вериться, она не похожа на тех, кто любит погулять. Впрочем, я об этом не задумывался. Дел было много, и дела были запущенны. Первое время люди приходили больше не по болезням, а познакомиться, да на нового доктора посмотреть.

–Доброго здоровья вам. Я Алексеич, живу недалече. Так вот думаю, дай зайду так сказать поздоровкаюсь – И Алексееч поставил на стол бутылку с мутной жидкостью.

– Это что? Анализы?

– Нет, доктор это за знакомство первачок. Ну, у нас так принято.

– Так, вот, что забирайте вы свой первачок и давайте отсюда.

– Шо, не пьёте. Вот дура, а я говорил своей бабе, шо, мол, человек интеллигентный, не пьёт, а ты ему первача. Ну, может тогда, так дадите.

– Что вам дать?

– Ну, так это не мне это бабе моей. Голова у ней болит. Ей бы, эта таблеток каких.

– А что она сама не пришла?

– Так у неё же это хозяйство, корова, цыплята некогда ей.

– Ладно, вот возьмите таблетку ибупрофена и в следующий раз пусть сама приходит.

– Так, и я ей то же говорил. Ну, бабу ж разве переубедишь. Ну, ладно, будь те здоровы. А может всё-таки за знакомство.

– Идите отсюда.

– Всё ухожу, а это я вам тут поставлю для дезинфекции, а то, как то не по-людски.

– Я вам поставлю, забирайте и идите отсюда.

Потом вошла баба в цветастом платке и с большой корзиной в руках.

– Доброго, вам здоровьишка.

– Здравствуйте. На что жалуетесь?

– Ой, горе у меня…

– Что случилось?

– Милая моя, ненаглядная, захворала.

– Где она?

– Да где же ей быть дома конечно.

– Она, что сама не может ходить?

– Да бог с вами – И она перекрестилась – Ходит, слава богу.

– Так что ж вы её не привели.

– А что надо было?

– Нет, я так не могу с вами. Ну, если заболела надо вести я же её осмотреть должен.

– Так это я могу, я сейчас.

– Давайте ведите уже её.

– Я сейчас, я тут рядом. А это я вам тут поставлю – И она поставила корзину.

– Что это?

– Яички свежие, сало, картошечка…

– Зачем?

– Ну, так это, за труд.

– Так забирайте свою корзину и ведите больную.

– Ага, я сейчас – Дверь скрипнула и она исчезла. Корзина осталась стоять на полу.

Вошёл мужик, большой, красный как рак. Комната наполнилась свежим перегаром. Он сел, стул скрипнул под ним. Кепка легла на колено.

– Доктор, давайте мне больничный с сохранением заработной платы.

– Что с вами?

– Заболел.

– Чем вы больны?

– У меня профессиональное выгорание.

– Что у вас?

– Выгорание на почве моей профессии.

– А кем вы работаете?

– В строй бригаде я на все руки мастер. Где подштукатурить, где забор поправить, а сегодня на ферме будем бетон заливать, а у меня на него аллергия.

– И давно у вас на бетон аллергия?

– Да вот со вчерашнего дня. Баньку куму подправил, опробовали мы её…

– И как банька?

– Отменная банька. Кажду косточку пробирает.

– А с аллергией что?

– Так вот я и говорю. Вчера значит, мы её так это хорошо опробовали, что сегодня встал, чувствую аллергия у меня во всём теле…

– На бетон?

– На бетон.

– А перегаром от вас, почему несёт

– Ну, так это я утром, когда понял, что аллергия, я первым делом лечится. Она же понимаете у нас здесь от всех болезней.

– Особенно от аллергии?

– От аллергии первое средство.

– Хорошо, как вас звать?

– Семён.

– Имя, отчество?

– Семён Семёнович Лопатин.

– Сейчас я вам выпишу больничный. Подождите на улице.

Он вышел, а я взял лист бумаги и написал. «Бригадиру строй бригады. Работник Семён Семёнович Лопатин, абсолютно пьян, то есть, в самую зю-зю. Допуск к работе на ваше усмотрение. Доктор Ершов»

Дверь открылась, и в комнату вошёл большой рыжий петух – В след за ним заглянула женщина – Господи, худой то какой?

– Это, ваш? – Я показал на петуха.

– Не-а, ваш. Вы, это, в супчик его. Очень хороший будет. А то совсем вы худой. Вам кушать лучше надо. А то мы так без доктора останемся, а нам без вас никак нельзя.

Дверь закрылась и она исчезла. Во дворе замычала корова. Я вышел.

– Куда вы её?

– Так ведь вы сами сказали привести больную сюда.

– А что ж вы не сказали, что это корова?

– А какая разница?

– Что значит, какая разница? Ведите её к ветеринару.

– А у нас нет ветеринара. Посмотрите, а? Одна она у нас, кормилица.

– Ладно, сейчас.

– Недоглядела я, дура. Кукурузу оставила во дворе. А она и наелась.

– Масло растительное давайте.

– А оно у вас там в корзинке. Несите, закупорка у неё. Хорошо, что не в нижней части. А то бы без ветеринара не обойтись. – Я освободил пищевод любительнице кукурузы. Всё. Забирайте вашу бурёнку.

– Дай вам бог здоровья. А то нам тут без коровы ну никак нельзя. Я вам вечером молочка принесу свежего.

– Не надо, и корзину заберите.

– Ага, заберу.

Она взяла корову и ушла. Я вошёл в амбулаторию. На столе сидел петух, на полу стояла корзина. А в коридоре литр первача. Что ж начало положено.

Жизнь сельского врача, оказалась не такой романтичной, как мне представлялась. Ездить приходилось в любую погоду и время суток. Рабочий день мой растянулся до двадцати четырёх часов в сутки. Кругом была грязь и болезни. Процветал алкоголизм. Отравления некачественным алкоголем были самыми частыми обращениями ко мне. Я стал уставать, появилась апатия. Я всё чаще вспоминал спокойную работу в поликлинике. Когда отработав смену, я шёл в кино или в бар. Теперь же я мечтал только о том, что бы ночью меня не подняли и не потащили к чёрту на кулички. Жена написала мне, что встретила другого и остаётся работать в городе. Я стал выпивать. Стали появляться мысли бросить всё и вернуться в город. Единственным развлечением моим это были посиделки у Бубенцовых. Когда выпадало свободное время, я шёл к ним, и мы душевно проводили время. Говорили об искусстве, философии, Алла пела нам под гитару. У неё чудный голос, и я слушал её со слезами на глазах.

Потом я возвращался домой. Отпускал Наташу, медсестру, я просил её за небольшую плату протапливать дом к моему возвращению. Женщина она была молчаливая и послушная. Понимала меня с первого взгляда. Работу свою делала безукоризненно. Я был доволен её работой и никогда не думал о ней как о женщине. Я отпускал её и ложился спать.

А в тот вечер, вернувшись от Бубенцовых, я был словно во сне. Я не знаю, что это было. Толи усталость, толи спиртное на меня так подействовало. Может быть, отсутствие женщины в последние четыре месяца сказалось на мне. Но вернувшись в тот вечер, домой, я стал смотреть на Наташу по-другому. Я впервые заметил её широкие бёдра и довольно большую округлую грудь. Она поняла меня, поняла, по-моему, взгляду. Я подошёл к ней и обнял её. В голову ударил запах. Дурманящий запах женщины. Который я успел забыть за четыре месяца тяжёлого труда.

Наташа ушла рано утром. Я же встал, привёл себя в порядок, и отправился в амбулаторию. Сказать, что бы я сожалел, о случившимся нет. Я об это даже не думал. Но с того вечера, жизнь моя стала похожа на дурной сон. Я полностью потерял интерес к окружающему. Работа стала тяготить меня. Больные раздражали. Я стал нетерпимым. Мог сорваться из-за пустяка. Наташу я сделал своей любовницей и злился за это на неё. Она молча выносила мои оскорбления, и брала на себя большую часть работы нашей амбулатории. И вы знаете, если впоследствии, когда либо, мне было стыдно, так это за то, как я вёл себя с Наташей. Теперь страшно даже подумать, чем бы это всё могло закончиться.

Однажды утром, подходя к амбулатории, я вдруг посмотрел на засыпанную снегом крышу. Что-то не хорошее проползло у меня по спине. Огромная белая луна висела на сером небе прямо над крышей амбулатории. Я вспомнил доктора. И мне стало не по себе. Бежать – подумал я – не медленно с первым же поездом.

Вечером я объявил о своём решении Бубенцовым. Алла расстроилась, а муж её отнёсся к моему решению философски. Он давно уже замечал во мне перемену и боялся за меня. Я попросил Наташу не топить больше мне, и вернулся в холодный дом, ночью было холодно. Я не смог затопить печь и лёг так. Утром, я собрался и попросил Бубенцова отвести меня на станцию. Я попрощался с Аллой, и мы поехали.

Уже у самого поезда, к нам подбежал мужчина. Он просил помочь. Его десятилетний сын в пятнадцати километрах от нас очень плох. Температура за сорок. Мы сели в его машину заехали в амбулаторию, я взял всё необходимое и поехал к нему.

По всем признакам у него была пневмония. Я начал колоть ему антибиотики. Три дня борьбы с недугом. Три дня я просидел с мальчиком. Три дня я был в состоянии высочайшего напряжения. Эти три дня перевернули всё моё представление о жизни. Никогда до этого я не чувствовал ничего подобного. Я был нужен этому мальчику больше чем самому себе. И это давало мне стимул жить. Жить для того, что бы сражаться с невидимым мне врагом. И вы знаете, именно в эти три дня я родился как врач, вы меня понимаете? В эти три дня я осознал, зачем я надел белый халат. Я надел его, чтобы спасать жизни людей. Я как солдат на передовой. Который должен стоять до последнего. И я поклялся, что не сниму халат, пока я жив. Простите за высокий слог, но для меня эти три дня стали точкой отсчёта моей врачебной практики.

На четвёртый день наступило улучшение. Меня сменила Наташа. Домой я вернулся с высокой температурой. По-видимому, ночь, проведённая в нетопленном доме, дала о себе знать. Неделю меня трясло. Я бредил. Временами я видел жену. Я бежал по заснеженному полю за уходящим поездом. Я падал и задыхался. Метель засыпала меня. Я пытался кричать, но изо рта выходил только белый, беззвучный крик. Когда я пришёл в себя, рядом со мной сидела Наташа. Луч солнца падал на её каштановые волосы, она сидела рядом, и мне было хорошо. Может быть, в первый раз за несколько последних месяцев.

Я быстро поправлялся. Меня навещали Бубенцовы. Люди несли мне травы, молоко, мёд. Наташа то и дело передавала мне от них приветы и пожелания скорейшего выздоровления. Когда я совсем окреп. Ко-мне пришёл Бубенцов.

– Ну, я смотрю вы совсем молодцом. Когда думаете ехать?

– На днях.

– Что ж приду проводить.

– Приходите, и приносите список, что вам привести из города.

– Что?

– Да еду в город, нужны лекарства, хочу провести прививочную компанию. Болезни нужно предупреждать.

– Так значит, остаётесь?

– А вы думали, что избавились от меня? Я вам ещё надоем.

Да, я не уехал. Да и как я мог уехать. После всего, что со мной произошло. Работы здесь много, это правда. Тяжело. Не каждый выдержит. Но уж если устоит, то никакие трудности не будут ему страшны. Ведь, вы понимаете, это как прививка. Сначала, может потемпературить. Зато потом, когда прийдёт настоящая болезнь, организм будет готов к встречи с ней.

Наташа, стала моей женой. Теперь мы вместе работаем, и вместе бываем у Бубенцовых. Да, ещё в свободное время учу китайский. Нет, я не собираюсь в Китай. Просто это лучшая разгрузка для мозгов, после работы. А ещё я стал писать рассказы. Вернее так, не рассказы, а очерки о буднях сельского врача. Недостатка в историях здесь не ощущается. Вот, собственно пока на этом и всё. Будете в наших краях, заходите, спросите доктора Ершова, здесь меня все знают.

Он и Она.

Большой серый куст катился по полю, подпрыгивая на кочках. Иногда он замирал возле другого растущего куста, но потом вздрагивал, точно проснувшись, и катился дальше. Пока не наткнулся на заброшенную рыбацкую хибару.

Он сидел и смотрел, как языки пламени плясали, разрезая темноту вокруг него. Играя тенями за его спиной. Прошлое – Думал он – как тень. Оно гонится за нами. А будущее отбрасывает его назад. Настоящее видит только то, что перед ним. Оно не мудрствует, оно живёт сегодняшним днём. – А кто он сегодня и зачем он не знал. У него была хорошая работа, квартира, жена, друзья. Потом жена ушла. Друзья разбрелись по своим дорожкам. А работа стала тяготить его. Нет, он не боялся работы. Просто вокруг него образовалась какая то пустота. Возникло ощущение, что его жизнь внезапно стала. Как становиться поезд, ночью посреди степи. И стоит, одиноко освещая ночь окнами своих вагонов. Это тянулось до тех пор, пока однажды он не бросил работу, не продал квартиру и не купил себе хороший байк, и укатил туда, где дорога пропадала за горизонтом. Он ехал на своём байке, и планета крутилась под его колёсами. Местность менялась вокруг него, и казалось, что все идёт, так как и должно идти.

Но здесь на берегу реки возле старой рыбацкой хибары, он остановился и не мог двинуться дальше. Байк как вороной конь стоял, уткнувшись головой в траву. Степь приобрела, какое то новое значение, новый смысл. Она лежала, перед ним устремляясь в небо, зелёными стебельками и золотыми головками одуванчиков. Все в ней жило и наполнялось тем, что заставляет росток пробивать себе дорогу сквозь толщу земли. Птицу вить гнездо, а животное забывать о пище и мчаться по степи вдыхая дурманящий запах весны. Он сидел наполненный странным щемящим чувством, тревожно вглядываясь в темноту и вслушиваясь в звуки степи. В ожидании шороха её шагов.

Она появилась окутанная ночным туманом. Как степная нимфа с распущенными волосами. Она подошла, обняла его, и темнота укрыла их от посторонних глаз.

Они встретились, когда он искал ночлег.

– Не подскажите где можно остановиться на ночлег?

– А у нас нет гостиницы.

– А мне она и не нужна у меня все с собой и он похлопал по спальнику.

– Ну, тогда вам к реке там есть старая рыбацкая хибара.

– К реке это хорошо значит, будет на ужин уха. А вы придёте ко мне на уху? – Она посмотрела на него.

– Приду. – И она пришла не большая с озорными глазами она сразу выбила у него почву из-под ног. Все закрутилось очень быстро, и он уже не понимал, почему он каждый вечер ждёт, когда трава зашелестит под её ногами. А она шла к нему, словно во сне едва касаясь земли.

Они лежали рядом как два переплетённых ростка.

– Скажи, а ты женат?

– Нет.

– А был?

– Давно.

– А дети?

– Нет.

– А где она сейчас?

– Не знаю.

– Я ничего о тебе не знаю. Кто ты? Откуда? Как попал к нам?

– Просто человек. Проезжал мимо, понравилось, я остался.

– А откуда ты ехал, куда?

– Так ни откуда, ни куда.

– Скрываешь ты, что то? А ты не беглый?

– Нет.

– Ладно, потом расскажешь. Все, таки хорошо, что ты забрёл к нам, а то ведь мы могли не когда не встретиться.

– Да.

Она уходила так же тихо, как и приходила. А он ещё долго всматривался в предрассветную степь в надежде, что она вдруг вернётся. И уже никогда не покинет его.

– А я для тебя кто? – Спросила она, тая в тумане.

– Тот, кого я искал всю свою жизнь.

– Тогда приходи завтра ко мне. – Донеслось из бело-молочной сыворотки.

– Приду.

И он пришёл.

– Заходи – На дворе его встретил её отец. – Сейчас баньку натопим, попаримся. Давай пока по маленькой. – Он открыл бутылку и разлил по стаканам. – Ну, давай за все. – Они выпили. – А ты сам то, с каких краёв будешь?

– Так, из, далека.

– Понятно. А с Любкой, что у тебя, серьёзно?

– Серьёзно.

– Ну, что ж уже что-то. Дом то у тебя, где есть?

– Вон. – Он кивнул на байк.

– Значит, перекати поле.

– Значит так.

– Да, мужик без дома, без семьи, что куст без корней. Куда занесёт неизвестно. Любка, девка хорошая только доверчивая больно. Ты уж её не обижай.

– Не обижу.

– А то смотри, переезжай к нам, что тебе в рыбацкой хибаре гнуться. Поди, холодно по ночам.

– Нормально отец, спасибо.

– Ну, да…

Любка высунулась в окно. – Мужики, давайте в баню и за стол у меня все готово. – Да Любань мы мигом. Ну, пойдём в баньку, а то получим с тобой по первое.

Горячий. густой туман, отходил от раскалённых камней и стелился по полокам, окутывая расслабленные тела. Веник взлетал, под потолок и ложился на спину, берёзовыми листами разгоняя по всему телу застывшую кровь. Пар отлетал, освобождая тело от всего, что тяготило его. Пахло мятой и чабрецом.

– Ну что мужики проголодались, ну-ка налегайте. Картошечка вот, утка, сало, огурчики, давайте.

– Люб, а где гвоздь программы.

– Ой, отец тебе бы только гвоздь больше ничего не надо. Сейчас. – И она достала из холодильника графин.

– Ну, вот совсем другой расклад. – Прозрачная, ледяная струйка полилась в рюмки. – За встречу, так сказать за знакомство. А то смотрю, Любка по вечерам пропадать стала. Ой, думаю не спроста…

– Да ладно тебе.

– Ну, что ладно? Я тебе так скажу. Не должен человек один быть. Не по-христиански это.

– Пап, прекрати.

– А ты не встревай, имею я право на своё суждение вон, слава богу, девку, какую вырастил. И красавица и по хозяйству на все рукиё. не спорь со мной, отец лучше знает. А то ведь так можно до старости по хибарам бегать. А мужику дом нужен, семья, что по свету то мыкаться. К делу себя приложить надо. А то старость придёт, а ни кола, ни двора один мотоцикл. Я правильно говорю?

– Правильно.

– Вот видишь Люб, а ты в мужские разговоры встреваешь. Так что подумайте об этом оба. За это давайте и выпьем.

Вечер катился к ночи. Было хорошо, просто сидеть и смотреть в её глаза. Впервые дорога не звала его. Призраки прошлого не гнались за ним заставляя менять города и посёлки. Он как будто нашёл, что искал. Отец Любы, что то рассказывал, а Люба сидела рядом с ним, и обняв за руку прижимаясь к его плечу. Вот она рядом – думал он – Стоит только протянуть руку и конец всему, что заставляло его бежать, от настигающей пустоты. – Он обнял её.

– Добрый вечер дядя Серёжа, привет Любка. – Сказал Лешка, подойдя к забору. – Я иду, а мне соседка – Гость у них

– Я говорю кто?

– А она, пришлый – тот, что в хибаре поселился. – Ну, думаю, за одно и познакомимся.

– Так, что может и мне за знакомство, а?

– Лешка, иди ка, ты отсюда. Ты как выпьешь, так дурной становишься.

– Что ж спасибо на добром слове. Дядя Серёжа, дайте трос. А то я свой посеял, а мне соседскую ласточку надо отбуксировать. Заглохла бедная у трассы.

– Возьми в сарае.

– Вот спасибо, а он мне потом и проставит. – Он развернулся, сделал несколько шагов и исчез в темноте.

Ой, баламут, как выпьет совсем дурной становиться. Но тракторист знатный. За Любкой с первого класса бегает. И сюда не просто так сунулся. Трос ему понадобился, ишь ты, Ладно, молодёжь, вы тут сидите, а я отдыхать. – Сказал отец и пошёл в хату.

Лешка был парень шебутной. Про таких, говорят, тюрьма по нему плачет. Энергии в нем бродили неимоверные. Мог он пахать на тракторе по нескольку смен, а мог пить, не просыхая неделю. Ну а если ещё и драка где, он там завсегда первый. И сделать с ним никто ничего не мог. Сколько с ним не бились, начиная со школы и кончая армией, ни что его не изменило. Он и сам говорил – Плохо, что я такой, все у меня ни как у людей. Хотелось бы жить, как все да не могу. Все во мне бродит беспрерывно. Не усидеть долго на одном месте. Как шило какое.

Работает парень, все хорошо. Потом вдруг как затоскует и уходит в загул. А, пьяный он совсем сам не свой становился. И трактор топил и людей в драке калечил. И ничего с ним сделать нельзя было. Так и жил. Но Любку любил до одури. Зарок себе дал, либо моя будет, либо ничья. Через него к ней и парни подходить опасались.

– А этот пришлый, ничего не боится, поди, разбери его. Говорят вроде беглый, от властей скрывается. Здесь кулаки не помогут. Тут другой подход нужен. – Думал Лешка, сидя у хибары, глотая сивуху закусывая её семечками.

Звёзд было так много, что казалось, им не хватит места на чёрном полотне неба. И они теснились, прижимаясь, друг к другу.

– Смотри, вон звезда упала – И Люба показала рукой туда, где она исчезла, пролетая по небосклону. Хоть бы сбылось, хоть бы сбылось. Люба сжала пальцы крестом и закрыла глаза.

– Что сбылось?

– Я загадала, что бы мы с тобой как две маленькие звезды никогда бы не расстались. Ой, дура, зачем я тебе сказала, теперь не сбудется.

– Сбудется, обязательно сбудется. Я тебе обещаю. – И он обнял её.

– А ты не уедешь?

– Нет.

– Правда?

– Правда. Что с тобой? Ты вся дрожишь.

– Так тревожно мне. Знаешь, мне сон снился, будто стою я, а передо мной река счастья течёт. Я подхожу к ней набираю полные пригоршни счастья, а оно утекает сквозь пальцы. Я смотрю, а ладони пусты. А потом, что то вспыхнуло ярко, ярко и погасло и ничего, пустота.

Не волнуйся, все будет хорошо. Думаю я уже приехал куда надо.

– А куда ты ехал?

– Никуда, просто ехал, куда вела дорога.

– И она привела тебя ко мне. И теперь мы никогда не расстанемся.

– Никогда.

– А тебе нравилось ехать.

– Нравилось.

– А что в этом хорошего? Все время в пути. Ни дома тебе, ни постели трудно?

– Домом мне была степь. Постелью трава, а укрывался я звёздным небом. Правда, иногда сидя у костра мне было одиноко. Тогда я садился на байк, и тьма расступалась передо мной. Ветер ласкал моё лицо, и я летел по степи как свободная птица окружённый звёздами и запахом степных трав. Рассвет я встречал где ни-будь, далеко от того места, где меня одолела тоска.

– Красиво. А потом, на новом месте ты тоже чувствовал себя одиноким.

– Бывало.

– И ты снова садился на байк, и ехал дальше?

– Да.

– Грустная картина у тебя получается.

– Возможно, но эта была моя жизнь, и другой у меня не было.

– А теперь?

– Теперь я встретил тебя.

– И теперь тебя никогда не одолеет тоска. Я ей не позволю.

– А поехали к реке, там сейчас хорошо.

Они сели на байк. Он взревел, и, разрывая светом тьму, помчался к реке. Степь неслась на, встречу, мелькали столбы, и только небо, звёздное небо оставалось недвижным.

Лешка допил сивуху, сел в трактор. Трактор затарахтел, качнулся и покатил в станицу.

Она прижималась к нему, врастая в него, сливаясь с ним, как сливаются две реки в одну. А он чувствовал, как бьётся её сердце. Нежное и хрупкое, он словно держал его в руках, а оно билось, согревая его ладони. Байк слегка наклонился, входя в поворот. Яркий свет ударил по глазам. Подпрыгивая на кочках как футбольный мяч, трактор выкатился на встречную полосу.

Два небольших обелиска бок о бок стоят у дороги, окружённые полевыми цветами.

Наказание.

В комнате было темно. Изредка шуршало свежее постельное белье. Она спала. Закинув голову, слегка приоткрыв рот. Он лежал и глубоко мысленно смотрел в потолок. Мерно тикали часы. Показывая второй час. Тишина одиноко, тянулась по комнате, не давая ему уснуть. Он смотрит на жену, Светлая мысль проскальзывает у него по лицу. И вырывается наружу.

– Маша… Маш.

– Чего тебе?

– Я люблю тебя.

– Ты мой котик. И я тебя люблю. Спи.

– Не, могу.

– Почему?

– Я очень люблю тебя.

– Ты мой хороший, иди ко мне. Давай закрывай глазки. Спи.

– А вдруг я проснусь, а тебя не будет?

– Да куда ж я денусь? Дурачок ты мой. Спи не бойся.

Некоторое время он лежит спокойно и даже пытается уснуть. Но сон нейдёт. Он поворачивается к жене.

– Маш.

– Что, солнышко?

– А если я разлюблю тебя.

– Да, что ж такое. Что ж ты мне покоя то не даёшь?

– Прости Маш, я больше не буду.

– Вот и хорошо вот и засыпай, мой ты, хороший.

Он отворачивается и честно закрывает глаза. Часы тикают так, что, кажется, если они сейчас остановятся, он умрёт.

– Маш.

– Да…

– Знаешь, я тебя так люблю, что, кажется, сейчас же умру.

– Господи ж ты мой. Да за что ж мне такое наказание. Что ж ты меня мучаешь. Мне вставать в шесть утра. Да спи ты уже давай

Некоторое время стоит тишина. Потом раздаётся виноватый голос мужа.

– Маша.

– Чего ещё?

– Прости, что я тебя разбудил.

– Да простила уже все. Хватит.

– Не буду больше.

– Вот и умница.

Опять тишина. Он успокаивается и снова смотрит в потолок. Сквозняк колышет занавеску. Она качается, не давая ему сосредоточиться.

– Маша.

– Твою мать. Да заткнёшься ты сегодня или нет?

– А что ты сразу злишься?

– Ё-п-р-с-т. Он ещё спрашивает. Да ты мне полчаса покоя не даёшь. Я весь день завтра как мумия буду ходить, С большими кругами под глазами. Сослуживцы будут острить на тему, почему я всю ночь не спала? Им и не в домёк, что мой милый всю ночь трындел мне на ухо о своей любви.

– А что разве плохо, что я тебя люблю?

– Нет, конечно, не плохо, только лучше бы ты делал это молча.

Она отвернулась. Он посмотрел на изгибы её тела, скользящие сверху вниз и округляющиеся в области бёдер и прошептал.

– Маш?

– А…

– А ты хочешь?

– Что…

– Ночь любви.

– Господи… Ты, что хочешь?

– Ну, да.

– Твою, налево. Ну, что с тобой делать? – Она повернулась к нему. – Давай уже, только быстро.

– Маш. А как ты хочешь.

– Да, как ни-будь, уже, давай. Наказание ты моё.

Через десять минут, он спал сном, счастливого младенца. Она заснула в пятом часу.

«А шарик вернулся, и он голубой»

Девочка шести лет, примиряет, мамино платье. Обувает туфли на каблуках.

Красит лицо, обильно размазывая губную помаду по губам.

Смотрится в зеркало, и взрослой походкой идёт по комнате.

Девочка семнадцати лет, пьёт вино, курит сигареты, разговаривает на взрослые темы. Громко смеётся, и демонстративно грустит.

Она знает жизнь вдоль и поперёк, и сожалеет о своём рождении.

Девочка двадцати пяти лет, это пантера, ощутившая охоту на вкус.

Она идёт по следу, и мир, не уйдёт от её когтей.

Девочка сорока пяти, это пассажир, опоздавший на все рейсы разом.

Цветок содрогающийся, от приближения осени.

Медведица, инстинктивно, пытающаяся нагулять, недостающий жирок, перед надвигающейся зимой.

Женщина за семьдесят, это накрашенная, шестилетняя девочка, одетая как пожилая дама.

Бен-Ами.

Жизнь как колесо, – говорил Бен-Ами – И есть те, которые едут на нем, и те, которые его крутят. Кому из них лучше? И это вопрос. Тем, кто едет, наслаждаясь своим положением, или тем, кто толкает его, обливаясь потом, в постоянном труде? И кто из них более счастлив?

– Бен-Ами, ну конечно счастливы те, кто едут, а не те, кто толкают.

– А я вам на это скажу так. Что счастье, как и несчастье. Не является, ни чьей привилегией. Счастлив может быть и тот, у кого все есть и тот, кто ничего не имеет.

– Странно вы рассуждаете Бен-Ами. По-вашему бедняк может быть более счастлив, чем богач?

– Все может быть, все может быть на этом свете.

– Не могу с вами, согласится. Имея деньги человек, может купить себе все, что угодно.

– А сможет ли он купить себе счастье? Любовь женщины, ребёнка, преданность друга? Или может он сможет откупиться от несчастья? Хватит ли у него денег, на то, что бы беда никогда не вошла в его дом?

– Но ведь и бедный не защищён от несчастий.

– Да. Так стоит ли тратить свою жизнь на то, что не принесёт счастья и не избавит вас от беды?

– Эй, Бен-Ами всё-таки согласитесь, что гораздо спокойнее иметь немного богатства.

– Каждому своё, каждому своё – Отвечал Бен-Ами.

Он был странным, но забавным. Его интересно было послушать. Казалось, он знал ответ на любой вопрос. Его рассуждения о жизни всегда приводили к неожиданному результату. Что забавляло и заставляло задуматься. – А много ли нужно человеку после трудового дня? Кусок хлеба да историю для души. – Так говорил Бен-Ами. А он, поверьте мне. Всегда знал, что говорить.

Бен-Ами был из тех людей, которых бог любит так, что постоянно шлёт им испытания. Не успеет он оправиться с одного, как бог шлёт ему другое. Другой бы уже возроптал на бога, но Бен–Ами был человеком послушным. И скрепя зубами выносил все, что ему полагалось, а иногда и сверх того. Так, занимаясь божьим промыслом, он совсем забыл о себе. А между тем, те кого бог не так любил как Бен-Ами, устраивали свою жизнь так как нам всем бы того хотелось. Они имели хорошие дома. Красивых и умных жён, что, кстати, большая редкость. И кроме того у них всегда водились деньги. Что, немало важно, для честного человека, особенно если он женат. Здесь Бен-Ами повезло. Он трижды был женат, но трижды жены бросали его. Нет не потому, что Бен-ами был плохим мужем. И не, потому что жены не любили его. Нет, просто ни одна женщина, не вынесет столько испытаний, сколько выпадало на голову бедного, Бен-Ами. Нет, Бен-амин не считал себя бедным. Он говорил, если бог меня испытывает, значит, я ему, зачем то нужен. Но этих взглядов не могли разделить жены Бен-Ами. И не будем их судить. Когда в доме, как говориться шаром покати, а сосед достраивает ещё один этаж. То как же можно попрекать честную женщину, когда она делает правильный выбор.

Так или иначе, а дожив до возраста, когда волос уже начинает серебриться инеем, а дерево, которое должно укрыть вашу старость от палящих солнечных лучей, и холодных дождей, что прольются на вашу голову, ещё не посажено. То, что можно говорить о жизни, которая промелькнула перед взглядом Бен-Ами, как мелькают спицы, на колесе, летящего с горы велосипеда.

В раздумье о жизни Бен-Ами, шёл по улице окружавшей его ароматами цветущих деревьев. Как молодые девушки, они склонялись над ним, касаясь своими белыми цветами, его слегка полысевшей головы. Он шёл, вдыхая их ароматы испытывая блаженство от их прикосновения. Воздух был напоен весной, она проникала в кровь через лёгкие, доходила до самого сердца, и заставляла его колотиться так, что казалось ещё чуть, чуть и оно вырвется из груди. – Ах, – Размечтался Бен-Ами – Если бы Бог дал мне ещё раз испытать счастье любви. Клянусь, я бы все отдал за него. И Бог услышал его молитву.

Она расцвела, как расцветает, утренняя роза в саду. Сверкая утренней росой. Как не могут сверкать, даже бриллианты, в самых дорогих украшениях, какие могут себе позволить только нефтяные магнаты.

Она улыбнулась ему, и он вдруг ощутил как пара крыльев, отрывает его от земли, унося туда, где обитают только ангелы и влюблённые. Потому, что только влюблённые имеют для этого крылья.

Когда же она исчезла в небольшом, каменном доме, то он ещё долго сидел под волнующей его жёлтой луной и думал о том, что же с ним произошло.

Нет, все это замечательно – Думал Бен-Ами. – Но, есть одно но.

Собственно говоря, мелочь, на которую можно было бы и не обращать никакого внимания. Если бы она не была столь существенна. А дело было в том, что девушка, так поразившая Бен-Ами, была неприлично молода. Впрочем, кто-то скажет – всего лишь двадцать лет разницы, подумаешь. Но когда тебе сорок с лишним. И один твой глаз смотрит туда, где восходит солнце, а другой тем временем погружается в ночную мглу. И уже почти не различает очертаний скрывающихся под сенью блаженной ночи. То хочешь, не хочешь, а задумаешься, о разнице в годах. Которые разделяют влюблённых, как широкая река разделяет, два, близких, и в тоже время далёких берега.

Думал об этом и Бен-Ами. Думал долго и упорно пока усталость не свалила его, и сон не сомкнул его веки. Но как говориться, когда закрываются глаза в этом мире, то открываются они в другом. Проснулся Бен-Ами на небе. А если быть точнее, то в раю. Где все вокруг, было залито белым светом, Пели ангелы, сверкая серебряными трубами. Над теми, кто оказался достоин, нежиться в райских кущах. Утыканных божественными растениями, на которых росли и спели плоды, какие и не снились тем, кто никогда не бывал в раю.

Не бывал там раньше и Бен-Ами. Потому, так удивился, встретив там людей, которых, по его мнению, не должны были допустить в это святое место. Но, тем не менее, они были там и прекрасно себя чувствовали. Впрочем, наше повествование не о них, а о Бен-Ами. Который, наконец-то попал в рай, о котором мечтают многие. Если не сказать точнее, все. Все включая и тех, кто не верит в его существование.

И так посреди рая, как и положено, сидел тот, кто, собственно тот, кто и отвечает за все, что твориться на созданной им земле.

– Зачем ты пришёл ко мне? – Спросил он Бен-Ами.

– Видишь, ли – Бен-Ами задумался.

– Ну, смелее, у меня не так много времени. И если у тебя есть, что мне сказать, а у тебя наверняка есть, что мне сказать, иначе бы ты не проделал такой путь.

– Видишь ли, случилось так, что я влюбился.

– Что ж, я тебя поздравляю. Любовь прекрасное чувство, и каждый в этом мире достоин любви.

– Да, но, видишь ли, та, что зажгла во мне это чувство на двадцать лет младше меня.

– А какое это имеет значение для любви?

– Значит, я могу сочетаться с ней браком.

– Я сказал то, что я сказал, Бен-Ами. А не то, что ты домыслил.

– Тогда прошу тебя, избавь меня от испытаний. Я бы хотел построить своё семейное счастье как все нормальные люди.

– Бен-Ами, большего испытания, чем придумывает для себя сам человек, не в силах придумать никто. Даже я. Ай, хоть ты и дурак Бен-Ами, но я тебе так скажу. Иди и вдыхай любовь полной грудью, так, как если бы ты вдыхал ароматы цветов. Все Бен-Ами, не мешай мне. – Он махнул рукой и Бен-Ами проснулся.

Бен-Ами проснулся в таком расположении духа, в каком застаёт человека, огромное счастье. Пронизывая насквозь, как пронизывает солнце прозрачное стекло, щекоча человека по утрам.

Бен-Ами позавтракал, привёл себя в порядок, купил большой букет цветов, каким можно осыпать всю городскую площадь, и отправился к той, что так взволновала его кровь.

Подойдя к каменному дому, Бен-Ами почувствовал, как намокает его достойная лысина. Мелкая дрожь охватывает все его тело, ладони потеют, а ноги топчутся на месте, как будто их околдовали. Мысли, позорные мысли об отступлении закопошились в его голове. Они сковали его своим сомнением, и он как мальчик остановился под окнами её дома. – А что это вы тут стоите как рекламный щит? – Услышал он прекрасный голос той, чья тень для него была подобна солнцу. – И кому вы несёте эту прекрасную клумбу утыканную такими удивительными цветами. – Она рассмеялась над его головой, и смех её зазвенел как весенняя капель.

– Если вы позволите представиться, Бен-Ами. Человек, которого поразила ваша красота. – Начал Бен-Ами. – Уверен, что нет в мире цветка более, прекрасного, и благородного, чем вы. А этот скромный букет, я осмелюсь преподнести вам за вашу красоту. – Он выдохнул, волнение отступило, и Бен-Ами почувствовал прилив сил. Если вы будите столь, снисходительны, к несчастному влюблённому, и согласитесь с ним прогуляться по цветущим аллеям нашего парка. То сердце его воспарит как птица благодаря вашей милости. – Она снова рассмеялась, и Бен-Ами принял это как знак её расположения к нему. Вы меня спросите, почему он так подумал? А я вам отвечу так. Откуда я знаю, может быть потому, что влюблённые не способны рассуждать. Они непосредственны как дети, и охотнее верят в то, во, что бы им хотелось верить. Так, так или иначе, а Бен-Ами был счастлив и уже строил планы их совместной жизни. Тем временем красавица подумала, что до вечера ещё далеко, а делать ей все равно нечего. И почему бы ей не прогуляться вдоль набережной и не подышать цветущими каштанами. Как вы понимаете, красавица согласилась.

Утро было ясным, море синим, а Бен- Ами счастливым. Они шли по набережной, люди оглядывались на них, а Бен-Ами шёл рядом с прекраснейшей из женщин и чувствовал, как его ноги перестают касаться земли. Даже чайки глядели на них, забыв о кильке, что плавала под их крыльями.

Они сели на старом причале и стали смотреть туда, где море сливается с небом, и мир строгих понятий перестаёт существовать. И только мелкий мусор на поверхности лазурных волн качается у старых, ржавых труб.

– Скажите мне Бен-Ами, что есть жизнь? – Спросила она.

– Жизнь это любовь.

– А что есть любовь?

– Любовь это и есть жизнь.

– Как вы удивительно выражаете свои мысли. – Она в волнении взяла его за руку. Горячая, маленькая, хрупкая ручка, наполненная нежностью, закружила Бен-Ами.

Надо сказать, что счастье, наконец, то улыбнулось ему. Или, по крайней мере, так ему хотелось думать. А почему бы и нет? Каждый человек должен, во что то верить. Особенно когда жизнь, ваша как старая телега, так скрипит к исходу дня, своими несмазанными колёсами, что хочется чего-то такого, что освежит, и отсрочит, неумолимое наступление ночи. И если кантор с утра отправляется в синагогу, то Бен-Ами отправлялся петь осанну своей любви. Нет, надо вам сказать, не все было так гладко, как того бы хотелось. Она была очень резвой особой и не любила сидеть на месте. А Бен-Ами как раз таки любил тишину и покой. И порой ему приходилось туго. Сердце жгло изнутри, солнце пекло с наружи, а ноги путались так, будто совсем разучились ходить. Конечно, Бен-Ами лучше было бы встречаться вечером, когда солнце не так печёт, и можно просто посидеть, и послушать, как поют цикады. Но вечером, у прекраснейшей из женщин, были неотложные дела. И как только солнце начинало катиться к морю, она исчезала, оставляя Бен-Ами наедине со своими мечтами.

Надо вам немного рассказать о той самой особе, что так взволновала Бен-Ами. Она была немного красивой, немного умной и немного обаятельной. В прочем не будем перечислять все её достоинства. Остановимся лишь на том, что она имела в себе всё то, что может свести мужчину с ума. К тому же она была девушкой вполне современных взглядов. А что такое современные взгляды не мне вам объяснять. Это немного юности, помноженной на здоровый рационализм, рождающий в итоге точный расчёт. Что очень важно для тех, кто хочет устроить свою жизнь, так как это и полагается у нормальных людей. Она прекрасно понимала, что юность это не навсегда, и что пока она цветёт нужно успеть составить себе достойную партию. Чтобы не кусать потом локти, когда придёт время, и цветы весны уступят место зрелым плодам. И поэтому по вечерам она назначала свидания тем, кто по её мнению мог оправдать её надежды на будущее. А надежды у неё были большие. Поскольку сходить замуж, это вам не погулять по набережной, то и подхода требовало серьёзного.

Что касается Бен-Ами, то он для неё был той самой сотой долей романтизма, которая не входила, в её расчёты. Поскольку романтизм это как ветрянка, которым лучше переболеть в детстве. Что бы ни устраивать себе проблемы в том возрасте, в котором надо делать серьёзные дела. Бен-Ами был тем романом, который можно было, просто перелистывать по настроению, останавливаясь на тех страницах, которые привлекали её внимание. Что бы, в конце концов, ощутить свою причастность ко всему возвышенному, что так прекрасно в своей идеальной форме, и так не практично в обычной жизни.

Для Бен-Ами же, она стала олицетворением всего прекрасного. Не смотря, на её расчётливость, что проступала порой, как проступают мокрые пятна на потолке. Когда соседи сверху, забывают закрыть кран.

Несмотря не на это, Бен-Ами был счастлив как никогда. Он был как облако, что несло ветром любви по большому и синему небу. Туда где постепенно сгущались тучи. Наливаясь грозой, как наливается соком спелый плод. Его несло туда, где тьму разрезают вспышки молнии, заставляя дрожать, окутанную плотной пеленой дождя, землю.

Все закончилось так же быстро как началось. Она вдруг изменилась к Бен-Ами. Его ухаживания стали её раздражать. Свидания стали редки. И были больше похожи на холодную осень, что заносит листвой и неуютно качает голыми ветвями. Напоминая, что зима уже стоит на пороге их странных отношений. Тем не мение Бен-Ами не хотел верить в наступление холодов. Как все влюблённые он находил всему оправдания и тешил себя иллюзией. Сладкий вымысел, стал для него реальностью. И грел его лучше, чем холодное серое утро. Бен-Ами не хотел просыпаться. Он предпочитал оставаться слепым, но счастливым. Он не хотел открывать свои глаза. -Ах ты, глупый Бен-Ами – говорил с неба Бог, качая головой. Но Бен-Ами знал только одно божество. Он создал его из своих, иллюзий. Наделил своими мечтами. И любовался им не чувствуя той пропасти, что возникла между ним и его идеалом.

Но всему в этом мире приходит конец. Весна становиться летом. Лето умирает, опадая жёлтыми листьями. А осень преклоняет свои колени перед холодным саваном зимы.

Нет, конечно, вы скажите, что за зимой снова придёт весна. И я с вами соглашусь. Но ведь сначала нужно пережить зиму. И если вы не успели улететь на юг. С последним караваном перелётных птиц. То поверьте, мне зима вас застанет так же внезапно, как и застала Бен-Ами. Она застала его белой фатой на той, что была для него единственной, и неповторимой. Той с кем Бен-Ами связывал самые светлые надежды на совместную жизнь. Что, по его мнению, должна была наступить со дня на день. И она наступила, но не для Бен-Ами. А для того кого она сочла более подходящим для своей дальнейшей жизни. Время романтизма прошло, и она сделала свой, правильный выбор. Не будем её осуждать за это. Каждый имеет право на своё хоть и маленькое, но счастье в такой непростой, но очень нужной всем нам жизни.

Очнувшись от иллюзий, Бен-Ами почувствовал себя посреди огромной безжизненной пустыни. И не было у него ни сил, ни желания, что бы встать и пойти туда, где возможно есть жизнь. Где чистый родник бьёт из-под земли, неся свои прохладные воды, всем кто умирает от жажды. Умирал от неё и Бен-Ами. Но встать и пойти туда, где можно утолить свою жажду он не хотел. Отчаяние упругими прутьями схватило его за горло. И Бен-Ами хотел только одного. Что бы Бог избавил его от дальнейших мучений. Но Бог думал иначе.

Он выглянул из-за облаков и спросил – Что Бен-Ами, тебе плохо?

– Зачем спрашиваешь? Ты же видишь что я как парус, лишённый ветра. Как растение, от которого отвернулось солнце. За, что ты так наказал меня?

– Что ты Бен-Ами. Я никогда никого не наказываю. Я ведь добрый. Ты сам себя наказал.

– А разве не ты сказал мне иди и люби.

– Да я сказал тебе это. Но я сказал, иди и люби её. Но не себя. Зачем ты позволил своим фантазиям построить мир, в котором было хорошо только тебе? Почему ты не подумал о той, которую полюбил?

– А раз не о ней я думал все это время?

– Нет, Бен-Ами, ты думал о себе и своём мире, который построил для себя. Ты так увлёкся своей фантазией, что перестал видеть ту, что была рядом с тобой. Ты видел только то, что нужно тебе, а не той, что была рядом с тобой. И теперь, когда твой мир рушится, столкнувшись с действительностью, ты обвиняешь меня?

– Да, бог, ты как всегда прав.

– А как же мне теперь жить?

– Ай, Бен-Ами, Бен-Ами. Живи, так, как будто это последний день в твоей жизни. Люби мир, сочиняй свои истории, и постарайся быть хоть чуточку счастливым.

Так Бен-Ами и стал жить. Его и сейчас можно встретить на улицах нашего города. Где он расскажет вам множество удивительных историй. И если вы спросите Бен-Ами – Отчего люди бывают, несчастны в своей любви – То он вам ответит – Потому что каждый заботится только о своём счастье – И тут с ним невозможно не согласиться.

Не состоявшийся роман.

Двери открылись, и он, вошёл в кабинку лифта. Нажал кнопку, лифт, вздрогнул и медленно поплыл наверх. Но на втором этаже лифт, встал, и скрепя дверями впустил девушку. Она была наполнена таким обаянием, такой красотой, что он почувствовал, как в нём пробуждается, то светлое чувство, какое принято называть любовью. То чувство, которое заставляет мужчину бросаться в огонь в воду, жить и гибнуть ради той, что поразила его своей красотой прямо в сердце.

Она вошла, посмотрела на него своими бесконечными, бирюзовыми глазами и замерла, обнимая руками горшок с зелёным, колючим кактусом.

М-н-н, запел лифт свою серенаду. Сердце забилось и понеслось, куда-то вверх, девушка, кактус, кабинка лифта, всё это закружилось вокруг него. Нежный аромат, какой источало это небесное создание с кактусом в руках, подхватил его, и понёс прямо к её бирюзовым глазам. – Сейчас, или никогда, подумал он, не отрывая глаз от той, что стала для него божеством. – Ветер любви закружил его, наполнил, смелостью и, он потянулся к ней губами. Её губы, были так близко от его губ, что он уже почувствовал их

теплоту, как вдруг что-то острое впилось в его губы тысячью жгучих, жалящих лицо колючек. – Маньяк – Закричала она, и несколько раз ударила его кактусом по лицу. Лифт стал, двери открылись, и она выбежала из него. – Простите, я не хотел – Прошептал он, шевеля колючками, торчащими из опухших губ.

Двери закрылись, и лифт медленно продолжил своё движение.

Рефлексы.

– Хорошее сегодня море, ласковое нежное. Как сама любовь – Она вышла из воды. Сверкая на солнце жемчужными каплями – Есть в нём, что то завораживающие, вы не находите?

– Возможно. Я предпочитаю принимать окружающее таким, каким оно является. И не украшать его фантазиями – Он лениво повернулся, подставляя солнцу выпуклый живот.

– А откуда вы знаете, каким оно является.

– Я доверяю своим глазам. И не впадаю в эйфорию при виде бабочки или красного заката над побережьем.

– Так вы значит серьёзный мужчина.

– Нормальный.

– И вы не верите в иную реальность?

– Я верю в то, что вижу перед своими глазами.

– А, что вы видите, когда смотрите на меня?

Он посмотрел на тонкие нити купальника, подчёркивающие все её достоинства, и сказал.

– Я вижу Наяду, с вьющимися волосами. И с нежной кожей покрытой мелкой ракушкой.

– А говорите, не верите в иную реальность.

– Ну, это так образное выражение.

– Кто знает, может я действительно вышла из морской пены, что бы увлечь вас в пучину и погубить.

– Это навряд ли.

– Не будьте так самоуверенны. Вы себе даже представить не можете на, что способна богиня вод.

– Будьте осторожны со своей фантазией. Она может привести вас к разочарованию.

– Ох уж это мужское упрямство. Оно только подстёгивает женское самолюбие. Воистину, мужчина камень, а женщина вода. Сколько сил и времени нам нужно, что бы превратить кусок мрамора в произведение искусства.

– Не прячетесь за своими фантазиями. Вы всего лишь женщина, которая живёт в мире иллюзий.

– А вы упрямый бычок, которого ещё предстоит приручить.

– Что вы имеете в виду?

– Этого вам никогда не понять.

– Хотите сказать, что женщины умнее мужчин?

– Я хочу сказать, что мужчина подобен собаке Павлова.

Реагирует на внешние раздражители и хорошо поддаётся дрессировке.

– Очередная ваша фантазия. – Сказал он.

Она надела платье.

– Помогите мне с молнией.

Он встал, подошёл к ней и потянул замок, молния защемила ткань и остановилась. Он пытался сдвинуть её с места. Её волосы пахли, морем, солнцем и чем-то ещё обволакивающим и волнующем, чем то, что заставило его сердце биться сильнее – Ну что вы там возитесь?

– Сейчас, она зацепилась – Близость её кожи, хрупкая шея и круглые плечи всё это захватывало и уводило его сознание от здравого смысла. А её голос, её нежный грудной голос укачивал его, как укачивает люлька плачущего младенца – Как всё-таки хорошо, что она зацепилась – Думал он. – Так бы всю, жизнь стоял бы и возился с нею. – Ну, вот молния поддалась и заскользила, скрывая от его глаз часть спины и маленькую коричневую родинку на плече – Если вы не против, я вас провожу? – Сказал он, глядя как она собирает свои волосы в пучок.

– Я даже не знаю, впрочем, возьмите зонтик, покрывало, и мою пляжную сумку.

Нагруженный, но счастливый он шёл рядом с ней, махая хвостом.

Всё ради любви.

Сладкоголосые купидоны пели над кроватью небольшого номера, придорожного мотеля, со звучным названием «Для двоих» Они лежали на свежих, но уже изрядно измятых простынях. Он лежал, раскинув руки, испытывая приятную утомлённость, пуская кольца дыма в потолок. Она, положив свою красивую головку ему на плечо, о чём то мечтала. Её хрупкие пальчики тонули в волосах на его груди. Кто-то хлопнул дверью, в соседнем номере и кровать вздрогнула.

– Котик я так тебя люблю – Она прижалась к нему.

– И я тебя рыбка моя, жить без тебя не могу.

– Если б мы только могли не расставаться никогда. Как бы это было хорошо, правда?

– Да. Я вообще не понимаю, почему два любящих сердца должны скрывать свою любовь?

– Да это не выносимо. Наше положение ужасно.

– В конце концов, если так случилось, что мы полюбили друг друга, почему мы должны страдать. Почему мы должны врать и изворачиваться. Когда могли бы жить свободно, не скрывая свою любовь? – Он посмотрел на неё. Она отвела свои глаза.

– Я не могу. Он будет страдать.

– А то, что страдаю я. Страдаешь ты. Страдаем мы оба. Это как?

– Но, что же я могу сделать? Я не могу просто прийти и сказать ему, что ухожу к тебе. Как я буду выглядеть? Что скажут про меня окружающие?

– Да, но все вокруг уже начинают понимать, что между нами происходит. Рано или поздно дойдёт и до него. Что будет, когда все узнают, что ты обманываешь его?

– Я обманываю? Да я никогда бы себе этого не позволила, если бы он сам не подтолкнул меня к этому. Да. А что я могла? Я всего лишь слабая женщина. А он устраивал мне сцены из ничего. Он истязает меня своими подозрениями. Он не даёт мне жить. Он держит меня в постоянном страхе. Да он просто вынуждает меня на это. Восемь лет наш брак держится на шантаже с его стороны. Эти восемь лет, были ужасны. Сколько раз я пыталась бежать от него.

В первый раз это было с отставным капитаном, но уже через три месяца, я была вынуждена вернуться к нему. Потому, что он, видите ли, не выносимо страдал. Я пожалела его.

Второй раз это был честнейший, в своём роде человек, он готов был взять меня такой, какая я есть. Мы тайно встречались с ним месяц и уже думали о том, когда я брошу мужа, и мы сможем быть, наконец, счастливы. Но случилось несчастье. Я забеременела. И он как честный человек сказал, что я должна вернуться к мужу. Что ребёнок должен оставаться с отцом.

Потом, я встретила её. Да, я современная, толерантная женщина. И я влюбилась в неё, как только может влюбиться чистое и наивное сердце. Я готова была бросить всё и бежать за ней на край света. Но она, она не оценила моей жертвы.

А теперь ты. Видит бог, я сделаю всё, что бы наше счастье ни пострадало от его тирании.

Она была так решительна. Её красивые глазки гневно сверкали. Все её жесты выражали уверенность и непоколебимость. Вечером всё было кончено. О как она была прекрасна в образе обвинителя. Её тон, её речь была бесподобна, она чеканила каждое слово, как чеканят золотые монеты. Она привела такие доводы, с какими не смог бы поспорить даже прожжённый адвокат. Вскоре всё было кончено. Она вышла с той битвы полным победителем. Тиран был повержен. Справедливость восторжествовала. Свобода и любовь вот две птицы, что пели тогда в её душе.

Но уже через год, в том же мотели, и возможно на тех же простынях. Она лежала уже с другим. И говорила ему о том, как устала от пошлой и мещанской жизни. От жизни с человеком, который не любит, и никогда не любил её. В то время как она положила на карту всю свою жизнь ради любви к нему.

Первый.

Я люблю театр, люблю гулять, смотреть на воду, стихи – Она шла чуть впереди меня, и я любовался её фигурой. – И ещё я люблю переплетение каналов. Они словно артерии пронизывают город и несут его кровь по всему его телу. Правда? – Она убрала волосы с лица, полные доверия глаза смотрели на меня как две чистых капли воды.

–Да это красиво – Мы познакомились в парке. У неё был жёлтый венок из одуванчиков и белый едва заметный пушок над верхней губой.

– А ты знаешь, что этот мост называют поцелуев мост?

– Да.

– А знаешь почему?

– Потому что… – Она не дала мне договорить.

– Потому, что тут все целуются. Вон смотри и сейчас – Пара стояла на середине моста и не обращала ни на кого внимания. – А моя бабушка говорила, что до свадьбы нельзя.

– Она у тебя была строгая.

– Нет, просто так была воспитана – Она оперлась спиной о перила, её блузка натянулась, и в просвете между пуговицами, я увидел маленькую белую грудь. Она была аккуратно уложена в чашечку кружевного лифчика.

– Может быть, она была права – Я отвёл глаза и стал смотреть на проплывающий кораблик с туристами.

– А знаешь, когда стоишь на мосту, и под ним проплывает кораблик, то надо загадать желание.

– Загадала?

– Да.

– Это хорошо.

– А как ты думаешь, что я загадала?

– Не знаю.

– А хочешь знать?

– Нет.

– Почему?

– Не сбудется.

– Тогда не скажу.

Экскурсовод, на корабле процитировал стихи. Они вылетели из громкоговорителя и утонули в тёмной воде канала.

– А какие ты любишь стихи? – Спросил я её, стараясь не думать о пуговке едва сдерживающую её блузку.

– Я сама пишу.

– Прочти что-нибудь.

– Вот такое

Днём, не приметна, и скромна

Но ночь наступит и тогда,

Бутон раскрыт, а в нём росса

Бесстыдства, влажная краса

И одинокий светлячок

Розы ночной глотает сок.

– Интересное…

– Тебе нравиться?

– Да.

– А ты пишешь стихи?

– Нет, я не умею. Но я люблю стихи. А твоё, мне очень понравилось. Правда. Ты красиво пишешь.

– Спасибо – Она остановилась и повернулась ко-мне – А ты знаешь, что ночные розы это цветы, с загадкой.

– Нет.

– Днём их бутоны невзрачны и не привлекают внимания, а ночью они распускаются и на их аромат слетаются светлячки. Представь себе ночь, бутон розы, а внутри неё светиться светлячок.

– Красиво – Она стояла так близко, что было видно, как от её дыхания колышется, маленький, белый пушок, над верхней губой.

– А ты женат?

– Нет. А ты замужем?

– Нет.

– А парень есть?

– Был, давно.

– Как давно?

– Очень давно – Она махнула рукой.

– И как?

– Я не готова отвечать на такие вопросы.

– Прости.

– Нечего.

– Пойдём.

– Пойдём.

Мы шли вдоль каналов. Витые ограды текли, переплетаясь между собой. Её каштановые волосы падали на открытые плечи и рассыпались по спине. Лёгкое платье стягивало линии её тела. И они текли подобно воде замкнутой в тесных каменных каналах. Казалось, что ещё чуть-чуть, вода выйдет из берегов, и зальёт всё вокруг своей страстью.

– А ты часто встречаешься с девушками? – Она покраснела и отвернулась.

– Нет, но иногда бывает.

– А у тебя не было девушек, которым уже лет, двадцать шесть, а они ни разу не были с мужчиной?

– Нет.

– А как ты думаешь, это нормально?

– Я не знаю. Но я думаю, что в этом нет ничего страшного.

– Да, но ведь это может быть больно.

– Не так, как кажется. Не стоит бояться.

– Просто ты мужчина и ничего не понимаешь.

Потом мы шли молча. Было слышно, как стучат её каблучки. Она о чём то думала.

– Знаешь, мне с тобой легко. Как будто знаю тебя очень давно – Она наклонилась и перестегнула серебряную застёжку на маленькой летней туфельке. М платье оголило её колено.

– Устала?

– Немного.

– Хочешь чаю?

– Да.

– Я живу недалеко. Зайдём?

– К тебе? – Она посмотрела на меня.

– Да, но ты можешь не волноваться. – Я поспешил её успокоить. – Мы просто попьём чай, поболтаем и я провожу тебя до метро.

– Хорошо.

Парадная, со старой лестницей казалась ей зловещей. Она была настороженна. Шла, тихо, осматриваясь, и готовясь в любой момент броситься бежать.

– Всё в порядке. Это просто старый фонд. Эти дома таят в себе много жизней и событий. Их не надо бояться. Нужно довериться им и они расскажут тебе много интересного.

– А что они могут рассказать?

– Смотри, видишь эти старые перила? Им больше ста лет. Нужно положить на них руку, закрыть глаза и представить того кто касался их сто лет назад. Попробуй.

– Я боюсь одна.

– Давай вместе – Я взял её руку и положил на перила. Рука была мягкая и тёплая. Её лицо было похоже на лицо спящего ребёнка. Ресницы дрожали. Рот был слегка приоткрыт, казалось, что она спит глубоким сном. Я ощущал её горячее дыхание и дрожь во всём теле.

– Нет, я не могу – Она убрала руку – Их было так много. И сколько ещё будет, даже страшно подумать.

– А ты представь того кто был первым.

– Я не могу.

– Хорошо. Пришли – Я открыл дверь, и мы вошли.

– Ты здесь живёшь?

– Да.

– Похоже на берлогу.

– А я дикий медведь, сейчас съем тебя.

– Не говори так, я очень пугливая.

– Я заметил. Здесь тебе нечего бояться. Садись.

– Куда?

– На кровать. Стул сломан.

– Удобная. – Она осмотрелась. -Знаешь, такие кожаные диванчики в Икеа?

– Да, есть такие диваны – Я сел рядом.

– Так вот мы как то дурачились там с мальчишками и подруга нас фоткала. И получилась фотография, где я на диване, одна с мальчишками. Бабушка, когда увидела, ругалась очень. Сказала, что так себя ведут только непристойные женщины.

– Ох уж эта бабушка, никак не оставляет нас в покое – Я обнял её.

– Да, она так была воспитана. А я долгое время жила с ней.

– Почему ты дрожишь? Ты заболела?

– Нет. Просто у меня никогда этого не было.

– Не бойся. Это не страшно. Иди ко-мне – Я обнял её и поцеловал чуть ниже мочки уха. Туда где качался каштановый завиток волос. Она вздрогнула – Если не хочешь, я не буду ничего делать.

– Нет, я не знаю – сказала она – продолжай.

Ветер раскачивал тонкую берёзку за окном. Листья её дрожали, и качались в такт ветру. Её волосы были рассыпаны по подушке. А глаза широко раскрыты.

– Знаешь, это было, как будто я оттолкнулась от земной тверди и воспарила в небо. Если бы я была одна, я бы непременно испугалась. Я ужасная трусиха. Но я чувствовала тебя рядом со мной. Я чувствовала тебя внутри меня. Это удивительное чувство. Как будто ты часть меня. Моё продолжение. Мой ребёночек, понимаешь. Знаешь, что я загадала там, на мосту? Я загадала, что бы всё было, понимаешь. Чтобы это случилось. И теперь мы с тобой единое целое. Мы неразрывны. Правда, здорово?

– Да, малыш. И мы как-нибудь обязательно это повторим. А сейчас пора заканчивать. Я провожу тебя до метро.

– У тебя дела? Тебе наверно нужно идти? А хочешь, я пойду с тобой. Я тебя подожду. А потом мы вернёмся, и я что-нибудь приготовлю, и мы с тобой поужинаем.

– Нет. Видишь ли. То, что произошло, это просто, как тебе это сказать.… Это просто секс. Мы просто были полезны друг другу, какое то время. И это не должно связывать нас. Понимаешь?

– Да, понимаю. Я думала, что больно бывает во время этого, а, оказывается, больно бывает после.

Она ушла. Больше я её никогда не видел.

Рыбка.

Красный бакен плавно покачивался на воде. В точности повторяя контуры, отражённые в воде.

Чайка описав круг, с размаху ударилась о воду. И блеснув серебряной полоской в клюве, поднялась вверх и ушла к берегу.

– Честная добыча.

– Честная? – Спросил я. Она надела наживку на крючок и снова забросила его в воду.

– Да. Честная. Я обманываю рыбу. Я использую наживку, и она заглатывает мой крючок. Когда она перестаёт клевать, я меняю наживку, и ловлю на неё пока она верит мне. Чайка же ловит свою рыбу честно. Увернулась от клюва её счастье. Не увернулась не судьба.

– Странная у вас философия?

– Да нет, нормальная, самая что ни на есть, жизненная. – Поплавок дёрнулся. Леска разрезала воздух, и на крючке задрожал серебряный осколок моря. Она сняла его с крючка и бросила в воду. Рыбка плеснула хвостом и ушла в глубину. Поплавок снова застыл на гладкой как стекло воде.

– Я была влюблена в него как дура. Готова была бросить ради него мужа семью. Врала, изворачивалась. Бегала к нему на тайные свидания. А он уверял меня, что скоро все измениться и мы будем вместе.

Потом исчезал. И я подолгу ждала от него вестей. Пока не понимала что это элементарный развод. И я говорила себе больше никогда. Но он появлялся, и все начиналось сначала. Его обещания пестрили новизной. От них веяло надеждой, и я как дура велась на его уговоры. Когда он исчез в очередной раз. Я сказала себе, хватит. У меня муж семья дети. А я бегу к нему как собачка по первому свисту. Он знал, что я люблю его и пользовался этим – понимаете. Через месяц он появился опять. И я сказала ему. Либо наши отношения переходят в стадию серьёзных, либо мы расстаёмся. – Поплавок дёрнулся и замер.

– И… – Спросил я.

– Он сказал, что любит меня и что тоже думает о развитии наших отношений и собирается покупать квартиру для нас. И я снова клюнула. – Она вынула из воды крючок, сменила наживку. И забросила в воду. Снасть исчезла в темной воде, а поплавок замер отражаясь в гладкой как стекло воде.

– А потом я заболела. Серьёзно и надолго, а он исчез. Ну, вы понимаете, больная я ему оказалась не нужна. И вот тогда я окончательно все поняла. Больше он не проявлялся – Поплавок дёрнулся и резко ушёл под воду. Леска натянулась, и маленькая рыбка забилась у неё в руке.

– Глупышка. Опять попалась – Она показала мне рыбку. Её нижняя губа хранила на себе несколько шрамов от крючка. Она бросила рыбку в воду. И та, сверкнув на солнце, исчезла в синеве.

Зазвонил телефон. Она сняла трубку, и я по лицу понял, кто звонил. Когда разговор был закончен и телефон пропал в кармане. Сияя от счастья, она сказала – Представляете, год от него не было вестей. А сейчас звонит и говорит, что любит и хочет, что бы мы были вместе.

– И что вы? – Она собрала снасти.

– Я к нему.

Она ушла. А маленькая серебристая рыбёшка ещё долго плавала на поверхности в ожидании новой наживки.

Безысходность.

Мы встретились с ней зимним вечером на мосту. Шёл крупный снег. Большие хлопья падали ей на ресницы накрывая белым полотном черные длинные нити. Она улыбалась. И на красных от мороза щеках, сверкали капельки, талого снега.

– Чет? Нечет? – Она протянула мне, два маленьких, хрупких кулака.

– Нечет. – Она разжала кулак. На ладони, лежала одна бусина.

– Я загадала, если ты угадаешь, то пусть все будет.

– А если нет?

– Тогда нет.

– Может, переиграем? – Она втянула шею, в воротник пальто.

– Нет пойдём.

Мы шли по пустынной заснеженной улице. Она шла, позади меня, и все время оглядывалась.

– Боишься встретить знакомых?

– Нет. – Она поравнялась со мной, и мы пошли, рядом оставляя следы на заснеженном тротуаре. Мы вошли в подъезд. Поднялись на мой этаж. Я открыл дверь.

– Входи. – Она замерла. – Ты войдёшь? – Она вздрогнула как ото сна и вошла в квартиру. Я потянулся к выключателю,

– Не включай свет.

– Хорошо.

Она сняла пальто, сапоги и мы прошли в спальню.

– Выпьешь, что ни будь?

– А что у тебя есть – Я заглянул в бар.

– Увы, только водка.

– Налей. – Я налил, мы выпили. Я понял, что она не пьёт, от слова совсем. – А ты часто так встречаешься?

– Как так?

– По объявлению?

– Нет. А ты?

– Я в первый раз.

– Не волнуйся, иди сюда.

– Нет, сначала отвернись, я разденусь – Я отвернулся, она сняла блузку, юбку. Я видел её в отражении зеркала. Маленькая, худая в одном белье она чувствовала себя беззащитной в чужой комнате. Стянув с ног чулки, она бесшумно нырнула под одеяло.

– Все можно – Я разделся и лёг к ней под одеяло. У неё были холодные ноги, и она вся дрожала. Я обнял её, она прижалась ко мне, как ребёнок.

– Я… ну, ты понимаешь, у меня давно этого не было – Я обнял её ещё крепче, и она потянулась ко мне.

Потом, когда она молча лежала на мятой простыне, я спросил – А как же твой муж? Он не бывает с тобой

– Он много работает и потом у него кто то есть. Он не спит со мной уже полгода и почти не разговаривает. Я пыталась, одевала эротическое белье, но он и слышать не хочет, говорит что устаёт.

– Почему ты просто не уйдёшь от него.

– Я люблю его. И потом дети… Ты не подумай я не… Просто последнее время на стену лезу, так этого хочется.

– Я сварю тебе кофе.

– Нет, не надо, я сейчас уйду. Мне нужно забрать детей от подруги. Отвернись, пожалуйста. – Я отвернулся, она оделась.

– Может тебя отвезти.

– Нет, я на метро – Она накинула пальто, надела сапоги, и исчезла за дверью лифта, на ходу застёгивая пуговицы пальто.

Больше она не звонила.

Через месяц я увидел её на улице. Она была, с мужем и детьми и мне показалось, она была счастлива. Может у них все наладилось.

Скука.

Вечер тянулся серым небом за окном, запахом пива и длинным футбольным матчем по телевизору. Он сидел на диване, выставив ноги на стул, и смотрел, на лениво ходивших, по полю футболистов. Из-редко, кто-то из игроков попадал по мячу. И он вслед за комментатором кричал – Ну, ну, давай, э-эх… – протягивал разочарованно он.

Она в лёгкой кружевной сорочке сидела рядом.

– Скучно – Протянула она. Он не обратил на неё внимания. Тогда она запустила свою руку ему под рубашку и утонула в густых шёлковых волосах.

– Не мешай. Видишь, я же смотрю.

– Скучно – Повторила она. И с обидой, поджала губы.

Вечер тянулся медленно. Она смотрела на бессмысленное мелькание на экране. На ноги, лежавшие, на стуле и на маленькую дырку, над большим пальцем.

– Скучно – Снова протянула она. И с мужем скучно и с тобой скучно. А вот возьму и брошу к чёрту эту скуку. Да разгуляюсь. Так разгуляюсь, что чертям тошно станет. И кто меня тогда гулящую девку остановить сможет? А? Никто. Потому, что я сама себе хозяйка. И никто мне не указ. Вот – Она посмотрела не него. Приспустив бретельку с белого круглого плечика. Он по-прежнему смотрел на экран, из-редко потягивая пиво.

А, если я ему всё расскажу? Мужу? – Мяч снова попал под ноги нападающему. Он закричал – Ну, давай…

– А если я уже рассказала? Да, всё и про то, как ты меня соблазнил. И как врал ему, когда говорил, что везёшь меня на дачу к своей жене. Потому, что ей там одной скучно, а тебе развлекать её не когда – Бутылка опустела, и он попросил – Малыш дай ещё бутылочку.

– А если я всё расскажу твоей жене. Да, да, вот сейчас позвоню ей и всё скажу – Она взяла телефон.

– Зачем? – Он повернулся к ней и глаза его стали как два гимнастических обруча.

– Да. Вот сейчас наберу и всё ей скажу.

– Ты, что белены объелась?

– А, что, по-твоему, обманывать бедную женщину это хорошо? Она верит тебе, доверяет, а ты ей изменяешь, подлец. Ненавижу таких как ты.

– Но, я…

– Что я? Пристроился паразит. Женщина тебя кормит, обстирывает, а ты? Кобелина ты, не благодарное животное. Таких кабелей как ты нужно кастрировать. Без всякой апелляции. Да, вот сейчас и позвоню.

– Ну, ты это чего. Я же ни где-нибудь. Я же ни с кем попало. Я же с тобой – Он обнял её. Вторая бретелька соскользнула с плеча. И она как снежинка, растаяла в его руках.

Томка.

Она шла по пустым улицам, под тусклыми фонарями, застывшими в темных, холодных лужах. Ветер пробирался под платье, ноги на высоких каблуках качались как брошенная лодка в волнах. Иногда она останавливалась и, закинув голову, пила тёмное, липкое пиво. Одноглазый фонарь глядел на неё с, верху. Ветер срывал пожелтевшие листья и, наигравшись, бросал их стыть в темных осенних лужах.

– Томка, давай жги, сегодня гуляем. – Он подхватил её и закружил по комнате. Низы ударили барабанами по Томке. Кровь вскипела, шампанское полилось по скатерти, что то внутри хлопнуло и заискрилось миллионами ярких огней. Потом все смолкло. Они выпили, и из колонок потекла песня о двух влюблённых друг, в друга голубей. Он обнял её крепко, крепко, и они задвигались в такт голубиной истории, истории о вечной любви. Он колол её подбородком, и шептал самые нежные слова. Его горячее дыхание согревало её, так как не греет и южное солнце. И она растворялась в нем, впитывая в себя счастье, что выпало на её долю этим холодным, осенним вечером.

Он был красивым, и высоким. Любая баба мечтает о таком. И Томка не исключение. Она год ходила к нему. Но не чего кроме постельного романа не выходило. А Томка старалась, из-за всех сил старалась. Что только она не делала, как только не обхаживала, все мимо. Вот и сегодня получив свою порцию маленького счастья, она шла по пустым холодным улицам домой. Одна.

Ветер качал фонари. Тени метались по стенам облезлых домов. Брошенная листва мокла под моросящим дождём. Светофор вспыхнул красным. Она остановилась. Ночь замерла.

– Добрый вечер – Сказал мужчина лет сорока. Он словно вырос из-под земли, и заговорил с ней.

– Добрый. – Ответила она, вглядываясь в его лицо.

– Гуляете?

– Да.

– И я представьте, дома не сидится. А вас как звать?

– А вас?

– Алексей.

– Алексей, Алёша. Как моего сына.

– У вас есть сын?

– Да, восемь лет. Он у меня на олимпиадах всегда первый.

– Так это же, здорово. Так как, все, таки вас зовут.

– Тамара.

– Тома. Какое красивое имя.

– Женат?

– Нет, я свободен как птица.

– Что так? Убеждённый холостяк?

– Нет, как то не сложилось. А вы замужем?

– Нет, тоже не сложилось.

– Одна с сыном, тяжело?

– А как вы думаете? Ничего, у нас пол страны, таких как я. Не хотят мужчины ответственности.

– Да они такие.

– А вы?

– Что, я?

– Тоже боитесь ответственности?

– Я, нет. Не боюсь.

– А я вам нравлюсь?

– У вас глаза красивые.

– Только глаза?

– Нет, щеки и губы, и все остальное. И вообще вы хорошая.

– А замуж меня возьмёте?

– А пойдёшь?

– А пойду. Обними меня – Он обнял её. Светофор вспыхнул зелёным. Зелёный человечек зашагал на электронном табло. Томка стояла на перекрёстке, прижимаясь к светофору. Рядом не было ни кого.

Алыча.

Они сидели на берегу моря под старым алычовым деревом. Красные ягоды, падая на покрывало, томно глядели на них. Море было мягким, солнце катилось к закату. Купальщиков сменяли, целующиеся, по кустам парочки.

Они пили вино, и закусывали спелой алычой. Он шутил, разливая вино в пластиковые стаканы. Она, как и положено смеялась, восхищаясь его искромётным юмором. И широтой его души. Он смотрел, на её загорелую кожу, на две упругие, округлости, выпирающие из-под лёгкого, летнего сарафана, и на овал бёдер, сужающийся к низу. Там где не длинные, но стройные ноги, заманчиво глядели на него, смуглыми коленями.

– Для меня, Галина, жизнь это поэзия. Я не терплю прозы жизни. Я все предпочитаю обращать в поэзию. Вот, например, вы Галина, как… – он замялся, в эту минуту к его ногам, упала спелая ягода. – Как эта ягода алычи.

– Я что такая же красная?

– Нет, Галина вы такая же сочная и сладкая как она. Вы есть вкус, вы шарм этого лета.

– Рома, вы поэт.

– Да, но, увы, не все это понимают. – Он съел ягоду и сплюнул косточку в траву. – А знаете, что Галина… Я сейчас чувствую такую силу в себе, что готов написать поэму. А, что? Давайте напишем её вместе. И назовём её Алыча.

– Ну почему Алыча?

– Потому, что именно под этим деревом мы с вами встретились. Вы только вдумайтесь. Удивительный случай, люди проходят мимо друг друга, теряясь в житейском море.

– Роман, в море тонут…

– Где тонут?

– В море тонут, а в жизни теряются.

– Ну да, сколько людей тонут в житейском море, а мы с вами, остановились под плодами этого библейского древа, и вкусили его плоды. Не смотря ни на какие запреты. Мы свободны в своём выборе и любви. Мы вольны любить, кого хотим и когда захотим. И никто не в праве нам помешать. Это наше святое и не пока белимое, не кобелимое, нет… – Он замялся.

– Ромочка, не-по-ко – ли – би-мо-е.

– Именно. – Он обнял её, она обмякла в его руках. Звезды загорелись на небе. Тёмная южная ночь скрыла их от посторонних глаз.

Потом когда пели цикады, и они лежали под алычой. Она сказала – Как жаль, что мы так поздно с тобой встретились. Завтра мне нужно садиться в поезд и возвращаться в Питер.

– А мне лететь в Сургут. Сегодня звонили, предприятие встало, ничего без меня не могут.

Они молча плелись по аллее. От выпитого вина, болела голова. От алычи набило оскомину. Хотелось спать. Они попрощались у ворот, и каждый пошёл в свой корпус.

Утром она села в поезд и поехала к семье. Он вернулся в Сургут к жене, детям и своей бухгалтерской должности.

Время стёрло былое. Они окунулись в свою повседневность. Единственное, что объединяло их, это оскомина при виде алычи.

Плетёные кресла.

– Киса, я хочу есть. – Простонал он, когда они проходили мимо ресторана Икеа.

– Потерпи котик, ещё чуть, чуть и я тебя покормлю.

– А сколько терпеть?

– Сейчас заскочу ещё в один магазин и все.

– Сколько можно?

– Сколько нужно. Все равно пока негде.

– Ну, вот же, ресторан.

– Котик, мы же договорились об экономии нашего бюджета.

– Ну, здесь не дорого.

– Хорошо. Держи сумки. Сейчас я вернусь и покормлю тебя. – Она вручила ему пакеты и скрылась среди цветных платьев, нарочно развешенных у входа, что бы ни одна женщина не смогла пройти мимо. Он сел напротив ресторана, и глотал слюни, глядя как какой – то толстяк, уплетает ароматные фрикадельки. Через пол – часа она вышла ещё с одним пакетом. Потом они зашли ещё в пару мест, и пакетов стало больше. Потом ещё, и ещё, пока котик не завыл так, как будто ему прищемили хвост. Он бросил пакеты на пол. Сел в, плетёное кресло, услужливо выставленное для таких случаев магазином Икеа, и заявил. – Либо мы идём в ресторан, либо я не сдвинусь с места. – Она устало опустилось в соседнее кресло. Кресло было плетённым словно большая корзина для грибов. Она смотрела на него и думала, как же хорошо будут смотреться эти два кресла на даче, под новой беседкой, что они соорудили весной. Она посмотрела на ценник. Кресло из ротанга, плетённые четыре с половиной тысячи рублей.

– Знаешь, что котик, ты посиди, а я быстро сбегаю в одно место. А когда вернусь, то обещаю такой обед, что ты пальчики оближешь. Она вернулась через пол – часа. – Устал?

– Да.

– Ты мой хороший, ты мой милый.

– Пойдём?

– Куда?

– В ресторан.

– Да, что там тот ресторан, я тебе дома такие фрикадельки сделаю… – Котик покраснел, веко задёргалась, волосы стали подниматься дыбом. – А, что я могла сделать? Ты сам закатил мне сцену. Плюхнулся в эти кресла, я бы никогда даже и не подумала об этом. Но тебя же все не устраивает. Ты все время с претензиями. Ты не мог чуточку потерпеть? Нет, ты мне закатил такой скандал. Ты просто носом ткнул меня в эти кресла. Что мне оставалось делать. Я была вынуждена реагировать. В конце концов, ты ведь сам любишь посидеть в удобном кресле. А если это кресло будет стоять на даче, в нашей беседке. Ты так же будешь возмущаться, как и теперь? – Котик смотрел на неё, хлопая ресницами. – Или может, ты считаешь, что они не стоят денег, которые я за них отвалила? Нет, конечно, если тебе наплевать на меня, на мою больную спину, и ты считаешь, что я могу прекрасно посидеть на старой табуретке. Тогда бери чек, и иди, возвращай деньги. Я это переживу ради твоей тарелки фрикаделек. – Она плюхнулась в плетёное кресло, и горько зарыдала. Котик бросился её успокаивать. В конце концов, придя к согласию. Они съели в Ашане по чебуреку и довольные покупками поехали домой, встречать доставку двух плетёных кресел.

Чипсы.

Он носился с мальчишками по двору. А она стояла в стороне, и тихо вздыхала. Он был шебутной, прекрасно сложен для своих двенадцати с половиной лет. Не оставлял равнодушной, ни одну девочку во дворе. Она же была напротив не очень яркой и тихой. Про таких девчонок говорят совершенно домашняя девочка. В общем, шансов на то, что он обратит на неё внимания, у неё было ноль, и ноль десятых.

Не надеясь на своё счастье, она достала пакет чипсов и захрустела. Наслаждаясь вкусом, жареного картофеля с грибами, она тихо предавалась своим мечтам. В этот самый момент когда она дошла до того как принц преодолев все препятствия, очутился под окнами её замка, она вдруг услышала его голос.

– Танька. Танька. – Она открыла глаза и увидела его. Он стоял рядом, во всей своей красе, и обращался к ней. – Тань, ты что, оглохла.

– Нет, прости, я задумалась.

– Странная ты. А чего ты, тут, стоишь?

– Вот, ем. – И она, извиняясь, показала на чипсы.

– Ух ты, с грибами.

– Да хочешь? – И она протянула ему пачку.

– Давай.

Они сели на качели и захрустели тонкими, ароматными хлопьями. Никогда больше в своей жизни она не ела, более вкусных чипсов. Эта были, те самые, выпадающие раз в жизни, самые вкусные чипсы.

Они ели, качели мерно качались, он сидел рядом, и она слышала, как он хрустит, тонкими ломтиками, это было как музыка. Это был тот момент истины, когда женщина выполняет свою мировую задачу. Она кормила своего единственного мужчину. Мужчину, который вернулся с долгой охоты. Мужчину, который погибал на далёкой войне. И теперь, усталый и измученный он восстанавливал свои силы, в её объятиях. Их руки сомкнулись в пустом пакете, когда она доставала последнюю картофельную дольку.

– Хочешь? – Она протянула её ему.

– Давай. – Он взял её, закинул в рот, и, прохрустев ею, сказал. – Здорово, но мало. – Она вздохнула.

– Да.

– Сашка. – Крикнул соседский мальчишка. Давай в футбол погоняем. – Сашка отряхнул руки от чипсов и рванул. Качели закачались, постепенно теряя первоначальный порыв. Пока совсем не затихли. А Танька снова погрузилась в свои мечты.

Тамада.

Тамада это тот, кто не даёт никому ничего сказать.

Друзья мои. Мы собрались сегодня ради великого события. Событие, которое происходит в жизни только один раз. Впрочем, это кому как повезёт… так вот событие, которое собрало нас всех здесь, это соединение двух любящих сердец.

– Простите, я бы хотел добавить… – вмешался изрядно захмелевший гость.

– Дорогой мой потом добавишь. – Сказал он с грузинским акцентом. – Не мешай работать. Женщина … Да, я к вам обращаюсь. Добавьте этому гражданину в тарелку или в рюмку пусть не отвлекается. Спасибо.

Так вот друзья мои. В этот знаменательный день. Когда два любящих сердца … да, а где сами сердца? Что-то, я их не вижу.

– Они будут попозже.

Что ж друзья мои пока любящие сердца мчатся навстречу своей судьбе, на тройке со звучными именами Вера, Верность и Любовь…

– Простите … – снова вмешался захмелевший гость – Вера, Надежда и Любовь.

– Да что ж вы все время лезете… дамочка… дайте вы ему уже, что ни будь закусить. Пусть займётся делом.

Так вот друзья мои я не ошибся Вера, Верность и любовь. Ибо одно без другого. Не имеет ни какого смысла. Потому что если нет верности, нет веры, то какая тут к черту может быть любовь… Это одно истязание друг друга. Садомазохизм, простите за выражение.

– Садомазохизм это сексуальные отклонения. – Снова влез захмелевший гость.

– Любезнейший Может он вам и нравиться, но мне то нет. Прекратите меня истязать. Закусывайте вон лучше.

Друзья мои пока брачующиеся … господи слово то какое … сразу представляются голуби на площади под памятником классику. Вот они там ходят и брачуются с утра до ночи.

Так вот друзья пока наши новобрачные в пути давайте поздравим людей которые так сказать смогли прожить вместе столько лет доказав всем нам что это возможно.

И так родители жениха, и родители невесты. Буря аплодисментов, море оваций. Давайте воздадим дань этим людям, которые смогли доказать, что брак это не вымысел. А реальность, с которой нужно мириться. – Гражданин, который все время мешал, пытается что то, сказать тамаде – Послушайте, если вы опять сейчас влезете, я натолкаю вас салатом по самую глотку. – Дамочка, что сидит рядом.– Простите, он хочет сказать, что приехали новобрачные.

Друзья мои. А вот и кунаки со своим женихом… простите жених со своими кунаками… кунаки держите же жениха, а то он сейчас упадёт. А жених у нас хорош не жених, а голубь. А вот и его голубка со своими подружками. Она, укрытая белой вуалью, дабы сберечь свою чистоту для любимого. Кротко шагает к своему избраннику, что бы стать ему верной подругой и вертеть им направо и налево, так как жена есть шея, а муж голова и куда шея не повернётся туда и голова и ни каких тебе вариантов.

Дорогие мои новобранцы. Да, да я не оговорился именно новобранцы. Новобранцы, вступающие в армию любви. Где один является генералом, а другой думает, что он маршал. Но, тем не менее, он счастлив, по крайней мере, пока он так думает. Пока однажды не поймёт, что в их семье после генерала звание полковника имеет только кошка, а он всего лишь рядовой. Держите же жениха, что он у вас все время падает.

Да трудно рядовому на передовой. Когда вместо похода с друзьями на футбол ему приходиться весь вечер смотреть сериалы. Но это ещё не все. Теперь он должен отчитываться за каждую заработанную им копейку. И за каждую минуту, потраченную в отсутствии своей новоиспечённой супруги. Потому что теперь они семья и все твоё теперь не твоё и чем раньше ты это поймёшь, тем скорее разведёшься. Да что вы меня дёргаете. Держите лучше жениха, а то сбежит. Я бы на его месте так бы и поступил. Впрочем, судя по его состоянию, он уже сбежал. А вы мама вообще не лезьте. Я бы на вашем месте занялся своей жизнью, а не лез в чужую. Всякий раз, когда вы хотите облагодетельствовать молодую семью, она превращается в кипящее жерло вулкана. А вы дорогая невеста постарайтесь не давить на своего новоиспечённого супруга. Больше чем он может, он вам дать не сможет. А то ведь так и по стене размазать не долго.

– Это я то давлю? – Возмутилась невеста. – Это я то, тебя бедного по стеночки мажу? А кто мне устроил битву при Ватерлоо прямо в салоне красоты.

– Да потому что милая этот салон содрал с меня больше чем банк процентов за пятнадцать лет ипотеки.

– А кто пропадал до ночи со своими дружками и возвращался под утро пьяный и счастливый, а я ждала его как дура, гадая, что же с ним могло случиться?

– А как ты вернулась с корпоротива, распевая на весь подъезд: «Цвет настроения синий внутри мартини, а в руках…» Да, кстате, что у тебя там, в руках было, не помнишь?

– Идиот.

Жених. – Простите, пожалуйста. А что собственно происходит? Тамада и невеста. Отталкивают жениха. Оба жениху. – Да отстань ты – Жених падает – Не роняйте меня. Меня от этого тошнит.

– Вот это твой идеал?

– Да. По крайней мере, он меня любит.

– Что ты говоришь, он тебе справку предоставил?

– Он меня так любит без всякой справки.

– А я значит, нет?

– Нет.

– Что ж ты замуж за меня пошла, если я тебя не любил?

– Дура была вот и пошла.

– А теперь поумнела?

– Да.

– Вот бери своё сокровище в охапку и проваливай отсюда.

– Это я проваливай? Пришёл ко мне на свадьбу. Испоганил её, а теперь я ещё и проваливай? Вот тебе – Бьёт его свадебным букетом. – За мою свадьбу, за испорченную жизнь. За все – Он прижимает её к себе – Горько – раздаётся голос подвыпившего гражданина. И они сливаются в долгом свадебном поцелуе.

Случай.

Небо было ещё тёмным, только тонкая полоска света пробивалась из-за горизонта,

когда, я, надавил на педали. И велосипед, подпрыгивая по кочкам, покатился, по пустым улицам.

Дребезжа, плохо прикрученным, крылом, и позвякивая, серебряным звонком, я проехал мимо спящих дворов, и выкатил, на просёлочную дорогу.

Дорога, серой лентой, струилась между, бескрайних, полей, седого ковыля. И пропадала, где то, за горизонтом. Утопая, в разливающемся, красном море, надвигающегося дня.

Тьма таяла, на глазах, небо становилось молочным, и степь сбрасывала с себя остатки сна, умываясь, свежей росой.

Справа от меня, захлопали крылья, и в небо взвился жаворонок. Он поднялся высоко в небо, и залил степь, чистой, переливчатой трелью.

Трель рассыпалась в воздухе, делая его прозрачным. Я остановился, мой железный конь, смолк, лёжа, на серой потрескавшейся земле. А я стоял и смотрел туда, где сквозь прозрачный воздух, текли, волны красного моря. Они появлялись из-за горизонта, и разливались, окрашивая ковыль красным.

Трелей становилось всё больше. Они звучали уже по всей степи, призывая новых, певцов. И те поднимались в воздух, один за другим, запевая свой гимн, славя рождение нового дня. Начало новой жизни.

Всё живое, стремиться к свету. – Думал я, глядя на зарю, пережив тьму, и холод ночи, жизнь, подобно ростку, упрямо тянется к свету. Веруя в его неизбежность, и не теряя надежды, на его скорое наступление.

Любая ночь, когда-то заканчивается. И тогда наступает долгожданное утро. Потом день уносит нас своими заботами, и за ними, мы не замечаем, как вечер, окутывает нас своим туманом, готовя к неминуемому наступлению, холодной, ночи. К забвению, в котором, мы подобно упавшему в землю семечку, готовимся к новому рождению. И так по спирали, до тех пор, пока, наша жизнь, не обретёт непрерывность.

Так я думал, стоя у поля седого ковыля, глядя на восходящее солнце, окрашивающее, ковыль красным. Я невольно сделал шаг навстречу к солнцу, и вдруг, почувствовал, под ногой, чьё-то упругое, продолговатое тело. Я инстинктивно соскочил с него, и почувствовал, укол, в щиколотку, тонкий, и острый как медицинская игла. Страх, окотил меня от головы до ног, ещё до того, как я посмотрел вниз, и увидел не большую, змею, беззвучно исчезающую, в зарослях качающегося ковыля.

Холодный пот выступил у меня на спине. Губы пересохли, конечности дрожали. Мысли путались в голове, и рассыпались как бильярдные шары. Унося, с собой частицы, здравого смысла. Я не мог собраться, страх овладел мной. И тогда я закричал, но звук, не вышел из моего горла. Скованное страхом, оно не повиновалось мне. Да и, что толку кричать в поле, где на три, четыре километра, нет ни одной живой души.

Слабость в ногах заставила меня опуститься на землю. В глазах потемнело. – Яд, – подумал я, – яд начинает своё действие. – В висках застучало, и я почувствовал, как взмокли, мои ладони. Ледяной ветерок пробежал по моему позвоночнику.

Тьма окружила меня.

Ярко красные всполохи, подожгли сухой ковыль. Багровые языки пламени, заплясали вокруг меня. Я ловил воздух сухими губами, и чувствовал, как жизнь покидает меня. – Семя упадает в землю, что бы умереть там для новой жизни. – Зазвучало в моей голове. – Смерть есть рождение. А рождение есть смерть. Ни хочу! – Закричал я, и голос мой сорвался с губ как срывается с земли потревоженный жаворонок. Он взвился высоко в небо, и полетел, звеня над багровым, пылающим ковылём. Неся на своих крыльях крик отчаяния. Гибнущего в степи животного.

Клубок пыли, поднялся от земли, когда возле меня, затормозила, старая нива. – Что случилось, спросил голос, из окна машины.

–Змея, простонал я, указывая на ногу.

–Змея!? Удивился водитель, выходя из машины, осматривая мою ногу.

–Змея, подтвердил я.

–Странно, сказал он и помог мне сесть в машину.

Машина заурчала и помчалась, подскакивая на кочках, качаясь из стороны в сторону.

Врач, местной амбулатории, очень удивился, услышав, про укус змеи. Он осмотрел место укуса. Обработал его, и сказал – Ничего страшного, обыкновенный полоз, у нас змей уже лет десять никто не видел.

– А как же моё самочувствие? Разве это не действие яда?

– Это действие вашего страха. Панические атаки, когда ни-будь были?

– Нет.

– Теперь можете смело говорить, что были.

Доктор дал мне успокоительное, и уже к утру следующего дня, я был в порядке.

Я проснулся с первыми лучами солнца, и долго смотрел в окно, где тонкая свеча, одинокого тополя окрашивалась, алой зарёй новой жизни.

Ксения.

Земля была влажная и мягкая. Она набухала как почка. Готовясь к своему новому рождению. Бесчисленное число ростков, заручась её поддержкой, готовы были вырваться навстречу солнцу. И задвигаться в танце жизни, наслаждаясь каждым её мигом.

Резиновые сапоги погружались в сырую мякоть и уносили её с собой. С каждым шагом становясь тяжелее.

Она не чувствовала тяжести. Она несла в себе сердце, парящее на высоте, на которой может парить только любовь. Ветер развивал её волосы. А в широко, раскрытых глазах отражалось ожидание встречи.

Вот река, вот берёза, склонившаяся над водой, а вот, и она оказалась в его объятиях. Она почувствовала его горячее дыхание на своих губах. Потом на подбородке, шее, – Постой, пойдём туда. – У самого берега стояла лодка. Она стояла, уткнувшись носом в песок. А на самом дне лежали сети пропахшие тиной. Он внёс её туда на руках и уложил на постель, сплетённую из тонких жемчужных нитей. Лодка качнулась и отошла от берега, едва они скрылись на её дне.

Тёмная вода несла лодку сквозь большие и малые созвездия. Разрезая их деревянным изгибом. Они, покачиваясь, проплывали, мимо тая в ночном тумане. Земная твердь больше не существовала для них. Она осталась, где то далеко затерявшись среди звёзд. ¬

Терпкий вкус на губах. Сплетённые, между собой пальцы, стали зарождением новой вселенной. Слившись воедино, она засияла так, как сияет на небе новая звезда. Ещё не открытая, ни одним живым существом.

Когда лодка наткнулась на берег, солнце уже разогнало утренний туман. И щекотало сложенные ресницы.

– Ой, Вы гляньте они тут… паскудники такие. – Кричала баба, заглянувшая в лодку. – Вот же шалюка, а.… Одного ей мужика мало, она второго завела. – К лодке со всех сторон стягивались люди.

– А этот тоже кабель, бесстыжий, а туда же, ни стыда, ни совести. Ещё учитель.

Он приехал в село год назад. Учить местных ребятишек. Был он человек тихий и скромный. А с ней он познакомился в июне, когда она с женской бригадой маляров красила его класс.

Её звали Ксения. У неё были светлые волосы, веснушечное лицо и застывшие голубые глаза.

Они пробились сквозь столпившихся баб, и она побежала, не разбирая дороги, он за ней.

– Беги, беги. Там тебе Колька задаст.

С Колькой она три года, но до свадьбы дело так и не дошло. Он хотел, да она все оттягивала. Мужик он хороший, работящий, в меру пьющий. Все ладно, да только на сердце он у неё не лежал. Жалела она его, что ли.

Колька, в тот вечер взял литр самогона, выпил. Оставшийся самогон запер пробкой в бутылке и убрал в карман. Снял со стены ружье и пошёл к учителю.

Учитель сидел напротив окна в свете настольной лампы. Колька долго смотрел на блестящие круглые очки, поглаживая ружье. Потом толкнул дверь и вошёл в дом.

Учитель встал. Он отшатнулся к стене, не сводя глаз с чёрного, холодного дула ружья.

– Что жить хочется? – Спросил Колька.

– Хочется.

– Значит договоримся. – Он положил ружье на стол. Достал самогон. – Стаканы есть?

– Да сейчас. – Два стакана стали рядом с бутылкой. Белая, мутная жидкость с резким запахом заполнила стаканы до краёв.

– Пей.

– Я не…

– Я сказал, пей. – Он подвинул ружье. И опрокинув стакан выпил. – Учитель, пил медленно глотая мутную, пахнущую патокой жидкость. Допив до конца, он сел на стул. Пространство вокруг закачалось, ноги стали ватными, а ружье уже не казалось таким холодным как в начале.

– Ты сейчас собираешь вещи, и завтра первым же автобусом уезжаешь отсюда. И больше я о тебе не вспоминаю. Понял?

– А если я не уеду.

– Тогда тебя отсюда увезут. – Он подвинул ружье к себе.

– Вы не понимаете, так нельзя, она не любит вас.

– Вот эту вот чушь, что б я от тебя больше не слышал – Он налил ещё по стакану. – Пей. – Они выпили. – Любит, не любит, это пусть девки на ромашках гадают. А мне эту хрень гнать не надо. Она баба нормальная и эти твои выкрутасы ей как цирк шапито. Сегодня интересно, а завтра цирк уедет, и она вернётся к нормальной жизни. Без этих твоих высших материй. Пока ты тут не нарисовался, у нас все в порядке было. Поэтому давай без лишней демагогии собираешься и пока, мой мальчик, пока.

– Вы поймите. Если я уеду, это не решит вашей проблемы.

– Послушай, учитель здесь тебе не школа, а я не ученик. И десять раз повторять не буду.

– А если все-таки не уеду?

– Смерти не боишься?

– Боюсь.

– Тогда, что кобенишься?

– Знаете, она не подходит вам. Ей с вами будет плохо. И вам с ней будет нехорошо. Хотите, я скажу, что вас ждёт?

– Ну, валяй Нострадамус.

– Вы поженитесь, но очень скоро вы поймёте, что она не такая как вам бы хотелось. Вы начнёте злиться, пить, бить её. В конце концов, заведёте себе другую, а она будет страдать. Она будет все терпеть и вида не покажет. Она ведь все в себе держит. Слова лишнего не скажет. И все это время она была с вами потому, что боялась за вас. Боялась причинить вам боль.

– Вот, что Нострадамус, сказал ты больше чем положено. Значит, не уедешь?

– Нет.

– Ну, тогда молись.

Учитель снял очки и отошёл к двери. Чёрное, холодное око смотрело ему в сердце.

Сапоги вязли в грязи, становясь все тяжелее и тяжелее. Она скинула их и побежала босиком, погружая ноги в вязкую чёрную жижу. Дождь хлестал по лицу, стекая острыми каплями по щекам. Она бежала напрямую сквозь терновые кусты, сдирая в кровь кожу. Вот знакомый двор. Свет в окне, куст смородины у двери, обвешенный красными, спелыми гроздями. Она рванула дверь и влетела в комнату как влетает птица в тревоге за своих птенцов. Раздался выстрел, куст смородины вздрогнул и осыпался ярко красными каплями. Одинокая утка взлетела с реки, захлопав крыльями.

Её схоронили в день блаженной Ксении. Говорят тех, кого хоронят в святой день, ждёт божье прощение.

Выстрел.

Лодка, разрезав воду винтом, взволновала речную гладь. Камыш зашелестел в такт набегавшей волне. Утка захлопав крыльями, взлетела с гнезда. Раздался выстрел. Капли крови, кругами разошлись по воде.

– Точно в цель. Как вы догадались, что она там?

– Я когда то охотился в этих местах. Немного знаю их.

Белые нежные кувшинки покачивались на темной воде. В котле кипел бульон. Ветерок сдувал с берега, серые пёрышки. Река подхватывала, и уносила их в белую пелену тумана.

– Не догонишь.

– Догоню.

– А ну… Я на хуторе, лучше мальчишек плаваю.

– Ну, держись.

Руки захлопали по воде, разрезая её, и разбрызгивая в разные стороны. Она плыла, быстро. Приподнимаясь на вдохе, и отталкиваясь от воды так, будто хотела взлететь. Коротко стриженная с русыми волосами она была похожа на мальчишку. И если бы не ямочки на щеках, которые появлялись всякий раз, когда она улыбалась, то отличить её от купающихся в воде мальчишек было бы не возможно.

Он скользил за ней как большая рыба, сверкая телом на солнце. Вырываясь из глубины, разбрасывая брызгами радугу над головой и вновь погружаясь в пучину оставляя над собой всклоченную белую пену. Он нагнал её возле самого берега в тихой заводи покрытой белыми кувшинками.

– Ну?

– Не нукай. Не запряг.

– Догнал.

– И …

– Приз.

– Какой тебе приз?

Поцелуй. Он потянулся к ней – Какой быстрый.– Она оттолкнула его и скрылась в зарослях плавней. Потеряв равновесие, он упал, взволновав белые кувшинки на темной воде.

Лошади фыркали, втягивая большими ноздрями густой туман, наполненный запахами степных трав. Угли трещали, лопаясь в пламени костра, разбрызгивая искры. Мальчишки сидели вокруг костра, когда он вышел из темноты.

– Вечер добрый.

– И вам не хворать.

– Можно присесть к костру?

– Присаживайтесь. Как охота?

– С переменным успехом.

– А вы на дальней рогатке попробуйте. Там уток много.– Рогаткой называлось место, где река окружённая плавнями расходилась на два русла.

– А он там уже попробовал. Всю тину со дна поднял.– Она рассмеялась, и он узнал её по ямочкам на щеках.

– А я смотрю, вы не только плаваете лучше всех, но и ещё и в ночную ходите?

– А Надька у нас на все мастер. Может и наподдать рука у неё крепкая.

– То, то, Колян, я смотрю у тебя фингал под глазом.– Они заржали.

– Ладно, хватит вам – Сказала она. – Вы не слушайте их. Их хлебом не корми, дай поржать. А фингал Кольке Роза поставила. Он к ней сзаду подошёл, а она этого не любит. Вот и лягнула слегка. Она у нас с норовом.

– Что ж ты Колян, к кобыле сразу под хвост, надо было для начала хоть цветок подарить. – Сказал один из мальчишек и они опять заржали, а Колька махнул рукой.

– Ладно – Она встала – Я лошадей смотреть кто со мной?

– А можно мне? – Он встал.

– Пойдём.

– Смотри охотник. Сзади-то сразу не заходи. – Смех снова покатился по лугу.

Они шли по направлению к реке. Степь шуршала под ногами мягким зелёным ковром. Запахи окутывали их разнотравьем, смешивая, и дополняя друг друга. Она шла чуть впереди, показывая дорогу. Маленькая тонкая, но упругая как пружина. Короткие светлые волосы приподнимались, открывая тонкую шею. Она пахла дымом, травами, и молоком.

– Вот смотри это Роза. Не бойся, со мной она тебя не тронет.– Он подошёл. Роза у нас с норовом, но очень верная если полюбит кого, то навсегда. – Роза потянулась к нему. – Смотри, ты ей понравился. Погладь не бойся.

– А я и не боюсь. – Он провёл ладонью по длинной лошадиной шее. Она была гладкой и тёплой. Местами под кожей, он чувствовал, как пульсирует кровь. В многочисленных венах, оплетающих шею.

– Это бьётся её сердце. Смотри, она приняла тебя. Теперь ты в ответе за неё. И ты теперь, должен навещать её, а то она затоскует.

– Хорошо я буду у неё бывать каждый день.

– Никогда не обещай того чего не сможешь выполнить. Достаточно приходить иногда. Когда будет возможность. Здесь у нас Стрела она любит поесть. Там Туман, видишь какой у него окрас, в белой дымке он как плотное облако тумана. У самой воды Мира с жеребёнком мы назвали его Черныш. Вот и все наше хозяйство. А вы к нам надолго приехали?

– Пока охочусь, хочу закончить одну работу. – Он взял её за руку – Но, сейчас мне совсем не хочется уезжать.

– Слышишь? На реке.

– Рыба плещется.

– Рыба? А ты веришь в русалок? Говорят они выходят по ночам и заманивают в сети одиноких путников.

– Думаю, что я уже попал в эти сети.

– Айда купаться?

– Ночью?

– Что испугался? – Она сбросила платье и, разбрасывая белую воду, захлопала по ней руками как утка, хлопает крыльями, взлетая с воды. Боишься.

– Я никогда.

Охапки свежего душистого сена, подхваченные с земли вилами, взлетали высоко в небо и осыпались на сенник. Пахло лошадьми и навозом.

– Ага, пришёл. А Роза тебя давно почуяла. – Роза перегородила ему дорогу и большими тёплыми губами потянулась к его рукам.

– Принёс я тебе, принёс – Он достал из кармана сухарь – Роза подобрала с ладони сухарь и захрустела, прикрывая от удовольствия глаза.

– Ой, смотри, разбалуешь мне лошадку, не захочет со мной жить, придётся тебе её с собой брать.

– А что и возьму. А ты поедешь со мной?

– Ой, какой ты быстрый. Ну-ка бери вилы, посмотрим, на что ты годишься – Он взял вилы, и они засверкали на солнце, разбрасывая сено по старым, почерневшим от времени доскам сенника.

– Здесь раньше была колхозная конюшня, а потом отец взял её в аренду. И ещё вон ту ферму на горе – Она показала в сторону небольшой постройки из белого кирпича, окружённую серыми досками – А потом, отец заболел и умер – Она подхватила последнюю охапку и забросила её наверх – А я с двумя братишками занялись хозяйством. Да вон ещё соседские мальчишки помогают.

– А мама?

– А у мамы была онкология.

– Прости.

– Ну, а ты значит охотник?

– Да. И журналист по совместительству. Собираю материал, пишу очерки. Хочешь, о тебе напишу. Как о предпринимателе.

– Я для тебя тоже очерк?

– Ты для меня роман, длинною в жизнь. Который ещё предстоит написать.

– Красиво говоришь. Заслушаешься.

– Я так думаю. И хотел бы остаться с тобой на всю жизнь.

– У тебя трава в волосах…

– А ты пахнешь молоком…

– Колючий какой…

– У тебя очень нежная кожа…

Налетел ветерок и степь закачалась зелёными волнами. Одинокая птица вспорхнула из гнезда и поднялась высоко в небо. Мир вздрогнул и закрутился вокруг неё. Ароматы цветов смешались с запахом парного молока, и каким то, новым, ещё не известным, терпким запахом. Врывающимся, в её спокойную, и размеренную жизнь.

Они провели вместе месяц. За этот месяц, его жизнь приобрела какой то новый смысл. Никогда ни до ни после он уже не испытывал ничего подобного. Но время шло, и командировка подходила к концу. Пришла пора, уезжать.

– Я обязательно вернусь. Закончу все дела и вернусь к тебе. Буду работать в местной газете, и помогать тебе с хозяйством.

– Хорошо только возвращайся скорей. Я буду ждать тебя.

Он не вернулся. Новая командировка, новые встречи, а потом, потом уже было поздно. По крайней мере, он так думал.

– Интересно где она? Что с ней? Наверно уже замужем.

– Да не, не замужем она.

– Что знаете её?

– А то. Сирота. Конюшня у ней, и ферма от отца была. А замуж она не вышла. Тот охотник у ней один и был. А как уехал, она ждать стала на станцию ходила. А потом в конюшне пожар случился. Она лошадей бросилась выводить, да сама и погорела.

– Вот ваша утка. Ребята из воды достали. Хороший выстрел. Прямо в сердце.

– Да прямо в сердце.

Вахта.

Он был большой, угловатый, словно вырубленный топором. Губы его были сомкнуты, а брови, всегда сдвинуты к переносице. Вид у него был суровый, и неприступный. Он сидел посреди комнаты и смотрел на дорожную сумку, уложенную вещами. Она, стояла, рядом с сумкой. Она была маленькой, покладистой, и мягкой. Она заглядывала в его глаза, как заглядывает, маленькая собачонка, в надежде перехватить нежный взгляд своего хозяина. Но черты его лица, были сложены так, что казалось, были не способны ни к улыбке, ни к выражению нежности. Она слушала его дыхание, считая каждый вздох, и выдох. Наконец, она решилась, и заговорила.

– Значит, едешь?

– Да.

– Твёрдо решил?

– Твёрже не бывает.

– Может, передумаешь?

– Я же сказал нет.

– Да конечно, я так, ты только не волнуйся.

– Я не волнуюсь.

– И хорошо. А я тебе пирожков напекла.

– Зачем?

– Покушаешь в дороге.

– Я в вагоне ресторане поем.

– Ну, там дорого всё, и потом как там кормят, а тут всё своё, домашнее.

– Ничего, деньги есть. А готовят там, на высшем уровне.

– Да конечно.

– Ладно, пора.

– А можно я тебя провожу.

– Не надо, не люблю я всего этого.

– А чего этого?

– Слёз, там, всхлипываний.

– А я не буду, я тихонько. Просто постою, посмотрю, как поезд уйдёт и всё.

– Зачем?

– Не знаю.

– Нет.

– А я сумку твою могу нести.

– Не надо, сам донесу.

– Конечно. А вдруг, что понадобиться, а я тут рядом, сбегаю, принесу.

– Дура какая, ну, что мне может понадобиться, всё здесь уже. – Он похлопал по сумке.

– А вдруг забыл, что?

– Что? – Он посмотрел на сумку.

– Не знаю.

– Тьфу, ты дура-баба, ну что ты мелишь, только с толку сбиваешь. Всё пошёл. – Он встал, взял сумку и вышел с хаты. Она вышла за ним. – Куда ты?

– Я до калитки доведу.

– Ладно. – Калитка скрипнула, и он вышел на дорогу. Она смотрела, как он уходит по пыльной дороге. Сердце вдруг сжалось, замерло, и выпорхнуло как птица из кустов. Она побежала за ним. – Ну, куда тебя понесло?

– А мне муки купить надо, всю на пирожки извела.

– В сельмаге купи.

– А там плохая, я на станции возьму. – Он нахмурился и пошёл дальше. Она шла за ним, укладывая три своих шага в один его.

– Что, Иваныч, на вахту поехал? – Спросил сосед, когда они проходили мимо сельмага.

– Да, – Он остановился. Она наскочила на него. – Ну, что у тебя глаз нету, куда летишь?

– Прости Коленька, загляделась.

– Шла бы домой, ей богу.

– А мука как же? Не могу.

– Ну, давай удачи тебе. – Сказал сосед.

– Спасибо. – И он снова зашагал по дороге. Они шли молча, мимо куцых тополей, уснувших у дороги. Мимо синего пруда, поросшего камышом. Солнце сияло ярко, небо было голубым и ясным. Пели жаворонки, и стрекотали кузницы. Солнце припекало, до станции было ещё километра три. Он посмотрел на часы, и прибавил шагу. Она стала заметно отставать.

– Шла бы ты домой. – Он повернулся к ней. Она остановилась.

– Не могу я домой, муки взять надо.

– Да какой к чёрту муки?! А? Ну, что ты увязалась за мной? Я что без тебя и шагу ступить не могу? Что тебе нужно от меня? Глаза её стали большими и чистыми, как небо. Она посмотрела на него. И спросила – Коля, скажи, а ты меня любишь? – Господи, мы что дети, что бы на ромашках гадать, любишь, не любишь. А ну марш домой, кому сказал. Он повернулся и быстро зашагал к станции. Она пошла за ним. Она спешила, прихрамывая на правую ногу. Хромота становилась больше и больше, пока она не стала отставать. Потом вдруг остановилась и села. Он остановился и посмотрел на неё.

– Что случилось?

– Ногу натёрла. – Он подошёл.

– Ну-ка, покажи. – Она сняла туфлю, пятка была разбита в кровь. – Идти сможешь?

– Нет.

– Вот, ё-п-р-с-т. – Она виновато посмотрела на него.

– Ты Колечка иди, а я посижу, да назад пойду.

– Куда ты пойдёшь? С такой ногой – то. Пойдёт она. – Он посмотрел в сторону станции. Потом перекинул сумку через плечо. Взял её на руки. И зашагал назад.

– Куда, ты, Коля, А как же вахта?

– Да какая теперь вахта. – Он нёс её мимо пруда, и куцых тополей. В полях стрекотали кузнецы, а в синем, небе пели жаворонки.

Чуткая натура.

 
«Мое! – сказал Евгений грозно,
И шайка вся сокрылась вдруг;
Осталася во тьме морозной
Младая дева с ним сам-друг;
Онегин тихо увлекает
Татьяну в угол и слагает
Ее на шаткую скамью
И клонит голову свою
К ней на плечо; вдруг Ольга входит,
За нею Ленский; свет блеснул;
Онегин руку замахнул,
И дико он очами бродит,
И незваных гостей бранит;
Татьяна чуть жива лежит.
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленский; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался…
 

Анна Петровна замолчала. Её острые плечи приподнялись. Голубые глаза наполнились слезами, и глухое рыдание прокатилось по классу – Анна Петровна – Окликнула её Оля, первая ученица в классе – Что с вами? – Но Анна Петровна не слышала. Плечи её вздрагивали, из груди вырывались клокочущие всхлипывания. И даже когда прозвенел звонок, и все разошлись, Анна Петровна ещё долго утирала нос платком и всхлипывала.

Анна Петровна молодая учительница. Окончив пединститут, сразу пришла работать в школу, учителем литературы. Была она тонкая, хрупкая и очень чувствительная. Нервная организация Анны Петровны не могла спокойно выносить тяжёлые судьбы героев классиков русской литературы. Она живо ощущала весь ужас, который охватывал страдающих героев, коих так много в русской литературе. Она настолько проникалась каждым из них, что не могла сдержать волны чувств, что накатывались на неё не давая закончить чтение того или иного произведения. Таким образом, сорвав очередной урок, Анна Петровна была вызвана на ковёр к директору школы.

В кабинете директора на красном ковре стоял большой стол. С чёрным кожаным стулом на маленьких колёсиках. Увидев Анну Петровну, директор встала, стул отъехал к стене, на которой висела картина. Анна Петровна стала, уставившись на картину.

– Репин, Иван грозный убивает своего сына. Люблю живопись. Садитесь – Анна Петровна отвлеклась от картины и села.

– Анна Петровна, дорогая моя. Вы у нас первый год. Я всё понимаю, первый опыт, так сказать. Адаптация и прочее. Но нервы, нервы надо держать в кулаке. Вот тут видите – И она сжала кулак перед носом Анны Петровны. Нельзя себя так распускать. Это школа заведение жёсткое. Здесь слабость не прощают. Один раз ошибёшься и всё, на карьере учителя можно ставить крест. Вы меня понимаете?

– Да конечно, я всё понимаю. Я виновата. Я постараюсь…

– Анна Петровна. Нужно не стараться, а держать свои нервы в кулаке.

– Я понимаю.

– Может быть у вас, что то с нервной системой не в порядке? Может вам нужно сходить к специалисту? Попить успокоительные.

– Я схожу, я попью, обещаю.

– Анна Петровна, дорогая моя я вас не наказывать сюда пригласила. Я хочу помочь вам. Может быть, мы вместе найдём с вами какой-нибудь выход из сложившейся ситуации.

– Да, конечно я готова, я буду стараться.

– Вот скажите, что с вами происходит.

– Не знаю, я, когда читаю, как кто-нибудь из героев страдает, я не знаю, что со мной начинает происходить. Мне их становиться так жалко, так жалко. Что сдержать себя не могу – Анна Петровна замолчала и стала смотреть на картину.

– Хорошо. Может быть, вам оставить пока литературу, так сказать, пока не опсовеете. Не наберётесь опыта. У нас ушёл учитель по рисованию может быть вам пока вести уроки по рисованию… Анна Петровна? Анна Петровна? Вы меня слышите?

Анна Петровна смотрела на струйки крови, сочившиеся сквозь пальцы Ивана Грозного, глаза её быстро наполнились слезами. Плечи вздрогнули как крылья раненной птицы и затряслись в такт глубоким всхлипываниям.

– Анна Петровна, дорогая моя не смотрите туда – Она развернула стул с Анной Петровной и дала ей валерьяновых капель – Вы вот, что ну, его это рисование, давайте ка вы пока будете вести математику. Согласны?

Анна Петровна кивнула головой и вышла из кабинета. Весь последующий месяц Анна Петровна благополучно вела математику. Пока однажды школу вновь не сотрясли всхлипывания Анны Петровны. Когда директор вошла в класс по математике. Анна Петровна всхлипывая острыми плечами говорила.

– Архимед, Архимед…

– Что с Архимедом, Анна Петровна?

– Великий Архимед был зверски убит при осаде города Римлянами.

Дело житейское.

Жизнь кончина. Подумал Нефедов, прочитав эсэмэску, посланную ему женой.

– Прощай Николай. Я устала от такой жизни. Я ухожу к Алексею. Он любит меня и не устраивает мне сцен по пустякам. С ним я буду счастлива. А ты найдёшь себе, кого-нибудь кто будет устраивать тебя во всех отношениях. Прошу тебя только об одном. Не вини его в этом, он твой друг и очень страдает по такому стечению обстоятельств. Прощай и не пытайся вернуть меня. Это не возможно.

Нефёдов издал не человеческий крик. Ком обиды подкатил к самому горлу. В голове, что то натянулось и лопнуло, длинным эхом разнося звон по всей голове. Долгое время он сидел без движения. Потом встал, полез на антресоль, достал верёвку, скрутил из неё петлю и привязал к люстре.

Телефон завибрировал. Снова эсэмэска от жены

– Дорогой. Зная твой характер, я оставила тебе на кухне, бутылочку коньяка. Воспользуйся им. Помогает. Прощай и не делай глупости. Дело житейское.

Нефёдов пошёл на кухню. Открыл бутылку, налил стакан, и одним махом выпил. Коньяк разошёлся по всему телу, разворачивая ход мыслей в противоположную сторону

– А чёрт с ней – Думал Нефёдов, наполняя второй стакан – В конце концов, что на ней свет клином сошёлся? Вон Машка с соседнего дома, давно на меня заглядывается. Так у неё грудь супротив жены в три раза больше. Да и всё остальное на месте. Нет, но Алексей, тоже мне, друг. Пригрел змею на груди. Вот же сволочь – Нефёдов махнул второй стакан. И будущее ясным солнечным днём развернулось перед ним – А что? Я теперь человек свободный, и что хочу, как говорится, то и ворочу. Захочу снова женюсь, захочу вольным казаком буду. Что мне эти бабы? Одно расстройство от них. И болезни. Лучше когда сам себе хозяин – И он налил ещё стакан.

Телефон снова завибрировал. Эсэмэска от жены

– Представляешь, Алексей устроил мне сцену прямо в магазине. Мне, видите ли, не к чему такое дорогое платье. Ну, я ему устрою. Я займусь его воспитанием.

– Пожалуй, с женитьбой я повременю. Зачем мне эта морока. Пусть вон теперь другие отдуваются, а я своё отмучился. И теперь имею право пожить в своё удовольствие. Главное это то, что я теперь СВОБОДЕН. – Он взял забытую помаду жены и написал это священное слово крупными буквами на зеркале.

Телефон снова завибрировал. Эсэмэска от жены

– Я не могу больше так. Он совершенно не управляем. Только теперь я понимаю, насколько ты был лучше его. Твоя бедная птичка.

– Ну, уж нет никаких птичек теперь. Я теперь знаю, что стоит за этими фразами. Твоя птичка. Мой огурчик. Никаких тебе больше огурцов. К чёрту весь этот зверинец. И огород с его экзотическими фруктами. – И Нефёдов махнул ещё стакан.

Телефон снова завибрировал. Эсэмэска от жены

– Дорогой я понимаю, что ты не подарок. И что с тобой не каждый сможет жить. И это меня очень беспокоит. Я волнуюсь за твою судьбу. Потому, что чувствую ответственность за тебя. Ибо жена для мужа, это как мать для неразумного дитя. И потому я готова простить тебя и вернуться, если ты дашь мне обещание не устраивать больше мне сцен. Твоя пташка.

– Чёрта с два! – Написал Нефедов в ответ и отправил эсэмэс. Он потянулся к бутылке, она оказалась пустой. Мысли тяжёлые мысли, снова полезли одна за другой в голову Нефедова. Опустошённый шкаф, навевал какую то жгучую тоску. Разбросанные носки, пустой холодильник и гора немытой посуды удручающе действовали на него. Нефёдов, мутным взглядом оглядел комнату. Тоска, крепкой петлёй сдавила ему горло.

Телефон завибрировал. Эсэмэска от Алексея

– Нефёдов. Друг. Спаси меня. Я знаю, я поступил как последняя свинья. Но видит бог, это была не моя идея. Она одурманила меня. Завлекла и я не смог ей сопротивляться. Ибо, человек слаб. Как ты тогда. Помнишь, когда соблазнил жену Василевского? Кстати, я ей об это ни гу- гу. Прости меня и спаси от неё. Нет больше моих сил. Друг выручай.

Нефёдов жене – Возвращайся.

Моя Дашка.

Дашка влетела на кухню и пошла по кастрюлям.

– Ты, что, потеряла что?

– Голодная как собака.

– Есть картошка – Я кивнул на сковороду – Положить?

– Не, я так – И Дашка схватила картошку рукой.

– Горячая же, вилку возьми – Я протянул ей вилку.

– Спасибо – Она взяла вилку, и стала, быстро есть.

– Не спеши, успеешь – Но Дашка не слышала меня. Она клала картошку в рот едва успевая пережёвывать её. Я сел напротив и стал смотреть на Дашку. – Ты, что?

– Ничего.

– А что так смотришь?

– Просто. Нравится, как ты ешь.

– Что значит, нравится?

– Не знаю, просто нравится и всё.

–Странный ты, какой то.

– Есть немного.

Дашка была жёсткая и упругая. Но при этом в ней было, что-то гибкое и нежное. Она была похожа на кошку всегда готовую к прыжку, но понять, что последует за прыжком, можно было только в последние секунды перед броском. Если глаза становились тёплыми, то, скорее всего, вас ждёт мощный поток нежности, а если они становились холодными, и расчётливыми, то быть беде. Разбираться потом кто прав, кто виноват было бессмысленно. Дашка всегда считала всё произошедшее, единственно верным решением.

Дашка схватила слишком большую картошку, и подавилась. Она закашлялась, а я стал усиленно стучать её по спине. – Я же предупреждал.

– Пре-ду-пре-ждал – Протянула она. Откашлявшись – Зануда. А подавиться я могла, и медленно пережёвывая, каждый кусочек. По-нял. – Она нарочно ставила ударение на последнем слоге, и растягивала его, округляя гласную так, как это делают пятнадцатилетние пацаны, где ни-будь на районе. – Ладно, – прощала она меня – собирайся, поедем в зоопарк.

– Куда?!

– В зоопарк, посмотрим на своих сородичей.

– На кого?

– Ку-да-а-а, ко-го-о – Передразнила она – Ты что глухой? Или русского языка не понимаешь. В зоопарк, место такое есть в городе, где животных держат, что бы люди на них могли смотреть, а животные на людей. Там сегодня вольер с шимпанзе открыли.

– А зачем нам шимпанзе?

– Так, ещё пара вопросов и я убью тебя.

– Хорошо, понял, поехали.

Дашка была не терпелива, в своих устремлениях. Если она, что задумала, то тут не стой у неё на пути. Сметёт как товарняк дворнягу.

Мы с ней познакомились, в метро. Я сидел в вагоне, было поздно, и вагон был пустым. Дашка вошла, осмотрелась и села напротив меня. Она уткнулась в телефон, а я в овал её лица, с прямыми, умными глазами, и волевым подбородком. Волосы пучком были стянуты назад, губы собраны как у спортсмена перед выполнением своей задачи. Я засмотрелся, потеряв всякую осторожность.

– Что? – Спросила она. Прямо посмотрев на меня.

– Ничего.

– У меня на лбу рог?

– Нет.

– Тогда, что?

– Ничего – Промямлил я.

– Так, в чём дело?

– Ни в чём – Я попытался спрятать от неё свой взгляд, но она не отпустила меня.

– Я что, тебе нравлюсь?

– Да – Сказал я утвердительно. Не знаю, что заставило меня тогда сказать ей это. Думаю, это была её особенность, заставить человека сказать то, что он думает.

– Тогда пошли.

– Куда?

– Проводишь меня, не идти же девушке одной по тёмным улицам. – Поезд замедлил ход, свет отбил остановку. Она встала, я последовал за ней.

Так я познакомился с Дашкой. Вернее она познакомила меня с собой. Впрочем, я об этом не жалею. Сам бы я не решился к ней подойти.

В зоопарке, Дашка сразу пошла к приматам. У вольера она остановилась, и стала внимательно наблюдать за обезьянами. Казалось, ничего в мире не интересовало её так, как эти человекообразные. В клетке их было трое. По всей видимости, это была семья. Мама шимпанзе, сидела в углу, и вычёсывала малыша. Малыш молча сидел между её ног, и смотрел на Дашку большими, любопытными глазами. А папа, лежал на гамаке и почёсывал себе живот.

– Всё как в жизни – Заключила Дашка.

– Что? – Спросил я.

– Мать работает, а отец брюхо чешет.

– Может он устал – Во мне взыграла мужская солидарность – Может он не спал всю ночь.

– Ага, в шахте пахал, в третью смену.

В это время шимпанзе принесли фрукты. Папа примат, быстро соскочил с гамака, и, растолкав подошедших приматов к кормушке, стал разбирать фрукты. – Вот, тут мы первые, лишь бы пожрать – Сказала Дашка, кивнув на примата. – Он отобрал фрукты и дал их самке, с детёнышем, а сам взял себе пару бананов и снова ушёл на гамак.

– Смотри – Сказал я – Он распределил корм. Зря ты его так.

– Это ещё ничего не подтверждает, может, он просто не голоден.

– По-моему ты предвзято относишься к мужской половине. – Говорил я, когда мы шли домой.

– Нет, просто я реально смотрю на вещи.

– По-твоему все мужики паразиты, которые сидят на женских шеях? Да?

– Практически да. Это закон природы. Мужики ленивы, и мало приспособлены к жизни. Вся их функция, только и заключена, что в осеменении самок. К чему они всё время и стремятся. Правда, и то делают кое-как.

– А как же мужчина добытчик? Пока он бегает за мамонтами, женщина бережёт семейный очаг.

– Господи, за кем там он бегает? Ты посмотри, на него – Она кивнула на парня в узких джинсах и с феничками на руках.

– Это просто мода и ничего больше.

– Да, мода, которая кастрировала мужское начало.

– А что если бы он был заросший, в шкуре, накинутой на мускулистое тело, и при этом вонял, то с мужским началом у него было бы в порядке.

– Дело не во внешности.

– А в чём.

– В способности принимать волевые решения. И вот этого мужская часть практически уже лишена.

– По-твоему и я безвольное, аморфное существо?!

– Нет, ты совсем другое дело. Ты ещё ребёнок.

– Я ребёнок?!

– Да. Но со временем я выращу из тебя настоящего мужчину. Подержи – Она сунула мне сумку, облокотилась на моё плечо и поправила кроссовок – Жмёт зараза, пятку уже натёрла. Главное слушай меня и делай, что я говорю. И всё у нас получиться – Мы пошли дальше.

– Послушай, – Не унимался я – Если я всё время буду тебя слушать, откуда тогда у меня возьмётся способность к волевым решениям?

– Я её в тебе воспитаю.

– Как же ты её воспитаешь, если я без твоих распоряжений шагу не смогу ступить?

– Не спорь со мной – Она села на скамейку – Садись.

– Я не спорю, просто…

– Сядь! Я сказала не спорить, а это значит соглашаться и делать, что говорят.

– А если я не хочу!

– Что не хочу?

– Соглашаться не хочу.

– Тогда вызови мне такси, и проваливай, на все четыре стороны.

– Зачем такси, тут осталось совсем ничего.

– Я ногу натёрла, идти не могу.

– Тогда я, принимаю волевое решение.

– Что ты делаешь?!

– Я беру тебя на руки, ты ведь не можешь идти.

– Ты с ума сошёл?! Отпусти меня сейчас же.

–Если я тебя отпущу, ты упадёшь.

– Ты мне ещё угрожаешь.

– Я не угрожаю, я констатирую факт. И вообще не дёргайся, лучше держись крепче – Последнюю фразу я произнёс так, что Дашка притихла, и обняла меня за шею.

День подходил к концу. Деревья темнели на фоне лилового неба. Улицы пустели от машин. Загорались фонари, а по не остывшему, асфальту стучали каблуки. Тёплый майский вечер вступал в свои права. Он окутывал город, запахом сирени и тёплым, воздухом наполненным влагой медленно текущей реки. Изредка окно вздрагивало, и по комнате, звеня посудой, проносился трамвай, он с грохотом пролетал мимо кровати, и терялся в углу комнаты, рассыпая, искры, по тёмному, как озеро, зеркалу.

Дашка, совершенно голая, лежала на мятой простыне. Скинув на пол одеяло, она смотрела на окно, широко раскрытыми глазами. Цветочный аромат входил в комнату и окутывал её тело. В сумраке ночи, она была словно белая, распустившаяся лилия, на тёмной воде. Я остановился у дверного косяка и замер, чувствуя плечом шляпку торчащего из облицовки самореза.

– Слышишь? – Сказала она, когда трамвай отгремел и скрылся в темноте зеркала.

– Что? – Спросил я.

– Какая тишина. Словно нет ничего. Только ты и я.

– А комната? – Возразил я.

– И её нет. Она нам только кажется. Всё это не существует. Есть только ты и я, и вот ещё это окно, с небом и с вспыхивающими на нём звёздами. Как в самом начале зарождения жизни во вселенной, когда были только мужчина и женщина.

– Ну, там ещё много чего было, райский сад, животные.

– Ты не понимаешь. Рай и всё остальное, тогда находилось внутри них. Вокруг не было ничего. Они сами были сутью всего. Началом всего, что мы сейчас видим вокруг. Только мужчина и женщина, и звёздное небо вокруг. Понимаешь.

– Да. – Сказал я. – И ещё шляпка самореза.

– Какого самореза?

– Которым прикрутили облицовку к косяку.

– Ой, дурак какой. – Дашка бросила в меня подушку. Я увернулся и поцарапал плечо.

– Чёрт.

– Что?

– Поцарапался.

– Покажи.

– Ерунда. – Я подошёл и сел рядом. – Для мужчины это пустяк. Тем более перед сотворением мира. – Я обнял её. Но Дашка освободилась от моих объятий.

– Я тебе дам пустяк. Показывай. – Дашка включила ночник, и стала исследовать моё ранение. – Сейчас обработаю. – Она достала йод из аптечки.

– Не надо.

– Почему?

– Щипать будет.

– Ты мужчина, потерпишь.

– Ага, потерпишь. – Дашка коснулась, плеча ватой смоченной в йоде.

– Блин.

– Не блинкай, терпи, тебе ещё миры создавать. – Я сжался как в детстве, когда мама, мазала мои ссадины зелёнкой. Дашка молча промокала царапину ваткой, Она касалась моего плеча подушками своих пальцев, и я чувствовал, как нежность вливается в меня через них. Наполняя теплом, и покоем. Как когда то давно, когда я был ещё маленьким.

– Вот и всё, а ты боялся. – Она убрала йод. И поставила аптечку в шкаф.

Я смотрел на Дашку, на тёмные волосы, рассыпанные по голым плечам, на белые линии её тела, и думал о том времени, когда ещё не было ничего, а был только он, она, и звёздное небо, в открытом окне. Окно при этом висело в пустом пространстве, а на её плечах, покоились большие и малые созвездия. Она подошла ко-мне, и я почувствовал жар, зарождающийся жизни на её губах. Зеркальное озеро вздрогнуло. Комната качнулась, и поплыла туда, где потом рассыпалась множеством новых миров.

Дашка работала в больнице. Я пришёл немного раньше, запланированного и ждал её в коридоре приёмного покоя. Коридор был заполнен людьми. Они сидели на скамейках, стояли у стен. Лежали на каталках, в ожидании своей очереди на рентген, или в смотровую. Многие были в бинтах, полураздетые, рядом с ними находились врачи скорой помощи. Слышался голос дежурного диспетчера. – Сергеев Алексей Михайлович семьдесят восьмого года рождения, – перелом таза. – Голосу вторили кнопки клавиатуры, и снова голос. – Семёнова Екатерина Валерьевна шестьдесят третьего года рождения – инсульт. – И снова кнопки прыгали в такт словам. Врачи скорой помощи, сдав больного, выстраивались в очередь к кофейному аппарату. Лица были уставшими, и сосредоточенными. Только сделав несколько глотков кофе, и встретившись взглядом со знакомыми врачами, они улыбались и перебрасывались короткими фразами. Это было похоже на минуты затишья между боями. Но вот кофе выпито, поступает сообщение о новом вызове, и они снова спешат к своим боевым колесницам, разлетаясь, на них, по всему городу.

В минуты затишья, коридор наполняется непривычной тишиной. Больные не разговаривают. Каждый находится наедине со своей болезнью. Слышно как трещат лампы дневного света. Свет падает, сверкая многочисленными царапинами оставленными каталками, на металлических отбойниках. Пульсация жизни становится более ровной, без запредельных всплесков. Слышны только отдельные шорохи, больных, и тихие одиночные стоны. Иногда где-то раздаётся телефонный звонок, и далёкий голос уводит внимание больных от своих болезней. Но вот он замолкает, и болезни возвращаются, напоминая о себе болью, которая и привела их всех сюда.

Вдруг раздаётся грохот, двери раскрываются и каталка, стуча колёсами, катится по коридору. Вокруг неё врачи скорой помощи. Снова раздаётся голос диспетчера, и стук клавиатуры. А потом снова каталка, за ней другая, и так до бесконечности, словно весь город охватила эпидемия инсультов, переломов, и инфарктов. Они прибывают и прибывают, заполняя собой всё пространство. И я начинаю чувствовать, что занимаю тут чужое место. Мне становится неудобно, и я пытаюсь выбраться из этого царства телесных недугов. Я встаю и начинаю протискиваться к выходу. – –Я здесь. – Слышу Дашкин голос и вижу Дашку, она в конце коридора, с белой каталкой. – Иди ко-мне. – Машет она. Я разворачиваюсь и подхожу к ней. На каталке, что-то не понятное, замотанное в простыню. Я приглядываюсь и вижу старушку. Она маленькая, словно высохшая гроздь винограда. Голова седая, и потому сливается с простынёй. Тонкая, жёлтая рука безжизненно лежит на простыне. – Постой здесь, посмотри за ней я сейчас. – Она исчезает так быстро, что я не успеваю возразить. Я смотрю на старушку и не знаю, что делать. – А что если ей станет плохо? Что мне делать? А если она вообще умрёт, что тогда? – В коридоре много врачей скорой помощи, но я понимаю, что им не до моих страхов. Я беру себя в руки и смотрю на старушку. Вдруг она поворачивается ко-мне, и из-под седых волос на меня смотрят два впалых, потерявшихся, где-то в глубине черепа глаза. Я отшатываюсь от неё, но чувствую как её тонкие, сухие пальцы цепляются за мою руку. Она что-то шепчет, но я не понимаю, что. Я только слышу шелест, её усталых губ. – Я смотрю в её глаза и понимаю, что мне нужно наклониться. Я наклоняюсь как можно ближе, и начинаю различать слова.

– Где я?

– В больнице. – Отвечаю я ей.

– Я умерла?

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю…

– Я обязательно должна умереть.

– Не обязательно. – Возражаю я.

– Я устала.

– Ничего, вы тут полежите, и отдохнёте.

– Нет, я устала жить. – Она закрывает глаза, но продолжает держать мою руку. Я пытаюсь освободиться, но она сильнее сжимает пальцы. – Я давно уже тут, – Говорит она. – Я хочу домой.

– Вы поправитесь и поедете домой.

– Нет, я хочу туда, откуда пришла сюда. – Она смотрит на потолок и протягивает руку к верху. Я чувствую, что должен, что то сказать ей, но не знаю что? Она снова поворачивается ком-не. – Вы врач. Вы должны меня понять. Я устала. Я больше не хочу, ничего.

– Я не врач.

– Больной?

– Нет.

– Кто вы? Зачем вы тут?

– Я, не знаю, как сказать… я здесь из-за женщины.

– Вы любите?

– Да.

– Это прекрасно. Это, то, ради чего стоит жить. То ради чего стоит прийти в мир. И то ради чего стоит умереть. – Дашка показалась в начале коридора. Я помахал ей.– Это она? – Она посмотрела на приближающуюся Дашку.

– Да.

– Вам повезло. Не потеряйте свою любовь.

Дашка подошла с санитаром.

– Вот, – Сказала она ему. – Нужно отвезти её на второе отделение. – Он кивнул и покатил каталку, к дверям.

– Пошли. – Сказала Дашка.

Мы прошли сквозь наполненный коридор, вышли на улицу, и пошли за жёлтыми фонарями, оставляя позади, здание наполненное болью и страданиями. И чем дальше мы отходили от больницы, тем тише и спокойнее становился вечер. Мы шли медленно, нога за ногу, по улице насыщенной ароматом цветущих яблонь. Дашка смотрела себе под ноги, и казалось, не видела ничего, кроме мокрого асфальта, на котором местами блестели лужи. Я шёл рядом и думал о той старушке, что встретил в больнице. Я хотел, расспросить Дашку о ней, но не знал, как начать. Дашка не любила говорить о работе. И сейчас, когда она отрешилась от своих служебных обязанностей, и как мне показалось, думала о чём-то постороннем, я не мог завести этот разговор. Но Дашка сама, завела его.

– Как тебе наш приёмный покой?

– Покой, это, пожалуй, не про него.

– Да, покой там редкий гость. – Сказала она, потом подумала и спросила. – Не страшно было?

– Немного. Особенно, когда ты меня оставила одного со старушкой. Почему её везла ты? Разве это входит в твои обязанности?

– Людей не хватает. Не идти же ей самой.

– Да, думаю, это для неё было бы невыполнимой задачей. Кстати, а что с ней?

– Ничего.

– Как ничего, она еле жива.

– В том, то и дело.

– Неизвестная болезнь?

– Болезнь, как раз таки известная. Только вот лечения от неё пока не придумали.

– Что ж это за болезнь такая?

– Старость. Есть такое заболевание. Неизлечимо, и неминуемо. – Дашка задумалась, потом спросила. – Что она тебе рассказывала. Вы так активно беседовали.

– Не знаю, что-то о любви, о возвращении домой. О смерти. Я не совсем понял.

– Их трудно понять.

– Кого?

– Тех, кто стоит на пороге. Они всегда говорят о чём-то очень, важном, вот только понять нам их трудно. Мы с ними, находимся по разные стороны границы. Они уже почти там, а мы ещё здесь. Мы слышим запахи цветущих яблонь, а они слышат, что-то иное, что нашему восприятию, пока неподвластно. – Подул ветерок, и белые лепестки медленно полетели вниз. – Ну, вот и прошла пара цветения. – Грустно сказала Дашка. – Как быстро летит время. Скоро появятся плоды, потом они созреют, и осень стрясёт их с ветвей. Не успеешь оглянуться, а за порогом уже зима. – Дашка замолчала, и снова задумалась. На её лбу появились две маленькие морщинки. Когда она успела так повзрослеть? – Думал я глядя на неё. – Ещё утром, она была совсем другой. А сейчас передо мной совсем иная Дашка. Не Дашка, а Дарья Михайловна. – Усмехнулся я. Интересно, а я, остался прежним? – Я заглянул в лужу, под ногами. Из лужи смотрел всё тот же я, с взъерошенными волосами, и с небритым лицом, только глаза были не мои, они были серьёзными, и кажется, о чём то думали. Я попытался понять, о чём они думают. Они посмотрели на Дашку. На белые яблочные лепестки, украсившие Дашкины волосы, и я понял, что вот она моя Дашка, сейчас стоит передо мной. А завтра? Где она будет завтра? А я, где буду я? И что нужно сделать, что бы она всегда была рядом? Вдруг небо вспыхнуло, и раскатистый гром рассыпался по всему небу. Я схватил Дашку за руку, и крепко сжал её.

– Ты чего? – Спросила она.

– Выходи за меня. – Снова вспышка, и гром.

– Ты серьёзно?

– Да! – Прокричал я сквозь небесную канонаду.

– Хорошо. Я подумаю. – Листья над нами зашелестели, и первые крупные капли стали падать, разбиваясь об асфальт. – Бежим. – Крикнула Дашка, и мы побежали, выплёскивая фонари из луж.

Время, интересное явление. Сначала, кажется, что его много, а потом его не хватает. При этом эти два события, на первый взгляд, совершенно не связанны между собой. Но это только на первый взгляд. Связь начинаешь замечать, только когда определённый жизненный этап пройден, и ты понимаешь, что эта страница перевёрнута. Сдана в архив памяти. И никогда больше не вернётся для того, что бы, что то изменить в ней. Но это будет потом. А пока, мы с Дашкой, уже год как живём вместе. Впрочем, мы и раньше жили вместе, но это было не постоянно, так сказать от случая к случаю. Теперь же у нас всё серьёзно. Теперь мы всё время вместе. Расстаёмся только когда уходим на работу. А работаем мы в разных местах. Ну, или иногда когда Дашка уходит к подругам, а я к друзьям. Правда сейчас это случается гораздо реже, чем раньше. В конце концов, мы всё равно возвращаемся домой, друг к другу. У нас общий бюджет и общие проблемы. Радости у нас, кстати, тоже общие. Свободное время, мы проводим вместе. Ходим куда ни-будь, или проводим вечер дома, занимаясь каждый своим делом. Это – называется семья.

Я, когда мы дома, особо ничем не занимаюсь. А у Дашки, важная миссия. Она занимается моим воспитанием. Правда, я отношусь к этому скептически. Я говорю Дашке так. – Что выросло, то выросло. И ничего с этим уже не поделаешь. Но Дашка упорная, её не переубедишь. Потому, на этой почве у нас иногда возникают противоречия. Например, ей не нравиться, что я всё время разбрасываю свои вещи. – Это не порядок. – Говорит она. – Безалаберность. – Слово то, какое выдумала. А я считаю, что разбросанные вещи это и есть проявление порядка, только в иной форме. Вселенная говорю я ей, разнообразна. И нужно принимать её такой, какая она есть. А не пытаться подстричь её как кусты в парке. Она этого не потерпит, и жестоко отомстит. Но Дашка считает иначе. И упорно стремиться меня переделать. И это Дашкино стремление к наведению порядка во всём, меня ужасно раздражает. В конце концов, я вышел из того возраста, когда мной можно понукать. Я не хочу складывать вещи аккуратно. Мне нравиться бросать их там, где я их снял. И я не понимаю, зачем нужно бежать и мыть яблоко, перед тем как его съесть?! Меня вполне устраивает не мытое яблоко. Я считаю, что это свободный выбор каждого человека. Я ведь, не заставляю её, есть грязное яблоко. Если она хочет мытое яблоко, пусть моет себе на здоровье. Зачем же меня форматировать?! Зачем заставлять меня делать то, что я не хочу?! Иногда возникает такое ощущение, что люди вступают в брак, что бы терроризировать друг друга. Я часто думаю об этом, когда сижу под окнами на детской площадке, под ярко-красным, с жёлтым горошком грибком. Я сижу под ним после очередной баталии, с Дашкой. Я сижу, и жду, когда Дашка погасит свет, и ляжет спать. Я не возвращаюсь раньше, что бы Дашка, осознала как она не права. Ведь всякий раз, когда я ухожу, я ухожу насовсем. И потому, по возвращении, тихо радуюсь, когда Дашка, изображая недовольство, сонным голосом отправляет меня в ванну. Я начинаю лазить в полутьме по комнате в поисках своего халата. Естественно я его не нахожу ни на кресле, ни за кроватью, ни даже на ручке холодильника. Потеряв надежду найти его самостоятельно, я ползу к Дашке. – Д-а-а-а-ш. – Говорю я, растягивая гласные. – Ты не видела мой халат? – Он там, где ему место. – Я иду к шкафу, и достаю халат. Поразительно как это просто. Взять и достать халат из шкафа. И никаких тебе получасовых поисков, по всей квартире. Что-то в Дашкиных устоях есть. – Думаю я, забираясь к Дашке под одеяло. А всё-таки брак, не плохая штука, рассуждаю я, утыкаясь носом в Дашкину грудь. Ну, а разногласия, это не слишком большая цена, за то, что бы заснуть, в свитом Дашкой гнезде.

Да, я начал со времени, так вот, время удивительная штука. Раньше, когда я был один, я его не замечал. Оно для меня, практически, не существовало. С появлением Дашки в моей жизни, время впервые, проявилось в моём сознании. Теперь жизнь стала делиться на периоды когда я с Дашкой и когда без. Впрочем, период, когда я без Дашки относителен, так как всё равно, мысленно она всегда была со мной. Но теперь, появилась чёткая граница, это час, к которому, как сказал классик, я готовил своё сердце, это был час встречи с Дашкой, переход одного периода в другой. Я не могу сказать, что период, без Дашки, был плохим, но я могу с уверенностью сказать, что период с Дашкой, намного лучше. Из этого, я заключаю, что жизнь поступательна в своём развитии. И каждая новая ступень, выше предыдущий, а это обнадёживает, особенно, когда пытаешься смотреть в будущее. А будущее казалось мне безоблачным.

Зимний вечер. За окном воет метель. Мы сидим дома. Дашка, что то вяжет, мерно постукивая спицами. На неё, как она сама говорит, иногда находит. Тогда она достаёт из шкафа, клубки шерсти, спицы, и садиться под торшером, подогнув под себя ноги. Дашка сидит в кресле, у меня за спиной, но я не поворачиваюсь к ней. Я вижу её в отражении зеркала. Иногда, оторвавшись от монитора, мой взгляд скользит по комнате и застывает на тёмном стекле. Там в свете ночника сидит женщина. Сверкая спицами, она смотрит сквозь стёкла очков, на маленький только что связанный лоскут. Губы у неё собраны, и, кажется, что медленно двигаются, словно она бурчит, что-то себе под нос.

– Что ты делаешь? – Спрашиваю я, отрываясь от компа.

– Что? – Спрашивает Дашка, продолжая произносить заклинания над своим лоскутом.

– Я говорю, ты там как старушка, со спицами. Что там вяжет моя бабуля?

– Носочки.

– Носочки?! – Я смотрю на удивительно маленький размер лоскута и делаю заключение. – Это для котёнка?

– Нет. – Говорит Дашка, не отрываясь от работы. – Для малыша.

– Какого малыша? – Я чувствую, как сжимаются и холодеют мои внутренности.

– Для нашего малыша. – Что-то вспыхнуло, лопнуло, и погасло в моей голове.

– Ты, что беременна?!

– Нет.

– Фу, – выдохнул я.

– А, что?

– Ничего.

– Испугался?

– Нет.

– А что тогда?

– Просто неожиданно как то.

– Самые ожидаемые события, всегда происходят неожиданно.

– Ну, знаешь. К таким событиям нужно готовиться заранее.

– Вот я и готовлюсь.

– А с чего ты решила, что уже пора?

– Вот где расходится мужское и женское мышление. Я же тебе только, что сказала, что к таким событиям готовятся заранее.

– Подожди, ты, что, решила забеременеть?!

– Нет.

– Тогда к чему всё это?

– Какой же ты тяжёлый.

– Я тяжёлый!? Это ты тяжёлая. Что-то решила сама себе, а меня даже не поставила в известность.

– Я ничего не решила, я же говорю тебе, рано или поздно, подобное событие происходит в жизни мужчины и женщины, и нужно быть к нему готовым.

– Готовым, это когда всё происходит постепенно, по нарастающей, а не когда уже ставят перед фактом.

– Каким фактом?! Что ты несёшь!

– Вот! – Я, ткнул пальцем, в недовязанный Дашкой лоскут.

– Господи! Да, что ты привязался к носку.

– Потому, что это улика.

– Какая улика?

– Улика, что ты всё давно решила без меня.

– Да, ты прав, с тобой нужно было начать этот разговор, ещё до того как мы начали встречаться. Может быть, тогда ты был бы, более готов к подобному разговору. Хотя, не думаю, и знаешь почему? Потому, что ты боишься! Боишься этого события как огня. И бежишь от него, как можно дальше, прячась за тем, что тебя, дескать, не предупредили! Тогда прячься и дальше. Это говорит лишь о твоей незрелости. А я пока подумаю, стоит ли мне связываться с человеком, который не как не может повзрослеть!

В тот вечер, Дашка больше со мной не разговаривала. А уже через год, в роддоме, я держал Дашку за руку, когда появился на свет наш малыш.

Пейзаж.

Тонкие ветви берёз дрожали в прозрачном воздухе. Небо отражалось в ледяных лужах. Аллея извиваясь, уходила вдаль, теряясь среди серых талых сугробов.

– Как то бездвижно у тебя тут, на картине не хватает движения.

– Это апрель. Он не подвижен. Он есть ожидание, нового. Начала, понимаешь?

– Ну не знаю. Хоть бы собачка какая, тут бежала б, или белка. Что ни будь, что выведет пейзаж из статики.

– Слушай, ты кто?

– Никто, прохожий.

– Ну, так и проходи, не мешай работать.

– Ой. Как мы не любим критики.

– Слушай критик, возьми кисть, краски и рисуй себе собачек, кошечек, а в чужую работу не лезь.

– Да, пожалуйста – И он сел на скамейку. Она обмакнула кисть в краску и застыла. Работа не шла – Вот же паразит. Весь настрой сбил – Она посмотрела на него. Он сидел и смотрел, как ворона важно шагает по аллеи. Он достал из рюкзака булку и кинул её ей. Одним движением она расправилась с ней. Он кинул ещё, но уже поближе к себе. Ворона справилась и с ним. Последний кусок он положил возле своих ног. Ворона покосилась на него и подошла к булке. Он бросился к ней, она взлетела, оставив перо в его руке.

– Господи, дитя малое. Ворон он пугает.

– Да уж, куда нам до ваших высоких материй.

– Это не высокие материи, это жизнь. Вот смотри, видишь берёза?

– Ну.

– Она замерла. Она не движется, она готовиться к рождению новых листочков. Это как ты когда замер перед прыжком на ворону. Вот, что происходило внутри тебя? Там глубоко в тебе, что? Не было никакого движения?

– Нет, у меня там все колотилось так, что я думал, ворона меня услышит.

– И конечно она тебя услышала. Ведь птицы очень чутки. Они чувствуют то, что ещё только готовиться, понимаешь?

– Это как предчувствие?

– Да. Как предчувствие. Так и мой пейзаж, это предчувствие чего то, что ещё только должно произойти.

– А, что должно произойти?

– Не, знаю. Это загадка, которую ещё предстоит разгадать, а пока я хочу написать это ощущение ожидания. И возможно понять, что должно произойти, понимаешь.

– А как можно написать ожидание?

– Видишь ли, всегда есть предпосылки, какие то вестники грядущего. И если быть очень внимательным, то можно их уловить. Понимаешь?

– Нет.

– Ну, вот смотри на моё лицо, только очень внимательно. Я не буду двигаться, но ты обязательно, что ни-будь увидишь. Потому что в человеке всегда, что то происходит. Сядь ближе, смотри только внимательно – Он рассматривает её лицо – Ну что? Видишь?

– У тебя глаза красивые.

– Не отвлекайся. Внутри меня происходят процессы и они обязательно должны отражаться на лице. Ну… – Он смотрит на неё, потом целует – Ты что? Ты зачем это?

– Прости, я не удержался. Ты очень красивая.

– Я тебя, что просила сделать?

– Ой, вижу, ты покраснела.

– Я покраснела? Дурак – Она отвернулась.

– А тебе не понравилось?

– А ты считаешь, что мне это должно нравиться?

– Нет, просто я подумал…

– Думал бы ты меньше. Впрочем, если хочешь, можешь повторить.

Тонкие ветви берёз дрожали в прозрачном воздухе. Небо отражалось в ледяных лужах. Двое держась за руки, и шли по аллее, растворяясь в предчувствии весны.

Лили, и её мечта.

У неё аккуратный носик, мелированная чёлка, маленький ротик, сложенный из двух розовых лепестков, дрожащие ресницы, и задумчивый, мечтательный взгляд.

Она работает в офисе, с девяти, до семнадцати. Обедает в столовой напротив, или обходиться салатиком, захваченным по пути на работу, запивая его морковным соком.

В рабочее время она стучит пальцами по клавиатуре, делая перерывы на кофе. Иногда она отрывает взгляд от монитора, и смотрит куда-то вдаль, тогда пальцы её перестают стучать, и в кабинете наступает тишина. Слышно как шумит вентилятор системного блока. И розовая дымка, её мечтаний, призрачным облаком, плывёт над её головой.

– Со следующей зарплаты – думает она – пойду, и куплю то белое платье с оборками, и плевать мне на то, сколько оно стоит! – Заключает она, гордо приподнимая кончик своего носа. – Я имею право на хорошее платье. К тому же оно идеально подойдёт к тем босоножкам, что достались мне на распродаже. Когда я разбогатею, я не стану даже интересоваться, сколько стоит понравившаяся мне вещь. В конце концов, это унизительно. Думать о том, сколько стоит вещь. Достаточно того, что она стоит того, чтобы её купить. Вот. – Заключила она, и, вздохнув, посмотрела на монитор. Цифры чужих счетов, пестрили нулями. – Ах, если б мне хоть половину таких доходов – думала она глядя на цифры – я бы сумела распорядиться ими как следует. Во-первых, купила бы к тому платью серьги. Те, в виде сердечек, что видела вчера в ювелирном. Потом, купила бы себе квартиру, или нет, – она вспомнила свою маленькую квартирку, которую снимала, отдавая за неё треть своего заработка, нет, лучше дом. Большой дом, за городом, с камином, садом, и с бассейном, это обязательно. Потом, отправилась бы, в путешествие. Куда ни-будь на острова, с песчаными пляжами, томными пальмами, и бамбуковыми пабами. Там, мне, непременно встретиться он. Он увидит меня с борта своей яхты, когда я буду стоять в белом платье, на берегу, и смотреть на океан. Это будет любовь с первого взгляда. В этот же день он бросит всё к моим ногам, и мы отправимся с ним на нашей яхте, в свадебное путешествие. – Она вздохнула, и вновь увидела, сквозь розовую пелену, чужие счета на мониторе компьютера. Пальцы сухо застучали по клавиатуре, И яхта потонула в треске пластиковых кнопок.

Мир должен быть справедливее к честной девушке, которая сама зарабатывает себе на жизнь. – Думала она, идя по улице. – В конце концов, это не так-то просто – она остановилась перед витриной кондитерской. На витрине, стояло блюдо, с пирожными – не так-то просто удержаться, тем более, когда тебя не кому остановить. – Она толкнула дверь, колокольчик зазвенел, и Лили вошла в кондитерскую. – Кофе и два пирожных. – Сказала Лили продавщице. – Мир состоит из обязанностей и удовольствий. Обязанностей, к сожалению больше чем удовольствий, и потому не стоит себя сдерживать, когда выпадает особый случай. В конце концов, что мне будет с двух не больших пирожных, тем более что я всю неделю сидела на одних салатах. И теперь могу позволить себе несколько больше. – Лили медленно ела пирожные, наслаждаясь, взбитыми сливками, и воздушным бисквитом. Она запивала его кофеем, тихо мурлыкая от удовольствия. – Чашка кофе, и пара пирожных, могут сделать мир намного лучше. – Сказала она, себе выходя из кондитерской. Колокольчик вздрогнул и зазвенел. – Только не говори мне, по ком звонит колокол, он звонит по двум скоропостижно почившим пирожным.

Теперь я точно не влезу в это платье. Впрочем, что мне мешает это проверить. Сейчас пойду в магазин и примерю платье, в конце концов, за примерку денег не берут.

Платье оказалось как раз по размеру. – Ну, вот я же говорила, что пара пирожных, фигуры не испортят. Как же я в нём всё-таки хороша. – Думала она, кружась перед зеркалом. А до зарплаты ещё три недели.

– Вы будете брать это платье – За спиной стояла хмурая продавщица.

– Я ещё думаю.

– Это очень дорогое платье.

– Я вас не спрашиваю, сколько оно стоит. Упакуйте его мне. Деньги для меня не имеют значения. – И она победно прошла мимо открывший рот продавщицы.

Что я наделала? – Думала она, идя домой, с новым платьем в пакете. – Как я проживу эти три недели? А ещё нужно, заплатить за квартиру. Но с другой стороны, я должна была поставить на место эту выскочку. Она думает, что если торгует дорогими вещами, то может разговаривать со мной таким тоном? Пусть сначала сама попробует купить себе такое платье. А потом будет расфуфыривать свои перья.

Сегодня же вечером надену его, и пойду в кино. Марк звал меня туда, ещё месяц назад. – Она достала телефон и набрала Марка.

Марк, был длинен как железнодорожная рельса. Белобрысый хохолок упрямо торчал на голове, никогда не знавшей расчёски. Уши топорщились, предавая голове, видимость самовара, с двумя медными ручками по бокам. Вечно виноватая улыбка блуждала по его, краснеющему по всякому пустяку, лицу. А глаза лишённые хитрости, предавали ему выражение, наделавшего лужу щенка.

– Привет Марк – Сказала она, когда Марк снял трубку.

– Привет Лили. – Ответил Марк.

– Я согласна пойти с тобой в кино.

– В кино? – Марк замялся, припоминая, когда он приглашал Лили в кино, а Лили почувствовала, как лицо Марка становится пунцовым.

– Значит сегодня в девять возле кинотеатра. И не опаздывай. – Она повесила трубку, а Марк, ещё долго думал, что бы это значило. В конце концов, он подпрыгнул, крикнул – Ес! – И заказал два билета, на сдвоенное кресло, в последнем ряду.

В полдевятого, Лили всё ещё стояла перед зеркалом, в своём белом платье, и не могла отвести от себя глаз. – В таком платье – думала она – да идти в кино с Марком, нет, это платье заслуживает если не принца, то, по крайней мере, миллионера. Впрочем, за неимением большего, можно, пока, согласиться и на меньшее, в конце концов, не держать же это платье в шкафу, до тех пор, пока судьба не подкинет мне, более подходящий вариант. Нельзя лишать мир возможности увидеть меня в этом платье, только потому, что Марк его не достоин.

Тем временем Марк, топтался у входа в кинотеатр, глядя на часы, и нервно кусая губу. Его нежная кожа лица, несколько раз уже краснела и приходила в исходное состояние, когда ему казалось, что в толпе появлялась Лили.

– Эти женщины! – Думал Марк – Никогда не могут прийти вовремя! Что неужели это так трудно! Выйти по раньше, рассчитать всё заранее! Ведь это кинотеатр! Начнётся сеанс, и нас не пустят в зал! А нужно ещё купить колу и поп корн. Вот не пустят и пропадут билеты. А ведь я за них заплатил, и денег мне никто не вернёт. Как буд-то я Ротшильд, какой-то, что бы так разбрасываться деньгами.

Марк не был Ротшильдом, он занимался обслуживанием торговых автоматов, и со временем вполне мог дослужиться до начальника отдела. А пока он был тех-служащим, соответствующим окладом, третья часть которого уходила на съём квартиры студии, на окраине города.

Лили появилась в самый последний момент. Она плыла по улице, в роскошном белом платье, словно в замедленной съёмке, ну или, по крайней мере, так показалось Марку.

– Я не опоздала. – Выдернула она из оцепенения Марка.

– Нет, в самый раз. – Сказал Марк, восхищённо глядя на Лили. Она взяла его под руку, Марк покраснел, и виновато улыбнувшись, прошёл с Лили в зал.

Когда свет погас и на экране стали разворачиваться, драматические картины, Марк поставил свою колу на сиденье и захрустел попкорном. А Лили подумала – как жаль, что тут так темно, и совсем не видно моего чудесного платья. – Она осмотрела полупустой зал, и обнаружила, что никто даже и не смотрит в её сторону. – Ладно – вздохнула Лили, в конце концов, есть ещё Марк, моё платье произвело на него впечатление. Наверняка, он сидит и не сводит с меня глаз. Сейчас повернусь и поймаю его взгляд. – Лили обернулась, Марк жевал попкорн и смотрел кино. – Вот же бревно неотёсанное! Пригласил девушку в кино, и пялится, на экран! Ну, я ему сейчас такой сюжет заверчу, что он и про попкорн забудет.

На экране сгустились сумерки, одинокая девушка шла по пустым улицам, а за ней, сжимая в руках нож, шёл потрошитель.

Лили всхлипнула, и прижалась к Марку. Марк, вспыхнул, тело его налилось свинцом, а сердце бешено заколотилось, выскакивая из груди.

– Хоть бы пошевелился – подумала Лили – истукан! – Что же мне всё самой делать?! – Она прижалась к нему сильнее, и зашептала на ухо. – Мне страшно, обними меня. – Марк качнулся, и протянул к Лили свою полусогнутую руку. В темноте он опрокинул на Лили стакан с колой. – Моё платье! – Закричала Лили, вскакивая и стряхивая колу с платья. Но тёмное пятно, упрямо расползлось по белой ткани.

Всю ночь Лили пыталась отстирать платье, но, увы, всё было тщетно, платье было безвозвратно испорчено. Под утро, обессилив, она упала на кровать, и, промочив, слезами подушку, уснула. Утром её разбудил телефонный звонок. Звонил начальник Лили. – Лили – начал шеф – вы не вышли сегодня на работу, надеюсь у вас уважительная причина? Потому, что если вы проспали, то я должен буду удержать часть вашего заработка.

– Можно было бы всё объяснить, извиниться, но Лили вспомнила испорченное платье, в груди у неё закипело, и Лили закричала в трубку. – Да, я проспала, а если вам не нравиться, то идите ко всем чертям! – Она бросила трубку и завыла, как воет раненная волчица.

Потом позвонила хозяйка, и дала ей сутки на оплату квартиры. В противном случае, Лили должны была убраться вон.

Мир рушился вокруг Лили. Он складывался подобно, карточному домику, не оставляя ни малейшей надежды, на восстановление. А в самом центре трагедии лежало погибшее белое платье.

К вечеру пришёл Марк, он хотел извиниться, и предложить отвести платье в химчистку. Но застал Лили, когда она собирала вещи.

– Что случилось? – Спросил Марк

– Что случилось?! – Набросилась на него Лили. – Он ещё спрашивает! Разбил! Уничтожил всю мою жизнь, а теперь спрашивает, что случилось!?

– Если это из-за платья, то я готов отвести его в химчистку за свой счёт.

– Отвези туда лучше свою голову, может её удастся очистить от той глупости, которой она забита по самую макушку.

– Зачем же ты меня оскорбляешь, ведь я извинился и хотел помочь. Если ты скажешь, куда переезжаешь, то я помогу перевезти вещи.

– В ночлежку. – Бросила Лили Марку.

– Ночлежку?!

– Да, ночлежку, потому, что только там я смогу получить, тарелку, благотворительной похлёбки, и спальное место до утра.

– Но почему?

– Потому, что из-за чьих-то косолапых клешней, я осталась без работы, жилья, и денег. – Лили села на чемодан, и зарыдала.

– Если хочешь, то можешь пока пожить у меня. – Предложил Марк, и щёки его вспыхнули, красным пламенем. – Правда, у меня квартирка маленькая, всего одна комната, но если поставить ширму, вполне можно будет жить.

– К тебе? – Лили подняла заплаканные глаза, на Марка.

– Ко мне. – Обрадовался Марк.

– Хорошо. – Сказала Лили. – Можешь взять мои вещи. Но на мою половину комнаты, ты не будешь совать свой нос, понял?

– Понял. – Сказал Марк, и взял вещи Лили.

Вот уж месяц как Лили живёт в квартире Марка. За этот месяц многое поменялось в жизни Марка. Он, например, узнал, что вредно питаться, одними чипсами. Что стульчак на унитазе, нужно поднимать, прежде чем… и что носки, даже если они чистые, должны оказаться в нужном для них месте. И много ещё того, что, несомненно, внесло в жизнь Марка ряд неудобств, но, тем не менее, должно было совершаться в соответствии со строго определёнными правилами. Не говоря уже о дезодоранте, который Лили купила Марку в первый же день, их совместного проживания.

Мужчина, а Марк, несомненно, относился к этой категории существ, подобен вьючному животному. Если нагружать постепенно, то очень скоро он привыкает к поклаже, и уже просто не представляет свою жизнь без неё. Надо отдать должное Лили, она делала это искусно, и прошло не так много времени, как Марк, превратился, в добродушного, покладистого мула, а если он иногда и взбрыкивал, то Лили, всегда имела при себе аппетитную морковку.

Вечерами, когда Марк возвращался с работы, и жадно уплетал Лилину стряпню, Лили, с нежностью смотрела на его торчащий белобрысый хохолок, на качающиеся в такт челюстям уши, и думала, что не так плохо поработала над ним. И если приложить ещё немного усилий, то из него, пожалуй, выйдет толк. – Да, – думала Лили – на миллионера он не тянет, но начальником отдела, вполне может, со временем, стать, а пока, хорошо бы ему найти вторую работу. Не ютиться же нам до конца дней в такой маленькой квартирке.

Вскоре Марк, нашёл вторую работу, и они с Лили сняли квартиру побольше. Через три года, Лили родила девочку. Марк, стал начальником отдела, и они взяли ипотеку.

На днях Лили перебирала свои вещи, и наткнулась на своё белое платье. Оно не казалось уже таким роскошным как раньше, оно потускнело, сжалось, как и мечта Лили, о миллионере, и собственной яхте.

Лили сфотографировала его и продала за бесценок на интернет-сайте. Девушка, которая купила его, долго крутилась возле зеркала, любуясь платьем. – Против этого платья – говорила она – не устоит даже принц.

– Да – соглашалась Лили, провожая счастливую обладательницу платья до дверей.

Ей некогда было поддерживать беседу о принцах, пора было кормить малышку.

Инициация.

Старый форд подкатил к тротуару и остановился. В салоне сидели трое молодых парней.

– Вон она, у рекламного щита, видишь? – Сказал тот, что за рулём.

– Ни чё так. – Ответил тот, что сидел на переднем сидении.

– Зачётная сука. И берёт не дорого. – Ответил водитель. – Слышишь, Роби. – Водитель повернулся к Роби. Роби сидел на заднем сидении. – Нравиться? – На лице Роби вспыхнул румянец.

– Да ничего так – Ответил Роби.

– Ни-че-го та-а-ак – протянул Водитель. – Лучшая на районе, сам проверял. Короче, она, это наш тебе подарок на днюху – он протянул Роби деньги. – Иди, и сделай её. – Давай, пора становиться мужчиной. Через часик будем ждать тебя здесь же.

Роби вышел, машина сорвалась с места, и исчезла. Девушка у рекламного щита проводила её глазами. Роби сунул руки в карманы, и, приподняв плечи, подошёл к девушке. Она посмотрела на него и улыбнулась. – Что малыш, заблудился. – Роби сплюнул, и процедил, сквозь зубы. – Я тебя покупаю. – Она рассмеялась.

– А денег хватит?

– Хватит. Вот. – Он вынул из кармана деньги и показал ей.

– Ух ты, что копилку расколотил, или на мороженном сэкономил?

– Короче, идёшь или нет?

– С тобой?

– Нет, блин, с папой Римским.

– Ну, с папой может, и пойду, а вот с детьми я не хожу, извини.

– Ты что, с какими детьми, со мной.

– Тебе сколько лет, буратино.

– Восемнадцать.

– Сколько?

– Восемнадцать, сегодня исполнилось.

– Не похоже.

– Вот, – он достал паспорт. – Видишь.

– Теперь вижу. – Она задумалась. – Такой чистенький, свеженький, значит, решил сразу окунуться во взрослую жизнь?

– Ну, что, идёшь?

– Иду, мой король, иду мой повелитель.

– Так у тебя сегодня дебют – сказала она, пропуская Роби в квартиру.

– Чего?

– Неважно. В конце концов, когда то нужно начинать. Давай в душ, я сейчас.

Роби принял душ и вошёл в спальню. Двух спальная кровать стояла посреди комнаты. Роби остановился, и стал смотреть на кровать. Цветочный аромат, исходивший от кровати, не давал ему соображать. Голова кружилась, а сердце стучало так сильно, что казалось его слышно в соседней комнате.

– А ты чего не разделся? – Спросила она, войдя в спальню.

– Сначала ты. – Прохрипел Роби.

– Хорошо. – Она скинула халат. В горле у Роби пересохло. – Ну? – Роби открыл, было, рот, хотел, что то сказать, но звук не последовал. – Понятно. – Сказала она. – Хочешь выпить? – Роби кивнул. – Вот – она достала вино и налила по бокалу. Роби залпом осушил бокал. – Однако – сказала она – тебя как звать?

– Роби.

– А меня Мери. Но это не настоящее имя.

– А какое настоящее? – Спросил Роби.

– А тебе, что это не нравиться?

– Нравиться.

– Вот и хорошо.

– Можно ещё. – Роби потянулся за бутылкой.

– Ты бы не увлекался. – Мери кивнула на бутылку. – А то забудешь, зачем пришёл.

– Не забуду. – Роби выпил. Поставил бокал, и накинулся на Мери.

– Постой, не спеши, да подожди ты – она оттолкнула его от себя.

– Чего? – испуганно промычал Роби.

– Не так надо. Аккуратнее, ты, когда ни будь, держал цветок в руках?

– Ну…

– Так девушка, тот же цветок, только гораздо нежнее, одно неверное движение, и помнёшь. Иди сюда, коснись меня, только легонько, что чувствуешь?

– Тепло.

– А ещё?

– Кожа, она очень нежная.

– Умница. Продолжай, ощущай её, только не спеши.

Постепенно, шаг за шагом, Роби проходил каждый миллиметр, до тех пор, пока дрожь, прокатившаяся по всему его телу, не выплеснулась, протяжным хрипом, и не застыла, разметав его тело на смятой простыне.

– Четыре чёрненьких, чумазеньких чертёнка… – прошептала Мери.

– Что?

– Ничего, песенка такая есть, чертили чёрными чернилами чертёж.

– А…

– Устал?

– Нет.

– Тебе хорошо?

– Да. Я люблю тебя.

– Дурачок. Не говори глупости.

– Почему глупости, я, правда, люблю тебя.

– Ты не можешь меня любить.

– Почему?

– Ты ещё не знаешь, что такое любить. Тебе ещё многое, многое нужно узнать.

– Нет! Я люблю тебя, я знаю это наверняка.

– Тише. Не шуми, ты ещё ничего, ничего не знаешь.

– Я всё знаю!

– Хорошо, только не кричи так. Сейчас ты отдохнёшь, оденешься и пойдёшь домой.

– Я приду ещё.

– Хорошо. Только сперва, позвони мне.

– Зачем? Что бы, не столкнуться тут с кем ни будь ещё?

– Не хами.

– Я убью их всех. Всех кто к тебе приходит.

– Так, давай ка выпьем – наливает ему полный бокал – пей. – Роби пьёт. Бросается к Мери.

– Никто, слышишь, никто больше не посмеет к тебе прийти.

– Хорошо, только успокойся. – Обнимает и гладит его по голове. Роби засыпает. Звонит телефон.

– Привет, где Роби, мы ждём его внизу.

– Он ушёл.

– Всё получилось?

– Да, Роби был на высоте.

–Ладно, до встречи, зайду, как ни будь.

Мелкий дождь сыпал с ночного неба, пробираясь под воротник. Мери жалась к неоновому щиту, прячась от ветра. Старый форд подкатил к тротуару.

– Роби – сказал водитель – без денег она тебе не даст.

– Отвали.

– Не будь идиотом, она просто шлюха.

– Пошёл ты. – Роби хлопнул дверью. Форд сорвался с места и растаял в городских окраинах.

– Мери. – Роби подошёл к Мери.

– Роби, зачем ты здесь? Иди домой.

– Нет. Я не хочу, что бы ты тут стояла.

– Роби, это моя работа, я живу на эти деньги. Понимаешь?

– Найди другую работу.

– Не учи меня, что мне делать. Уходи от сюда, ты мне мешаешь.

– Я не уйду. – К ним подкатила тoyota. Из машины выглянул мужик.

– Красавица, свободна.

– Занята. – Крикнул Роби.

– Свободна, – Мери подошла к авто. – Для вас я всегда свободна.

– Тогда садись, покатаемся.

– Мери. Нет! – Роби схватил её за руку.

– Отвали Роби! – Она выдернула руку и села в авто.

– Мери.

– Иди домой Роби.

Машина тронулась, Роби схватил камень, и бросил в заднее стекло. Стекло треснуло, водитель затормозил и выскочил из авто. Он схватил Роби, и врезал ему, в нос. – Не надо – Мери подбежала к Роби – оставьте его, это мой младший брат, у него не все дома. –

– Оставить? Ты знаешь, сколько стоит заднее стекло?!

– Я заплачу, успокойтесь, скажите, сколько и дайте номер я переведу.

– Двадцатка, сюда. – Крикнул водитель.

– Хорошо, всё перевожу, ушли.

– Счастливо оставаться, семейка Адамс. – Он хлопнул дверью, и уехал.

– Ну, зачем ты это сделал?

– Захотел и сделал.

– Дурак, какой, господи. Ну, ка покажись, нос целый? Возьми платок.

– Пошли домой.

– Куда, домой? К тебе? Вот родители обрадуются.

– Пошли к тебе.

– Ко мне?! Я вот сейчас, половину квартплаты, отдала за стекло, которое тебе, вдруг, захотелось разбить. И чем мне завтра платить за квартиру? Правильно, не чем, а что это значит? Что я окажусь на улице, и всё по тому, что кому то просто захотелось разбить стекло.

– Я найду завтра деньги, и мы будем жить вместе.

– Ах, вместе, а на что мы будем жить? Ты не подумал об этом?

– Я устроюсь на работу, я буду зарабатывать, а ты больше не будешь никого принимать.

– Ну, вот ты сначала, найди работу, принеси деньги, а уж потом мы поговорим. Всё. А сейчас оставь меня в покое, я не могу тебя больше видеть.

– Хорошо. Но ты иди домой.

– Он ещё условия мне будет ставить. Иди отсюда.

– Только если ты пойдёшь домой.

– Ладно, пойду домой, всё равно ловить тут уже нечего.

Вечером следующего дня, Роби летел по улице, сжимая в руке деньги.

Старый форд нагнал Мери у самого подъезда.

– Привет Мери. – Из форда вышли двое. – Говорят вас с Роби можно поздравить?

– Даже не знаю, что сказать. Роби нашёл работу, достал деньги, он очень серьёзно настроен.

– А ты?

– А что я, он очень хороший, заботливый.

– Тогда нужно выпить за новую ячейку общества. У нас и вино и шампанское. Приглашай.

– Пойдёмте, Роби сейчас подойдёт.

– Вот вместе и отпразднуем. – Входят в квартиру. – Здесь будете жить?

– Пока да, Роби нашёл работу, я тоже ищу, думаю, через месяц съедем.

– Значит, с прежней работой решила завязать?

– Конечно, я же теперь с Роби.

– Роби, это хорошо, но и старых друзей, не нужно забывать. – Обнимает её.

– Не надо, не шути так.

– Даже не думал, семья семьёй, а друзей помнить нужно, да и лишняя денежка семье не помеха. – Достаёт деньги. – Или ты теперь как честная женщина, денег брать не будешь? – Расстёгивает блузку, на Мери.

– Прекрати, я не могу так, не буду…

– Хорош ломаться – рвёт на ней блузку – не могу, не буду. Будешь! И столько сколько нужно, поняла! Ты шлюха, и всегда будешь шлюхой. И будешь давать, тогда когда скажут, поняла. А будешь кочевряжиться, по кругу пустим. Так что, давай, по хорошему, и тебе и мне и Роби, всем будет хорошо.

В конце концов, я ведь не враг вашему счастью, думаешь, кто Роби деньги одолжил? А так ведь могу и на счётчик поставить. Так, что давай не ерепенься, пошли в спальню.

– Сейчас прийдёт Роби.

– Ничего, прийдёт, подождёт за дверью. Пошли.

– Только Роби не слова.

– За кого ты меня принимаешь.

– За урода. – В дверях стоял Роби. – Убью шлюха. – Роби бросился к Мери.

– Держи его. – Парни сбили Роби с ног и скрутили.

– Убью, сука, тварь, шлюха. – Роби бился в руках парней как рыба в сети.

– Давай вали от сюда, пока мы его держим. – Мери выскочила из квартиры. – Вот теперь Роби, ты стал настоящим мужиком, молоток. Теперь ты понимаешь, что она просто шлюха, и должна знать своё место. Что успокоился, давай вставай, пошли, выпьем. Трое мужчин вышли на улицу, сели в старый форд и поехали в бар.

Кошачье племя.

Я был студентом творческого вуза. А в творческих вузах всегда дают задания на лето. Тем летом, нам дали задание подсмотреть в жизни яркие характеры, интересные типы людей, с которых, потом, нужно будет делать зарисовки. А где искать такие характеры, как не в глубинке. И я воспользовался давним приглашением одного моего однокурсника. Он был родом из небольшой, затерянной в предгорье Кубани, станицы. Я решил провести там пару недель.

Солнце уже садилось, когда автобус взобрался на очередной холм, покрытый зелёной травой и небольшими, одиноко-растущими деревьями.

Автобус стал, кто-то вышел и пошёл по грунтовой дороге, уходящей от трассы в зелёные круглые холмы. Автобус тронулся, и пошёл дальше.

Таких остановок было много. И всякий раз люди уходили в сторону от трассы и терялись в бесконечных холмах покрытых зелёными коврами. Когда, в очередной раз, люди вышли там, где не видно было никакого жилья, я подумал, куда идут. И тогда мой, друг ответил на мой вопрос.

– Видишь ли, в прошлом, каждая станица имела предназначение пограничного отряда, и все они строились на определённом расстоянии друг от друга. Как правило, это расстояние определялось десятком километров, именно такое расстояние мог быстро преодолеть конный отряд.

А так как местность холмистая, то, как правило, сама станица располагается в низине между холмов. Там она скрыта от ветров, и есть река, вдоль которой и строились хаты.

Автобус снова поднялся на холм, и стал спускаться в долину. В глубине между двух холмов, лежала укрытая, в тёмной зелени станица. Она тянулась вдоль синей реки, извивающейся, как змея. И пестрила прямоугольными формами огородов, утыкавшихся в усыпанный белыми камнями берег.

Автобус скатился в долину и стал в тени тутового дерева.

Мы вышли, нас встречали. Огромное количество родни, обступили нас со всех сторон. Моего друга передавали из рук в руки. Когда крепкие объятия мужчин и поцелуи женщин, смешанные со слезами, закончились, нас и наши сумки подхватили и доставили домой. Это был большой кирпичный дом с синим забором и голубыми ставнями. Площадка перед домом была залита бетоном, а над этой площадке висели гроздья спелого чёрного винограда.

Слева от дома был домик с маленькими окнами и белыми стенами. Как я потом узнал, это была мазанка. Так называют старые дома. Они строились их глины. Впрочем, об этом стоит рассказать.

Так как природа Кубани не богата строительными лесами, то казаки строили дома из того, чего было много под рукой. А под рукой было много глины и соломы. Они брали глину и солому, добавляли воду и смешивали это всё между собой. Вообще на заготовку самана, так называлась смесь глины, соломы, песка и кизяка, собиралась вся родня. Всё эту смесь замешивали верхом на лошадях. А то и босиком покалено закатав штаны и подняв подолы платьев. После эту смесь заливали в специальные формы и сушили на солнце. Так получались кирпичи. Из них и складывали хату. Обмазывали её, глиной с лошадиным навозом и белили мелом или известью. Крышу делали из соломы, пол мазали глиной смешанной с кизяком. Такая хата имела печь, на которой готовили еду. Летом в хате всегда было прохладно, а зимой тепло. Сегодня же она служила кухней для семьи моего друга. А жили они в новом кирпичном доме. Нас устроили за домом на сеновале.

Было очень хорошо, лежать на свежем сене, укрывшись старым тулупом. И слушать, как рядом квохчут куры, возятся поросята и жуёт свою, жвачку корова. Впрочем я увлёкся и отошёл от того о чём хотел вам рассказать.

После ужина, я решил пройтись по станице. Я шёл по узким кривым улицам, в сторону реки. Возле небольшого двора, на потемневшей от времени, деревянной скамье, сидел молодой армянин. Он был большой с красивыми чёрными глазами, и вьющимися волосами. Сильные руки, свободно лежали на тренировочных штанах. Про таких говорят, первый парень на селе. Он свистнул мне. Я остановился.

– Поди, сюда – Я подошёл – ты кто?

– Кирилл.

– Кирюха, значит. А я Армен. Ты откуда?

– Из Москвы.

– Из Москвы-ы – Он протянул окончание так буд то я с марса – А до кого приехал?

– К Чемирисовым…

– А, до Чемириса… ну садись – Он подвинулся, и я сел – Отдыхать, значит. Ну как там в Москве?

– Хорошо.

– Ну, это хорошо, что хорошо. Кого из звёзд видел?

– Да никого.

– Как никого? А что ты там делаешь?

– Учусь

– На кого?

– На филолога.

– Это, что за зверь?

– Ну, это, тот, кто занимается словом, литературой различных культур и народностей.

– Учитель литературы, что ли?

– Можно и так.

– Уважаю, значит, учителем будешь.

– Да.

– Это хорошо – Он разговаривал со мной как-то, между прочем, без особого интереса. Только потому, что ему скучно.

– А ты, что тут?

– Бабу жду. Сейчас муж её на работу уйдёт, так она и прибежит.

– Прям так, и прибежит?

– Прибежит. Что б ко мне и не прибежала. Ко мне тут все бабы бегают. Достали уже. Кошачье племя.

– А ты скажи, что б ни ходили – Он посмотрел на меня и усмехнулся.

– Молод ты ещё. Небось, и бабы не пробовал? – Он рассмеялся. Раскатисто и свободно, так как гремит весенний гром – Сейчас прийдёт, посмотришь на неё. Бабы они как кошки. Ни стыда, ни совести. Только свадьбу отгуляла, а уже бежит, по земле стелиться. Глаза шалые, бесстыжие, всё отдаст за ласку. Как буд-то магнитом их ко мне тянет.

– А как же мужья? Ведь побить могут? – Он улыбнулся, – вот видишь? – И сжал перед моим носом огромный кулак.

– Уже пробовали, а я им тогда сказал. Что хорошая баба, от хорошего мужика не побежит. А если бегает, значит сами на себя, пусть пеняют.

– Неужели все такие?

– Почти все. Баба ради утоления своей кошачьей страсти на всё готова. Не веришь? Сейчас прийдёт докажу.

Она появилась из темноты, большая, полногрудая, и пышущая жаром. От неё пахло чем-то волнующим и тревожным. Увидев меня, она стала как вкопанная.

– Ну, чё стоишь? Кирюха это, братан мой. Садись – Она села и обвила его руками.

– А ты не говорил, что у тебя брат есть – Она всё ещё с подозрением посматривала на меня.

– Теперь говорю. Студент, с Москвы приехал, отдыхать.

– А он не болтливый?

– Скажу, не будет болтать. А скажу, будет. – Она испуганно посмотрела на него. – Ладно, не бойся. Не скажу. Что запыхалась, бежала?

– Да, он поздно ушёл. Боялась, не дождёшься.

– Ну, и не дождался бы, и чё? Что своего мужика мало?

– Да, ну, его, не видеть бы его совсем.

– Чё ж, не уйдёшь от него, коли так?

– А семья, дом, дети?

– Вот дура баба. А ко мне, зачем бегаешь.

– А то ты не знаешь?

– Вот, он не знает, скажи – Она посмотрела на меня и сказала.

– Известное дело, за любовью.

– А что больше и мужиков в станице нет, кроме меня?

– Есть, да такой как ты один на всю станицу. Ну, что ты меня всё пытаешь? Пойдём в хату, он ненадолго уехал, скоро вернётся.

– А, что не терпится? Что, мокрая уже вся? – И он сунул руку ей под платье – она закатила глаза и задрожала мелкой дрожью.

– Ну, что ты меня мучаешь? Пойдём в хату.

– А, что здесь не дашь?

– Ну, не при мальчике же?

– А чего при нём нет?

– Хватит, куражишься? Пойдём в хату.

– Только с Кирюхой.

– Ну, ты что он же ещё, небось, не целованный.

– Вот и поцелуешь, научишь всему, а?

– Арменчик, милый, ну хватит – Он убрал руку.

– Либо идём в хату втроём, либо уходишь, совсем – Она закусила губу и испуганно посмотрела на него. В надежде, что он шутит – Ну чё, будем губки кусать или делом займёмся. Я тут с тобой время тратить не буду. Мне вон только свистнуть, так со всей станицы бабы ко мне сбегутся.

– Хорошо, давай втроём.

– Ну, чё Кирюха, пойдём.

– Нет, я не пойду.

– Чего, брезгуешь?

– Нет, у меня в Москве девушка осталась.

– Красивая?

– Мне нравиться.

–Ладно, уважаю. Ну, что – Он встал – Пошли кошка блудливая, получишь свою порцию счастья.

Они ушли, а я ещё долго не мог прийти в себя от всего, что здесь случилось.

Прошло несколько лет, с тех пор как я стал свидетелем этой сцены. Я закончил учёбу, стал работать. Мой однокурсник уехал к себе на Кубань. Мы с ним не виделись, несколько лет. Но недавно судьба снова свела нас. Сидя у меня, мы выпивали, разговаривали, и я, вспомнив эту историю, и спросил – А как там поживает Армен?

– А это тот, за которым бабы бегали?

– Да.

– А нет его. Зарезали.

– Кто, как?

– Девка одна. Он гулял с ней, потом бросил, а она обиды ему не простила, пришла к нему, и ножом прямо в сердце.

– Что, ж он такой здоровый с девкой не справился.

– Слишком самоуверен был. Даже подумать не мог, что такое может случиться.

Мы помянули его, и легли спать.

Витка-польза.

У неё была длинная русая коса. Большие, открытые глаза, и слегка оттопыренное правое ухо, за которое она складывала, свою длинную чёлку. Она села на стул, на который ей указал Сашка, положила пакет к ногам, и стала осматривать комнату.

– Привет. – Сказал Сашка. – Как твоё ничего?

– Ничего. – Ответил Стас. – Сашка сунулся в холодильник.

– У-у-у, как всё запущено. Ты вообще, чем питаешься?

– Ничем, у меня сессия на носу.

– Понятно. Хочешь, продуктов подкину.

– Давай. А то совсем зашиваюсь некогда до магазина дойти.

– Сейчас принесу. – И он скрылся за дверью. Она по-прежнему рассматривала комнату. Она сидела, скрестив ноги. И положив на них руки, смотрела на пожелтевшие обои, и на двухъярусную кровать, с разворошённой на ней постелью. – Вошёл Сашка и стал выкладывать на столь продукты. Колбаса, яйца, тушёнка, хлеб, макароны. И вот ещё сгущёнка.

– Откуда такое богатство? Ларёк обнёс?

– Посылка с дома пришла. Гуляем. Да, кстати, не познакомились ещё? Нет? Бобыль он и есть бобыль. Перед ним такая девушка сидит, а он, и глазом не ведёт. Знакомься, это Витка-Польза. Не девушка, а мечта. Витка, это Стас. Добрейшей души человек. – Она кивнула

– А почему польза?

– О, у нас проснулся интерес. Потому, что от неё одна польза. – Он подсел к Стасу, и перешёл на заговорческий тон. – Слушай, у неё сейчас проблемы с жильём. А ко мне завтра Маринка приезжает. Пусть у тебя поживёт. Приготовит, постирает, да и ночью не оставит, без внимания. Я бы у себя оставил, но не могу.

– У меня сессия. – Отрезал Стас.

– Она тихая, и не заметная. Ты сейчас один. Не на улицу же её гнать? Кстати, когда Жека приезжает?

– На две недели уехал.

– Вот, и пользуйся. Пока комната свободна. А я тебе завтра ещё продуктов подкину. Всё давай. Витка, я обещал, я сделал. Пока.

– Постой – Но он исчез за дверью. Витка, ещё какое то время сидела тихо. Рассматривая меня. Потом сползла со стула и медленно подошла ко мне. Она села на кровать и закинув чёлку за ухо, спросила.

– Учишься? – она произнесла это лениво, растягивая слога.

– Учусь.

– Трудно?

– Что трудно?

– Учиться?

– Трудно.

– А Сашке всё легко, он даже на занятия не ходит. Так сдаёт. И родители ему всё время продукты передают. И деньги.

– Мне не передают.

– Почему?

– У меня родители далеко живут.

– У-у-у, понятно.

– А у тебя родители, где живут?

– Посёлок Речной.

– Это где?

– Красноярский край.

– Ишь, как тебя занесло. Поступать ехала?

– Да.

– И чего? Мимо?

– Мимо.

– А домой, что не вернулась?

– Скучно там.

– А тут, что весело?

– Здесь веселей.

– Что думаешь делать?

– На следующий год поступать буду, или замуж выйду.

– Есть предложения?

– Нет. Но варианты встречаются.

– Какие?

– Был один, к Сашке приходил. Весь упакованный.

– И…

– Три дня на машинке катал, потом назад привёз. Женатый оказался.

– Бывает.

– А ты не волнуйся, я не привередливая и потом, польза от меня тебе будет.

– Какая?

– Я убирать могу, стирать, готовить буду. Я у Сашки всё делала. Я и массаж могу, и вообще… – Она коснулась моего плеча.

– У Сашки давно живёшь?

– Два месяца, а до этого у Мишки жила в 320-м.

– И что, тоже всё делала?

– Нет, только то, что просил.

– А что просил?

– Разное.

– Понятно. Ещё где жила.

– Много где. Я с июля здесь. И в пятом и в седьмом корпусе. И в гостевом, месяц жила.

– А там с кем?

– С комендантом. Он меня потом в пятый корпус пристроил, к четверокурсникам. Я полезная, все были довольны.

– Что, ж ты с места на места переходишь, если такая полезная?

– По-разному. К Сашке вон, девушка приезжает. К кому то мама. Мишка меня Сашке за долг уступил. Он мне тогда так и сказал. – Если б не долг, никогда бы с тобой не расстался. – А в пятом корпусе я с Семёном жила, так он на мне жениться хотел.

– Что ж не женился?

– Не успел.

– Что значит, не успел?

– Он меня в карты проиграл.

– Как это проиграл?

– Так, играли они на деньги. Он всё проиграл, а когда денег не осталось, он меня на кон поставил, ну, ты понимаешь, он отыграться хотел.

– И…

– Не вышло. Так я попала в седьмой корпус. Ну а там я ещё в восьми комнатах жила.

– Да биография у тебя, обзавидуешься. Одного не могу понять, как это можно было тебя, на кон поставить? Ты что лошадь, что ли.

– Нет, не лошадь, просто Семён порядочный очень, и карточный долг для него это святое.

– Даже не знаю, что мне с тобой делать?

– А, что хочешь то и делай. Хочешь я массаж, тебе сделаю. Я умею, всем нравиться. Раздевайся, ложись я сейчас. Свет погашу…

– Постой!

– Что?

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Посмотри, что там Сашка принёс.

– Хорошо. – Она подошла к столу. – Тут макароны, я приготовлю макароны с тушёнкой на двоих?

– Давай.

Она ушла на кухню, а Стас попробовал сосредоточиться на билетах. Но ничего в голову не шло. В голове только и мелькала Витка-Польза, как переходящий вымпел, от одной комнаты к другой.

Через полчаса, гремя кастрюлей, она вошла в комнату. – Готово. Прошу к столу. – Стас встал и подошёл к столу.

– Какой запах! Обалдеть!

– Я тушёнку с зелёным луком в сковородке припустила, а потом ещё сметанки добавила, получилось как с грибами, пробуй. – Я попробовал.

– Божественно. А где ты зелёный лук со сметаной достала?

– Лук мне Витька дал с 202, я у него три недели жила. А Сметану у Лёшки.

– А что у Лёшки? Тоже жила?

– Нет, я ему тексты набирала.

– Что делала?

– Я печатаю быстро, а ему рефераты нужно было набрать. Вот я и набирала. А он мне, вот – Она вынула из пакета коробку. – Набор косметики подарил.

– А ты действительно полезная.

– Я же тебе говорила, что от меня всегда польза. Меня так и прозвали. Витка – Польза.

– Повезло мне с тобой.

– Ещё как повезло. Это ещё не всё, что я могу.

– А что ты ещё можешь?

– Много чего. Я даже один раз, вместо Витьки на лекцию ходила.

– Куда ходила!?

– На лекцию. Там, какая-то лекция важная была, а Витька, всю ночь в клубе проскакал. Вот он меня и отправил. Дал пропуск свой, я и пошла. Так я ему всю лекцию на телефон записала. Вот! Так, что ты меня держись, И я тебе сгожусь.

– Ладно, буду держаться. Давай спать.

– А ты как любишь?

– Чего люблю?

– Ну, с чего предпочитаешь начать?

– С душа.

– Хорошо, ты иди в душ, а я пока постель приготовлю.

Когда Стас вернулся, постель моя была аккуратно расстелена. Рядом с его подушкой появилась ещё одна. Стас взял подушку переложил её на кровать второго яруса, выключил свет, и лёг на нижнюю. Витка тихо вошла в комнату.

– Ты спишь?

– Нет.

– А почему ты убрал подушку?

– Наверху будешь спать.

– Почему? Я что тебе совсем не нравлюсь? – Она села на кровать и приспустила рубашку с плеча.

– Нравишься. Только ложись наверх.

– Может тебе массаж сделать? Или пятки почесать?

– Что почесать?

– Ну, пятки щёткой почесать. Многим нравиться.

– Нет.

– Что нет? – Она приблизилась к нему, так близко, что Стас почувствовал её горячее дыхание.

– Мне не нравиться. Ложись спать. – Последнюю фразу Стас сказал со злостью. И Витка испугавшись, полезла наверх. Скоро стало тихо. Казалось буд-то, её и нет вовсе. Стас повернулся на бок и закрыл глаза.

– Ты только не гони меня. – Сказала Витка. – Может, я тебе ещё понравлюсь. Так бывает, сначала девушка не нравиться, а потом наоборот.

– Что наоборот?

– Нравиться. Просто ты пока ещё не попробовал. Так что ты не спеши меня гнать.

– Да, что ты заладила. Гнать, да гнать. Ты что думать больше ни о чём не можешь.

– А о чём мне ещё думать. Когда я вижу, что тебе от меня ничего не надо. Ещё и раздражаешься. А мне, между прочим, идти некуда. И если я тебе буду не нужна, ты меня выгонишь. И куда я денусь?

– Ну, нельзя же жить только ради койко-места. Ещё и предлагать себя за него. Извини, но это похоже на… – Стас не договорил. Возникла пауза, потом говорить, стала она, быстро перебирая слова. С обидой в голосе.

– Ничего не похоже! Я не делаю это за деньги. И не сплю, с кем попало. Просто я приношу пользу, тому, кто приносит пользу мне. Это совсем другое. Это взаимовыручка. Без которой не прожить, а ты просто эгоист, который не хочет ни от кого принимать пользу. Этим самым ты ставишь человека в зависимое от тебя положение. Ты не хочешь равновесия. Такого равновесия, когда каждый получает от-другого то, что ему нужно. И никто никому не должен.

– Я эгоист?! – Возмутился Стас. – Я ставлю людей в зависимое положение?! А те, что пользуются тобой, а потом меняют на долг, или проигрывают в карты. Или просто передают с рук на руки, они значит альтруисты?!

– По крайней мере, они не заставляют человека чувствовать себя должником. – Она застонала.

– Что случилось?

– Ничего, так, сейчас пройдёт. Дай мне, пожалуйста, таблетки. Они в пакете, в косметичке. – Я встал, нашёл таблетки, налил воды и подал ей.

– Что с тобой? – Она выпила.

– Полежи со мной?

– Опять?!

– Нет, просто полежи, мне страшно. Чуть, чуть, пока не пройдёт. – Стас лёг рядом с ней. Она прижалась к нему, как прижимается к ногам бездомный котёнок. В поиске защиты. – Знаешь, я неделю назад, чуть не умерла.

– Как?

– Я когда у Сашки жила, забеременела. Сашка сказал аборт делать. А у меня не прописки не денег. В общем, решила сама избавиться. Посмотрела в интернете как, и напилась какой-то дряни. Мне так плохо стало, что Сашка испугался и вызвал скорую. Теперь меня иногда прихватывает, тут внизу живота. Но доктор сказал это пройдёт.

– А ребёнок?

– Нет больше ребёнка, и не будет никогда. Она замолчала, и я почувствовал горячие капли у себя на плече. Ночь смяла наш разговор. Разорвала его на куски и, смешав их между собой, яркими лоскутами пустила в мои сны.

Витка разбудила меня утром.

– Вставай соня, завтрак проспишь. – Я встал, она накрывала на стол. – Иди, умывайся и за стол. – Стас пошёл в умывальник. Когда он вернулся Сашка сидел за столом. Витки не было.

– Привет дорогой.

– Привет.

– Садись. Ешь. – Он намазал сгущёнку на булку и сунул в рот. – Ты чего это девушку обижаешь? – Я удивлённо посмотрел на него. – Жалуется она на тебя.

– Что такое?

– Говорит, ты её игнорируешь.

– А что я, по-твоему, должен наброситься на неё как мартовский кот.

– Ну, зачем же бросаться. Просто немного уделить внимания. Она старается ради тебя, из кожи вон лезет. Дай ей почувствовать себя нужной. Услуга за услугу понимаешь? И тебе и ей хорошо. Или может она тебе не нравиться, как женщина? Я пойму, ты только скажи товарищу. Я её кому-нибудь другому перекину.

– Пустишь её дальше по рукам?

– А что лучше выгнать её на улицу? И куда она попадёт там? Как ты думаешь? А! Молчишь! А я тебе скажу ей там прямая дорога на панель. Так, что лучше с нами в тепле, среди своих, понимающих её друзей. Так, что ты давай, не обижай девушку, а то я её назад заберу.

– Я тебе заберу! Встал, и пошёл отсюда. Сутенёр! – Сказал Стас.

– У-у-у, как всё запущенно. Ладно, пойду, Маринка скоро приезжает. – Он встал, дожёвывая бутерброд. – А девушку не обижай. Всё, давай, зайду как ни-будь. – Он ушёл. Вошла, Витка.

– Что это Сашка вышел от тебя такой взвинченный?

– Ещё раз прийдёт, развинчу.

– Чего ты такой?

– Какой?

– С людьми не ладишь. Сашка о тебе беспокоится, продукты вон принёс, а ты его выгнал.

– Простите. Не умею я приносить пользу. Эгоист я.

– Нет, ты не эгоист, просто не понимаешь многого.

– Конечно! Куда мне, до ваших взаимовыгодных отношений. Я тебе койку, а ты со мной в койку.

– А это уже зло и не умно. А если я тебе не нравлюсь, так и скажи. Мне, правда, сейчас не куда идти.

– Опять! Я что гоню тебя?

– Нет. Не гонишь. Странный ты какой-то.

– Какой есть.

– Да, какой есть. Я пойду, помою посуду, а ты занимайся. Я буду смотреть за тем, что б тебе никто не мешал.

– Хорошо. Спасибо.

Тонкая шерстяная нить, сматывалась с клубка, и, попав на спицу, сплеталась в махровое полотно. Она сидела в углу и тихо накидывая петли. Губы беззвучно двигались в такт нити, блестя своей наготой.

– Что ты вяжешь?

– Шарф.

– Здорово у тебя получается.

– Я люблю вязать. Ещё с детства мама пристрастила. Теперь всегда, что-нибудь вяжу. Отвлекает и нервы успокаивает. А ты чем нервы успокаиваешь?

– Я люблю на дождь смотреть, как он бежит по стеклу. А ещё на луну, когда она большая жёлтая, и весит так низко, что, кажется, протяни руку и дотронешься.

– Я тоже люблю на луну смотреть. Мне нравиться, когда она тонким, серпиком висит в небе. А вокруг неё звёзды, много-много, как маленькие овечки на лугу. И так хорошо на душе делается, что петь хочется. Вот так бы всю жизнь, только на звёзды и смотрела, но нет, нужно возвращаться к земной жизни, полной забот, тревог, и неопределённости. Двадцать четвёртый.

– Что?

– Двадцать четвёртый ряд. Теперь нужно вплести жёлтую нить. А ты, правда, сказал Сашке – Пошёл вон – сутенёр.

– Да.

– Так и сказал?

– Так и сказал.

– Выходит ты меня защищал?

– Выходит так.

– Значит, ты ко мне не равнодушен?

– Тоже скажешь, просто так получилось.

– Нет, не просто. Так поступают только влюблённые. Или рыцари. Ты рыцарь?

– Думаю да.

– А может ты влюблённый рыцарь?

– Ты меня хочешь задеть?

– Я тебя уже задела. Ты покраснел весь. Красный как рак. И даже уши кра-а-с-ны-е.

– Прекрати, а то я…

– Что?

– За себя не ручаюсь.

– Ой, как страшно. Красный, влюблённый рак.

– Ну, держись, сама напросилась. – Стас бросился за ней. Она маневрировала вокруг стола, пока он не схватил её и не прижал к стене.

– И что дальше? – Витка посмотрела ему в глаза.

– Обзываться ещё будешь? – Спросил Стас.

– А если да, то, что?

– Зарэжу.

– Ой, какой горячий. Не обжечься бы. – И она посмотрела Стасу в глаза. Стас коснулся её губ. Комната качнулась, и поплыла над землёй.

– Какие у тебя руки, большие и крепкие. Таким рукам, можно доверять. Они удержат, если, что.

– Что значит, если, что?

– Ну, мало ли, что. Мне сейчас так хорошо с тобой. Я даже не представляла, что так бывает. Эти две недели полностью перевернули всю мою жизнь. Мне кажется, что это уже не я, а кто-то другой.

– Так, кто у нас тут?

– Подожди. Я серьёзно. Две недели назад, ты ещё казался мне колючим, и неприступным. Я не знала, как к тебе подойти. Ты всё время сердился. А теперь ты для меня самый лучший и самый добрый. Как удивительно всё меняется.

– Ничего не стоит на месте. Иди ко-мне.

– Подожди. Я не договорила.

– Так, теперь ты у нас слишком рассудительная.

– Нет, я просто немного боюсь.

– Чего?

– Когда всё так хорошо, потом вдруг случается, что-то такое, что лучше бы не случалось ни когда.

– Ничего не бойся. Смотри, какие у меня крепкие руки, они не отпустят тебя. – Входит Сашка.

– О, я смотрю, у нас тут полная идиллия. Поздравляю. Витка, Сходи, свари кофейку, а мужики пока о своём поговорят.

– Хорошо. – Берёт кофе, турку, и уходит на кухню.

– Жека звонил, приезжает. – Сашка сунул в рот печенье.

– И что?

– Ничего, жить, как будите, втроём?

– Что ни-будь придумаем.

– Что? Снимешь апартаменты? Или попросишь Жеку пожить в коридоре?

– Снять, я сейчас ничего не могу.

– Вот и я о том же, вот, что у меня сейчас есть возможность, Витку пристроить.

– Куда?

– Никита сейчас один в комнате. И не будет против Витки.

– Ты, что больной?!

– Спокойно. Вы сможете встречаться.

– Что б я Витку под Никиту подложил?

– Что за выражения? Просто дашь ей возможность не остаться на улице. Она тебя ещё благодарить будет.

– Пошёл ты знаешь куда!

– Ну, начинается. Вот она плата за добрые дела. Слушай, я не пойму, ты, что влюбился что-ли?

– Не твоё дело.

– У- у- у, как всё запущено. Тогда женись. А чего Витка баба полезная, на всё сгодиться. Тут тебе каждый скажет.

– Заткнись.

– Ладно, не злись. Понимаю. Любовь, как говориться зла… Да, так уж и быть, помогу вам. Что только не сделаешь для друга. Поговорю с комендантом, он за небольшое вознаграждение организует вам отдельную комнату. Всё, давай, до вечера. – Входит Витка.

– Уходишь?

– Да, дела.

– А кофе?

– В другой раз. Пойду, организую гнездо, для новой ячейки общества. Пока.

– Слушай, а что это он про ячейку общества говорил? – Спросила Витка.

– Жека завтра приезжает.

– И что?

– Так ничего.

– Совсем ничего?

– Поговорит, с комендантом, тогда ясно будет.

– Что ясно будет?

– Либо будет у нас отдельная комната, либо…

– Что?

– Сашка хочет тебя к Никите поселить.

– А ты чего хочешь?

– А что я могу хотеть?

– Что?

– Конечно, я хочу отдельную комнату.

– Вот и хорошо. Значит, будет у нас отдельная комната. И никак по-другому!

Вечер. За окном луна. Она огромная и висит так низко, что, кажется, протяни руку и коснёшься её. Витка сидит на подоконнике, смотрит на луну и говорит по телефону.

– Ты скоро?

– Я уже рядом. Скоро буду.

– А где?

– Еду в трамвае, смотрю в окно. А ты, что делаешь? Вяжешь?

– Нет, я довязала. Сижу на подоконнике смотрю на луну.

– И я сейчас смотрю на луну. Она большая и круглая.

– Как ты любишь. Удивительно, мы сейчас далеко друг от друга, но всё равно вместе.

– Это луна. Она как связующий элемент, между тобой и мной.

– Извини, кто то пришёл. Я перезвоню. – Витка повесила трубку.

Входит комендант.

– Здравствуй Виточка. Как дела? Говорят, нашла себе нового друга. Хорошо. Но и старых друзей не нужно забывать. Я ведь, можно сказать тебя в жизнь впустил. Теперь вот с комнатой могу помочь. Да и кто знает, как ещё могу пригодиться. Жизнь, штука не предсказуемая. Вот. А ведь мне за это ничего не нужно. Так, немного ласки, любви иногда. А? И будет не жизнь у нас, а сказка. Как ты думаешь?

– Я, Николай Львович, теперь несколько в ином положении. И не смогу, как раньше.

– Да брось ты. Мы все в одном положении. И все зависим друг от друга. И если не будем помогать друг другу, то, что ж с нами будет тогда?

– Я, Николай Львович, готова, но, как ни-будь, по-другому.

– Дурочка, ну, как, по-другому? – Обнимает её. – Что у тебя есть? Чем ты ещё можешь мне помочь?

– Я не знаю. – Освобождается от объятий. – Но я так больше не смогу.

– Ну, что ж. Смотри, девочка взрослая, тебе решать. А комнаты у меня пока свободной нет. Да, ещё у нас проверки скоро будут. На предмет посторонних в общежитии. Так, что сама понимаешь. Мне проблемы тут не нужны. Так, что думай. – Уходит.

Когда Стас вернулся, Витка сидела на подоконнике. Она смотрела в темноту ночи. Луна скрылась за тучами, чернота затянула всё вокруг. И только одинокий фонарь, качался, где-то далеко, далеко, рассеивая тьму вокруг себя.

– Ты чего к окну прилипла?

– Здесь тепло, светло, и хорошо. А там темно, холодно и неуютно.

Да ещё там не известность. А тут неопределённость.

– Ну, какая тут неопределённость? Будет у нас своя комната, будем жить.

– Не будет у нас комнаты.

– Что значит, не будет?

– Комендант заходил, сказал нет у него свободных комнат.

– Что значит, нет? Подожди, может ты не так поняла?

– Всё я так поняла, а комнату он нам не даст.

– Подожди, я сам схожу.

– Сходи, конечно.

– Ты куда полетел? – Вошёл Сашка.

– Сейчас вернусь.

– Куда это он? – Спросил Сашка Витку.

– К коменданту.

– А, когда переезжаете?

– Никогда.

– Что значит никогда.

– Не даст он нам комнату.

– Как это не даст? Я с ним сегодня разговаривал, сказал – сделает.

– Передумал, значит.

– То-есть как передумал? Что он тебе сказал?

– Сказал, что хочет любви и ласки. И что мы должны помогать друг-другу.

– Здесь, я его могу понять. Как мужчина. Ты девушка красивая, сексуальная, тут сложно удержаться. Ну а потом, помогая тебе, он рискует своим местом. Понимать надо. Он старается для тебя, постарайся и ты для него.

– Я не могу.

– Раньше могла, а сейчас что?

– Теперь я со Стасиком.

– Ну, и что? А я с Маринкой. Но когда она уезжала, мне было одиноко. Мне был нужен кто-то. И тебе тогда был кто-то нужен. Мы были нужны друг другу. И мы помогли друг другу.

– А как же Стасик?

– А вот ему об этом вовсе не нужно знать. Меньше будет знать, крепче будет спать.

– Но, я то буду знать.

– И что?

– Вот ты, знаешь, что было между нами, пока Маринки не было, и что? – Витка посмотрела на Сашку.

– Что?

– И как тебе это?

– Нормально. Всё у нас хорошо, и живём на зависть другим.

– Знаешь, сейчас между мной и Стасиком есть луна.

– Что есть?

– Луна.

– Ага, понятно, и что?

– Она нас связывает, где бы мы ни были. Потому, что она между нами. А вот если между мной и Стасиком появиться комендант. Как ты думаешь, это будет меня со Стасиком связывать?

– Что-то ты мать, мудрёно рассуждать стала.

– А Стасика со мной, когда он узнает.

– С какого перепугу, он узнает?

– А он обязательно узнает. А если не узнает, так я сама ему об этом скажу.

– Зачем?

– Затем, что за комендантом, мне невидно будет больше луны.

– Это ты перемудрила, мать. А вот и Стас. Что комендант?

– Нет у него комнаты.

– И что делать? – Спросила Витка.

– Не знаю.

– Ничего, как-нибудь образуется, да Витка? – Сказал Сашка.

– Как-нибудь? – Переспросила Витка.

– Может он денег больше хочет?

– Нет, Стасик, денег он не хочет. – Сказала Витка.

– А что тогда? – Спросил Стас.

– Любви и ласки. – Ответила Витка.

– Чего? – Спросил Стас.

– Ласки ему хочется. – Ответила Витка.

– Вот сука. – Сказал Стас.

– А что? Вполне естественное желание. – Вставил Сашка.

– Кастрировать надо за такие желания. – Ответил Стас.

– Ну, дорогой, если всех кастрировать за такие желания, то желаний больше таких ни у кого не будет. – Ответил Сашка.

– А может оно и лучше так.

– А как же размножаться будем? Да и от удовольствия я бы не стал отказываться. – Ответил Сашка.

– Что же делать? – Стас заходил по комнате.

– А может это, того, не кочевряжиться? Уступить разок? – Подмигнул Сашка.

– Чего? Что ты несёшь? – Ответил Стас.

– А что? Дело житейское. Чего комплексовать, все тут взрослые. Как ты на это смотришь? Витка? – Сашка подмигнул Витке.

– Ты дурак? – Обиделась Витка.

– Ну как хочешь. Тогда один вариант, поживёшь у Никитки. Он парень не плохой. Вы сможете встречаться. А со временем всё образуется.

– Как образуется? – Спросил Стас.

– Как? Пройдёт время, проблема сама собой рассосётся. Может комендант передумает, а может… Чёрт его знает, что ещё может случиться. Главное верить и не унывать. Как вам такой вариант.

– Неужели больше ничего нельзя сделать? Стасик, придумай, что ни-будь. – Витка посмотрела на Стаса.

– А что я могу! Не на улицу же нам с тобой идти!? Может Сашка и прав. Поживёшь немного у Никиты. Я уверен, это временная мера. Будем встречаться. Пока всё не образуется. А что?!

– Ничего. – Витка замолчала. Губы её вздрогнули, руки потянулись к пакету. – Вот. – Она вынула из пакета связанный её шарф. – Это тебе. Скоро похолодает. Заматывай шею, когда идёшь на улицу. – Потом повернулась к Сашке. – Пошли, к Никите.

Они вышли, а Стас долго смотрел в окно. Черные тучи сгустились на небе, и луна скрылась за ними. Ветер срывал листву с деревьев, и она неслась, неведома куда, скрываясь в темноте. А когда дождь застучал по окну, Стас словно очнулся от какого-то тяжёлого сна. Пробуждение было резким и болезненным. Словно тысячи тонких игл, впились в его голову, и жалили её засев глубоко внутри. – Витка – Закричал Стас. Он понял причину своей боли. Стас сорвался с места и побежал к Никите. Витки там не было. Он прибежал к Сашке.

– Где Витка?

– Не знаю. – Сказал Сашка.

– Что значит, не знаю.

– То значит, что и не знаю.

– Ты же её к Никите повёл?

– Не пошла она к Никите. Не захотела.

– Как не захотела?! А куда захотела?

– Туда. – Сашка показал на улицу за окном. Стас выбежал на улицу, но там был только ветер и мокрые улицы, занесённые жёлтой листвой.

Случай в мотеле.

Это был придорожный мотель, с сонным портье. С маленькими грязными номерами, отгороженными друг от друга тонкими перегородками, из-за которых то и дело доносился пьяный хохот, ругань и скрип кроватей.

Всё здесь начиная от портье, и кончая застиранными простынями, было, похоже, дешёвый бордель.

Он и она вошли в номер. Он зажёг свет.

– Ты хочешь сделать это здесь? – Она с ужасом посмотрела на номер.

– Тебе не нравится?

– Как тебе сказать? Я думала о чём-то более подходящем.

– Да это не совсем то место, какого бы хотелось, но здесь у нас меньше шансов встретить кого-нибудь из знакомых. А это знаешь очень важно в нашем случае. И потом цена номера тоже о многом говорит. Снимать в центре хороший номер, так часто, как нам бы хотелось, я не в состоянии.

– Всё-таки, как то тут не уютно.

– Ничего, сейчас выпьем шампанского – Открывает бутылку, наливает. – И это место не будет казаться нам таким неуютным. Давай, за то, что мы вместе. – Выпивают. – Иди ко-мне.

– Слышишь?

– Что?

– Там за стеной. Голос.

– Да, здесь тонкие перегородки. Расслабься, ты ведь хочешь этого, также сильно, как и я?

– Да, хочу. Только мне тут неуютно. И потом этот голос. Мне кажется, я его где-то слышала.

– Ты просто перенапряглась. Давай выпьем ещё. – Они выпивают. – Я сниму с тебя блузку.

– Поцелуй меня. Только обними крепче, я хочу чувствовать себя в безопасности. – Обнимает, её.

– Не бойся, со мной тебе нечего не угрожает.

Блузка сползла с плеч, затрещав статическим электричеством. – Погаси свет. – Он погасил свет, и стало темно.

– Тише, не так быстро.

– Прости, я соскучился.

– Это не повод рвать меня в клочки. Наставишь синяков, что я скажу мужу?

– Я аккуратно. – Кровать скрипнула, закачалась, и она утонула, в простыне.

Мерный стук кровати о стенку слышался с соседнего номера. Он нарастал, переходя в гул, падающего самолёта. И вдруг оборвался.

Он больно сжал её руки и застонал. Потом наступила тишина. Как будто весь мир исчез. Вдруг она произнесла – Слышишь?

– Что?

– Там за стеной. Опять этот голос. – Сигареты, кончились, я схожу куплю, никуда не уходи. – Сказал голос за стеной. Дверь хлопнула, и кто-то прошагал по коридору.

– Да, теперь слышу. Не обращай внимания. Тебе хорошо?

– Да.

– Отдохнём и продолжим.

– Конечно.

– Есть хочу. Я схожу, что ни будь куплю.

– Возьми фруктов.

– Хорошо. – Он оделся и вышел.

А здесь довольно уютно, думала она, оглядывая номер. Чего я так испугалась. Дурочка. – Дверь в соседнем номере снова хлопнула, тонкие каблуки процокали по коридору, и остановились у двери их номера. Снизу по лестнице застучали тяжёлые каблуки. Дверь открылась и в номер вошла женщина. Она закрыла за собой дверь, провернув замок до конца.

– Простите, но это наш номер. – Сказала она незваной гостье.

– Я прошу вас тише. А то он убьёт меня. Сейчас он уйдёт, и я уйду, обещаю. – Сука! – Закричал мужчина в соседнем номере, и бросился по коридору к лестнице.

Она села на кровать и потянулась к ночнику.

– Пожалуйста – Зашептала гостья. – Не включайте. Если он увидит свет, то сломает дверь.

– Кто, он?

– Козёл!

– Вы что, проститутка?

– Ну, зачем же так грубо.

– А кто?

– Жрица любви. А вы кто?

– Я бухгалтер.

– И что делает бухгалтер в номере придорожного мотеля, с мужчиной? Подбивает баланс?

– Нет. Я здесь с любимым человеком.

– А, а я думала с мужем. Или муж дома остался?

– Я не должна перед вами отчитываться.

– Надо же, а я значит должна! А почему? Потому что я проститутка, а вы белая и пушистая? Ненавижу таких чистоплюек. Бегают с мужиками по мотелям. А потом возвращаются домой, к семье, чистыми, и не порочными. Прям пример для подражания. Я уж, по крайней мере, не вру никому.

– Прекратите хамить. Вы зарабатываете этим делом деньги. А это грязно.

– А каким делом зарабатываете вы, когда приходите от любовника, и ложитесь к мужу в постель?

– В жизни бывают разные ситуации.

– Ну, да, конечно, только почему ваша ситуация достойна оправдания, а моя нет.

– Я не хочу больше с вами разговаривать. Думаю, он уже ушёл?

– Ага, как же, поджидает меня внизу. Этот жлоб не откажется так просто от своих денег.

– Хорошо, оставайтесь. Только прекратите этот разговор.

– Его начали вы.

Какое то время они сидели в тишине, потом она спросила.

– Как вы стали, ну, этой, жрицей…

– Что очень интересно?

– Да, всегда хотела понять, что толкает женщин на этот путь.

– Видите ли, я родилась в трущобах. Моя мать, была воровкой. Отца я не знала вовсе, слышала, что он получил пожизненное за какое-то страшное убийство. В двенадцать лет я осталась одна. Мать погорела на краже. Пришлось зарабатывать на жизнь самой. А чем я ещё могла заработать в таком квартале, как наш? Только проституцией.

– Вы занимаетесь этим с двенадцати лет?

– Если быть точнее то с десяти, в первый раз это сделал со мной мой дядя.

– Дядя? Господи, бедная девочка.

– Что, вам стало меня, жаль?

– Конечно, вам сломали жизнь. Ведь вы могли учиться, любить, жить, как живут все нормальные люди.

– И бегать с любовником, по придорожным мотелям?

– Зачем вы так, мне действительно, искренне жаль вас.

– Приятно осознавать себя жертвой. Смотрите, у вас изменилось ко мне отношение. Теперь вы меня не презираете как прежде. А что случилось? Вам рассказали сопливую историю, и вы готовы оправдать, ту, которую ещё недавно, хотели забросать камнями.

– Вы, что ж всё это выдумали? Зачем?

– А вы как думаете?

– Что бы оправдать себя? Но ведь это глупо. Ведь эта ложь не отменяет тот путь, на который вы стали.

– А какая ложь, оправдывает ваше присутствие здесь?

– Никакая, я здесь из-за любви.

– Позвольте я угадаю. Ваш муж, мерзавец и подлец, он обманул вас. Вы вышли за него по любви. Бросили к его ногам всё самое лучшее, что в вас было, а он растоптал все ваши чувства. И вот появился тот, который любит вас по настоящему, тот, кто понимает вас, так как никто другой. Но вы закованы в цепи злым тираном, и вынуждены скрывать свою любовь. Так?

– Ваш сарказм в моём случае не уместен. Моя история не имеет ничего общего с тем бульварным романом, который вы тут сочинили. Да, я действительно вышла по любви. Да я верила, что и он любит меня. Но он оказался эгоистом. Он любит, только себя. А я для него просто обслуга. Он совершенно не интересуется мной. Ему наплевать на то, чем я интересуюсь, что люблю, чего хочу от жизни, он просто использует меня, когда ему это нужно. А в другое время, называет меня дурой, которой лучше помолчать.

– Да, действительно, вы заслуживаете сочувствия. Я только не могу понять, чем ваша история отличается от бульварного романа, который сочинила я.

– Прекратите немедленно, или я вас вытолкаю в коридор.

– Тогда он убьёт нас обоих.

Некоторое время они молчат. Слышно только как в соседних комнатах разговаривают, смеются, где-то звенит посуда, из коридора, долетает разговор. – Что ты делаешь, нас могут увидеть.

– Плевать, я хочу тебя прямо здесь.

– Отпусти меня и открой дверь.

– Сейчас, ещё чуть, чуть.

– Я не хочу здесь.

– Хорошо открываю.

Дверь хлопнула и голоса стихли.

– Мы здесь как в застрявшем лифте. – Сказала гостья.

– Да. Где же он, черт возьми. – Берёт телефон. Набирает. Ждёт. – Он вне сети.

– Кому вы звоните? Своему Ромео?

– Да.

– Наверняка торчит в баре напротив.

– Он не такой. Он никогда не бросит меня.

– Ну конечно. Вы знаете, я повидала столько мужчин, что вам и представить будет сложно. И могу сказать, что ещё не встречала того, кого можно назвать мужчиной во всех смыслах этого слова. Они только внешне ведут себя как настоящие мужики, а при ближайшем рассмотрении, оказываются простыми козлами.

– Просто настоящие мужчины не пользуются услугами женщин лёгкого поведения.

– Ага, они водят в мотели приличных женщин, и, причём на халяву.

– Прекратите.

– Вот чем мы с вами отличаемся друг от друга? Вы пришли сюда заниматься тем же чем и я, только я за это получаю деньги, а вы восполняете свою сексуальную неудовлетворённость.

– Вы отвратительно воспитаны.

– Зато я говорю правду, а вы всё время лжёте.

– Я никогда не лгу.

– Да, а почему вы не уходите от мужа?

– Потому, что…

– Потому, что у него хорошая квартира и много денег, да?

– Нет, потому, что у нас дети.

– Дети?! Вы бросили своих малюток одних, ради того, что бы прийти в этот мотель.

– Я их не бросила, а оставила с няней. В конце концов, я женщина, и тоже хочу любви.

– Понимаю, и долго вы собираетесь лгать себе, мужу, и детям, претворяясь, что любите их отца?

– Это не ваше собачье дело. Вас пустили сюда, так ведите себя прилично.

– Я вас зацепила? Правда, она горька. А видимые приличия лживы.

– Да, что вы лезете со своей правдой. Если вы такая правдолюбка, так скажите, что вас заставило заниматься этим?

– Деньги. В отличие от вас у меня нет постоянного клиента, который бы меня содержал. Мне за всё приходиться платить самой. И за квартиру и за тряпки, и за всё остальное. Потому я здесь.

– А пойти работать, как все нормальные люди, вы не думали?

– Что бы горбатиться за гроши! Нет уж, увольте, я не такая дура, что бы пахать с утра до ночи и еле, сводить концы с концами. Я хочу жить в хорошей квартире. Покупать хорошую одежду, и питаться, нормальными продуктами.

– Иными словами вы предпочитаете раздвигать ноги перед тем, кто больше заплатит?!

– Вы хотите меня задеть?

– Нет, я просто называю вещи своими именами. Ведь вы это любите?!

– Я не люблю откровенного хамства.

– Ну, конечно, я только не понимаю, чем моё хамство, отличается от вашего?

– Тем, что вас судьба, выдержала в парном молоке. Вы живёте на всём готовом. Вам надоело пить, хорошее вино из хрустального бокала, и вы хотите теперь, низкопробного пойла, из пластикового стакана, в дешёвом мотеле, так?!

– У вас опять разыгралась фантазия.

– Да моя фантазия ни что рядом с вашей, которая вырвалась из серых, семейных будней, и выплеснулась, грязным потоком в придорожный мотель, где за каплю острых ощущений, вы раздвигаете свои ноги. Восполняя свою сексуальную, неудовлетворённость.

– Просто вам не доплатили, за ваши услуги, и теперь ваша желчь брызжет раскалёнными каплями, сжигая всё вокруг.

– Я не из тех, кому можно не доплатить. А вот вами, кажется, попользовались, и бросили здесь. Как бросают использованный презерватив.

– Я убью вас. – Бросается на неё, хватает за волосы. Раздаётся звонок. Она оставляет обидчицу и берёт трубку. – Пришла смс от него

– Здесь твой муж. Он выследил нас, и сейчас поджидает в фойе. Он не в себя. Мне лучше уехать пока он меня не видел. А ты не выходи из номера. Подожди пока он уедет. Люблю, целую.

– Скотина! Он меня бросил. Ненавижу! Трус! – Дыхание сбилось, горло перехватил спазм, и слёзы покатились по щекам. Она села на кровать, и её плечи задрожали как два сломанных крыла. Гостья села рядом.

– Да ладно вам. Не убивайтесь, так, не стоят они того, что бы мы портили себе из-за них нервную систему. В конце концов, если мы будем так трепетно, относится к ним, они растопчут нас, как топчут всё, к чему уже охладели.

– Почему они так с нами?

– Я думаю потому, что нам хочется верить в то, чего нам не хватает. Вот мы и придумываем себе романтических любовников, несуществующих рыцарей, в надежде, что они придут и перевернут всю нашу жизнь. А мы отдадим им за это самое дорогое, что у нас есть. А в результате, оказываемся в кровати дешёвого мотеля.

– Вы опять издеваетесь?

– Нет, просто, я тоже, мечтала встретить своего принца на белом коне. Бросить к его ногам всю свою жизнь. А встретила скота, который прикинулся влюблённым, снял мне квартиру, а потом предложил мне заняться проституцией, что бы оплачивать эту квартиру. А куда мне было деваться? Без специальности. Одна в чужом городе. Не мыть же полы, за гроши, снимая комнату на окраине, и отдаваясь шефу за премиальные. Был у меня и такой вариант. Стала работать проституткой. Думала, подработаю денег, и брошу. Да куда там? Ну, и потом, всегда хочется верить в сказку. Ведь столько красивых историй, где проститутка встречает молодого миллионера, который до безумия влюбляется в неё, и бросает всё к её ногам. А вместо этого, я препиралась с клиентами, из-за каждой сотни. Терпела такие унижения, какие вам и не снились. И выхода из всего этого я уже не вижу. Куда не глянь, всюду, одно и тоже. Как говориться, вся наша жизнь, один, большой мотель. И все мы в нём проститутки. И вот что я поняла для себя. Главное в этом мотели, не оказаться снизу, а взять верх. А для этого нужно отказаться от иллюзий. Смотрите на своего сбежавшего Ромео, как на клиента, которому удалось улизнуть не заплатив. Обидно, зато в другой раз будете внимательнее. И не позволите себя обобрать. А если повезёт, снимите со следующего клиента, двойной тариф.

– Я не проститутка!

– Я тоже. Я просто женщина, которая хочет выжить в этом безумном мире.

– Как грустно всё это звучит.

– Слушайте, а давайте выпьем. Закажем пиццы, вина, и посидим с вами как следует, и ну их всех к чёрту.

– Есть шампанское.

– Прекрасно тогда с меня пицца. – Достаёт из сумки бумажник. – Зажгите свет.

– А как же ваш клиент.

– Думаю, он будет торчать в фойе, пока не примириться со своей потерей. – Она включает ночник. – Сейчас посмотрим, что тут у него.

– Вы что ж украли его бумажник?

– Не украла, а взяла, то, что мне причитается.

– Но ведь там может быть больше.

– А остальное, это штрафные санкции, за отказ в выплате единовременного пособия. Не нужно быть жлобом. О, этот козёл ещё и женат. – Вынимает семейное фото из бумажника.

– Можно. – Берёт фотографию. Смотрит. – Скотина!

– Что такое? – Смотрит на фото, узнаёт свою собеседницу.

– Это вы?!

– Вот же козлина. Я убью его. – Бросается к двери.

– Постойте. – Останавливает её. – Не стоит портить себе жизнь из-за этого козла.

– Прекратите мне указывать! Вы дешёвая проститутка, таскающая по номерам, семейных мужчин! Разрушающая крепкие семьи, вы… вы… я ненавижу таких как вы! Верните мне бумажник!

– Только после того как заберу то, что я, заработала, честным трудом. – Берёт свои деньги и возвращает бумажник. – Когда вашему муженьку, снова наскучит его супруга, он всегда сможет найти то, что ищет, в этом мотеле.

– Шлюха!

– А вот я сейчас спущусь и расскажу ему, чем занималась тут, его благоверная супруга.

– Только попробуйте, я выцарапаю вам, ваши бесстыжие глаза. – Хлопает дверью и бежит вниз. Внизу начинается скандал. У жрицы любви звонит телефон

– Алё, да, это Снежана, для вас три тысячи часик. Жду вас в 32 номере придорожного мотеля.

На тёмной стороне луны.

Ни о чём.

Прозрачное ноябрьское утро, смотрело сквозь, сухие, ветви одинокого дерева. Первый морозец пробирался за подкладку серого, заношенного пальто. Хозяин пальто, мужчина восьмидесяти лет, хрустя замёрзшими листьями, прошёл по аллеи, и сел на голые рёбра изогнутой скамейки. – Привет дорогая. – Сказал он, и погладил рёбра скамьи. – Как спалось? Не очень? И я пролежал до рассвета. – Он закашлялся. – Да. В нашем возрасте сон противопоказан. После него, чувствуешь себя ещё хуже, чем до него. Ты со мною согласна? Раньше когда не было столько свободного времени, постоянно хотелось спать. Теперь наоборот. Как думаешь, в этом есть смысл? Нет? Ты знаешь, я всё больше прихожу к тому, что смысла нет ни в чём. Это только, кажется, что он есть. Или нам просто очень хочется, что бы он был. И мы стремимся к нему, ищем его, а если не находим, то придумываем его себе. И только теперь, когда необходимость в нём отпадает, мы понимаем, что его нет. И никогда не было. И ты прекрасно обходишься без него. Как ты считаешь? Я знаю, что жизнь хороша сама собой. Как это дерево, которое никогда больше не зацветёт. Не пустит больше зелёных листьев, а будет торчать тут как призрак, пока хороший ветер не свалит его. И не нужно искать в этом, никакой смысл. Потому, что любое явление, удивительно само по себе. Даже смерть, и её нужно принимать такой, какая она есть. А не пытаться облачить её, в какой то глубокий смысл. Это всё равно, что натянуть детские штанишки на великана. И при, этом думать, что постиг одну из величайших тайн. Чушь всё это. Нет ни какого смысла. Есть только скамья, и одинокий старик, да вот ещё это дерево пронизанное смертью – Какой тут может быть смысл? Ни какого! Потому как, сама смерть-явление удивительное, и самодостаточное. Она всегда с нами. Даже, когда мы только появляемся на свет, она уже стоит, рядом с повитухой и протягивает к нам свои иссохшие кисти, на случай если мы пролетим мимо рук акушерки. И тогда она обязательно подхватит нас. Можете не сомневаться. А кому не повезло, попасть в её руки, пусть не беспокоятся. Она как любящая мать, всю нашу жизнь будет следовать за нами тенью, что бы вовремя подать нам руку. Пожалуй, она из тех немногих, кто никогда не бросит нас. А ведь это очень важно, знать, что рядом есть тот, кто всегда тебя подхватит. Что скажешь? Я знаю, ты не любишь, когда я говорю о смерти. Но, что делать, я нахожусь в таком возрасте, когда только о ней и думаешь. Раньше она мне представлялась чем-то далёким и туманным. Сейчас же её черты очень ясно проступают из глубины моего сознания. Так ясно, что порой жутко становиться. Нет, ты не подумай, я не боюсь её, но сама, эта мысль, засевшая в моей голове. Заставляет меня смотреть на всё сквозь призму её восприятий. Преломляя моё сознание, и разрушая, сложившийся уклад. А это знаешь ли можно сравнить с ураганом, разворотившим человеческий улей.

Ладно, давай сменим тему. Сегодня хорошая погода. Солнце яркое, хотя и не греет, словно колючие пузырьки в ледяной минералке. Они шипят и приятно покалывают в носу. Нет, честное слово, мне нравиться это утро, даже твоя потрескавшаяся кожа, радует мои ладони. А ведь мои ладони уже стали забывать вкус тактильных ощущений. Они потеряли восприимчивость. Утратили, всё то, что делало их живыми. Они теперь больше напоминают, покрывшиеся ракушечником, клещи старого краба. Да и тебе наверно не очень приятны карябающие кожу клешни старого краба?! – Смеётся. – Шучу. Я знаю, что ты мне ответишь. Ты скажешь, – видишь ли, и моя кожа со временем пообносилась – И будешь тысячу раз права. За это я тебя и люблю. Что делать Ники, извини, я знаю, что тебе не нравиться когда я тебя так называю, но будь снисходительна. В конце, концов, в моём возрасте можно и подурить. Тем более что немного осталось. Да. Кажется я опять о том, же. Ну, прости меня, я сейчас исправлюсь.

Знаешь, а мне нравится, Честное слово, мне нравится эта свежесть. Она бодрит, бодрит каждую клетку моего головного мозга. Я начинаю чувствовать себя живым, понимаешь? Меня тянет к действию, к свершениям, ко всему тому, что делает человека живым. Даёт ему право судить. И быть судимым, а ведь это тоже важный процесс дающий человеку ощущение жизни. Потому, что после того как вас осудили, вы переходите в разряд осуждённых. А осуждённые никому не интересны. О них забывают. И вот вы становитесь живым мертвецом. Гниющим где то на задворках, раздражая окружающих своим, липким, прогорклым запахом. Ну, вот, начал за здравие, а окончил опять за упокой. Ладно, попробую ещё раз.

Как давно мы знакомы? Не помнишь? И я уже не помню, когда в первый раз пришёл сюда. Помню только, что день был, такой же ясный, только тогда кажется, была весна!? Ну, конечно, черёмуха сыпала, как сумасшедшая. Ты вся была в её лепестках. Как невеста, а я в чёрном костюме, и галстуке, а в руках цветы. Сколько я тогда прождал тут? Долго? Сорок, или пятьдесят лет? А может и все триста, впрочем, какое теперь это имеет значение. Всё сложилось, так, как должно было сложиться. Время взяло своё.

Ты чувствуешь шероховатость моих ладоней, а я твоих. Разве не это главное? Впрочем, кто знает, что в жизни главное?

Жизнь она как движение. Ты всё время двигаешься. Неважно куда, просто двигаешься и всё. А тут, вдруг раз и остановка. И ты словно оказываешься один на полустанке. Поезд, пошёл дальше, унося своих пассажиров. А ты остался стоять, на пустом перроне, не понимая, кто ты и зачем?

В первый раз это произошло со мной в двадцать семь. Я хорошо помню тот полустанок. Это была маленькая точка, на карте, занесённая снегом. Я покинул тогда тёплый вагон, и оказался в белой пустыне. Ничего вокруг, только белая пустота. Я долго стоял, вслушиваясь в завывания ветра, пока метель не стала заносить меня снегом. Я вздрогнул, и посмотрел вокруг. Я был подобен поезду, который покинул тогда. Снаружи я весь обледенел, а вот внутри ещё теплилась жизнь.

Я понимал, что нужно идти, вот только куда? И я просто пошёл туда, куда глядели мои глаза.

Пробираясь сквозь заснеженное поле, я наткнулся на кладбище. Кресты как заснеженные мертвецы тянули ко мне свои руки. Я остановился возле одного из них, и смахнул снег с металлической таблички. На ней я прочёл своё имя, вот только дату мне не удалось разглядеть. Буквы были стёрты временем.

Там меня нашёл сторож. Он вышел из белого мрака, с жёлтым фонарём. Он вынул меня из царства мёртвых, и вернул в мир живых.

Сколько воды утекло с тех пор. А я всё помню, как будто это было вчера. Да. Что ты сказала? Ничего? И я ничего, так осколки разбитой памяти.

Уходящая луна.

Глаза слезятся, ноги совсем не слушаются, точно не мои. Точно это не ноги, а две старые, разбитые культяпки. Руки трясутся как после трёхдневного запоя. В голове такой тарарам, что иной раз не понимаю, где я, и кто я? Зачем это всё? Почему человек должен так мучиться? Почему люди живут так долго? Почему разваливаясь на части, они всё-таки хотят жить? Зачем так цепляться за жизнь. Что в ней такого, за, что нужно держаться? Раньше, когда луна только росла, тело было полно жизнью. Оно излучало жизнь, оно само было жизнью. Сколько дорог оно способно было пройти?! Сколько морей переплыть?! А теперь, оно еле доходит до сортира. И способно утонуть в собственных испражнениях. Черт побери, какого рожна я ещё жив? Зачем я лежу тут, и смотрю на эту паршивую луну!? Ненавижу её.

Хорошо тем, кто уже там. И горе тем, кто ещё тут. Потому, что они обречены на долгие муки, ради нескольких дополнительных дней, и ночей жизни. А может быть даже месяцев.

Такие как я, напоминают мне земноводных, что ёрзают перед ним на брюхе, выпрашивая ещё один рассвет. Ещё один закат, а если повезёт, то ещё и ночь. Что бы лежать и смотреть на издыхающую за окном луну. Она знает, что обречена, и всё равно гниёт на наших глазах. Распространяя вокруг себя зловоние своих страхов. Превращая жизнь окружающих её в ад. Ненавижу луну. Она была хороша, только тогда, когда ещё только росла. Была тонка и изящна. Стройна как берёзка, и гибкая как лоза. Она волновала меня тогда, я буквально сходил с ума, слушая её вибрации. А как она умела возбуждать. Упругая, как налитое яблоко. Ароматная как спелая дыня, сочная, и нежная, как раскрытый тропический плод. Какие только поступки я не совершал под её воздействием. Сколько прекрасных глупостей я сделал под её влиянием. Честное слово мне не стыдно не за одну из них. И если бы время повернулось вспять, то клянусь, я сделал бы их ещё больше. Ах, какие желания возбуждала она во мне, я готов был переплыть море, свернуть горы, и повернуть реки вспять. А теперь, что я могу теперь? С трудом дойти до сортира?! Единственное желание, которое я теперь испытываю, это желание помочиться. И то мне не всегда это удаётся.

Господи… впрочем, я не верю в него. Я всегда верил только в луну. В её бесстыжие, голые ляжки. В её волнующий свет. А теперь я верю в её догнивающее тело на грязном, загаженном звёздами небе. К чёрту её.

Впрочем, если бы я верил в бога, может быть, мне было бы легче. Ведь есть же такие чудаки, что верят в то, что где то там есть он. И он ждёт их там, с распростёртыми объятиями. Они умирают не так как я. Они ждут встречи с ним. Они даже иногда бывают счастливы. И страдания их не ощущаются также как мои. Да, им есть для чего умирать. И не важно, что это всего лишь иллюзия. В конце концов, обезболивающие которое, нам вкачивают врачи перед операцией, тоже иллюзия. Однако она позволяет нам переносить терзания нашей плоти, скальпелем, безболезненно. Почему бы и мне не попробовать это средство?! Что я теряю? В моём положении было бы глупо бояться, что либо, потерять.

Да, почему бы, не попробовать. Только как? Что они обычно делают для этого. Кажется, молятся. Говорят, какие то слова, связанные с ним. Господи… помилуй… аллилуйя… нет, это полная чушь, даже она смеётся надо мной. Трясёт своими иссыхающими чреслами, как гниющий заживо прокажённый. Заткнись! – Кричит он луне. – Я не хочу больше слышать тебя. Я устал от тебя. Я хочу просто умереть. И что бы, никто не мешал мне. Неужели я не заслужил это право!? – Луна стала багрово-красной. Горлом пошла кровь. Старик закашлялся. – Больно как, будто мои лёгкие рвутся на тысячи мелких лоскутов.

Да, что ж это? Господи, прости меня, прости за всё зло, содеянное мной. Знаю, что не заслуживаю прощения, ибо убийц нельзя прощать, а я убийца, убийца погубивший её. – Показывает на луну. – Она была юной, и чистой, когда я ворвался в её жизнь. Ворвался, как врывается душегубец с ножом. И безжалостно, её уничтожил. Истоптал, изгадил, посмотри, во что я её превратил. Прежде, цветущая, незнающая печали, теперь же она превратилась, в пересохший родник. В безжизненную пустыню, в потрескавшуюся почву не способную больше родить. Это я сделал её такой. И нет мне прощения ни здесь, ни там. Знаю это, и поэтому не прошу милости твоей, а прошу казни для себя, долгой и мучительной, что бы вечная боль жгла меня изнутри, до тех пор, пока не выжжет, меня всего до головёшки. Вот тогда, может я, и вздохну с облегчением, но помня всё то зло, что я совершил. Больше мне нечего у тебя просить. Аминь. – Луна, бледнея, тает в темноте. Звёзды гаснут, становится темно.

Голос в темноте.

Удивительно, он совсем не такой, каким его изображают. Он есть сущность, находящаяся во всём. Во всём, что нас окружает. Он везде, даже во мне, в каждой моей клетке. В больной и измученной моей душе. Я чувствую его. Нет! Я просто знаю, что он во мне. И мне для этого не нужно никаких математических доказательств. Да я знаю, я кажусь вам выжившим из ума стариком. Пусть, пусть будет так. Но теперь, когда я узнал его, а я узнал его, я узнал его так, как младенцы узнают свою мать. И теперь я чувствую лёгкость, во всём, словно я пушинка, которая поднимается вверх, увлекаемая тёплым потоком воздуха. Она поднимается выше и выше, над землёй. И вот она уже парит окружённая звёздным жемчугом. Пронизанная, его светом. Сама, становясь светом. Светом одинокой в небе звезды.

Наш мир наполнен материей, тёмной и беспросветной. А мы являемся частью её. Чёрной жижею чавкаем мы, и пузыримся в густой, болотной слизи. И каждого кто делает хоть один неверный шаг, мы увлекаем на самое дно, своей трясины. Радуясь, что ни одни мы гибнем в этом болоте.

Но даже там, в чёрной и беспросветной тьме, есть его свет. Он пронизывает, каждого из нас. Он протягивает нам луч надежды, и нужно только схватиться за него. Довериться ему. И тогда мы сможем стать частью его.

Но что бы стать его частью, нужно преодолеть себя. Освободиться от той грязи, что пропитывает чистую каплю родниковой воды, превращая её в болото. Нужно преодолеть болото в себе и позволить свету заполнить каждую клетку нашей души, и тогда она вздохнёт легко и свободно, уносясь в такую высь, а какой можно только мечтать.

***

Жёлтые, вспученные глаза, смотрят в пустоту улицы. Кожа, покрытая липкой, бурой шерстью, вздрагивает, и пульсирует, в такт ноющей глубокой боли. Она сочится сзади, омывая раздавленный, шиной автомобиля крестец. Безжизненно лежащий, в тёмной, парящей луже.

Ноги, пахнущие кожей, и ещё чем то, брезгливо обходят то, что ещё теплиться, на сером асфальте. Оно тянется за ногами, оставляя бурый след на камнях, но ноги торопливо уходят прочь.

Потом идёт снег. Он медленно падает, большими крупными хлопьями, на застывшую шерсть. Мир кружится вокруг, унося сознание, куда-то очень, и очень далеко. Оставляя позади боль и раздавленный крестец.

А снег всё идёт и идёт, пока всё вокруг не становится белым.

Старик.

На жёстком, каменистом плато сидит старик. Синие вены проступают сквозь его бледную, обескровленную кожу.

Он сидит бездвижно, глядя на большую жёлтую луну. Она висит прямо перед ним. Огромная, и круглая как мяч, брошенный, когда то, но застывший в воздухе, так и не долетев до места своего падения. Ветер шевелит седые волосы на его голове. Глаза слезятся, наполняясь солёной влагой, как наполняются солончаки каплями утренней россы. Разбухая, и желтея, они становятся такими же большими и жёлтыми, как застывшая перед ними луна.

Он сидит так уже давно. Люди приходят и уходят. Одни царства сменяют другие. Поколения за поколением проходят мимо него. А он сидит и ждёт. Глядя на остановившийся жёлтый мяч.

От луны, отделилась тень, и к старику подошёл мальчишка. Он сел рядом, и посмотрел на луну.

–Что, ждёшь? – Старик не ответил ему. – Она никогда не упадёт. Сколько ты тут? Триста? Четыреста, пятьсот лет? И что, она хоть на сантиметр, сдвинулась? Нет! Ты слышишь меня? Я знаю, что слышишь. Только не показываешь виду. Ты хитрый старик. Но я упорный, я всё равно докажу тебе, что она никогда не упадёт. Смотри – Он поднял камень и подбросил его вверх. Камень описал дугу и упал, подняв пыль – Вот, видишь? Всё, что должно упасть обязательно упадёт. Это закон. Она же – Он показал на луну – Не должна падать, сколько не жди. Нет, ты, конечно, можешь прождать ещё триста четыреста лет, но она всё равно останется на месте. Так, что ты зря тратишь время. Что говоришь? – Он смотрит на старика, тот молчит. – Да я знаю, я слышал от тебя эту историю тысячу раз. Я сам могу её пересказать тебе. Это было давно, так давно, что ты уже и не помнишь когда. Было тебе тогда столько же лет, сколько и мне. И вот однажды тебе подарили мяч. Мяч был большой и красивый. Вы играли с мальчишками, пока ты не ударил по нему ногой. И тогда он взлетел, так высоко, что скрылся из виду. А потом начал падать, пока вдруг не застыл. И вот ты с тех пор сидишь, тут и ждёшь, когда он упадёт. Только ты всё путаешь. Это было не здесь и не так. А тот мяч, который я, слышишь, я запустил в небо, давно упал, и истлел где ни-будь, в кустах. Понял!? Что нет? Молчишь. Хорошо. Пусть будет по-твоему. Это ты запустил его туда. Я могу, с этим согласится, но скажи мне, как давно это было? И сколько времени он падал, до тех пор, пока не замер? А? Сто, двести, или триста лет? Где ты был всё это время? Чем занимался? Ты тогда учился, или работал? Ты был женат? У тебя были дети? А может быть ты тогда только полюбил? Расскажи, как это было? Наверно, вы были как две молодые лани, что встретились, под зелёной листвой? Да? Представляю себе, сколько в вас было жизни, и желания. Вы дрожали от страсти, чувствуя губами, жемчужные капли, выступающие из недр, ваших влюблённых душ. Вы неслись по бескрайней саванне, потеряв страх самосохранения. Весь мир тогда принадлежал только вам. Так? А она – Он показал на луну – Где тогда была она? Могу поспорить, она тогда только набирала свою высоту. Она летела, запущенная ударом ноги, дворового мальчишки, туда – Он показал на небо – на самый верх, да? – Старик вздрогнул – А потом, что было потом? Ты расскажешь мне? Хорошо, я сам. Ты ведь столько раз рассказывал мне это, что я выучил всё наизусть. Потом вы стали как два дерева, что растут рядом. Ваши листья потемнели, а корни пустили молодые побеги, так? Ты был тогда счастлив? – Старик улыбнулся – Да, ты был тогда счастлив также как и я. Помнишь, её? Она шла по улице, замотанная, в такой серый, земляной платок. Она была словно картофелина с маленькими синими глазками. А на ресницах у неё лежали снежинки. Помнишь? Я знаю, что ты помнишь. Ты можешь делать вид, что ничего не помнишь, но я знаю, что это не так, ты всё помнишь, и прекрасно слышишь меня. Ты заговорил с ней, что она ответила? Ну?! Она сказала – Какой вы трогательный и смешной – А ты помнишь её улыбку? Она слегка приподнимала уголки губ вверх, и словно солнце освещало твою душу. А тепло её рук? Вкус губ, запах её горячего тела. Ты помнишь всё это! Я знаю! Помнишь, так же как и я. Ну, же ответь мне, ну… – Старик молчит – Упрямый, вредный старик. – Тишина – Знаешь, почему волки воют на луну? Потому, что им страшно, и одиноко в этом мире. Потому, что они пожрали своих детёнышей, и теперь не могут заполнить пустоту внутри себя. И только её бледный свет волнует их и манит к себе. А когда она погаснет, станет совсем темно и страшно. Понял?! – Старик не шелохнулся. Только зрачки его стали шире. – Ладно, давай поедим. Когда ты ел в последний раз? Не помнишь? Это было, когда я приносил тебе фасоль. Ты ведь любишь фасоль, я знаю. Помнишь, какую фасоль готовила она. Согласись, это была лучшая фасоль в твоей жизни. Кто ни-будь мог её приготовить так же как она. Ну, ка ответь мне, была ли в твоей жизни ещё такая женщина, которая умела так готовить фасоль? Нет! То-то, настоящее в жизни даётся один раз. Всё остальное пустышка. Свет иллюзии, так сказать. Ладно, сегодня я принёс сыр, лаваш, и оливы. А запивать будем молодым вином. Ты ведь ещё помнишь его вкус? Оно и на вино ещё не похоже. Так слегка потерявший голову виноградный сок. Игристый, но коварный, если выпить его много. – Раскладывает хлеб, сыр, оливы, наливает вино – Да, главное не увлекаться. За твоё здоровье – Пьёт, старик не двигается – А ведь ты был увлекающейся натурой. А?! Разве не так? Ведь ты пускался во все тяжкие, когда представлялся случай. Будь то вино, женщины, или карты. Тебя было тогда не остановить. Сколько боли ты приносил окружающим, когда окунался в свои страсти. Впрочем, и в семью ты тоже погружался с головой. Семья для тебя была, как оливковое дерево, которое ты посадил, и вырастил, ухаживая за ним. Ты вложил в него всего себя. А сколько оно потом дало олив. Ты помнишь эти ветви с тёмной листвой усеянные зелёными, сочными ягодами. Как ты ими тогда любовался. Ты гордился каждой ягодой, выросшей на твоём дереве. Где они сейчас? Не знаешь. Почему они не тут, рядом с тобой? Почему ты сидишь сейчас на камнях, посреди бескрайней пустыни, и смотришь на эту паршивую луну?! Ты слышишь меня?! Ответь же мне?! Ну! – Бьёт его по щекам. Я ненавижу тебя. – Молчат – Впрочем, не важно. Они сейчас, наверно, выращивают свои деревья, и им не до тебя. И правильно. Живым нет места среди мёртвых. Ты ведь мёртвый, старик. Просто ты застрял в промежутке, между там, и тут. Так? Я сам знаю, что так. Я только не знаю на сколько, и зачем. Ладно, не будем. Как тебе вино, сыр? Ты не ешь, но я вижу, что тебе нравиться. Ведь тебе достаточно аромата, что бы воскресить в себе прошлое. И оно как навязчивый сон, не даёт тебе покоя. Ведь так? Ты поэтому не никогда не спишь? Воспоминания мучают тебя и во сне? Да? Но ведь, это часть тебя. И тебе никуда от них не деться. Они будут с тобой везде, даже там – Он показал наверх – Понимаешь? Хочешь, поговорим об этом. Жизнь твоя, как хорошо замешенное тесто, поднималась, как на дрожжах. Росла, как растёт тонкий росток. Что же заставило тесто скиснуть? Почему любовно уложенная в стог солома, стала гнить? Отчего, крепкий рослый тополь, рухнул на дорогу, без видимой на то причины. Что-то подточило его изнутри. Что-то не видимое, и не понятное. Но что? Оно появилось в нём внезапно, или жило давно? Оно есть в каждом из нас, с самого начала нашего существования. Оно приходит вместе с нами в этот мир, что бы разрушать нас. Как жизнь и смерть, понимаешь? Жизнь строит, а смерть разрушает. Эта вечная, и непримиримая борьба. Но благодаря ей вселенная движется. Как единый связанный между собой организм. Начиная от небесных тел и заканчивая последней клеткой, жаждущей только одного – жизни. И потому весь этот организм, как в целом, так и по отдельности. Находиться в постоянной борьбе, вырабатывая колоссальную энергию, в результате, этой борьбы. Которая вырывается наружу, мощным потоком света, когда одна из его клеток гибнет, гибнет под натиском разрушающих её сил. Что же разрушило тебя, старик? Ответь мне. Что превратило твоё здоровое насыщенное влагой тело, в безжизненную пустыню Гоби? Стёрло в кровь твои дёсны. И высушило твои глаза? А ум, твой острый, ум. Куда убежал, искрящий свежей чистотой, холодный его, ручей? Храм света, исполненный высоким лбом, нынче наполнен тьмой. Где тот исполин, что внушал страх и уважение. Теперь он пробуждает только жалость. Как старый, слепой пёс, потерявший свой нюх, исхудавший от голода, и немилости своего хозяина. Он покорно сидит на заброшенном пустыре, в ожидании, той, что избавит его от мук. Но она не идёт к нему. Обнажая пустыню его души. Белым остовом, лежащим на холодном, мёртвом песке. Только одинокий ветер ласкает твои волосы, и солнце дубит твою сухую, потрескавшуюся кожу старик. – Мальчик замолчал. Старик не двигался. Он смотрел на луну, пустыми, выцветшими глазами, точно она вычерпала их без остатка. Казалось ещё чуть, чуть, и она выпьет его всего до конца. Оставив только прозрачную оболочку, какую оставляют змеи, сбрасывая с себя старую кожу. – Знаешь, мне не хватает тебя. Я смотрю на тебя, и понимаю, что разговариваю с тенью. Голос мой звенит как в пустом, полуразрушенном доме. В нём давно уже никто не живёт. Здесь обитает только эхо. Гулкое и раскатистое, рождённое каплями воды, падающими с потолка на холодные каменные плиты. Я словно в склепе, среди плесени и сырости, пронизывающей мой позвоночник, и пробегающий мелкой дрожью по спине. Здесь больше нет тебя. Я понимаю это и покидаю, старое кладбище. Кладбище, на котором ты сам похоронил себя. Но почему я всё ещё чувствую твоё присутствие? Почему мне иногда кажется, что я слышу твой голос, звучащий, где то далеко? Почему глядя на твои останки, я всё ещё разговариваю с тобой? Как сумасшедший, что спрятал в доме покойника и продолжает жить с ним как с живым. Каждый день, я мою, и наряжаю мёртвое тело. Я требую, что бы оно вело себя как живое. И очень злюсь, когда оно, не следует законам, жизни. Я бьюсь, как бьётся о стекло муха, не понимая, что пространство разделено непреодолимой невидимой стеной, сквозь которую невозможно проникнуть, телу насыщенному жизнью. И так продолжается уже несколько столетий. Я смотрю на старика, сидящего на каменистом плато, на мяч застывший на тёмном небе, и думаю только о том, что бы он навсегда пропал в ночной тьме.

Прости его, Господи.

Снег идёт тихо.

Снег идёт тихо.

Если дождь шумит, как роща на ветру, то снег идёт тихо.

Если град отчаянно колотит по крыше, сбивая в кровь свои кулаки. То снег идёт тихо.

Он идёт, ступая подушками кошачьих лап, по ковру, словно, просочившийся в реальность, сон расколотого сознания.

Он завораживает тонкими, эфирными узорами, и отпугивает реальностью нитей, сплетённых в прочную сеть.

Он лёгок на губах, и тяжёл на языке.

Он снег, а снег идёт тихо.

Ступая мягкими подушками лап, по жёлтому как её глаза песку.

Вздрагивая золотыми боками, при каждом шаге, словно, маленькие песчинки, слишком грубы, для её нежных лап, она движется в пространстве, оставляя без движения воздух вокруг себя.

Она сильна, молода, и красива.

Она смотрит на него жёлтыми, глазами, и счастье снова течёт по его застывшим венам.

Он тянется к ней губами, и шепчет – Дорогая моя, любимая.

Ветер колышет волосы, и обдувает его кожу. Окутывает его весенней саванной, и приносит её запах. Он жадно втягивает его загорелыми ноздрями, и снова шепчет – дорогая моя, любимая.

Она подходит к нему так близко, что он чувствует её дыхание.

Он растворяется в её жёлто-песочных глазах, рассыпаясь на множество своих, Я.

Они тонут в жёлтом море её зрачков.

Им становится страшно, и они начинают кричать, но их не слышно.

Звук становится белым, и он падает большими белыми хлопьями, на её изогнутую спину.

Раздаётся хлопок.

Он щёлкает затвором.

Львица вздрагивает.

Снег осыпается с её спины.

Она сжимается и распрямляется уже в прыжке.

Он нажимает на курок.

И львица исчезает.

Он открывает глаза.

И снова чувствует земное притяжение.

А за окном, тихо идёт снег.

***

Вечер скис, и над ним закружилась мошкара. Жёлтый кусок сыра выплыл из молочной сыворотки, и замер над большим, круглым чаном, в котором качалось, его отражение.

Морское братство.

Белоснежный, двухмачтовый красавец, стоял у причала. Он был как рыба меч только с крыльями. Они хлопали на ветру. Треугольниками парусов. Канаты скрипели, натягиваясь при каждом вздохе синей воды, и фрегат гордо покачивался, привлекая к себе внимание окружающих.

Чёрный мерс подкатил и остановился у серых канатов связывающих судно с землёй. Парень в футболке и джинсах вышел из авто и пошёл к трапу.

– Вахтенный – Позвал он. Вахтенный, совсем мальчишка с веснушчатым лицом повернулся к нему.

– Что?

– Кто из старших на судне?

– Помощник капитана.

– Позови. Поговорить надо.

– Сейчас – Парень в джинсах сел на кнехт.

Канаты скрипели, судно качалось и ветер трепал его волосы.

Это было много лет назад, когда он был ещё кадетом. Он стоял в строю перед белоснежным парусником. Это был сон, который стал явью, только поверить в неё он до сих пор не мог. Торжественная часть закончилась, и он ступил на палубу настоящего парусного судна. Ветер надул паруса и корабль, разрезая волну, полетел не встречу испытаниям. Бури и шторма ждали его в пути, но как говорил капитан, морское братство не сломит ни один шторм.

– Я помощник капитана. Что хотел? – Он посмотрел на парня и улыбнулся сквозь седые усы.

– Слушай, хочу девушке корабль показать, разреши подняться на борт. Я заплачу, не обижу.

– Не обидишь – Он вздохнул – Ладно, давай веди свою девушку.

Они поднялись на борт. Она с интересом смотрела на странные приспособления. А он носился по шхуне как четырнадцатилетний мальчишка и с восторгом рассказывал ей о назначении каждой детали. Когда все закончилось, и они стояли у траппа, его лицо сияло от счастья.

– Спасибо капитан – Он достал бумажник.

– Уберите деньги – Кадет Семенов – Морское братство деньгами не мерят. Что не узнал?

– Парень внимательно посмотрел на моряка.

– А я вас всех помню. Помню, как вы первый раз ступили на палубу судна. Как горели тогда ваши глаза, ведь самое ценное для вас тогда было это то, что вы здесь. Что деньги? Брызги, по сравнению с тем, что ты сейчас чувствовал, бегая по судну. Я ведь видел сейчас опять того мальчишку, что отдаст всё, за то, что бы вновь ощутить ветер на своём лице. А ты мне деньги.

– Виноват.

– Вот то, то. Исправляйтесь кадет Семенов.

– Есть исправляться. Разрешите идти?

– Идите.

Он сел в мерс, и уехал. Уехал в свой мир. Мир, сотканный из финансовых отчётов, кредитов и выгодных инвестиций. Но я думаю, он обязательно вернётся. Ведь память о парусах и морском братстве, Не даст ему спокойно спать в мире финансовых пирамид.

Море.

Я встретил его на берегу моря. Возле старого баркаса. Баркас был старый, чёрный от смолы, а он сидел рядом и смотрел туда, где волны пенились, огибая острые рифы. Глаза его слезились от солёного ветра. Руки, изрезанные морщинами распутывали капроновую сеть. Он был так погружен в свою работу, что казалось, не видел ничего вокруг. Я подошёл и тихо и сел на белый песок.

– Когда я был мальчишкой – сказал он мне, не отрываясь от сети – я помогал отцу нести парус, а он говорил мне, что когда придёт время, он возьмёт меня с собой в море. И я ждал, когда наступит этот день. И он настал, это был самый важный день в моей жизни. Он определил всю мою дальнейшую жизнь. Он связал меня с морем как связывают узы брака мужчину и женщину. С того самого дня вся моя жизнь стала подчинена морю. Я ходил на этом баркасе под парусом. Ловил рыбу, и продавал её перекупщикам. Здесь у моря я встретил женщину, которая стала моей женой. Здесь родились и выросли мои дети. Нет, они не стали рыбаками как я. Они уехали в большой город и стали заниматься всеми теми делами, что приносят деньги. И я не осуждаю их. У каждого свой путь. И если они выбрали его сами, если он нравиться им, то я рад за них. Мой же путь это море. Ты спросишь меня, что такое для меня море? Я отвечу тебе – море это философия. Это ответы на самые важные вопросы. Вопросы, которые волнуют каждого живущего на земле. Кто я? Откуда? И зачем. Это лишь малая часть тех вопросов, на которые люди ищут ответы всю свою жизнь. Я же знаю точно – я есть море. Я его часть, я его волна, его дыхание, его приливы и отливы. Я его рыба, что рассекает плавниками голубую волну. Соль, что сверкает на высохших телах. Я питаюсь реками и питаю всех живущих на этой земле. Я нужен окружающим, так же как они нужны мне. Я могу быть тихим и покладистым, а могу разнести все в клочья и потопить не одно судно. Я такой же, как море. Не плохой и не хороший. Я живой, а это самое главное.

Видишь сеть? Я плету её, что бы ловить рыбу. Она попадает в неё и путается в тонких и прочных нитях. Но так же и море. Оно сплетает сети, в которые мы попадаем. Как рыба мы путаемся в тонких и крепких нитях. И выбраться из этих сетей, с возрастом становиться все труднее и труднее. Но я не жалею об этом. Для каждого в этой жизни есть своя сеть. Если взять моих детей, то они тоже плетут свою сеть. Они тоже качаются на волнах своего моря. Только их море состоит из финансовых бумаг. Из колебаний биржевых волн, способных, как поднять на поверхность, так и опустить на самое дно. И кто знает, чьё море лучше? Я знаю лишь одно, хуже всего остаться в стороне. От штормов, что воспитывают нас. Делая нас стойкими и понимающими. От штилей, которые дают нам возможность осознать, правильной ли дорогой мы идём. От всего того, что даёт нам ощущение жизни. И наполняет нас, как ветер наполняет небесный парус.

Он положил сеть в лодку, столкнул её в воду, поставил парус и направил баркас туда, где чувствует себя по настоящему живым человеком.

Мечта рыбака.

Сегодня тебе обязательно повезёт. Ты поймаешь самую большую рыбу. Какая только бывает в море. Будь аккуратен. И не сиди до солнцепёка.

– Хорошо мама.

– Возвращайся скорее. Мы будем ждать тебя.

– Хорошо мама. – Он взял удочку, сачок. И пошёл к морю. Серая пыль, поднималась из-под его сандалий. Тёмные кусты полыни дрожали в утреннем воздухе. А где-то над головой, жаворонок пел песню нового дня. Море, огромное, синее, лежало перед ним как упавшее на землю небо. Белые чайки скользили над ним. Ныряя и выныривая из воды. Они выхватывали из синевы моря, серебряные полоски и уносили их к берегу. Тонкой ниточкой пирс уходил в море. И обрывался в его синеве. Там, где начинался другой мир. Мир загадочный, и влекущий к себе своей тайной. В этом мире среди больших и малых рыб, плавала в синей воде его рыба. Рыба, которая предназначалась только для него. Должно быть, она также как и он, всю свою жизнь ждала этой встречи. Она уходила на глубину. Поднималась на поверхность. Охотилась на мелководье. Вся её жизнь, была ради этой встречи. И не важно, что она не осознавала этого. Где то в глубине своего подсознания, она предчувствовала эту встречу. И возможно по этому. Она сегодня поднялась из тёмной глубины моря. И направилась к берегу. Туда где возле покрытых густыми зелёными водорослями, свай, резвились полупрозрачные креветки.

Он подошёл к краю вселенной. И заглянул вглубь неё. Она всегда привлекала его. Манила к себе. Какой то тайной. Спрятанной в тёмной синеве волн. Она звала его, ещё тогда когда он не умел плавать. Тогда он подолгу мог смотреть в её глубину. Пока однажды не поддался искушению и не шагнул к самому краю. Тогда он соскользнул по мокрым водорослям, в её синеву. И она сомкнулась над ним. Круг солнца, какое то время сиял над ним. Пока не погас. И мир, окружавший его, погрузился во тьму. В тот день он очнулся на берегу. Его трясли, а изо рта, текла горькая вода.

Он опустил сачок в воду. И провёл им по тёмным водорослям, обвившим ржавые сваи. Сеть раскрылась и потянулась за сачком. Она плыла как большая зелёная медуза, становясь тяжелее с каждым сантиметром. Зачерпнув солнце с поверхности моря, он поднял сачок на пирс, и вытряхнул из него зеленоватых скачущих креветок. Они были словно маленькие, волшебные лошадки. Он взял одну в руки, и посмотрел через неё на солнце. Она была прозрачная, с зелёными прожилками. Он бросил её в воду и она, сделав несколько скачков, скрылась в зелёных водорослях.

Пора. – Подумал он, посмотрев на море. – Где то там плывёт моя рыба. И я должен поймать её сегодня. – Он очистил креветку от панциря, и надел прозрачную мякоть на крючок. – Теперь нужно только подождать. – Он бросил крючок в воду. Круги разошлись, и тонкое красное перо поднялось из воды. Море переливалось на солнце. Чайки ныряли в воду, а он сидел и смотрел туда, где небо сходилось с морем. И уже невозможно было отличить, где небо, а где море. Где то там, думал он, живёт моя рыба. Она плавает на глубине. Охотиться на креветок. И думает. А о чём она думает? И думает ли она вообще? Может быть, она думает, только когда голодна? И она думает о том, где найти пищу? Или она просто плывёт, пока не встретит рачка? Но ведь рыбы, всегда знают, где нужно охотиться. И они точно плывут к тому месту, где обитают рачки! Значит, они умеют думать. Значит и моя рыба умеет думать. И может быть сейчас, она думает о том месте, где я её жду. Ну, же, рыба. Думай точнее. Ты должна приплыть именно сюда. Где я жду тебя. Поплавок дёрнулся, и запрыгал на воде. Он сдёрнул его с места, и стайка мелких серебристых рыбёшек, рассыпалась в разные стороны. Глупые мальки. Бросаются на всё, что попадётся. Даже не понимая, что не смогут заглотить такую добычу. Поплавок замер и стало тихо. Даже чайки оставили свою охоту, и мирно покачивались на воде. Казалось, что они спят. Или просто дремлют, отдыхая после охоты. Интересно, моя рыба когда-нибудь спит? Если да, то, что она видит во сне? Других рыб? Или слюдянистых медуз, качающихся в тёмной воде? А может ей снился я? А почему нет? Ведь она снилась мне. И не один раз. Впрочем, она наверно видит во сне, как преследует свою добычу. Или ей сниться, как она поднимается на поверхность, и плывёт в жёлтой лунной реке, сверкая своей серебряной спиной. А может быть, она не видит снов, а просто погружается в темноту. Как я тогда, когда упал в воду. Нет. Это было бы очень грустно, если б так было. Она наверняка видит сны. Только наверно это, какие то особенные сны. Сны, которые видят только рыбы. Вот бы хоть разок заглянуть в её сны. Может быть, тогда я стал бы лучше понимать её. А если бы она смогла заглянуть в мои сны, то мы наверняка бы стали друзьями. А я бы очень хотел подружиться с ней. Поговорить, у меня к ней столько вопросов. В конце концов, мы могли бы играть вместе. Если бы стали друзьями. Ты слышишь меня, рыба. Как бы это было бы здорово. Ты согласна со мной?

Тонкая, длинная стрекоза села на поплавок. – Что устала? Здесь кругом вода и негде тебе отдохнуть. Ну, сиди. Я не буду сгонять тебя. А когда клюнет моя рыба, ты почувствуешь и сама улетишь отсюда. Это будет для меня сигналом. Она у меня сильная. И ты обязательно почувствуешь её. А пока оставайся. С тобой не так одиноко. – Он посмотрел на прозрачные крылья, пронизанные тёмными полосками, и подумал. – А моя рыба сейчас, где то там в море. Одна, плывёт в синей воде. И ей должно быть очень одиноко. Если б только она знала, что я здесь. И я жду её. Так как только может ждать настоящий рыбак. А ведь я настоящий рыбак. Я рыбачу с семи лет. Я ловил разную рыбу. И каждую я помню. Так же я запомню и тебя на всю свою жизнь. Правда. Потому, что ты будешь самой лучшей рыбой, которую я когда-либо ловил. Я понимаю, ты бы не хотела попадать на крючок. Не хотела бы болтаться на леске. Но ведь это часть рыбалки. И ты должна понять меня. Я вовсе ни хочу причинить тебе вред. Но мир так устроен. Ты рыба, а я рыбак. И между тобой и мной всегда будет противостояние. Борьба, в которой один из нас станет победителем, а другой побеждённым. И мы не сможем по-другому. Это как у тебя с твоей добычей. Ты выслеживаешь её, а она прячется от тебя. Ты догоняешь, а она убегает. И в этом вся ваша жизнь. Благодаря ей ты становишься сильной и умной. А она учиться быть незаметной и ловкой. Если бы тебе не нужно было охотиться, ты бы стала толстой и ленивой рыбой. А твоя добыча, перестала бы прятаться и потеряла бы свою ловкость. Вы нужны друг другу. Вы не смогли бы жить друг без друга. Ты понимаешь меня?! Так и мы с тобой. Охотясь за тобой, я узнаю тебя. Я понимаю, какая ты ловкая и умная рыба. И я начинаю уважать и любить тебя. Как самого близкого друга. А ты?! Ты становишься хитрой и ловкой рыбой. И может быть, ты снимешь наживку с крючка, не попав на него. И тогда ты победишь меня. Слышишь меня, рыба. Ты уйдёшь в своё море победителем. А я? Я снова буду ждать тебя. Забрасывать свою снасть. Следить за поплавком, пока однажды не выну тебя из воды. И так будет всегда. Пока есть на свете рыба, и рыбак.

Поплавок дёрнулся и замер. Стрекоза взлетела и ушла к берегу. – Ну же рыба давай. – Но поплавок не двигался. Солнце поднималось всё выше и выше. Пока не стало припекать. – Теперь всё. – Думал он. – Время вышло. Теперь до вечера не клюнет даже малёк. Нужно было собираться. Он посмотрел на поплавок. На чайку, и на тёмно-зелёные водоросли, качающиеся, в синей воде. – Всё пора. – Он потянулся к удочке. Вдруг поплавок вздрогнул, качнулся, и стрелой ушёл в сторону, исчезая под водой. Удилище выгнулось. И он почувствовал, что то большое и тяжёлое. Оно с силой тянуло леску в глубину. Он дёрнул удочку на себя. Рыба вздрогнула, леска задрожала, и натянулось сильнее. – Ну, же рыба. Успокойся. А то порвёшь себе губу. И это будет не очень хорошо. Как для тебя, так и для меня. – Он стал крутить барабан, выводя рыбу к пирсу. – Она снова дёрнулась и потянула леску в море. – Пожалуйста, успокойся. Не рвись так. Я тоже волнуюсь. Если б ты могла почувствовать, как сейчас дрожат мои руки. Ты бы поняла это. Ведь мы сейчас с тобой единое целое. Ты продолжение меня. А я продолжение тебя. – Он выбирал леску до тех пор, пока она не появилась на поверхности воды. Ах, что это была за рыба. Она была сантиметров пятьдесят в длину. Вся серебряная. С большой приплюснутой головой. Тёмно- зелёной спиной и круглыми чёрными глазами. Я сейчас, только ты не рвись, пожалуйста. – Он взял сачок и подвёл его под рыбу. Сачок натянулся, и рыба забилась в сетке. – Теперь тебе не уйти. Теперь ты моя. – Он поднял сачок и положил на пирс. Почувствовав точку опоры, рыба изогнулась и выпрыгнула из сачка. – Нет, только не к краю. – Он хотел остановить её. Но она была такая сильная. Что он не посмел подойти к ней. Он стоял и смотрел, как она борется за свою жизнь. Как она взлетает вверх и падает, ударяясь о пирс, теряя свою чешую.

Она билась о землю, хватая воздух ртом. Она вдыхала, вздрагивая жабрами. Но кислород, не насыщал её жизнью. Солнце жгло кожу, высушивая её. Она смотрела чёрными круглыми глазами на мир, который медленно убивал её. Она задыхалась, наполненная, чуждой ей жизнью. Она била хвостом, пока не устала сопротивляться. И тогда она замерла и просто лежала на раскалённой земле, не способная больше сдвинуть своё тело. Где то глубоко, внутри неё, проплывали косяки рыб. Они резвились в синей воде. Вдыхая, её, насыщая свои жабры кислородом. Они были быстры и свободны. Они неслись, не встречая сопротивления. Они были счастливы. Они были живы. Она смотрела им в след, а в её чёрных круглых глазах, большими, белыми слезами, отражались плывущие по небу облака.

Он вздрогнул, точно проснулся ото сна. Рыба. Его рыба, которую он видел во сне. Рыба, о которой он мечтал всю свою рыбацкую жизнь. Рыба, может быть самая умная, сильная, и красивая на свете. Сейчас здесь, у его ног. И она умирает. – Нет. Рыба. Слышишь. Ты не умрёшь. Потому, что я не дам тебе умереть. Ты должна жить. Слышишь меня, рыба. Ты должна плавать в море. И пока ты будешь плавать. Я буду приходить сюда, снова и снова, забрасывая свою снасть. В надежде на встречу с тобой. – Он подошёл к ней и столкнул её в море. Она вдохнула жабрами. Качнулась, махнула хвостом, и ушла на глубину. Туда где живёт мечта настоящего рыбака.

Место в жизни.

Говорят хорошо там, где нас нет. А мне хорошо там, где я слышу ветер в парусах и чувствую качку под ногами. Там где океан сливается с небом, и белые барашки бегут по нему как облака плывут по небу. Там и только там настоящая жизнь для тех, кто не может жить без моря.

Ветер наполнял парусину. Она хлопала прошитыми краями о воздух. Мачта скрипела под её напором, и лодка скользила по волнам, сверкая на солнце белым полотном паруса.

Что не говори, а люди ещё не придумали ничего лучше паруса. Все эти пароходы катера кажутся мне очень уродливыми по сравнению с таким совершенным способом передвижения по морю как под парусом. Только идя под парусом можно понять и ощутить все полноту морского путешествия. Представьте: океан и ветер, две стихии. А между ними парус. Он наполняется одной стихией и несёт лодку по другой. А иногда эти две стихии входят в противоречие друг с другом. И тогда туго приходится и парусу и лодке, и тому, кто управляет ею. Но именно это и даёт ощущение жизни. Именно подобное сочетание даёт единение человека, лодки, паруса и двух стихий. Нет, большие лайнеры красивы, они хорошо смотрятся в бескрайней сини океана. Но все-таки они уродливы. Уродливы по своей сути. Этакий огромный монстр лязгающий железом. Разве он позволит вам слышать море? Ощутить дыхание ветра в трепете белой парусины? Нет. Вы даже не почувствуете волнения моря под ним. А запах океана? Его вам будет портить вонь грязной солярки. Нет, никогда я не сменю своей деревянной лодки, на самый быстроходный катер. Мне даже по ночам сниться, как я иду под парусом, и пена летит мне в лицо, оставляя капли соли на моих губах. О, этот вкус, этот аромат свежей морской волны. Лучше поцелуя самой красивой женщины. Я люблю свою лодку. Именно здесь слушая море и свою лодку. Я становлюсь философом. Мысли текут внутри меня, выходя одна из другой. Связывая в единую нить, все то, что может родиться только здесь, в океане. Там на берегу нет ничего. Только сны и воспоминания, о том, что мы пережили с моей лодкой, обходя острые как бритва, и скрытые под водой рифы. Эти рифы являются убийцами любой лодки. Затаившись, прикрывшись голубой водой, они ждут свою жертву. И если не быть внимательным они вонзают свой острый нож прямо в брюхо вашего судна и вспарывают его, как вспарывают тунца, перед тем как приготовить. Да мало ли какие ещё опасности таит в себе океан. Однако это не остановит того кто действительно любит и не может жить без него. Говорят в океане опасно. Можно погибнуть. Да можно… Но ведь и на земле лёжа в своей постели тоже можно случайно умереть. Что же касается меня, то я предпочёл бы уйти на дно вместе со своей лодкой, чем умереть в мягкой постели. Нет, если вы любитель понежиться на мягкой кровати, то море не для вас. Не стоит, и соваться туда. Идите вон купите билет на один из этих плавучих гостиниц и забудьте о море. И знаете, что я вам скажу. У таких людей даже мысли размягчённые и рыхлые как их простыни. На которых они валяются до обеда. Разве они смогут выйти в море до рассвета и увидеть, как солнце выкатывается из-за синих волн. Они будут пить кофе, закутавшись в одеяло, и есть булочки с корицей. Они никогда не ощутят вкус только что в пойманной рыбы, чуть взбрызнутой лимоном и щепоткой соли. Тающей во рту оставляя небольшой металлический привкус. Да у меня не такие нежные руки как у этих господ, что предпочитают комфортное передвижение по воде на больших океанских лайнерах. Встречному ветру и опасностям что подстерегают мореплавателя на каждом шагу. Зато мои руки знают каждое биение паруса. Они без всякого компаса смогут провести лодку к цели даже в самую плохую погоду. Да мои глаза слезятся от солёного ветра и напряжения. Когда подолгу приходиться всматриваться в голубую даль в поисках рыбы. Но они безотказно смогут разглядеть даже небольшую чайку, ныряющую за своей добычей. Моя кожа грубая и сухая. На вкус она такая, что можно макать в неё кусочки рыбы, так как если бы вы макали их в солонку на своих лайнерах. Она потемнела на солнце и огрубела от ветра и морской воды. Временами она шелушиться и тогда я точно покрытый маленькими ракушками. В такие дни я похож на старого морского краба. Многие на берегу так и зовут меня. Но я не обижаюсь. Я не вижу ничего плохого в этих существах. Они очень полезны. Они, так как и я могут жить на суше, но всегда возвращаются в море. И если так подумать, то такие люди как я живут только в море. А вынужденное присутствие на берегу является только подготовкой к выходу в океан. Ожиданием подходящей погоды, продумыванием маршрута. И не важно, выходишь ли ты на рыбную ловлю или катать туристов, или просто, потому что на берегу тебе одиноко. Но всегда ты выходишь в море с чувством, что возвращаешься домой. И твои мысли снова обретают ясность, стройность и понимание твоего настоящего места в этой жизни.

Счастье моряка.

Он сидел на причале. Я подошёл и сел рядом. Прямо перед нами прижавшись к пирсу, стояла подводная лодка. Она уже давно перестала быть военным судном и перешла в разряд морских музеев. Волны уже не качали её. Крепко, она стояла, схваченная железными руками, прикованными к земле. Но по-прежнему она внушала уважение, всем кто смотрел на неё.

– Хороша.

– Да.

– Она просто красавица. Если бы ты видел её в деле. Это была не лодка. Это была поэзия. Скорость, манёвренность, скрытность, а какая живучесть. Потопить такую лодку дело не из лёгких. Я проходил на ней большую часть своей жизни. А сейчас мы с ней на заслуженном отдыхе. Водим экскурсии, рассказываем о нашей прежней жизни. А нам есть, что рассказать.

Было ещё темно, когда я проснулся. Впрочем, сказать, что я спал, значит слукавить. Я долго не мог уснуть. Мысли о первом моем походе, на самой современной подводной лодке не давали мне уснуть. Ещё в училище мы ребятами мечтали о том, как начнётся наша служба, но одно дело мечтать, другое дело, когда до неё остаются считанные часы.

Часам к двум я всё-таки уснул. Если это можно назвать сном. Я словно провалился на глубину и долго не мог понять, где сон, а где реальность. Но будильник расставил все на свои места.

Я привёл себя в порядок, выпил кофе, и, скрипнув дверью, двинулся навстречу своей судьбе. Ночь, свежая ночь пробирала меня насквозь. Военный городок, укутанный тьмой, не спал. От небольших домов к стоящему автобусу шли офицеры. Они шли в молчании как буд-то несли в себе какую то тайну. Тайну, которую не понять тем, кто в неё не посвящён. А я был один из тех, избранных кому доверили эту тайну. Я чувствовал свою причастность к чему то великому. К чему то, что делает жизнь миллионов людей счастливой и спокойной. Именно благодаря таинству, которое свершается в эти минуты, они могут спокойно спать в своих домах. Любить, растить своих детей и не задумываться о том важном событии, что свершается, пока они мирно спят в своих домах.

Потом, когда мы ехали в автобусе. Я всматривался в лица тех, кто ехал рядом со мной. Тех, кто создавал мир на нашей хрупкой земле. Именно благодаря им, равновесие между двумя полюсами, держалось на нулевой отметке. Не сползая ни в ту, ни в другую сторону. И что удивительно, люди, которые держали мир на своих ладонях, не были гигантскими исполинами. Они не отличались ни чем особенным. Встретив их, где то на улице вы и не подумали бы о том кто они. И какую роль они играют в вашей жизни. Они сидели в автобусе, думали о чем то своём. Изредка переговариваясь очень тихо и просто. Не сотрясая воздух, и не привлекая к себе внимания. Но было в них, что то настоящее. Что то, что внушает доверие к ним и даёт ощущение надёжности.

Автобус въехал в ворота. Небо уже светлело, и на белой воде я увидел её. Она была прекрасна своей строгостью и чёткими, округлыми линиями. Ты знаешь, я полюбил её именно, в то утро. Полюбил, так как наверно могут любить только любимых женщин. Я и сейчас люблю её также. Только сейчас к той первой любви, добавилась ещё и жизнь прожитая вместе. Многое связывает нас неразрывно. Мы с ней словно единое целое. И отделить нас друг от друга невозможно.

Он замолчал. И ушёл. Ушёл глубоко в себя. На глубину, где может ходить только его лодка. Туда где он был по-настоящему счастлив.

Война где-то рядом.

Мир это тонкое равновесие противоречий. И стоит только нарушить его, как на его место приходит война. Пожирающая и уничтожающая всё на своём пути. Она не останавливается, пока есть пища для неё. А пища это мы.

Война шла с юга. Она катилась телевизионными роликами по экранам наших телевизоров. Чистое голубое небо вспыхивало белыми вспышками. Где-то, что то загоралось, и тогда чёрный дым струился к облакам. Танки словно в компьютерной игре, катились по вспаханному полю. Разрушенные дома, плачущие женщины и дети. Смазанные окровавленные тела, скрытые от наших нервов размытой картинкой. Бедные люди. Мы сочувствуем им и переключаем телевизор. В комнату льётся лёгкая музыка, мы наливаем кофе и через десять минут забываем о том, что видели. До следующих новостей.

Последний раз мы виделись с тобой в парке. Была весна, природа пробуждалась несмотря ни на что. Птицы пели осанну, рождению новой жизни. Мы шли по аллее, ты тогда остановился и сказал.

– Я уезжаю.

– Куда?

– На войну.

– Постой, ты, что? Зачем тебе это?

– Нужно.

– Делать тебе нечего. Без тебя разберутся.

– А если не разберутся?

Ты посмотрел так, что я понял, отговаривать бесполезно. Я пожал плечами, и мы пошли дальше. Мы простились с тобой в метро. Ты сел в поезд и больше я тебя не видел.

Я не понимал, зачем тебе это? Зачем нужно все бросать и ехать туда, где смерть. Мчаться в чужую страну, охваченную, бессмысленным пожаром. Но ты уехал, несмотря на все разумные доводы близких тебе людей. Через три месяца ты мне позвонил. Твой голос был, совсем другим. Он как будто повзрослел, он звучал так, будто ты узнал, что то такое, что недоступно тем, кто остался здесь. Но, тем не менее, он оставался таким же простым и открытым.

– Привет, как дела? – Спросил ты.

– В порядке. А ты как?

– Нормально.

– Как там?

– Здесь сущий ад.

– Возвращайся пока не поздно.

– Нет. Я нужен здесь.

– Кому?

– Людям.

Связь оборвалась. А через месяц я узнал, что ты погиб. По телевизору, все так же гремела война. Вот только в сводках о потерях, я теперь слышал твоё имя. Они уже не звучали где – то там, они были внутри меня. Они звенели так, как звенит колокол, во время беды. И их не спрятать размытой картинкой. Ты как то сказал мне – Война, она как пожар, если вовремя не потушить дом соседа, то очень скоро огонь перекинется на твой дом. Скоро я понял, о чем ты говорил.

Это случилось в метро. Я ехал на работу. Когда в соседнем вагоне, что то хлопнуло. Полетели стекла, и меня отбросило в сторону. Все заволокло дымом. Поезд ещё некоторое время проехал, и стал. Двери соседнего вагона были искорёжены. Из вагона доносились стоны и крики о помощи. Кровь, боль и едкий дым все это было настоящее. И происходило здесь и сейчас. Сознание отказывалось верить в подлинность событий. Казалось, что сейчас картинку размоют, скрыв от глаз, все самое страшное. И можно будет переключить на другой канал. Но, увы, это было не возможно. Все происходило здесь и сейчас. И страх, и смятение чувств, и запах гари и солоноватый вкус в горле. Все было настоящим. И не куда было скрыться от этого. Война уже не казалась где-то там, она была здесь среди нас, кровавая и слепая в своей беспощадности. Она жила и дышала с нами одним воздухом, Она улыбалась нам, держа за спиной смертоносный груз. А мы смотрели ей в глаза не подозревая, что уже обречены, ещё не чувствуя как она сжимает нас в своих крепких объятиях.

Знаешь, только теперь я понял, почему ты поехал туда. Ты поехал туда, что бы она, не пришла сюда. Но ты был один, и не смог удержать её. А я был слишком занят собою, что бы помочь тебе. Но теперь я знаю, что мне делать. И я верю, что число подобных тебе людей будет расти. Они уже встают и смотрят туда, где полыхает земля. Они уже знают, что делать. Потому, что если они не остановят её, то не остановит никто.

Друг за другом…

– Горше горчичного зерна, горе-то, бывает, понял, аль нет? – Спросил Минька, Саньку, и посмотрел на спелую рожь. – Иной раз счастье то соберёшь в ладони, а оно, словно вода сквозь пальцы, утечёт, и ничего не останется. А горе, то, долго не отстаёт от человека, оно завсегда за счастьем идёт, или перед, это как сложиться, но то, что они друг за другом ходят, так это истинная правда. Тут, уж никуда ни денешься, одно другое сменяет. И ничего с этим не поделаешь.

Минька, лёг на траву и закрыл глаза. – Я вздремну, маленько, а ты пока поиграй. Или вон, птиц послушай, слышь, щегол как старается.

– Дядя Миня – Спросил Санька – А счастье, оно какое?

– Счастье – переспросил Минька, зевая – вон, видишь, бабочка над цветком?

– Ага.

– Так вот, счастье, оно как бабочка, Порхает, себе, и глаз радует, а как в руки возьмёшь, так и пропадёт.

– А что значит пропадёт?

– А то и значит, что пыльца с крыльев осыплется, и нет её. – Минька замолчал, а Санька стал смотреть на бабочку. Бабочка взмахнула крыльями, и, кружась, подлетела к Саньке. Санька замер, чтобы не спугнуть своё счастье, а бабочка, покружившись над Санькой, тихо опустилась, и села ему на руку.

Санька смотрел на расписные крылья, и был счастлив, счастлив, так, как тогда, когда отец, впервые, посадил его на своего коня.

Санька улыбнулся, бабочка взмахнула крыльями, и улетела.

Когда Санька с Минькой вернулись домой, Санька узнал, что на отца, пришла похоронка.

Борьба менталитетов.

После объявления о частичной мобилизации, на автобусной остановке, появился листок с отпечатанным текстом – Лучше три года тюрьмы, чем смерть. – А внизу текста кто-то приписал от руки. – Лучше смерть, чем всю жизнь простоять раком.

По раскалённой трассе, М-4 Дон, движется колонна, военной техники. Мимо, обходя колонну, проносятся легковые автомобили, спешащие к морскому побережью. Из проносящихся мимо авто, люди с любопытством, глядят на военную технику. Взрослые молча провожают её глазами, а дети, высовываются из окон, и с жадностью, осматривают, идущую по трассе колонну.

Вот колонна уходит с трассы и останавливается на обочине. Из окна Урала высовывается вихрастая голова. Карие глаза всматриваются, в синеву неба.

К Уралу, подкатывает пассат, из окна выглядывает девчонка. Она машет вихрастому парню, он смотрит в её сторону.

– Нет войне! – Кричит она ему.

– Нет. – Соглашается он.

– Бросай всё, поехали к морю. – Говорит она ему.

– Не могу,– отвечает он – Если я всё брошу, то кто тогда скажет войне, нет?

Подсолнух.

Огромный, жёлтый подсолнух, склонившись тяжёлой головой, смотрел на Ванюшку. Он висел над самым забором, аппетитно чернея своими крупными семенами. Ванюшка сидел на куче песка и смотрел на подсолнух. Золотые волосы как жёлтые листья подсолнуха окаймляли его лицо. А большое количество веснушек, словно семечки темнели на его лице.

– Мама, а, правда, подсолнух похож на солнце?

– Да, сынок, подсолнух он как солнце, только маленькое.

– А когда он вырастит, он станет как солнце?

– Нет, но он даст людям вкусные семена, а люди из него сделают масло.

– Это то масло, которое заливают в танки, что бы они стреляли?

– Нет, сынок, это то масло, на котором жарят вкусные пирожки.

– А на чем будут работать танки?

– Не знаю, сынок… Лучше бы они не на чем не работали.

– А если они не будут работать, они не смогут стрелять?

– Не смогут…

– А зачем они стреляют?

– Потому, что дураки, вот и стреляют.

– А сегодня тоже будут стрелять.

– Нет, сынок, не будут у тебя же сегодня день рождения.

– Мама, а почему ты плачешь?

– Это так, сейчас пройдёт. Ты помнишь, что нужно делать, если услышишь взрыв?

– Да мама, нужно лечь на землю, и закрыть голову руками. И открыть рот. Вот так, правильно?

– Все правильно. Хорошо. За двор не выходи, я пойду, поставлю тесто. А то, придут гости, а у нас ничего не готово.

Мама ушла, а Ванюшка стал смотреть на подсолнух. Он переливался на солнце жёлтыми лепестками, и Ванюше чудилось, как из него льётся чистое и свежее масло.

– Давай, давай братуха, лей, шо краёв не видишь? – Чистая как слеза, она наполняла стаканы, и туманила головы трём нац-гвардейцам. Они сидели на ящиках из-под снарядов. Черным, пустым оком, смотрел в небо миномёт. – Слухай сюда, мы тут, как форпост, как эта бл… последний оплот цивилизации. А короче давай за матерей, жен, сестер, в общем, за всех тех, кого мы здесь защищаем от сепаров.

– За мир.

– Вот правильно. За мир без колорадов.

– Травить бл… жуков, что б картошку нашу не жрали.

– Ес, уважуха.

– Слушай, я уже две недели здесь, а ещё не одного ватника не завалил.

– Братуха, сегодня завалишь, это будет тебе мой подарок на днюху.

– Колян, давай с биноклем на пост, как увидишь движуху маякни. Ты пойми, вот они там, за нами кто? Нули. А ты вернёшься героем. Нет, ты понял, да? Настоящим героем, мужиком. И будешь там иметь право на все. Потому, что вся жизнь там, только благодаря тебе. Ты понял, да? Вот. Давай разливай, не томи тару.

Подсолнух качался над самым забором. Ванюшка подкатил бочку к забору, взобрался на неё и потянулся к подсолнуху.

– Сема, движение, но правому краю.

– Так, братуха твой звёздный час, заряжай. – Темно зелёный, снаряд с небольшим оперением исчез в бессмысленной трубе миномёта. Она напряглась, хлопнула, и снаряд со свистом ушёл в небо.

Ванюшка уже почти дотянулся до подсолнуха. Когда, что, то просвистело и хлопнуло недалеко от забора. Срезанный осколком подсолнух упал на землю. Ванюшка свалился с бочки на кучу песка. Во двор выбежала мать.

– Ваня…

– Мама, где ручка? Где моя ручка? – Кричал Ванюшка, глядя на окровавленный обрубок.

Кисть руки была срезана осколком, и лежала не далеко от подсолнуха. Нестерпимая боль, красными кругами заволокла все вокруг Ванюшки. Она впивалась, не давая ему найти места. Он бился на руках матери, пока совсем не обессилил и не потерял сознание.

В поисках мира.

Они как срезанные цветы, разбросанные по дороге. Как листья, что сорвал с дерева ветер и несёт неизвестно куда. Их было много, но они были одиноки в своей беде. И не к чему им было прислониться и не на что положить голову. Они двигались в направлении, но не имели конечной цели. Они искали мира, но мира не было внутри них.

Разом они потеряли все, что имели. Работу, учёбу, дом, вещи, домашнюю утварь и живность. Многие потеряли, близких им людей, огонь войны не щадил никого. Он гнал их с насиженных мест, и они шли. Шли вперёд, потеряв прошлое и не имея будущего. Они просто шли, надеясь уйти подальше от бессмысленной кровавой бойни.

Они шли пешком, передвигались на транспорте, сидели на обочине, ожидая своей очереди. Они были измотаны, но сосредоточенны. Каждый из них был целой книгой, со своей не похожей на другие, историей. И лишь одна глава, у них была одна на всех. Ведь у неё был один автор. Это он свёл их всех вместе и погнал по дороге. Это он оторвал их от насиженных мест, и покатил, как ветер катит кусты, лишив их связи с родной землёй.

Они уходили все дальше и дальше, оставляя за спиной, канонаду орудий. И близкие их сердцу, родные места. Места, где они прожили всю жизнь. Места, где не одно поколение сплетало их в единую нить. Как из клочка бесформенной шерсти, сплетают прочную и красивую нить. Они шли до тех пор, пока смерть не выдохлась и не отстала от них. Напоминая о себе только черным дымом горящих домов, оставленных за спиной. Они не знали, что их ждёт дальше. Они дышали первыми минутами покоя вокруг них. Покой же внутри себя, они ещё долго не сумеют обрести. Ещё долго они будут скитальцами на чужой земле. Это протянется сквозь поколения. И даже их внуки выросшие, и впитавшие в себя обычаи и нравы той страны, в которой они родились. Будут чувствовать, разрыв с неведомой им, родной землёй. Это будет течь внутри каждого из них, как течёт сок, по стволу срубленного дерева. Передавая память о прошлом, своим ветвям.

Но сегодня, им посчастливилось уйти от войны. И они пили тишину. Они наслаждались мирным сном, и сном своих детей. Они впитывали в себя первые минуты мира. Осознавая, что нет ничего важнее, чем мир вокруг спящих спокойным сном детей. Ни тонкие стены палаток, не сырость ночи, не беспокоили их. Они были спокойны за жизнь своих детей. Они знали, что не один снаряд не ворвётся и не унесёт ни чьей жизни. Неустроенность быта, неопределённость будущего, сегодня не тревожит их. Они счастливы, первой спокойной ночи, которая выпала им после стольких страшных дней. Она дала им часы забвения. Она одарила их надеждой на будущее. Многое из этих надежд не оправдается. Многое сложится, не так как хотелось. Но сегодня, вдали от смерти, вдали от их разрушенных и оставленных домов. Они впервые за все дни войны смогли почувствовать себя людьми. Людьми, у которых появилась надежда. Надежда на жизнь.

Война.

Чёрная птица, пропахшая гарью, с ослепляющими вспышками, грохотом, хлопающих разрывами снарядов. Она смотрела в синее небо темными, трубами, готовыми в любой миг разорвать тишину пронзительным свистом. И обрушить на землю тысячи маленьких, сверкающих на солнце металлических капель, окропляя её горячим дождём. Слепая и бессмысленная она сеяла смерть железными осколками, пожиная свои плоды, и орошая кровью свои поля. Подкошенные колосья появлялись после каждого её прикосновения. Они не имели ни пола, ни возраста, они для неё все были на одно лицо. Они лежали с разорванными гимнастёрками, багровея на чёрной земле. Они были в цветных платьях изрезанные осколками. Они были как разбросанные цветы, с запёкшими от пороха губами, и маленькими истерзанными телами, алеющими на белом снегу.

Она царила над людьми, накрывая их своими черными крылами. Но она всего лишь тень. Отражение мыслей приведённых в действие. Чьей то твёрдой волей. А мы находящиеся по одну и другую сторону фронта, всего лишь исполнители. Которые потом станут её пищей. Мы суетимся возле орудий, отправляя смертоносные снаряды, туда, где может быть, в этот самый час, возвестил мир о своём рождении новый человек. Многое ли он успеет познать за, то время пока летит снаряд. Но мы не думаем об этом. Мы просто выполняем свою работу. Мы солдаты и смерть для нас понятие отстранённое. Её так много вокруг нас, что мы уже не чувствуем ничего, видя распростёртые тела. И только когда мы узнаем, что снаряд упал на наш дом, похоронив под руинами всех близких нам людей. Мы остро чувствуем свою потерю. Мы переживаем не просто смерть близких нам людей, мы переживаем потерю связей, мы переживаем потерю всего, что нас наполняло, что давало нам смысл нашего существования. Мы оплакиваем пустоту, которая образовалась в результате смерти. Мы становимся скитальцами, не имеющими ничего, к чему можно было бы стремиться. То ради чего стоило бы жить. Мы становимся выжженной изнутри плотью. А война несётся дальше, превращая живых в мёртвых. Она проносится как вихрь, оставляя позади себя покалеченных телесно, и душевно. Они больше не интересуют её. Они словно призраки, оторванные от мира и разбросанные всюду. Они как осколки, разлетевшиеся в стороны. Но, они ещё долго будут жить с нею, Чувствуя, как она жжёт их изнутри. Увеличивая пустоту в их душах.

Рояль.

Они бежали от войны, по нашпигованным минами дорогам, пока одна из них не разорвалась, и не повредила колесо.

– Нам нужна помощь, вы не могли бы помочь нам с починкой нашего колеса. – Спросил Том, старика, сидящего, у дома с вывеской ремонт авто.

– Мина? – Спросил старик, осматривая повреждённое колесо.

– Да. – Ответил Том.

– Это вам ещё повезло, могло быть совсем худо.

– Согласен, так вы могли бы исправить колесо. – Снова спросил Том.

– Нет, ничего не возможного. – Сказал старик.

– Сколько вы хотите за починку, моего колеса?

– Смотря, что вы можете за него предложить.

– Я могу предложить вам деньги.

– Мне не нужны деньги.

– Что значит, не нужны деньги?

– Это значит, сер, что мне не нужны деньги.

– Хорошо, что вам нужно?

– Вы умеете играть на музыкальных инструментах?

– Что?

– Видите ли, у меня на заднем дворе есть рояль, настоящий, большой, с белыми, и чёрными клавишами. Но я не умею на нём играть.

– И…

– Если бы вы смогли сыграть на нём, я бы починил ваше колесо.

– Зачем вам это?

– Кругом, война, сер… разруха, люди озверели, готовы убить, за галлон бензина. А тут этот рояль, я нашёл его в десяти милях отсюда. Представляете, город разрушен, одни камни кругом, а он, стоит посреди развалин, целёхонек, только немного запылён. Как он уцелел, я не знаю, но я погрузил его на свой грузовик, и привёз сюда. Это очень хороший рояль, поверьте мне, но я не умею играть… пойдёмте, я покажу. – Идут на задний двор. – Вот, видите… – снимает с рояля брезент. – Посмотрите на него, и скажите, что он не красавец.

– Да, он действительно красив. – Проводит рукой по крышке рояля.

– Ну, так, что, вы сыграете мне на нём?

– Нет.

– Почему?

– Я не умею играть.

– А ваша спутница?

– Не знаю, не уверен…

– Может, стоит спросить?

– Хорошо. Я позову её. Лиза… Лиза…

– Что?

– Иди сюда. – Лиза входит во двор.

Лиза. Господи, какое чудо, откуда он здесь?

Старик. Я нашёл его в разрушенном городе.

Лиза. Он прекрасен.

Старик. Я тоже так подумал, когда в первый раз увидел его.

Том. Ты умеешь играть на рояле?

Лиза. Нет, то есть, я не знаю… я, когда то училась в музыкальной школе, но это было ещё задолго до войны. У нас в школе было обычное фортепиано, а тут…

Том. Разве это не одно, и тоже?

Лиза. Нет, то есть… дело не в инструменте, дело в навыке, а у меня всего семь лет музыкальной школы.

Том. Если ты сыграешь на нём, нам починят колесо, и мы уедем отсюда, до того, как нас обнаружит военный патруль.

Лиза. Я попробую. Садиться за рояль, поднимает крышку, смотрит на клавиши.

Том. Ну…

Лиза. Сейчас… не торопи меня. Я уже не помню, как это делать. – Кладёт пальцы на клавиши. Медленно, нота за нотой, звуки выходят из-под её пальцев. Сначала они бессвязны, и тонут в воздухе, но вот пальцы, словно почувствовав свободу, понеслись по клавишам, рождая, новые звуки, они как первые жаворонки, взлетали один за другим, в утреннее небо, и начинали там свою божественную литургию. Они поднимались всё выше и выше, кружа над обугленной землёй. Над разрушенными городами, над опустошёнными душами, над каждой живой клеткой, измученной, долгой, и мучительной войной. До тех пор, пока пальцы, не замедлили своего бега, и не застыли, как две уставшие птицы, сложившие свои крылья.

– Клянусь богом, я словно побывал на небесах – Сказал старик, утирая слёзы.

– Нужно уходить, – сказал Том, показывая на бронемашину, несущуюся к дому – это патруль, скоро они будут здесь.

– Возьмите мой грузовик, сразу за домом кукурузное поле, за ним лес, за лесом дорога. Поспешите.

– Поехали с нами. – Сказала Лиза.

– Нет, я не оставлю рояль. – Сказал старик.

– Уходим, Лиза… – Том взял её за руку, и посадил в грузовик.

Когда приехал патруль, старик смотрел на чёрно-белые клавиши, и улыбался. Пламя, выпущенное с огнемёта, охватило клавиши рояля, и старика.

Старик горел как церковная свеча. Он горел, и слышал, как звуки льются из-под пылающих клавиш.

Семён.

Звёзд не было видно. Небо было чёрным.

– Тьма така, що не видно руки. – Думал Семён, пытаясь разглядеть свою ладонь.

Семён лежал на дне окопа, вырытого, в свежем, сыром чернозёме. И смотрел в темноту. Ночная сырость, ознобом пробиралась под одежду, и мелкой дрожью, рассыпалась по всему телу. – Холодно, замёрзну тут до утра – думал Семён, стуча зубами – лишь бы дождь не пошёл – Он посмотрел на небо, но ничего не увидел. – Знать бы ще, де мы. – Думал Семён.

Его и ещё с десяток новобранцев привезли на позиции ночью, выгрузили и сказали держать оборону.

– Петро – кликнул Семён.

– Шо – зевнул Петро.

– Где мы?

– А я Шо, бачу? Расцветёт, тогда узнаем. Спи.

– Ага, спи, если москали придуть?

– Да куды они придуть, тот, шо нас привёз, говорив, шо, тут кругом, минные поля.

– А може, того, до хати?

– Ага, ззади пулемёти тебе проводять до самой хати.

– А де москали?

– Там. – Махнул рукой в темноту Петро. – Не мешай спать.

Петро уснул, и Семён снова остался один. Дождь, мелкими каплями, стал сыпать на него. Семён втянул шею и закрыл глаза. Ему представился тёплый, шерстяной свитер, который связала ему жена. Он был серый, крупной вязки, и пах лавандой, жена любила, эти духи. Семён вспомнил жену, и она представилась ему такой же, какой он видел её, когда его забрали. Растерянную, с испуганным глазами. Она стояла в проходе комнаты, и держалась за круглый живот.

– Петро. Петро…

– Шо?

– А у меня жинка вот, вот родить должна.

– И шо?

– А як же, вона там, а я тут?

– А ты её тут от москалей защищаешь.

– А шо москали, зроблят, если придуть?

– Убьють усих, жинку изнасилуют, а младенца из живота вырежуть.

– Брешешь.

– Може и брешу, так по телевизору говорили.

– А хто говорив?

– Не знаю, генерал якийсь.

– Генерал … ну може и не брешуть…

– Може и не брешуть – сказал Петро, прячась в воротник.

– И шо надо этим москалям? – Думал Семён, вглядываясь в темноту. – И шо, нежити в своей хати? Нужно обязательно воевати? – Дождь стал сыпать сильнее – Як можно воевати в таку погоду? В таку погоду нужно быть дома, под боком у жинки, а не торчать посеред поля як… – Семён, не договорил, он укутался в мокрую куртку, и задремал.

Ему приснилась его хата, аккуратно прибранная жинкой.

В хате тепло и сухо. Семён, даёт жинки гроши, заработанные в зоне проведения АТО, садится за стол, жинка наливает ему борща и подаёт стаканчик горилки. На столе лежат пироги, сало, кровяная колбаска, и солёные огурчики. Семён берёт стаканчик, и собирается его осушить, как вдруг, в хату, вваливаются озверелые москали, в ватниках, валенках, и с косматыми бородами. Они хватают жену, и начинают рубить её топорами. Семён кричит, москаль берёт Семёна и трясёт, Семён просыпается. Над ним нависает Петро и трясёт его.

– Шо ты орёшь, як резанна порося? – Семён протёр глаза.

– Кошмар приснився.

– Тьфу, на тебе, перепугал мене. – Петро лёг на своё место.

– Петро?

– Шо тебе?

– А гроши, когда дадуть?

– Сказали, когда родину защитим, тоди и дадуть.

– Лишь бы не обдурили.

– То так. – Сказал Петро.

– А шо, можуть не дати?

– Можуть, якщо пропав без вести, або тикал, або в полон попал. Або еще, шо, вони знайдуть причину. – Петро уткнулся в воротник и захрапел.

– Як же так – Сказал Семён в темноту – мои гроши та и не дати? – Подул ветер и холодные капли посекли лицо Семёна. Семён свернулся калачом, закрыл глаза, и задремал. Но и во сне он продолжал бормотать. – Гроши нельзя не дати, мене зараз без грошей никак не можна. Жинка вото ось народить, хозяйство поднимати потребно, не, мене без грошей никак не можна. – Вскоре он уснул, и ему приснился большой красный петух. Петух расхаживал, перед Семёном, красуясь своими перьями. Семён глядел на него и думал – Ось так птица, всим птицам, птица. Таку бы птицу, да в хозяйство, славные были бы цыплята. – Семён огляделся, нет ли кого рядом, и, убедившись, что он с птицей тут один, стал ловить петуха. Но петух был проворен, и всякий раз уворачивался от Семёна. А когда Семёну всё-таки удалось схватить его за хвост, петух вдруг взмыл в небо, да со всего размаху упал на землю. Раздался протяжный свист, прогремел гром, земля вздрогнула, и ярко-красные перья разлетелись вокруг Семёна.

Семён проснулся, развороченная взрывом земля горела перед ним. Петро, что-то кричал ему, но он не понимал его. Потом опять свист и снова взрыв, кто-то выскочил из окопа, и побежал в темноту. Спина его горела, и пламя какое-то время раскачивалось в темноте, пока тот не упал. – Що сидиш, дурень, тикать треба – Заорал на него Петро.

– Що, це?

– Москали.

– Тикать требо.

– Куды тикать?

– Туды. – Петро показал в сторону своих.

– Там же пулемёти?

– А… – Петро махнул рукой и скрылся в темноте.

Семён вышел из оцепенения, и хотел было бежать за Петром, но пулемётная очередь остановила его.

Снова свист, и снова взрыв, комья земли осыпали Семёна. Он выскочил из окопа, и побежал в сторону, откуда летели снаряды. Он бежал по раскисшей земле, поминая Богородицу, и «Отче наш» Он бежал до тех пор, пока что-то не щёлкнуло под ногой, и хлопком его не отбросило в сторону. Семён упал в мокрую траву, и потерял сознание.

Он очнулся, когда его несли, на себе, москали. Он хотел встать, но тот, что шёл рядом сказал – лежи спокойно.

– Куды вы мене?

– В лазарет. И считай, что тебе повезло, для тебя война окончена.

– Да, вы шо, мене не можна в лазарет… – запричитал Семён – мене же гроши не дадуть. Поверните мене назад.

– Какие гроши, у тебя нога раздроблена, молись, что б ногу сохранили.

– Не можно мене в лазорет, мене же гроши не дадуть. – Стонал Семён – У мене жинка народить должна, мене без грошей не можно. – Семён плакал и просил вернуть его назад, пока не потерял сознание.

Огненный осьминог.

На небе вспыхнула звезда. Потом ещё, и ещё, до тех пор, пока небо не стало похоже на решето. Словно кто то, просеивает сквозь него, солнечную муку. И она сыплется тонкими серебряными струйками, осыпая, тёмные кусты, забор, и блестящую в темноте реку.

Ромашка, тянет руки, к тонким нитям, и его ладошки, серебрятся в темноте. Уголки губ расходятся, и Ромашка начинает смеяться. – Кто тут у нас не спит? – Слышит Ромашка, голос, и чувствует как, что то большое и тёплое, накрывает его своими крылами. Он хватается ручками за птицу, и она поднимает его высоко в небо. Туда откуда сыплется на землю солнечная мука.

Вдруг на небе вспыхивает большая, яркая звезда. Она трещит, и сыпет тонкими, белыми нитями. Нити, падая, расходятся от звезды в разные стороны, и звезда становиться похожа, на огромного, небесного осьминога. – Бу! – Кричит Ромашка и тянет ручки к звезде. Но птица, вынимает его из неба, и укрывает своими крылами. Ромашка слышит, как сильно стучит сердце птицы, и ему становиться страшно.

Звезда роняет свои лучи на землю, и она загорается, земля горит, вместе с деревьями, и домами, птица несёт Ромашку, сквозь пламя и Ромашка чувствует как сердце птицы, колотится о грудную клетку. Пока не разбивает её, и не падает на обугленную землю, Ромашка падает в траву, пламя охватывает птицу. Дым не даёт кричать, зрачки, становятся огромными, и в них отражается огненный осьминог.

Руки. Крепкие руки подхватывают Ромашку, и выносят из огня.

Холод и боль, смешиваются с бинтами, и Ромашка, обессилив, проваливается в темноту. Несколько часов, он проспит спокойно.

Между.

Хлопок, облако дыма, и лязгая гусеницами, танк, скрывается в лесополосе. Мотор глохнет, и наступает тишина.

Где то, там за рекой, снаряд разрывается, выбрасывая клочья земли, обломки строений, и части человеческих тел.

А здесь, в тени, зелёной листвы, нет, ни смерти, ни боли, ни отчаяния. Ничего, кроме мирного шелеста листьев, и стрекотания, зелёных кузнечиков. И только металлический уродец, разворотивший, землю своими гусеницами, не вписывается в эту картину. Правда, с выключенным двигателем, он больше похож на уснувшего монстра, будить которого совсем не хочется.

Люк открывается, и оттуда высовывается голова. Волосы прилипли ко лбу, глаза пытливо ощупывают пространство.

Бабочка, порхая яркими крыльями, садиться на толстую броню. Глаза замечают бабочку, и становятся тёплыми. От них расходятся лучики, и освещают пространство вокруг уснувшей машины. – Бу – выстреливают воздухом губы, и бабочка, хлопая крыльями, поднимается вверх. – Бу. – Грохочет орудие за рекой. – Бу. – Вздрагивает машина, и окутывается чёрным дымом.

Туман.

Старый уазик, скатился с дороги, и уткнулся капотом в туман.

– Это здесь? – Спросил Сергей, выбираясь из машины. Его трясло от озноба.

– Да, аккуратно. – Сказал Стас, но Сергей не устоял, ноги поехали по раскисшей грязи, Сергей ухватился за дверь. – Будь осторожней, здесь кругом глина. – Сказал Стас.

– Теперь вижу. Сколько нам идти?

– Три километра.

– Три километра по раскисшей глине.

– Маршрут сложный, зато можно быть уверенным, что тут мы ни на кого не наткнёмся.

– А дальше?

– Дальше, по старой железке, на дрезине.

– Откуда ты знаешь про этот маршрут?

– Знакомый напел, занимался контрабандой в своё время. Возил её по этому маршруту. – Стас достал рюкзак из машины. Вынул оттуда пистолет, и положил в карман.

– У тебя пистолет?

– Да.

– Зачем?

– Пригодиться. Замёрз?

– Нет, это нервное.

– Выпьешь? – Протягивает Сергею флягу.

– Нет.

– А я выпью. – Пьёт.

– Какой густой туман. – Сергей протягивает, руку, и ладонь исчезает в тумане.

– Да, тут часов до восьми, туман, а после… после, лучше нам отсюда убраться. Когда туман рассеется, мы будем здесь как на ладони. Пошли.

Стас взял рюкзак, и они двинулись вперёд. Глина чавкала под подошвами, ноги разъезжались, тела качались, и тонули в тумане.

– Как думаешь – спросили Сергей – Война надолго?

– Кто её знает? В любом случае, нужно держаться от неё подальше.

– Это так.

– Спасибо знакомцу, за этот маршрут. Представляешь, какая, сейчас давка на погранпереходе? А ведь и не выпустили бы, да ещё и с нашими деньгами – Стас похлопал по рюкзаку – Загребли б, прям на переходе, Родину защищать. – Смеётся.

– Да. – Смотрит на руку. – Всё-таки странно всё это.

– Что?

– Да, вот это, есть ладонь – отводит руку от себя. Ладонь исчезает в тумане – и вот уже и нет ничего, будто и не было. Ни руки, ни человека, пустота.

– Экзистенциональная тоска. Смотри на мир проще. Рыба ищет, где глубже, а человек где лучше, слыхал такую поговорку. Человек, тоже животное, выщипал всю травку на пастбище…

– Что? – Сергей оторвался от руки.

– Ты слушаешь меня?

– Да, извини.

– Я говорю, опустошил пастбище, ну или всех зайцев съел, и перешёл на новое место. Уловил?

– Уловил. А если и там зайцы кончатся?

– Ну, тогда перешёл в другой лес. Мало ли на земле лесов.

– А если нигде ничего не останется?

– Что значит не останется?

– Если всё время, только опустошать, то однажды ни одного зайца не останется.

– Я не понимаю, ты, что хочешь сказать?

– Да, так…

– В чём дело?

– Не знаю, просто, мне кажется, что, мы растворяемся в этом тумане. Ещё немного и от нас не останется ничего.

– Когда кажется, креститься надо. Вот – хлопает ладонью по рюкзаку – вот наша реальность. С такой реальностью, нам ни какой туман не страшен.

– А если это – показывает на рюкзак – тоже туман?

– Что-то не нравишься ты мне.

– Я сам себе не нравлюсь последнее время.

– Что случилось?

– Не знаю, но с каждым шагом я исчезаю.

– Чего?

– Исчезаю. Со мной такое было уже, лет десять назад. Шёл поздно вечером по тёмной, улице, и в одной из подворотен увидел двух мужчин, и женщину. Они прижали её к стене, один держал, а другой, рылся в её сумочке. Она увидела меня, и закричала… – Сергей замолчал, и посмотрел на ладонь.

– И что?

– Я сделал вид, что не услышал, повернул на другую улицу, и быстро зашагал в обратную сторону. – Сергей снова погрузил ладонь в туман. – С тех пор я как будто исчез.

– Муки совести. Глупости. Всё, что происходит, предначертано свыше. Да, и что ты мог сделать один против двух? Ничего. Ну, а женщина, что? Подрезали кошелёк и отпустили. Сама виновата, нечего по ночам, шляться.

– Её на утро нашли мёртвой.

– У каждого своя судьба.

– Да, своя, скажи, что там впереди.

– Перевал, там мы перейдём границу.

– А что сзади?

– Ничего. Хаос, и смерть, а если короче, то война.

– Война.

– Да, победят одни или другие. Или никто не победит, перебьют друг друга. Но нас это не касается.

– Почему?

– Потому, что это не наша война.

– А чья?

– Тех, кто остался. – Стас посмотрел на часы. – Странно, по времени мы уже должны подойти к железке. – Он остановился, снял с плеч рюкзак. – Да и туман должен уже начать рассеиваться. А он стал ещё гуще. Сергей. – Сергей не откликнулся. Стас оглянулся, Сергея не было. – Серёга. Серёга!

– Что?

– Ты где?

– Тут. – Сергей появился из тумана. – Никогда не видел такого тумана, шаг в сторону и пропал.

– Не пропадай так больше, а то я чуть в штаны не наложил.

– Я стараюсь, изо всех сил стараюсь, всё равно, исчезаю.

– Давай завязывай со своей тоской.

– Это не тоска. Я понять хочу.

– Что ты хочешь понять?

– Что со мной происходит?

– Хрень с тобой происходит. Стресс на фоне всех этих событий.

– Каких событий?

– Война, мобилизация, закрытые границы, поверь мне, я тоже чуть не свихнулся. Но мы с тобой справились, почти справились. Мы продали фирму, вывезли деньги, обошли кордоны, осталось совсем немного и мы на той стороне. И никто, слышишь, никто нас не потащит на эту чёртову войну.

– Ты боишься смерти?

– Что?

– Ты боишься смерти?

– Нет. Но я против бессмысленной смерти.

– А что значит бессмысленная смерть?

– Это когда тебя ведут на убой, за чужие интересы.

– А как их различить?

– Кого?

– Интересы. Где свои, где чужие, всё так переплетено.

– Вот, видишь – Стас показал на рюкзак с деньгами – Это наши с тобой интересы. Мы их заработали, и наш интерес преумножить, заработанное, а война, разрушила наш интерес. Разнесла его в пух, и прах. Потому, что ей плевать на наши с тобой интересы. Ей вообще на всё плевать. И тем, кто её начал, плевать. Им важны, только их интересы. А я за их интересы в пекло не полезу, и ты тоже, потому, мы здесь.

– А если там не только, их интересы?

– А чьи ещё?

– Тех, кто попал в жерло всех этих интересов, и каждое минуту, гибнет там, как им быть?

– Откуда я знаю? Я не Иисус и не Будда. Я не должен заботиться о спасении человечества.

– Это так. Скажи. Ты, когда, поздно вечером возвращался, откуда, ни будь, домой. Ты выбирал, пустую, тёмную улицу, или шёл там, где есть фонари, и много людей?

– Естественно, как и все нормальные люди, я выбирал многолюдную и освещённую улицу.

– А почему?

– Ясно почему, на многолюдной улице, меньше вероятности подвергнуться нападению.

– Я так и думал.

– Что ты думал?

– Ты выбирал многолюдную улицу, потому что понимал, что в случае, чего, кто ни будь, обязательно поможет тебе. Ты сознательно опирался на помощь людей.

– И что?

– Ничего. Я думаю это потому, что в людях, где то глубоко внутри, там – Сергей постучал себя по груди – заложено тяготение к своему этносу, или лучше сказать к душе своего народа. Потому, что только там они чувствуют себя в безопасности. Это как ребёнок, который успокаивается, попав в поле своих родителей.

– Это философия.

– Нет, душа, пронизывает и связывает воедино, определённый народ, образуя единый организм, пропитанный полем этой души. И потому, когда кому то угрожает опасность, срабатывает защита, этого поля, и любой, кто оказывается рядом, приходит на помощь.

– Что-то в твоём случае, эта защита не сработала.

– Не в этом дело.

– А в чём?

– Человек, это сложная биоконструкция, кроме души, эта конструкция пронизана, более низкими проявлениями, такими как желания, страхи.

– Страхи?

– Да, страхи… и самый жуткий страх, это страх смерти. Инстинкт самосохранения, он срабатывает на животном уровне, и человек становиться глух к зову души, и тогда он стремиться спасти своё тело. Но спасая тело, удаляется от души, обрывает нити, связывающие его с ней, как бы исчезает для неё. Нечто подобное и произошло со мной. Потому я исчезаю, исчезаю с каждым шагом…

– Тебе нужно прийти в себя, а для этого ты должен опираться не на философию, а на что-то более реальное. – Он похлопал по рюкзаку. – Я уверен, выберемся от сюда, всё станет на свои места.

– Нет, не станет. Ты не понимаешь, кто мы теперь? Беглые каторжане, прячущие свои лица от людей? Сухие кусты, оторванные от земли, и гонимые ветром? Кому мы нужны там, куда мы бежим? Кто мы для них? Что мы несём им, горстку своих воспоминаний? Они не нужны там никому. Длинными, унылыми ночами, мы будем тешить друг друга, этими воспоминаниями, напиваясь до беспамятства? Орать песни, о своей потерянной родине, и проклинать, всех и вся, оправдывая, свой побег. Или ты скажешь, что я не прав? Вспомни колонну автомобилей, что растянулись вдоль маленьких горных селений, ожидая своей очереди на погранпереходе. Вспомни, что нам кричали, местные женщины, и их дети. Они кричали, – вы не мужчины, вы трусы. В вашем доме пожар, а вы бежите от него, как трусливые зайцы. – Они плевали нам в след, ты помнишь это?

Мы никогда, и нигде, не найдём себе места. Мы станем вечными скитальцами, потерянными, в лабиринтах своих собственных страхов, и иллюзий.

Ни один народ не примет нас, потому, что, таким как мы нельзя доверять. И мы будем скитаться, до тех пор, пока не умрём, на чужих задворках, как умирают безродные бродяги.

– Глупости, когда всё закончиться, мы вернёмся.

Ты надеешься на возвращение? Но нам некуда будет вернуться. Когда пожар утихнет, и на пепелище взойдут новые всходы, мы поймём, что это чужие ростки, потому, что мы не сделали ничего, что помогло бы им взойти. Ты не думал об этом?

– Ты заболел.

– Нет, я выздоровел.

– Вставай, пошли.

– Я не пойду. Я устал всё время бежать, бежать, повинуясь страху, покорно подставляя спину его кнуту.

– Тебе не терпеться сдохнуть, на поле боя? Тогда, пожалуйста, только кому, и что, ты этим докажешь?

– Себе, я докажу себе, что я существую, что я не кажусь себе, и что страх больше не управляет мной. Потому, что я есмь. И кто знает, если бы, я тогда, в переулке, не покорился страху, то возможно, та женщина, была бы жива. А ты, ты можешь бежать дальше, не пытаясь, даже разобраться, в том, что гонит тебя? Вцепившись в рюкзак, набитый зелёными банкнотами, как дурак в писаную торбу, и думать, что ты свободен! Что ты обманул своего внутреннего врага! Но нет! Он погоняет тобой, твоею, собственною страстью, страстью к этим зелёным фантикам. – Вынимает из рюкзака деньги, и разбрасывает их.

– Прекрати!

– Зачем! Давай посмотрим, на что ты способен ради этого божка. – Разбрасывает банкноты, они разлетаются и тают в тумане. – Признайся, что ради него, ты полез бы в самую, жестокую мясорубку, лишь бы получить, ещё несколько заветных бумажек.

– Ты рехнулся! Отдай рюкзак! – Пытается отобрать рюкзак, но Сергей отталкивает его. Стас падает, нащупывает в кармане пистолет, раздаётся выстрел. Сергей, роняет рюкзак. Стас ползает по земле, собирая банкноты, потом, берёт рюкзак и бежит к границе.

Просека, имени Петрика.

Солнце нежилось в голубом небе. В траве стрекотали кузнечики. Ни выстрелов, ни запаха гари, ни развороченной земли. – Буд-то, и войны нет. – Думал Петрик, шагая через просеку. Рядовой Петрик, только месяц назад прибыл в зону боевых действий. Он не был на первой линии обороны, его оставили в тылу, в, роте связи, и сегодня его отправили на блок пост, для проверки связи. – Вот так бы идти и идти всю свою жизнь. И ничего больше не нужно. – Петрик шёл, раскачивая желтоглазые одуванчики, и улыбаясь, щурился на солнце. В голове крутилась фраза – вместе весело шагать по просторам, по просторам – Дальше Петрик не помнил и мысленно повторял эту фразу снова и снова, пока под ногой, что-то не щёлкнуло. – Мина! – Проскочило в сознании Петрика. Он стал, и закрыл глаза. – Сейчас рванёт. – Думал Петрик – Рванёт, и всё, и ничего больше, не неба, не ромашек, ни травы. – Он ждал, в висках стучало, капли холодного пота сочились, сквозь застывшие от ужаса поры. – Один, два, три – отсчитывал Петрик, но взрыва не последовало. Так же грело солнце, и стрекотали кузнечики. Только под ногой, он чувствовал, упругую пружинку, стремящуюся, вырваться на свободу. – Не сработала, или сработает, когда уберу ногу? – Подумал Петрик. И сильнее надавил подошвой, на пружинку. Нужно стоять, стоять не двигаясь – думал Петрик. Если б он только мог увидеть себя сейчас со стороны, то не узнал бы своего лица. Белое, как лист бумаги, оно, беспомощно глядело в пространство, испуганными глазами. А в голове, навязчиво кружилось – вместе весело шагать, по просторам… – Просека, ромашки, голубое небо, солнце, всё это отодвинулось от Петрика, и стало в стороне от него. А в центре, под ногой, сжатой пружиной сконцентрировалась смерть, чёрная, рваная, и безобразная, по своей сущности. Она, упрямо давила ступню, стремясь вырваться на свободу, и изменить мир по своему образу и подобию. Как это делала не однократно, превращая зелёный луга в грязные, вывернутые комья земли. Синеву неба в клубы едкого дыма. А красивые города в руины, смешивая разбитые камни с частью человеческих тел. И сейчас, она готова была поступить с миром, так же, как поступала всегда, если бы не нога Петрика, прижавшая её к земле, как прижимают голову ядовитой змеи. И Петрик давил эту голову, не давая ей подняться. Давил, не позволяя смерти покинуть своё логово. Сконцентрировав все свои усилия на ступне. Петрик стоял, не двигаясь, глядя как солнце, описав круг, медленно скрывалось за лесом. Нога отекла, и казалось, стала чужой, и только ледяное покалывание, ещё давало ощущение, того, что это его нога. Петрик стоял, вдавливая пружину глубоко в землю.

Вскоре солнце село, и ночная сырость стала пробираться под одежду. Озноб проникал глубоко в мышцы, судороги сводили их, и острая боль, словно бритва, рассекала мышцы поперёк. В голове был туман, в ушах шум. Во рту сухость и привкус свинца. Разноцветные круги плыли перед глазами. Петрик покачивался, словно одиноко стоящий одуванчик. Мысли были бессвязными, и рваными, яркими, разобщёнными образами, они то и дело, вспыхивали в голове, так например Петрик, вспомнил свой выпускной. Он почему-то возник перед ним, большим белым бантом, который раскачивался на, чёрной, как смоль косичке, Лизы, она просидела с Петриком за одной партой пять лет, а на выпускной пришла с двумя, большими, белыми бантами.

Потом, перед Петриком, загорелась, рябина, ярко-красными гроздьями. Она алела на снегу, словно капли собачьей крови, которые высыпались, из разодранной, волком, шкуры, дворового пса Васьки. Петрик знал Ваську, с детства, когда он ещё был коричневым, округлым щенком, с большими, висящими ушами. Потом был жар, Петрик лежал, укутанный в одеяло, а мама, смачивала ему, пересохшие губы, лимонным соком. Потом всё смешалось, и перед Петриком снова возникла просека, живая, подвижная, тянущаяся, к солнцу, и качающая своими зелёными макушками. В ветвях щебетали птицы, в траве стрекотали кузнечики, а над желтоглазыми ромашками, порхали бабочки, вдруг всё разлетелось, в одно мгновение, землю вывернуло наизнанку, а небо заволокло чёрным, едким дымом. И просека превратилась в горящую пустыню.

Петрик стоял в самом центре огня, и смотрел, как смерть проникает во всё, что ещё только минуту назад, было наполнено жизнью. Во всё, что казалось ему, верхом совершенства, что пробуждало в нём всё самое лучшее, что в нём было, и теперь это, превращалось в пепел, В пепел, кружащий вокруг Петрика.

Полоска белого тумана заполнила просеку, когда видения схлынули, и Петрик, почувствовал как утренняя дрожь, пробирается по спине. Нога отекла, и Петрик уже не ощущал её. В голове было пусто и темно. Усталость победила страх смерти, и Петрик, думал только о том, что бы лечь в густую траву, и заснуть. Заснуть, что бы больше никогда не просыпаться. Он качнулся и стал медленно оседать. Упругая пружина, почувствовав слабину, толкнула Петрика в ступню. Онемевшая нога, загудела, как гудят натянутые провода, передавая уставшему мозгу, сигнал предостережение. Образы пылающей просеки, снова вспыхнули перед Петриком – Нет! – закричал Петрик, осипшим голосом, и сильнее вдавил пружину в землю. – Я не позволю бессмысленному куску железа набитому тротилом, уничтожить просеку наполненную жизнью. Миллионы лет потребовалось, что бы создать мир, пронизанный шелестом травы и щебетанием птиц, и всего лишь мгновение, что бы уродливая, глупая машина, уничтожила всё вокруг. Я буду стоять тут до тех пор, пока у меня хватит сил, а когда я обессилю, то упаду на тебя, слышишь меня, мина? Я не позволю тебе, уничтожить, эту просеку. – Петрик крикнул это так громко, что бы мина услышала его, и что бы смерть, затаившаяся в ней, поняла, что ей не победить жизнь.

– Петрик. – Хрустнула ветка, и на просеку вышли два бойца.

– Мина – прохрипел Петрик, указывая себе на ноги.

– Не двигайся, я сейчас. – Боец подошёл к Петрику, и осмотрел мину. – Давно ты здесь?

– Со вчерашнего дня.

– Вставай с неё, тихо.

–Я не могу, она разнесёт тут всё.

– Не разнесёт, если сразу не взорвалась, то уже не сработает. Вставай.

Петрик медленно оторвал ногу от пружины, та щёлкнула, и застыла. Петрик сделал несколько шагов, и повалился в траву. Тонкие, стебли щекотали ему лицо, запах цветов, наполнял ноздри, а зелёные кузнецы пели ему осанну.

Уже потом, в роте, когда Петрик рассказывал, как стоял на мине, и как твёрдо решил, что не позволит мине, сжечь просеку. Бойцы смеялись, и говорили – ай да, Петрик, заговорил мину. Надо бы его, Петрика определит в роту сапёров. Он бы тогда все мины заговорил.– Петрик улыбался, и думал, о том, что хорошо, что всё так закончилось. А просеку, с тех пор стали называть, просекой, имени Петрика.

Тахир, что значит чистый, непорочный.

Огромная жёлтая дыня висела прямо над его домом. Старое абрикосовое дерево, раскинув ветви, роняло свои плоды. Они летели сверху в низ, и разбивались о крышу, разлетаясь оранжевыми брызгами по тёсаным доскам веранды. Круглый, пузатый тандыр, глядел своим единственным глазом, на расстеленное ковром небо. Утыканное, бесчисленным множеством, маленьких и больших звёзд. Пахло ночной свежестью спустившейся с гор, и печёными лепёшками завёрнутыми мамой в полотенца.

Возня и блеянье баранов не давали ему уснуть. Он лежал и смотрел в огромное небо, усеянное звёздами, и думал. Есть ли там, в большом звёздном мире другая жизнь и насколько она отличается от жизни в их маленьком пропахшем лепёшками и айраном кишлаке. Звезды мерцали, и казалось, отвечали ему, пока, наконец, не смешивались и не растворялись, в уходящем в страну снов, сознании.

Рашидов Тахир угыл Юсуфович 2000 года рождения. Место рождения: Узбекистан, Посёлок Тахмач Каракульского района Бухарской области. Приехал в город. Санкт- Петербург 13 января 2018 года. С целью устройства на работу. Клавиши клавиатуры мерно постукивали в такт ровной и текущей где то в стороне речи следователя. На оконном стекле в квадратах металлической решётки переплетались между собой ледяные узоры, протянутые тонкими морозными нитями.

Нити, сплетаясь между собой, образовывали цветной узор. Если нить обрывалась, мама вплетала её снова. Она сидела под деревом за старым бабушкиным станком. И пела тихо и задумчиво, словно надтреснутая дудка из камыша. Узоры сплетались один за другим, иногда мама останавливалась и о чём-то думала.

– Тахир – Позвала она. Тахир иди ко мне.

– Что мама?

– Ты знаешь, что означает твоё имя?

– Нет, мама.

– Оно означает – чистый, не порочный. Постарайся, держать себя в чистоте не марай своё имя.

– Хорошо мама, я обещаю.

– Ну, беги, играй.

В ночь 18 февраля 2018 года. Гражданин Узбекистана Рашидов Тахир угыл Юсуфович совершил разбойное нападение на гражданку Соловьеву Ольгу Александровну. Последние слова следователя прогрохотали по клавиатуре как товарный состав поезда.

– Старый грузовик, летевший по горной дороге, гремел своими бортами, подпрыгивая на кочках. Тахир с мамой сидели в кузове на больших тряпочных тюках. Они ехали в Бухару на базар. Мама соткала за зиму несколько ковров, и они везли их на продажу. Грузовик нёсся сквозь весну пропитанную запахами разбуженной земли. За собой, в облаке пыли, он оставлял все тяготы долгой, и холодной зимы.

– Ударив гражданку Соловьеву О. А. Рашидов, Тахир угыл Юсуфович похитил у гражданки Соловьевой О. А. Мобильный телефон и Пятнадцать тысяч рублей. Следователь облокотился на стол. Стол качнулся и ручка, упав со стола, покатилась к ногам Тахира.

Огромное красное яблоко, слетев с прилавка, устремилось вниз. Тахир, подхватил его у самой земли.

– Ах ты, мерзавец – Его схватил за руку огромный продавец яблок. Он больно сжал его кисть и потянул к себе – Ах ты мелкий воришка. Ты приехал в Бухару, что бы красть. Люди смотрите на этого мерзавца. Как земля только носит таких людей. Я хотел бы посмотреть в глаза его родителям, которые воспитали такое чудовище.

– Отпусти моего сына. Мой сын не вор. И никогда им не был. Вот тебе деньги за твоё яблоко. И она бросила в продавца все вырученные за проданные ковры деньги.

Тахир протянул руку, к катившейся к нему ручке, но следователь остановил его – Сидеть – Он подошёл к ручке и оттолкнул её ногой от Тахира. Подняв с пола ручку, следователь продолжил. – Похищенные, гражданином Рашидовым Т. Ю. у гражданки Соловьевой О. А. мобильный телефон и пятнадцать тысяч рублей при обыске гражданина Рашидова не обнаружены. Но гражданка Соловьева О. А. опознала в гражданине Рашидове нападавшего

– Меня не был там. – Сказал Тахир. Клавиши перестали стучать. Следователь посмотрел на Тахира.

Грузовик трясло на горных ухабах. Тахир молчал. Ветер трепал его волосы.

– Мама я не крал яблоко. Оно упало. Я хотел поднять, и вернуть на место.

– Я верю сынок.

– Тогда зачем ты отдала ему все деньги?

– Честное имя стоит, дорожи всех денег сынок.

– Они сидели, обнявшись в кузове старого грузовика. А грузовик мчался, подпрыгивая на кочках, и заносил пылью все нехорошее, что оставалось позади.

– Вы признаете свою вину? – Следователь посмотрел на Тахира.

– Нет. – Ответил Тахир.

– Не советую вам упорствовать – Потерпевшая вас опознала. Ваша вина доказана.

– Меня не был там. – Увидите. Половица скрипнула, и тёмный затылок Тахира исчез за дверью.

– А может, его действительно там не было? Может она ошиблась? Они ведь все на одно лицо? – Секретарь посмотрел на следователя.

Тахир смотрел на стену длинного зелёного коридора. Отсюда не было, выхода и Тахир это понимал. Конвоир возился с замком.

Мама сидела во дворе под абрикосовым деревом. Она разламывала спелый сочный абрикос, косточку клала в таз, а мякоть аккуратно выкладывала на большое покрывало.

– Вот видишь это хороший абрикос, а этот она показала, Тахиру, другой червивый. Он не на что не годиться. – И мама бросила его в ведро. – Так и с человеком Хороший человек принесёт много пользы, а плохой ничего кроме разрушения.

– Мама, а продавец яблок плохой человек?

– Хороший. Только он заблуждается. Червь не добрался до него.

– А, что нужно делать, что бы червь ни забрался в человека?

– Держи себя в чистоте. Твоё имя обязывает тебя.

– Мама я не был там.

– Я знаю сынок.

– Что – Спросил конвоир – что ты там несёшь, иди, давай.

– Может, и не было. Но опознание потерпевшей серьёзное доказательство того что он там был. А мы должны верить фактам, а не гадать на кофейной гуще.

– Разрешите? – Вошёл дежурный.

– Входи.

– У нас чп. Рашидов убит. При попытки к бегству.

– Твою мать… Что ж…теперь дело можно считать закрытым.

Али.

 
«Во имя Аллаха, Всемилостивого, Милосердного!
Хвала Аллаху, Господу миров!
Всемилостив и милосерден (Он Один),
Дня Судного Один Он властелин.
Мы предаёмся лишь Тебе
И лишь к Тебе о помощи взываем:
Направь прямой стезёю нас,
Стезёю тех,
Кто милостью Твоею одарён,
А не стезёю тех, на ком Твой гнев,
И не стезей заблудших»
 

Небо было большое, глубокое и усыпанное маленькими блестящими точками. Оно нависало над волнистыми барханами, и крошечные песчинки песка отражали небесный свет. Они переливались в такт с мерцанием звёзд, и казалось, что пустыня поёт. Вытягивая в длинную ровную нить согласные и гласные звуки. Заставляя их звучать, так как звучит главная молитва. Али любил эти ночи, проведённые с отцом в пустыне. Он любил слушать треск горящего кустарника. Любил смотреть на огонь. Казалось, что сам Всевышний разговаривает с ним, мерцая ярким пламенем освещая темноту вокруг себя.

Потом пришли люди с оружием. Они убили отца и мать, а сестру изнасиловали и зарезали. Али дали оружие и сказали, что если он не встанет на защиту Аллаха, то с ним поступят также как и с его семьёй. Али не хотел воевать. Он не понимал, зачем Всевышнему нужна была его защита, если Всевышний велик и сам является защитой для всех. Но эти люди не слушали его. Они убивали детей, насиловали женщин, грабили честных мусульман и называли это священным джихадом.

Али повезло, он сбежал от них. Потом была ночь, мокрая и холодная. Старая лодка, наполненная такими же беженцами, как и он. Лодка перевернулась. Али оказался в воде сквозь черноту ночи и шум волн до него доносились крики женщин и детей. Потом все смолкло, и только волны бросали в темноте кусок пенопласта, за который держался Али, повторяя про себя молитву, которой научил его отец.

Окружённый железной сеткой и сотканный из разноцветных палаток лагерь был переполнен людьми разных национальностей и религиозных взглядов. Здесь были старики и женщины с детьми, богатые и бедные, и просто откровенные бандиты готовые зарезать за пачку сигарет. Здесь можно было купить выпивку и гуманитарную помощь, наркотики и девятилетнюю девочку сделав её своей рабыней, а потом выгодно перепродать. Здесь были собраны все пороки, какими пронизано человечество с момента своего грехопадения. Были здесь и те, кто под видом беженцев нёс в европейские страны священный джихад. Не раз они предлагали Али стать под знамёна нового ислама, но Али не хотел нести смерть и разрушения даже ради Всевышнего. Часто по вечерам он сидел у костра и смотрел на звезды. Здесь они были не такие как в детстве, когда он с отцом проводил ночи, в пустыни слушая шорохи ночи и ворчание верблюдов. Здесь они были гораздо мельче, как будто смазаны, как на фотографии где отсутствует резкость. И все здесь было не так как дома. Дома было все ясно, здесь же все имело, какой то двойной смысл. Здешние люди вели себя странно. Порой чёрное они называли белым, а белое черным. Их понятия не укладывались в сознание Али. Но он хотел выбраться из лагеря и начать новую жизнь.

Однажды ему повезло. Вместе с группой беженцев он попал в одну из европейских стран. Многие его соотечественники не могли найти себе место в новом мире. И они занимались тем, что приносило им доход. Они занимались проституцией, грабежом, наркотиками. Али повезло. Всевышний не оставлял его. Али взял к себе в закусочную арабской кухни Ахмед. Он приехал сюда несколько лет назад в поисках заработка. Открыл свой ресторан и старался помочь своим соотечественникам. Сначала Али убирал, зал помогал на кухне, а потом Ахмед научил его готовить. Али не плохо, зарабатывал, снял себе небольшую, но хорошую квартиру. Часто по вечерам он смотрел на звёздное небо и вспоминал свою жизнь до того дня когда защитники Всевышнего разрушили её.

Старая, наполненная покоем жизнь, осталась в прошлом. А новая жизнь, была сложной и не понятной. Али не мог отличить добро от зла. Все, что в его мире считалось, пороком тут выступало в одеждах добродетели и невинности. Это не укладывалось в его голове. Это было выше его понимания. У женщин здесь было множество мужчин, а многие мужчины одевались и красились как женщины. И часто все это происходило с согласия и тех и других. Многие из его соотечественников пользовались этим. Белые развращённые дамочки любили смуглых молодых парней с востока и заводили себе по несколько таких жеребцов. Они вели, себя непристойно прямо на улице не обращая внимания на окружающих. Многие белые мужчины поощряли такие встречи. И сами участвовали в них вместе с жёнами. Эти люди думал Али, живут в богатой стране, имеют хорошие дома, машины одежду, компьютеры, лучшую еду им не приходиться столько трудиться, как его отцу, они не знают, что такое война они живут на всем готовом и им становиться скучно. И от этого, они погружаются во все мерзкое и непристойное. Забывая свою принадлежность к Всевышнему. Таким образом, оскорбляя его. Вот те, кому действительно необходим очистительный огонь священной войны. Многие прибывшие вместе с ним сбивались в стаи. Они грабили и насиловали прямо на улицах, И смеялись над неспособностью этих рыхлых, безвольных людей защищать своих жён и дочерей. Но Али не хотел никому причинять боль. Он просто хотел жить. И не думать о тех, кто забыл своего истинного отца.

Однажды поздно вечером, возвращаясь, домой, в пустом вагоне метро он смотрел, как разноцветные огни реклам мелькали за темным стеклом вагона предлагая купить все, от БМВ до презервативов. Двери открылись, и в вагон вошла пара, они были пьяны. Женщина была сильна накрашена. Юбка была такой длинны, что когда она села было видно, что она не носит белья. Али отвернулся. Он не терпел пьяных женщин. Он не понимал, как может так пасть та кто является колыбелью жизни для всех детей Всевышнего. Пара не обращая внимания на Али, стала заниматься непристойностями. Али попросил их прекратить. Он попросил иметь уважение если не, к друг другу, то хотя бы к нему. Мужчина сказал, что бы он убирался туда от, куда приехал и не указывал ему как ему вести себя в своей стране. Окровавленная пасть гиены и красное бьющееся сердце, выпавшее, из разорванной груди антилопы промелькнуло перед глазами Али. Ярко- красные нити, свисающие с клыков гиены и её дикие глаза, он видел перед собой, когда бил мужчину кулаками сбивая их в кровь. Он чувствовал, как его кулаки погружались в мягкое и податливое тело. Он бил до тех пор, пока оно не обмякло и перестало сопротивляться. Женщина забилась в угол вагона и закрылась руками. Обессиленный Али сел рядом с телом. Он молча смотрел на свои руки и на свисающие с них ярко-красные нити.

Он просидел так до приезда полиции. Он не оказывал сопротивления. Не отвечал на вопросы, казалось, будто он где то далеко. Там где звезды касаются барханов, а луна огромным шаром висит над пустыней. Отражая в себе бесшумно несущихся по жёлтым пескам джейранов. Маленькую серебристую змейку, подстерегающую тушканчика. Она отражала все кроме небольшого одинокого костра бьющегося как сердце всевышнего посреди огромного затерянного среди звёзд мира. Три дня Али находился в мире покоя и блаженства. Пока голос на знакомом наречии не вернул его назад.

– Али. Сынок. Ты меня слышишь?– Он очнулся в маленькой комнате с решётками на, окнах. Напротив сидел пожилой араб.– Али. Ты слышишь меня?

– Да.

– Молодец. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Скажи Али, ты помнишь, что случилось в вагоне метро?

– Да. Я не хотел его трогать…

– Я верю тебе. Просто скажи, зачем ты это сделал?

– Он оскорбил Всевышнего.

– Хорошо Али. Отдыхай я приду к тебе завтра.

В камере было темно. Уличный фонарь, за окном раскачивался, отбрасывая на стену тень от железных прутьев. Они качались в такт с фонарём. Становясь, то больше, то меньше, то вдруг исчезали совсем. И тогда тьма заполняла собой всю комнату.

– Вот смотри. – Сказал отец. – Огонь это свет Всевышнего. А тени это слуги шайтана. Посмотри, как они повторяют все его движения. Они хотят, что бы, люди не могли отличить их от него. И многие люди верят им. Тогда люди сбиваются с пути и тьма поглощает их. И не могут они найти дорогу к свету. Будь всегда внимателен в выборе пути.

– А как же их отличить от Всевышнего, если они так хитры?

– Всевышний есть свет. А шайтан тьма. Помни об этом.

Старый араб пришёл, как обещал. Он сел.

– Али. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Молодец. Я постараюсь сделать все, что бы ты не, в чем не нуждался.

– Спасибо.

– Я считаю, что мы должны помогать дуг другу. Особенно когда вокруг столько не справедливости. Ты знаешь, я не виню тебя. Я бы тоже не смог сдержать себя при виде такой мерзости. Воистину такие люди достойны наказания. И то, что произошло, было волей Всевышнего. Но что самое страшное таких людей очень много. Они заполонили весь мир. Они пришли на нашу землю. И творят свои мерзости. Оскорбляя, его. Ты понимаешь о ком я. Им нужна наша нефть и наши женщины. Что бы утолять свои низкие потребности. Они хотят, что бы мы забыли Всевышнего и поверили в их Макдональдс. Нет, мы не настолько глупы. Как они думают. Мы возьмём у них только их оружие и обернём его против них. Когда придёт время. Надеюсь, ты понимаешь меня.

– Да.

– Есть люди, которым не безразлична судьба мира. Есть те, которые не могут спокойно смотреть на то, что твориться. Они избранные. Они воины света. Они пришли в мир, чтобы восстановить справедливость. И я думаю, ты один из них Али. Не спеши. Подумай хорошо, о том, что я тебе сказал. И если решишь, быть с нами скажи что хочешь меня видеть. Здесь меня зовут Мусаддак.

Али закрыл глаза. И снова погрузился во тьму. Постепенно тьма рассеялась. И Али почувствовал свежий ветер океана. Он ласкал его волосы. И наполнял запахом моря. Али любил этот запах. Любил сидеть на берегу и слушать как волны, с шумом, накатываются на берег. Как они, расползаясь белой пеной, откатываются назад. Оставляя на влажном песке маленьких рачков, скачущих и зарывающихся глубже в песок. Он любил смотреть на чаек оседлавших ветер и скользящих по нему как лодка по волнам. На рыбу, которая выпрыгивала из воды и снова ныряла в синею волну, оставляя след исчезающей пены на голубой поверхности воды. Али всегда восхищался глядя на мир созданный Всевышним. Али видел детей, которые играли, возле старых рыбацких лодок бросая в песок бараньи кости. А также Али видел, как приезжали люди с большими деньгами. Они покупали все что хотели. Женщин, детей, земли. Они вывозили все что могли, оставляя после себя выжженную пустыню. И земля больше, не могла родить ничего кроме зловония и страшных болезней, от которых умирали его соотечественники. А самое, страшное, что они убивали веру, которая передавалась с молоком матери, подменяя её властью денег, на которые можно было купить все кроме веры. Поэтому они так её ненавидели. И многие из его соотечественников поверили в силу красивых бумажек. Многие из правителей поддавшись искушению превратили свои страны в подобие шлюх ложившихся под того кто больше заплатит. И страшно было подумать, что может стать с его народом, если не остановить это насилие над миром.

Замок трижды щёлкнул. Али открыл глаза.

– Ужин – Услышал он.

– Мне, нужен Мусаддак.

Мусаддак, пришёл с белым мужчиной.

– Здравствуй Али. Это Джек он поможет тебе выбраться отсюда и переправит к нашим, братьям. Там ты должен будешь многому научиться. Ты готов?

– Да

– Молодец. Я не сомневался в тебе.

Ночью Али уже был в самолёте. А утром его везли по пыльной горной дороге в полевой лагерь.

В жизни мы не принимаем истину таковой, какой она является. Мы предпочитаем истине вымысел. И чем красивее вымысел, тем больше он нас притягивает. Потому истину часто облекают в вымысел, что бы мы могли добраться до истины самостоятельно. Но порой в красивую обёртку заворачивают, что-то другое. И никогда не знаешь, что там пока не развернёшь.

Лагерь располагался высоко в горах. На воротах из колючей проволоки был натянут, чёрный флаг с надписью НЕТ БОГА КРОМЕ АЛЛАХА. Воистину так ибо АЛЛАХ ВЕЛИК.

Здесь Али многому научился. Стрелять, делать и закладывать взрывчатку. Выживать в трудных условиях, и быть готовым отдать жизнь за Всевышнего. Здесь он в первый раз сознательно лишил человека жизни.

Один из братьев бежал. Его догнали и вернули в лагерь. Утром перед всеми братьями его вывели, поставили на колени. Али выпало наказать предателя. Али дали нож. Он подошёл к нему, взял его за волосы, запрокинул голову, и провёл ножом, по горлу слегка надавив лезвием на шею. Это оказалось не сложнее чем перерезать горло барану.

Ветер трепал чёрный стяг. Тело унесли и сбросили со скалы. Песок давно впитал в себя кровь. Солнце зашло, и на небе проступили первые звезды. Али давно не видел неба. С тех пор как попал в лагерь, он был занят изучениям борьбы с неверными, ему некогда было смотреть на небо. Но сегодня оно окутывало его своим звёздным плащом, и он падал в него как когда то в детстве. Он проваливался в него все глубже и глубже пока не оказался затерянным, посреди звёздной пустыни. Только теперь звезды не говорили с ним как раньше. Холодно и одиноко было Али среди звёзд. И не видел он дороги среди сияющих, разбросанных по всему небу вселенных. Только маленький огонёк костра, где то в дали, мерцал, то появляясь, то исчезая в темноте.

Все, что происходило, с Али дальше было похоже на сон. Сон, очнуться от которого было невозможно. Война захватывает человека полностью без остатка. Она не отбирает людей ни по полу, ни по возрасту. Она уничтожает всех на своём пути. Разрастаясь и требуя новые жертвы. В детстве Али видел, как акула с выпущенными кишками пожирала сама себя. Так и война, когда ей не хватает, внешних ресурсов начинает поглощать сама себя. Многие кто был по слабее, погибали впервые же дни или сходили сумма. Другие поддерживали огонь войны своими делами. Таким был Али. Али был хорошим воином. Он стал командиром своего звена. Они сражались с правительственными войсками. Совершали диверсии. Захватывали и налаживали поставку нефти. Организовывали доставку человеческих органов. Торговлю людьми, наркотиками. Они делали все, что приносило деньги. Война очень прибыльное дело. И Али очень быстро это понял. У него, уже, было несколько счетов в разных странах мира. За два года войны он стал богатым человеком. Однажды, думал Али, я выберусь отсюда и налажу свой бизнес в этой большой войне. И буду руководить, им из какой ни будь удобной мне страны. Но по, другому думала война. Она не любила терять преданных ей людей.

Это случилось ночью. В пустыне. Али со своим отрядом уходил от правительственных войск. Было темно, они сбились с пути. Вдруг в темноте Али увидел свет. Свет небольшого костра мерцающего в темноте. Как маяк он вспыхивал и пропадал на ветру.

Они пошли на свет. Это была стоянка семьи кочевника. У костра сидел мальчик. Али подошёл к нему и сел напротив него. Что- то в нем было знакомое. Али не мог понять что. Но это ещё больше притягивало его к нему. Мальчик смотрел на него и Али видел, как языки огня отражаются в чистых и ясных глазах.

–Скажи – Спросил мальчик – Зачем твои люди убили моего отца, мою мать и сестру?

–Видишь ли.… идёт война, и они могли сказать правительству, сколько нас и куда мы пошли.

–Ты думаешь, что сможешь уйти от наказания?

–Ещё никто не смог найти Али. Я знаю эту пустыню как свои пять пальцев.

–Ты думаешь, что сможешь скрыться от него?

–От кого?

–От него. Мальчик показал на звезды.

–Кто ты?

–Тот, кто должен тебе напомнить кто ты.

–Ты не можешь быть им.

–Нет, Али это ты не можешь, больше быть собой раз не узнаешь себя. Сходи, посмотри, что сделали твои люди с твоей семьёй. – Али встал и пошёл к своим людям. На земле с перерезанным горлом лежал его отец не далеко от него мать Али, а ещё дальше сестра.

–Что вы сделали.– Али повернулся к своим людям.

– То, что и положено. Насчёт девчонки не беспокойся, мы доставили ей удовольствие, прежде чем отправить к Всевышнему.

–Где мальчик?

–Какой мальчик? Здесь не было мальчика.

–Тут у костра.

– Нет, Али здесь не было мальчика. Только мужчина, женщина и девчонка. Мы все проверили. Никого.

Али подошёл к костру. Там не было никого только кустарник, трещал, сгорая в огне.

–Нет, Али это ты не можешь, больше быть собой раз не узнаешь себя. – Снова донеслось до Али. Так ясно как шумит родник, стекая по камням.

–Да, ты прав я забыл, зачем я здесь. Я пришёл, чтобы совершить свой джихад. И я совершу его.

Али убил своих людей. Потом наполнил бутылки из-под воды песком. Обвязал их вокруг своего пояса. И утром раскинув руки, в стороны пошёл на правительственные позиции.

Его расстреляли на подходе к позиции.

Марта и Ян.

Ян работал в компании по продажи канцелярских товаров, а Марта, работала в сети модной одежды. У них был свой домик с зелёным газоном, в пригороде, и небольшие сбережения в банке. После работы они ужинали в ресторане, Ян любил жареные колбаски с тушёной капустой, а Марта предпочитала фрикадельки в сливочно-белом соусе с каперсами. После они ехали домой или в кино, на ночной сеанс. По выходным встречались с друзьями, в кегель баре, катали шары, пили пиво, болтали о пустяках. Или же ездили за покупками, в гипермаркет. Узор жизни, складывался, как складываются узоры в калейдоскопе, пока однажды… впрочем, это однажды, случилось не сразу, а подобно тому, как образуются природные явления. Сначала налетело маленькое облачко, потом тучка, потом всё небо затянуло тёмно-синей набухшей массой, а уж потом грянул гром. Впрочем, давайте по порядку.

День стоял ясный, и тёплый, не предвещающий никаких катаклизмов. Ян закончил работу, купил продукты, и поехал за Мартой. Она работала в двух кварталах, от конторы Яна.

Машины медленно ползли по заполненным дорогам. Ян зевал глядя в окно, радио трещало о чрезвычайном положении в странах восточного мира. Об инфляции, подорожании нефти, и наплыве беженцев с ближнего востока. И о скором прибытии, их в город.

Марта ждала Яна на автобусной остановке. Ян подкатил к Марте, она села на переднее кресло, и сразу же сделала радио громче.

– В ресторан? – Спросил Ян.

– Нет, ты, что, радио не слушаешь? Сегодня в город привезут первых беженцев. Бедные люди, ты представь, сколько им пришлось пережить. Мы должны поехать на площадь, встретить их. Поддержать. Ты купил продукты?

– Да.

– Отлично. Отдадим их беженцам. Нужно помочь им. Поехали, там сегодня будет много тех, кто не равнодушен к несчастью этих людей. Мы должны быть среди них.

Площадь была заполнена людьми, когда подошли первые автобусы с беженцами. Многие, из местных, принесли с собой еду, одежду, кто-то просто стоял с транспарантом, на котором, было написано, на арабском языке: «Добро пожаловать» Люди были счастливы, возможности помочь, тем, кто нуждался в помощи. Люди приветствовали прибывших, и старались сделать для них, всё, что в их силах.

Вскоре город наполнился беженцами. Они прибывали каждый день. Их привозили большими автобусами, и расселяли, в специально отстроенные лагеря. Марта, как и многие из местных жителей, была воодушевлена возможностью помочь, людям. – Сейчас заедем на склад – говорила Марта – мы отобрали кое, какую одежду, для беженцев, отвезём её в красный крест. Что ты такой хмурый, не выспался?

– Нет, просто вся эта история с беженцами…

– Что не так?

– Их всё больше и больше.

– И что?

– Они не работают, слоняются весь день, по городу… ночью, говорят, в районе лагеря, находиться не безопасно.

– Глупости, они такие же, как и мы, только несчастные.

– Я не спорю,… есть семьи с маленькими детьми, которые действительно нуждаются в помощи, но есть и те, которые ведут себя не как пострадавшие.

– Что ты имеешь виду?

– Вчера у соседей украли велосипед.

– Прекрати. Это просто велосипед, и ничего больше, ну, взяли дети покататься, что с того? Может быть, у них никогда не было велосипеда.

– Может и, не было.

– Приехали. Открой багажник. – Марта вышла из машины, достала пакеты из багажника. – Ты, что возишь с собой биту?

– Да.

– Зачем?

– Говорят, участились случаи грабежей.

– Ты, хочешь сказать, что это для того, что бы…

– На всякий случай. – Ян, достал биту из багажника, прихватил её с собой.

– Брось, Ян, ты не сможешь ударить человека, кто бы он ни был.

– Не смогу.

– Тогда зачем это?

– С этим мне спокойнее.

– Ты слишком много смотришь полицейской хроники. Бери пакеты пошли.

Однажды, вечером, вернувшись, домой, они обнаружили на газоне своего дома группу отдыхающих, мигрантов. Они курили кальян, и жарили мясо.

Ян застыл глядя, как мигранты хозяйничают на его дворе.

– Ты видишь это? Они валяются на нашем газоне, жарят мясо на нашем гриле.

– Что с того, что они приготовят себе еду на нашем гриле? Да и с газоном ничего не случиться. Пусть отдыхают. Пошли в дом, не будем им мешать.

– Мне кажется, ты слишком, лояльно относишься к происходящему. – Сказал Ян, когда они вошли в дом.

– Нет, это ты слишком нетерпим, к этим бедным людям. – Во дворе, что то разбилось, Ян выглянул в окно. – Что там?

– Они разбили пивную бутылку.

– Ничего, всякое бывает. Не стоит из всего делать трагедию.

Я не делаю трагедию, я просто хочу понять, есть ли граница между дозволенностью, и вседозволенностью?

– Нет, Ян, это ты сейчас переходишь все границы. В конце концов, люди устали, им тоже нужно отдохнуть.

– Устали!? Устали от чего, весь день слоняться по городу? Тратить пособие на пиво и наркотики?

– Хватит!

– Что, хватит?! Между прочим, это пособие правительство, вынимает из наших карманов. Они пьют сейчас, за мой счёт, топчут мой газон, и бьют стёкла на моём дворе.

– Всё! Ты невыносим! Нужно быть животным, что бы не чувствовать хоть каплю сострадания к этим несчастным людям.

– Животным!? Животные сейчас там, на нашем газоне, смотри – Ян показал на окно. За окном, мигрант мочиться на забор – Ты видишь!?

– Oh mein Gott, нужно показать им, где у нас туалет.

– Что!? Ты хочешь впустить их в дом!?

– На первом этаже, сразу у входа, есть туалет, мы редко им пользуемся, почему бы их не пустить туда?

– Потому, что это мой дом, Марта…

– Этот дом, по контракту, принадлежит нам обоим. И если ты отказываешься пустить их в свою половину дома, то я пущу их в свою. – Марта спускается вниз, выходит во двор. Что-то говорит, показывая на вход в дом. Несколько молодых людей идут в её сторону.

– Аnormale, – Кричит Ян, и отходит от окна. На первом этаже начинается, какая то возня, что-то падает, слышен голос Марты. Ян спускается вниз, двое мужчин, повалили Марту на диван, и срывают с неё одежду. – Нет! – Кричит Ян – Прекратите. Я вызову полицию! Вы слышите!? – Один из них оттолкнул Яна. Ян упал – Он лежал и смотрел, как один из мигрантов держал Марту за руки, а другой из них лежал на Марте, спиной к Яну. Его смуглый затылок, напоминал Яну, большую жареную, сосиску, с каплями проступающего, жира, на шее. Ян почувствовал твёрдую рукоятку бейсбольной биты под рукой. Он крепко сжал её в руках, и, поднявшись со всей силы, ударил её по смуглому затылку. Второй мигрант, бросился бежать. Затылок попытался подняться, но Ян ударил его битой по голове. А потом ещё, и ещё… Марта закричала, и капли крови осыпали её лицо. А Ян бил, и бил, по его по голове, пока не потерял силы. Тогда он выронил биту и устало опустился на пол. Марта выбралась из-под мигранта, и отползла к стене. Губы её тряслись, она сидела, обняв колени, и повторяла – ты животное, животное… – Ян потянулся к Марте – Нет! – Закричала она. – Не подходи! Ты животное, Ян. Животное.

Ян провёл несколько лет в тюрьме, а Марта в психиатрической лечебнице.

Клеменс Майер.

Клеменс Майер, уроженец Баварии выпускник философского факультета, спортсмен, неоднократный победитель, по стрельбе из винтовки, солдат удачи, воевал в Сирии, Ираке, Украине.

Она вышла из подвала. И замаячила, в прицеле снайперской винтовки, прижимая к груди небольшой свёрток. Указательный палец, коснулся холодного металла. – Тише, Клеменс, не спеши, посмотри, что она держит на руках? – Она обернулась, обходя лежащего мужчину, с ровным, аккуратным отверстием в затылке. – Что это? – Снова услышал Клеменс свой голос. – Ну, конечно, как я сразу не догадался, так заворачивают, только младенцев. – Женщина отвернулась от Клеменса, и её спина, закачалась в прицеле. – Спокойно, Клеменс, прямо между лопаток, чуть ниже, вот так… как говорят русские, одним выстрелом двух зайцев. Клеменс вдохнул, и замер, курок плавно утонул под пальцем, винтовка щёлкнула, и толкнула Клеменса в плечо. Женщина вздрогнула, качнулась, и медленно осела, прижимая к груди алеющий свёрток. – Отлично, Клеменс, а теперь домой.

Школа. Двое ВСУшников, играют в карты.

– Бей.

– Отвали…

– Тогда забирай…

– Пошёл ты.

Клеменс, тихо вошёл в класс, положил винтовку на стол.

– Чёрт, Клеменс, как ты так тихо двигаешься?

– Профессиональная привычка. – Он сел за учительский стол.

– Ты хоть стучи в следующий раз, а то, ведь я и пальнуть могу не глядя.

– Не успеешь. – Сказал Клеменс, и достал из-под стола, свой рюкзак.

– Как охота?

– Нормально.

– Сколько сегодня?

– Шесть с половиной.

– Что за половина?

– Шестая, женщина с младенцем.

– Семерых одним ударом. Прям как портняжка из сказки.

– Да. – Сказал Клеменс, занося в блокнот, цифру шесть с половиной.

– В следующий раз, возьми меня с собой, я тоже хочу поохотиться.

– Обязательно.

– Да! Заходили Британцы, приглашали тебя к себе, у них там сегодня попойка.

– Я не пью с Британскими свиньями.

– Отчего так? Не любишь Британцев?

– Нет.

– Брось, они такие же, как и ты, солдаты удачи. Разве вы не в одной лодке?

– Нет.

– Почему?

– Они убивают ради забавы.

– А ты?

– Ради идеи.

– Может тогда, выпьешь с нами? Мы тоже тут ради идеи.

– Вы тут, потому, что вас пригнали сюда, как скот, на убой.

– Слухай сюда… – Он потянулся за автоматом.

– Не нужно. – Сказал Клеменс, направив винтовку на ВСУшника. – Хочешь попасть в мой блокнот?

– Ладно. Всё. Не хочешь пить, не надо. – К напарнику. – Давай сдавай. – Берёт карты. – Козырей, сука, как х…м бей. – Клеменс кладёт винтовку. Убирает блокнот. – Странный, ты, какой, то. Клеменс – протянул ВСУшник – всё время один, молчишь, и имя у тебя непонятное.

– Обычное. – Сказал Клеменс.

– Оно, хоть, как то переводиться?

– Оно переводиться как милосердный.

– Классное имя для снайпера. Может ты, ещё скажешь, к кому ты тут проявляешь милосердие?

– Я проявляю милосердие к людям. – ВСУшники смеются.

– Насмешил. Ты тут, как и твои Британцы, ради денег. Мы же здесь, что бы спасти свою страну.

– Вы поэтому, грабите, и убиваете, свой народ?

– Ты бы следил за словами.

– Я, слежу за вашими мыслями. И могу сказать, что вы просто кучка грязных уголовников. Я же проявляю к людям милосердие. Я очищаю их от скверны, и отправляю к богу. Знаешь, что означает эта надпись – показывает на бляху ремня – «Gott mit uns» Она означает: « С нами бог» Такую же надпись, носил мой дед. Его звали Эрих, что означает правитель. Эрих Майер, в сорок третьем, он воевал в этих местах. Он, как и я нёс божественный свет, очищая эти земли от скверны. Но ему не повезло, он погиб. Он похоронен, где то здесь, и я найду его могилу, чего бы мне это не стоило.

– Почему ты решил, что он похоронен здесь?

– Чувствую. Я чувствую это стопами своих ног. Чувствую, что иду по его следам. Я ощущаю, что он, где-то рядом.

– Значит, ты приехал сюда ради могилы своего деда?

– Нет, я приехал, сюда, что бы закончить начатое, моим дедом дело. И когда я закончу его, когда я очищу от скверны, эту землю, и близлежащие земли, я построю тут дом, и привезу сюда своего сына.

– У тебя есть сын?

– Да, Ганс, он родился три месяца назад. И я должен позаботиться о том, что бы он занял, достойное место на этой земле.

– Что ж, это благородная идея, давай выпьем за неё, надеюсь, наши дома будут стоять рядом.

– Нет. Завтра у меня сложная работа.

– Что за работа?

– С их стороны появился снайпер, он объявил охоту на меня, я должен его опередить.

– Тогда я выпью за твою удачу. Русский снайпер, хорош, только когда сквозь дырку в его голове, можно увидеть, свою мечту.

Клеменс лёг на кровать, пружины скрипнули под ним, веки сошлись, пропуская тусклый свет, мерцавшей в табачном дыму лампы. – Этот русский снайпер, не так то, прост – думал Клеменс, прокручивая в голове прошедший день. – Где он может ждать меня завтра? На старом кладбище? У разрушенной церкви, или… или… чёрт знает, где ещё. Я должен выманить его. Мне понадобиться этот идиот, из ВСУ. Дам ему завтра винтовку, и положу его на самом видном месте, и тогда второй выстрел будет за мной. Веки потяжелели, и лампа погасла. Густая тьма окутала его. Она проникала всюду, пока, вдруг, откуда то изнутри, Клеменса, не стал литься странный свет, он выходил из груди, образуя, небольшое облако, облако, дрожало зеленоватым цветом, пока в нём не появилось лицо Ганса. Марта, жена Клеменса, прижимала Ганса к своей груди. Ганс надувая щёки, причмокивал, прижимаясь к груди Марты. Молоко брызгало, и лилось по счастливому лицу Ганса. Вдруг лицо Ганса и грудь Марты пропали, а на их месте, Клеменс увидел разрушенную церковь, черты её стали угрожающи, меняться, пока, наконец, церковь не превратилась в русского снайпера. Клеменс почувствовал под пальцем упругость спускового крючка. – Спокойно – услышал Клеменс свой голос – первый выстрел всегда за покойником. Второй за победителем. Нет! К чёрту! – Крикнул Клеменс. – Там Марта, с Гансом. – Церковь застыла, в прицеле Клеменса, Клеменс набрал в лёгкие воздуха, и замер, курок, утонул, под пальцем, винтовка вздрогнула, и из груди Марты, потекла кровь. Она залила Ганса, и он стал тонуть в ней.

Клеменс вскочил с кровати, тяжело дыша. В классе все спали. Пьяный ВСУшник, плакал, и звал во сне свою мать. Клеменс, снова лёг и закрыл глаза. Ветер прошелестел, листвой старого дуба. Жёлудь сорвался с ветки и полетел на землю. Он упал, на землю и пустил росток, скоро росток стал деревом, вдруг дерево стало сохнуть и превратилось в старика с распростёртыми объятиями. Старик стоял и смотрел на Клеменса, глазами маленького Ганса. Он был похож на тот железный крест, что хранился в бабушкиной шкатулке, как единственная память, оставшаяся от дедушки. – Дедушка – Сказал Клеменс – я нашёл тебя. – Дедушка, раскрыл свои руки для объятий, Клеменс обнял его, но подул ветер, и дедушка обратился в прах, разлетающийся, по земле.

Клеменс. Проснулся. На часах было четыре утра. Он встал и толкнул ВСУшника.

– Вставай.

– Куды?

– Возьму тебя с собой на охоту. Сделаю из тебя классного снайпера. Мне давно нужен был надёжный напарник.

ВСУшник встал, они собрались и вышли в предрассветную муть.

Клеменс шёл тихо, и ровно. ВСУшник дрожал от холода и похмелья. Он уже не был похож на вчерашнего, вояку, хмель сошёл с него, и теперь он больше смахивал, на бездомную, продрогшую скотину, которая медленно плетётся, не осознавая ещё, что её ведут на убой. Клеменсу, стало противно, он шёл молча, поодаль, стараясь не запачкаться об это подобие человека.

На место пришли ещё до рассвета. Клеменс определил лёжку ВСУшнику. – Здесь твоё место. Будешь контролировать дорогу к церкви. Бей каждого, кто появиться в зоне твоего выстрела. Я буду у церкви, удачной охоты – Клеменс, не пошёл к церкви, он занял позицию, с которой просматривалось всё пространство в районе церкви, кладбища и ВСУшника. – Клеменс, лёг и прикусил зубами, тонкий зелёный стебелёк, сок брызнул Клеменсу, на язык. – Чудная трава, – подумал Клеменс – эта земля стоит, того, что бы положить в неё тысячи, таких как этот ВСУшник, она от этого будет только плодородней. – Солнце медленно поднималось из-за горизонта, освещая обгорелые стены разрушенной церкви. Оно прошлось лучами, по серебряному кресту, накренившемуся от взрыва. Осветило спину ВСУшника, перебралось через овраг, И высветило на окраине старого кладбища, чёрный железный крест. – Где же ты – думал Клеменс, всматриваясь в обгорелые стены, церкви. Может быть, ты не пришёл? Нет, ты здесь, я чувствую тебя. Я знаю, что ты тут. Просто ты ждёшь, ждёшь, когда устану ждать я. Но у меня много терпения, я долго ждал этого часа. Я ждал его с сорок третьего года, и я знаю, что последний выстрел будет за мной.

Солнце поднялось над церковью и застыло, словно затаило дыхание пред выстрелом. Листья на деревьях потемнели, ВСУшника разморило, он лежал в густой траве, лениво отгоняя от себя жужжащую у носа муху. Вдруг, в тишине полуденного дня, звякнул колокольчик. ВСУшник отмахнулся от мухи и посмотрел на дорогу. Колокольчик снова звякнул, и на дорогу, из лесу, медленно вышла корова. Она остановилась, и оглянулась, потом качнулась, и снова, прозвенев колокольчиком, пошла по дороге. ВСУшник поймал её в прицел, и нажал на курок. Корова промычала и завалилась на бок. ВСУшник поднял большой палец над травой, но пуля, вылетевшая из-за обугленной стены церкви, уложила ВСУшниика в траву. – Вот он – вспыхнуло в сознании Клеменса. Он нажал на курок, винтовка вздрогнула, облако пыли поднялось над стеной церкви. – Есть! – Выдохнул Клеменс. Вдруг, с другой стороны, пуля ударила Клеменся в бок. Она ударила с такой силой, что его откинуло, и он скатился в овраг. – Двое! – Застонал Клеменс – oh mein gott. Их двое! Двое!

Клеменс лежал на дне оврага, в густой, сочной траве, а прямо над ним, в солнечных лучах сверкал чёрный железный крест. Клеменс смотрел на него, пока крест не превратился в дедушку. – Дедушка. – Прохрипел Клеменс, и пополз к нему. Он цеплялся за зелёные ростки, за коричневые корни, проступавшие из земли, Клеменс тянулся к стоящему на самом краю оврага, кресту, пока не добрался до него.

Чёрный, железный крест, с небольшой стальной табличкой

Лейтенант третьего стрелкового взвода

Эрих Майер 1922-1943г.

Сознание Клеменса, вспыхнуло, и погрузилось во тьму.

Агония.

Повелитель.

Верный слуга.

Супруга повелителя.

Военачальник.

Эскулап.

Начальник тайной канцелярии. – Человек без лица.

Правитель стоит у окна, своего дворца. Он стар. Внизу, в долине раскинулся огромный город, за окном ночь, но улицы города освещены, и заполнены народом. Правитель, не отрываясь от окна говорит.

Повелитель. Что там внизу? Почему они не спят. – Верный слуга, склоняя голову, отвечает.

Верный слуга. Они чувствуют слабость, мой повелитель.

Повелитель. Слабость?

Верный слуга. Да мой повелитель. Они думают, что сила не способна больше управлять миром.

Повелитель. Они так думают?

Верный слуга. Да мой повелитель.

Повелитель. И ты говоришь мне это в лицо, значит, ты тоже так думаешь?

Верный слуга. Нет, мой повелитель. Я всего лишь, продолжение ваших глаз и ушей. А разве глаза и уши могут лгать своему господину?

Повелитель. Могут. Если старость накрывает их своей пеленой.

Верный слуга. Тогда прикажите своим воинам, бросить глаза и уши стервятникам, пусть они послужат пищей, голодным птицам.

Повелитель. Я верю тебе, ты единственный кому я могу тут доверять. Говори, говори всё, что думает мой народ.

Верный слуга. О, великий правитель, люди больше не верят в твоё могущество. Они думают, что ты обманываешь их. Они не считают тебя больше бога избранным.

Повелитель. Много таких?

Верный слуга. Да, мой повелитель. Базары переполнены скверными слухами о тебе. Люди шепчутся всюду, где встречаются. А некоторые даже говорят это вслух, не боясь наказания.

Повелитель. А что говорят мои верные сторожевые псы?

Верный слуга. Среди них, тоже разброд и шатание. Они считают, что ты, не так силён как раньше. Они больше не чувствуют силу твоей десницы. Они начинают грызться между собой, пытаясь отхватить лакомый кусок.

Повелитель. Это результат продажности моих вассалов. Они забыли, кто их хозяин. Но я напомню, им это. Я смогу… – он замолчал, глядя на разноцветные огни внизу.

Верный слуга. Да мой повелитель.

Повелитель. Кто здесь? – Он стал осматриваться, словно не видит никого вокруг.

Верный слуга. Я мой повелитель, ваш верный слуга.

Повелитель. Хорошо. Скажи, остались ли ещё те, кто верит в моё могущество.

Верный слуга. Да, но их единицы.

Повелитель. Собери всех. – Даёт ему порошок. – Ночью, пусть добавят это в колодцы на площадях. А на базарах пустят слух, что боги разгневались на народ, и послали им своё наказание. Они будут умирать, до тех пор, пока снова не поклоняться своему правителю.

Верный слуга. Я сделаю, всё как вы сказали. – Принимает порошок.

Повелитель. Позови ко мне, начальника тайной канцелярии.

Верный слуга. Слушаюсь, мой повелитель. – Уходит.

Правитель, всматривается в огни города. В углу сидит старуха, и плетёт сеть.

Правитель. Я потратил на них всю свою жизнь. И что получаю, взамен, упрёки, ненависть, обвинения во всех смертных грехах. Они забыли, с чьей руки кормились, все эти годы. Кто наполнял их кошельки золотом, а их гаремы наложницами. Кто приводил, для них рабов, с чужеземных стран. Кто являлся основой миропорядка, благодаря которому росло их благосостояние. Кто? – Он смотрит на старуху. – Старуха качает головой. – Никто не смеет так обращаться со своим повелителем. Я накажу их. Я посею вражду между ними. Они будут рвать друг друга на куски, я…

Входит начальник тайной канцелярии.

Начальник тайной канцелярии. Разрешите, мой повелитель?

Правитель. Кто, здесь?

Начальник тайной канцелярии. – Повелитель всматривается в начальника тайной канцелярии.

Правитель. Где твоё лицо?

Начальник тайной канцелярии. Мне не положено иметь своё лицо.

Правитель. Говори, я слушаю тебя.

Начальник тайной канцелярии. Ваши вассалы, мой повелитель, считают, что вы не можете больше управлять страной. Некоторые поговаривают, о мятеже.

Повелитель. Тебе известны имена?

Начальник тайной канцелярии. Да, мой повелитель.

Повелитель. Список. – Ему подают список. Он смотрит. Потом отдаёт его назад. – Мне нужно, что бы они рвали друг друга на куски.

Начальник тайной канцелярии. Сегодня ночью, вырежут их женщин и детей, а улики будут говорить о вине и тех и других.

Повелитель. Прекрасно. Сделай всё как сказал, и моя милость не обойдёт тебя стороной.

Начальник тайной канцелярии уходит. Повелитель поворачивается к старухе. Сеть, которую она плетёт становиться больше.

Повелитель. Я должен наказать их, они забыли кто их повелитель. – Старуха молчит. – Или ты считаешь иначе? Если так, убирайся, а не то я прикажу выпустить твои кишки, и украсить ими, городскую площадь. – Старуха смотрит на повелителя, и плетёт сеть.

Входит супруга повелителя.

Супруга. Что ты кричишь? Что случилось? Ты не здоров?

Повелитель. И ты туда же, я прекрасно себя чувствую. Я полон сил, и энергии. Я готов весь мир, бросить к своим ногам.

Супруга. Ты вечно на коне, тебя никому ещё не удавалось выбить из седла. Однако, уже, время пить наше лекарство.

Повелитель. К чёрту лекарство, оно мне больше не нужно. Отдай его старой перечнице. – Указывает на старуху.

Супруга. Кому?

Повелитель. Старухе, вон она в углу. – Она смотрит в пустой угол.

Супруга. Хорошо, мой повелитель. Я сделаю, как вы сказали. – Идёт в угол и оставляет там лекарство. – Позвольте пригласить вашего доктора, он давно уже ждёт аудиенции.

Повелитель. Он надоел, со своими микстурами. Всё, что он может, это набивать свои карманы моим золотом. Вот возьму, и прикажу залить в его глотку, всё то золото, что он заработал, на мне, за последние десять лет.

Супруга. Дорогой, если ты так щедро будешь платить эскулапам, то в нашем государстве очень скоро не останется ни одного лекаря.

Повелитель. Мне не нужны больше эти шарлатаны. Я великий правитель, а великие правители, не подвержены никаким заболеваниям.

Супруга. Да, мой король, и всё-таки, позволь, ему войти, его беседа позабавит тебя, отвлечёт от тяжёлых мыслей.

Повелитель. Хорошо. Пусть войдёт, но если мне с ним станет скучно, я щедро заплачу ему за этот визит.

Супруга уходит. Входит эскулап.

Эскулап. Да здравствует мой повелитель. – Кланяется.

Повелитель. Твой повелитель всегда здравствует. И не нуждается в твоих услугах.

Эскулап. Я счастлив, что мой повелитель не нуждается в моих услугах.

Повелитель. Не лги мне, ты не любишь здоровых людей. Они лишают тебя денег. И если в мире не будет болезней, ты умрёшь от голода.

Эскулап. Мир не останется без недугов, мой повелитель, поскольку сам мир является недугом. Но в случае с моим повелителем, я готов умереть от голода, только бы вы всегда здравствовали.

Повелитель. Какая тонкая лесть. Хорошо. Попробуй исцелить её? – Показывает на старуху. Лекарь смотрит в пустой угол.

Эскулап. Простите, я плохо вижу в темноте, кого мне нужно там исцелить?

Повелитель. Старуху, она сидит в углу. Подойди поближе. – Подходит.

Эскулап. Да, действительно, старуха… и, по всей видимости, очень стара.

Повелитель. Думаю, она намного старше этого мира.

Эскулап. Простите. – Обращается к старухе. – Разрешите вас осмотреть. – Осматривает старуху, потом возвращается к повелителю. – Увы, мой повелитель, её болезнь не поддаётся лечению.

Повелитель. Что это за болезнь.

Эскулап. Старость, мой повелитель.

Повелитель. Старость. Ненавижу, старость. Убирайся, я не хочу тебя больше видеть.

Эскулап уходит. Повелитель смотрит на город, в городе начинаются пожары, дома вспыхивают один за другим. Толпы людей спасаются бегством, но их настигают всадники в чёрном, и поражают саблями.

Входит военачальник.

Военачальник. Мой повелитель. В городе резня. Ваши вассалы сцепились друг с другом, если не остановить их сейчас, они все погибнут.

Повелитель. Окружите город, и не дайте никому вмешаться в эту резню.

Военачальник. Это всё, что мой повелитель велит мне исполнить?

Повелитель. Да. – Военачальник уходит. – Постой, зажгите, побольше зданий, пусть осветят город как днём, я хочу видеть всё своими глазами.

Военачальник. Да будет так, мой повелитель. – Уходит.

Повелитель. Вот так. – К старухе. – Теперь нам будет хорошо видно как мятежники, рвут друг другу глотки. – Старуха молчит. – Я знаю. Что ты думаешь, обо всём этом, но это мой долг. Долг правителя. Эти люди, там внизу, слишком алчны, что бы понять, насколько хрупок порядок, установленный, нашими предками. Их интересует только нажива, и за неё они готовы всё разрушить.

Если не привести их в чувства, не показать, в чьей руке, находятся их жизни, они растопчут всё, на чём держится наш мир.

Да в таком деле не обойтись без крови. Но кровопускание, как говорит мой эскулап, вынужденная мера. Благодаря ей организм очиститься от всего наносного, и задышит полной, и здоровой грудью. – Старуха смотрит на повелителя, и продолжает плести сеть. Город пылает сильнее. – К утру, всё будет кончено.

Повелитель смотрит на город. Входит его супруга, эскулап, верный слуга, военачальник, и начальник тайной канцелярии. Шепчутся.

Эскулап. В городе бушует неизвестная болезнь. Люди мрут как насекомые. Она не щадит ни чернь, ни господ, перед ней все едины.

Супруга. Неужели мы все обречены?

Эскулап. Боюсь, что так.

Супруга. И даже я?

Эскулап. Все.

Военачальник. Вассалы убивают друг друга на улицах города. А он – показывает на повелителя – приказал не вмешиваться в бойню.

Супруга. Всё рушится, складывается как карточный дом, а он, стоит и смотрит в окно. Почему, почему он ничего не предпринимает?! Быть может вы – обращается к начальнику тайной канцелярии – прольёте свет?

Начальник тайной канцелярии. Таков приказ.

Супруга. Таков приказ?! И это всё?

Начальник тайной канцелярии. Я большего сказать вам не могу.

Супруга. – К верному слуге. – А вы, вы знаете его так близко, как даже я не смею подходить. Он другом называл вас…

Военачальник. Если только дружба, ему известна…

Верный слуга. Он напуган.

Все. Напуган?!

Верный слуга. Как дерево отжившее свой срок, теряет силу, истощая ветви, так он один стоит в пустыни, и чувствует корнями, как жизнь водой, уходит вглубь земли. Не оставляя влаги для него. И все вокруг теряют страх свой перед ним. От лесоруба, с острым топором, до мелкого ничтожного термита, что норовит, сточить его упрямый ствол. Он защищается, неся погибель миру, он жизнь свою пытается продлить.

Супруга. Продлить…

Верный слуга. Он дал мне порошок, что смерть несёт через болезни, его я высыпал в колодцы. Вода отравлена, и там и тут, земля сосудами своими, отраву разогнала по земле. Мы все обречены.

Супруга. Не верю я тебе. То боги наказали безрассудных, а праведные выживут, и будут царствовать, вовеки.

Эскулап. Нам, нужно, что-то делать, он безумен, он с ведьмой говорит, в своём воображении. – Смотрят на повелителя. Он разговаривает с пустым местом.

Военачальник. Пусть ласка женская послужит нам на благо. – К супруге. – Вы женщина, и верная жена, своею лаской, нежным словом вернуть его вы сможете, всегда. Он вас послушает, размякнет, и даст приказ нам, кровь остановить.

Супруга. Что ж я попробую, когда-то я сумела увлечь его в расставленные сети, и продержать в них, много долгих лет.

Идёт к повелителю. Остальные скрываются в темноте.

Она двигается как кошка. Говорит, растягивая слова.

Супруга повелителя. Мой повелитель, слышишь, бьётся сердце, наполненное нежностью, моей. Горит огонь внутри неутолённый, и ищет ласк твоих мой гибкий стан.

Повелитель. Что может течь в лозе, давно отцветшей, на ней нет листьев, ягоды иссохли, нет сока в них, нет боле ничего, что к сладости любви взывать способно. К чему сухие стебли льнут к скале, в ней влаги нет, в ней лишь холодный камень, незнающий ни ласки не любви.

Супруга. Но так ли это?

Повелитель. Так, не сомневайся, и ласки свои брось, продрогшей осени они не украшают, одежды пёстрые осыпались давно. Лишь серый дождь унылый за окном, удел твой, до зимы, крепись.

Супруга. А если сердцу хочется любви.

Повелитель. То похоть, не любовь тебя тревожит, и если не уймёшься, то клянусь, клеймом железным выжгу я её. – Супруга уходит.

Супруга. Всё слышали, прогнили мои сети, теперь и пескаря со дна не зачерпнуть. – Уходит. И бросается со стены замка, в ров.

Военачальник. Я сам пойду к нему, я всё скажу как есть. – Идёт к повелителю. – Мой повелитель, осмелюсь доложить, что страшная зараза, косит твоих солдат. Ещё немного, от армии твоей не будет и следа.

Повелитель. Солдат, на то солдат, что б честно умереть. И ты иди, и выполни приказ, не то тебя как дезертира вздёрну, на собственных кишках, под барабанный бой.

Военачальник. Да будет так, я выполню приказ. – Уходит.

Эскулап. Желчный старик. Что ж я пойду, общаться с сумасшедшим, умею я, и дело поверну, как только с ним поговорю. – Идёт к повелителю. – Мой повелитель…

Повелитель. Разве звал тебя я?

Эскулап. Я врач ваш, долг мой перед вашим здоровьем, быть вечно на чеку, вся жизнь моя настроена на это.

Повелитель. Похвально рвение такое, награды царской требует оно. Стража. – Зовёт стражу, входит стража. – Возьмите лекаря сего, расплавьте золота по боле, наполните его, до подбородка. – Стража уводит эскулапа, за дверью слышны крики.

Верный слуга. Пойду к нему, ведь он совсем один. – Идёт к повелителю. – Мой повелитель.

Повелитель. – Кто там?

Верный слуга. Ваш верный раб.

Повелитель. Ты сделал, всё как я просил тебя?

Верный слуга. Я сделал всё, как надо.

Повелитель. Что думаешь, об этом. – Показывает на пылающий город.

Верный слуга. Мне жаль вас, мой король. Вам страшно умирать, агонию свою, продлить пытаетесь смертями.

Повелитель. Ты никогда не лжёшь, и в том твоё несчастье. – Вынимает нож, и вонзает его в верного слугу. – Не страшен, тот, кто лжёт, а страшен, тот, кто говорит вам правду.

Начальник тайной канцелярии. Что ж мой черёд, я знаю, что сказать, недаром я начальник тайной канцелярии. – К Повелителю. – Мой повелитель.

Повелитель. Где твоё лицо?

Начальник тайной канцелярии. Мне не положено по службе, иметь лицо.

Повелитель. Что ж, говори. Я слушаю тебя.

Начальник тайной канцелярии. Я выполнил приказ. Город, горит, мятежники мертвы. А вам я, вот, принёс воды с колодца. Выпейте её.

Повелитель. С базарной площади?

Начальник тайной канцелярии. Оттуда.

Повелитель. Стража.

Начальник тайной канцелярии. Нет больше никого. Есть только вы, и я. И славная вода. – Достаёт нож. – Я помогу, вам страх преодолеть, и получу в награду, лицо, и царство.

Повелитель пятится задом к углу. Старуха встаёт и накидывает на него сеть. Повелитель хватается за сердце и падает замертво.

Трава.

Дорога свернула к оврагу, прошла вдоль клеверного поля, и пропала в густой зелёной траве.

– Дальше дороги нет. – Сказал Андрей, вылезая из машины.

– И что теперь делать? – Спросила Лара глядя на бесконечное море зелёной травы.

– Не знаю. Заночуем здесь. На обратную дорогу нам всё равно не хватит горючки. А завтра попробуем разобраться. Может появиться сеть. – Он посмотрел на телефон.

– А если нет?

– На этот случай у нас есть карта. – Сказал Андрей, разворачивая, исчерченный лоскут бумаги. – Вот только дорога, которая есть на карте, отсутствует на земле.

– А мы не можем поехать по полю?

– Куда? Ты, где ни-будь, видишь его конец?

– Нет.

– Вот и я о том же, такое ощущение, что оно бесконечно.

– Оно словно бескрайней океан. Разве бывают такие поля?

– Чего только не бывает.

– У меня странное предчувствие, – сказала Лара, вглядываясь в тёмно-зелёный океан. – А если мир технологий, с его, пространством, заполненным пластиком и железобетоном, тут заканчивается?

– Придержи свою фантазию.

– Нет, правда, смотри. Вот тут дорога есть, а здесь уже нет. Как обрезали.

– Ерунда. – Сказал Андрей и бросил на траву два спальника – Разворачивай.

– Сколько мы с тобой, уже, вместе?

– Семь или восемь лет, а что?

– Ничего. Девять лет, и за девять лет я настолько тебе надоела, что ты перестал меня слышать.

– Я слышу тебя, просто сейчас я готовлю наш ночлег, и мне не до твоих рассуждений.

– Да, тебе всегда было не до моих рассуждений.

– Только не начинай.

– Хорошо, я не буду. – Она расстелила спальники и отвернулась от него.

– Если завтра не найдём дорогу, то… – Он посмотрел на Лару. – Ты слышишь меня?

– Слышу.

– Не похоже.

– На что?

– На то, что ты вообще слушаешь, что я говорю.

– Ты сказал: «Если завтра не найдём дорогу, то…»

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Ничего.

– Тебе наплевать?

– Нет.

– Тогда почему ты так реагируешь?

– Как?

– Безразлично.

– А что я должна, выразить бурную эмоцию, по этому поводу?

– Нет, но…

– Я реагирую, так как реагирую, если тебе не нравиться, то… Она замолчала и посмотрела на траву.

– Что, то?

– Ничего. – Она погладила траву рукой. – Странная трава.

– В смысле?

– Когда мы только подъехали, она была далеко от автомобиля.

– А теперь?

– Теперь она прямо у колёс. – Андрей посмотрел на траву, и автомобиль.

– Нет, тебе просто показалось. Трава не может так быстро расти.

– Не может, а эта растёт.

– Опять ты со своими фантазиями.

– Может быть и с фантазиями. В любом случае, это лучше чем, твёрдая уверенность в том, о чём не имеешь ни малейшего представления.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего.

– Намекаешь на то, что я ни в чём не разбираюсь?

– Давай спать.

– Нет, уж, начала разговор, давай его закончим.

– Я его уже закончила.

– Ты закончила, где тебе удобно, а я хочу закончить там, где он должен закончиться.

– А где он должен закончиться?

– Не знаю, но не здесь.

– Я хочу спать.

– Удобный повод закончить разговор. – Лара молчит. – Хорошо, давай спать.

Какое то время лежат молча. Потом Лара заговаривает.

– Всё-таки странная трава. Такое ощущение, будто она двигается.

– Это ветерок, колышет её.

– Нет никакого ветерка, тишина стоит.

– Значит это трава, тянет свои страшные щупальца, к нашим сердцам.

– Давай уедем отсюда.

– Куда?

– Вернёмся назад.

– У нас нет бензина на обратную дорогу.

– Тогда будем ехать, пока не кончится бензин, а там разберёмся.

– Давай спать, а то с твоими страхами, я завтра буду как сомнамбула.

– Я не могу спать.

– Иди ко мне. – Она подвигается к нему, он обнимает её, и они засыпают.

На небе появляется луна. Она освещает спящих людей, жёлтым, бледноватым светом. Трава качается и тянет свои ростки, к холодным, лунным лучам.

Зелёные стебельки устремляются к спящим. Они опутывают, их, проникают в нос, рот, заполняют тела, разрастаясь внутри, проникают в голову, превращая их в растения.

Хватаясь за ускользающее сознание, Лара, пытается освободиться от упругих стеблей. Она рвётся, из зелёного плена, но стебли крепко стягивают её тело. Тогда Лара начинает кричать. Андрей бьёт её по щекам, она просыпается, сбрасывая с себя траву.

– Что с тобой? – Андрей смотрит на Лару. – Плохой сон?

Лара приходит в себя, молочное небо разливается над пробуждающейся степью. Тонкие стебли травы, тихо качаются на свежем, утреннем, ветерке. – Всё в порядке? Проснулась?

– Да. Дурной сон.

– Ты меня напугала.

– Который теперь час?

– Шестой.

– Холодно.

– Выйдет солнце будет жарко.

– У нас осталось кофе?

– Сейчас принесу термос. – Андрей встаёт и идёт к автомобилю. – Что за чёрт?

– Что случилось?

– Трава, она повсюду. – Лара встаёт и смотрит вокруг.

– А где дорога?

– Её нет.

– Как нет?!

– Так, нет.

– И что теперь делать?

– Не знаю. – Смотрит телефон. – Сети тоже нет.

– Мы погибнем?

– Нет! Собирай спальники, поедем по полю.

– Куда?

– Туда. Или туда, какая теперь разница.

Они собрались, двигатель застрекотал, машина задрожала мелкой дрожью, и покатилась по кочкам, притаившимися, под зелёным ковром.

Я хочу думать.

Жёлтые колосья, качались на ветру. Они словно золотые волны, бежали по полю и разбивались, о чёрную вспаханную землю.

– Добрый урожай. – Сказал Старик, освобождая зёрна от шелухи, и кладя их себе в рот. – Добрый, очень добрый урожай.

– Сколько здесь? – Спросил мальчишка.

– Много.

– Они всё заберут?

– Всё.

– Зачем им столько?

– Они делают из него, топливо, для своих машин.

– А зачем им машины?

– Что бы делать оружие, много оружия.

– Зачем им много оружия?

– Что бы убивать.

– Они любят убивать?

– Они живут ради того, что бы убивать.

– Они всех убивают?

– Всех, кто не может больше обслуживать их машины.

– А тебя, тебя тоже убьют?

– Да, когда я не смогу больше растить зерно, для их машин.

– А меня?

– Пока ты будешь растить зерно, для их машин, тебя не тронут.

– А потом?

– Думай о том, что бы растить зерно, как можно дольше.

– Но я не хочу думать об этом. Я хочу думать о том, как лишить их машины топлива.

– Выбрось это из головы, не то…

– Не то, что?

– Лучше тебе об этом не думать.

– Я хочу думать.

– Ты ещё молод, и не ценишь жизнь.

– Что такое жизнь?

– Жизнь, это бесценный дар. Дар, который нужно беречь.

– Как?

– Растить зерно как можно дольше.

– Я не хочу.

– Ложись спать, хватит молоть ерунду.

Старик уснул. Ночью его разбудил жар и треск, идущий от поля. Старик открыл глаза. Всё поле полыхало огнём. Мальчишки рядом не было.

***

Словно семена растения, людей разносило по вселенной, в блестящих металлических коконах. Одни из них падали на мёртвые камни астероидов, и разрушались там. Другие превращались в вечные спутники, а некоторые добирались до планеты пригодной для человеческого существования.

Тогда коконы раскрывались, и люди выходили из них. Первое время им было страшно, и грустно на новой планете. Но вскоре потребность, в обустройстве отвлекала их от тоски. И тогда жизнь закипала, вокруг.

Сколько их высадилось на эту планету, никто не знал. Коконы разбросало по всей планете. И связи между ними не было. Один из коконов упал на каменистое плато. Люк открылся. И оттуда вышли люди. Они с тоской смотрели на безжизненное плато, и задавали только один вопрос – Что теперь с нами будет?

Ночь они провели, у кокона, а утром когда плато осветили утренние лучи, люди увидели, что плато представляет собой высокую отвесную скалу, одиноко торчащую, среди множества других таких же скал, находящихся далеко друг от друга. Внизу, тянулись тонкие нити рек, зелёные луга, и леса. Всё это благолепие было не досягаемо для людей.

– Мы здесь как боги на олимпе – грустно сказал пожилой мужчина и бросил вниз камень. Камень понёсся птицей сложившей крылья, и исчез в облаках.

–На какое то время нам хватит воды и еды – сказал другой мужчина – а потом… – он не договорил.

– Потом, мы умрём? – Спросил молодой парень.

– Потом, что ни будь, образуется – ответил пожилой мужчина

– Что образуется?! – Сказал мужчина. – Приди в себя!

– Мы не разбились, а это, что-то да значит. – Ответил пожилой мужчина.

– Это значит, что мы умрём мучительной смертью. – Сказал другой мужчина.

– Не говори глупостей. – Ответил пожилой мужчина.

– Прекратите этот глупый спор. Просто скажите мне, мы не умрём? – Спросила женщина с ребёнком. – Вы, мужчины, вы должны сказать мне, что мы будем жить.

–Будем, но не долго. – Ответил мужчина.

– Этот ответ меня не устраивает. Мне нужно знать наверняка.

– Займись завтраком, накорми ребёнка, и не думай о смерти. – Сказал пожилой мужчина.

– Зачем ты врёшь ей? Лучше горькая, правда, чем сладкая ложь. – Сказал другой мужчина.

– А какой правде и лжи ты говоришь? Правда в том, что её ребёнок голоден, и она должна позаботиться о его завтраке. Лож, то, что мы скоро умрём. Ведь никто из нас не знает, день и час нашей смерти. А потому, давайте займёмся делом. Посмотрим, что у нас есть. Осмотрите капсулу, я хочу знать, что мы можем сделать. – Сказал пожилой мужчина.

– Парашют капсулы почти целый. – Отозвался молодой человек. – Я могу соорудить из него нечто вроде летающего крыла. На земле я занимался этим.

– Прекрасно. Делай то, что считаешь нужным. Мы все в твоём распоряжении.

К вечеру крыло было готово.

– Утром молодой человек спустил их всех вниз.

Выбор.

Вывеска над входом в бар.

Это место предназначено, только для людей.

Вход инопланетянам, воспрещён!

Бар был наполнен людьми. В основной своей массе это были мужчины, местные фермеры, городские служащие, и рабочие. Все они были вооружены, металлическими прутами. У некоторых было огнестрельное оружие.

Разгорячённые алкоголем, они жарко спорили. Атмосфера была, накалена и пропитана ненавистью. Слово взял Той бывший полицейский, крупный мужчина, с бородой и винтовкой. Он подошёл к стойке, и, повернувшись к людям, поднял руку. Гул смолк.

– Я буду говорить. – Сказал Той, и окинул взглядом публику. – Вы все меня хорошо знаете. – В зале одобрительно загудели. – И не дадите соврать. А если я совру вам, пусть любой из вас тут же спустит курок. – Зал снова одобрительно загудел.

Все мы хорошо знаем, что с тех пор как в нашем округе, появился инопланетный анклав, этот рассадник преступности, не излечимых заболеваний и прочей мерзости. Мы перестали спокойно спать по ночам. Мы боимся отпускать наших детей на улицу. Чуть ли не каждый месяц, в отношении наших с вами братьев и сестёр совершаются страшные преступления. И сегодня случилось одно из них. Четверо из наших братьев, были зверски убиты. Мы все с вами знаем, кто это сделал. – Знаем. – Загудела толпа. – И потому я обращаюсь к вам. Братья, настало время покончить с этим. – Разве полиция не занимается этим? – Спросили из толпы.

– Занимается, но что это даст? Они арестуют одного двоих. А завтра на их место придут другие, и мы снова начнём терять своих близких. Я считаю, что пора положить этому конец. – Пора. – Согласилась толпа. – Но как?

– Мы должны ударить по их семени. Женщины и дети станут нашей законной целью. Мы войдём в анклав, пока их мужчины заняты на работах, и вырежем всех женщин и детей, а так же тех, кто окажет сопротивление. Мы пробьём брешь в их самопроизводстве. Остальное дело времени.

Полиция не может этого сделать, но мы граждане своего округа, можем положить этому конец. И так, кто со мной – он передёрнул затвор на своей винтовке – поднимите своё оружие. – Лес винтовок и железных прутьев вырос вокруг него. – А ты учитель – он обратился к человеку в очках – почему не поднял оружие?

– У меня его нет.

– Пошли с нами, я дам тебе винтовку.

– Нет.

– Почему?

– Я не считаю женщин и детей, виновными в совершённых преступлениях.

– Ты хочешь сказать, что я лгу?!

– Нет.

– Я вот этими руками, собирал по частям семью Рода, разорванную в клочки, инопланетными выродками, а ты не считаешь их виновными?!

– Я не считаю виновными женщин и детей.

– Я понимаю, что ты работаешь в анклаве, и учишь их выблюдков. Но не стоит обманываться на их счёт. Сегодня, они слушают твои нравоучения, а завтра вырежут твоё сердце, и зажарят на огне, поверь мне, это так и будет.

– Это так будет, только если мы, не перестанем сами уничтожать их. Мы загнали их в резервацию, и делаем всё, что бы их жизнь была невыносимой.

– По-твоему, это моя вина в том, что они сделали с семьёй Рода?!

– Нет, Той, я не виню в этом тебя. Я просто хочу обратить ваше внимание на нашу историю. Если вы найдёте в себе смелость, и загляните в наше прошлое, то вы увидите там много того, что перевернёт ваше сознание.

– Что ты хочешь нам рассказать? То как они прибыли на нашу планету и попросили убежища? Мы благосклонно приняли их, а они расплодились и стали расползаться? Захватывая наши территории?

– Нет, Той, я хочу рассказать, как мы загнали их в пустыню, огородили высоким забором, и стали ждать пока они не умрут там, от нищеты, в которую мы их завели.

– По-твоему, это мы виноваты в том, что они живут как животные?!

– Если кто ни будь, Той, огородит твой дом высоким забором, и не позволит тебе выходить за его пределы, то, как ты думаешь во что превратиться жизнь твоей семьи, через пару месяцев, я уже не говорю о годах.

– Сдаётся мне, что кто-то тут, хочет гибели нашего народа, ради спасения горстки инопланетных выродков.

– Я хочу лишь справедливого отношения к ним.

– Самое справедливое отношение, которого они заслуживают, это полное и безоговорочное уничтожение, их мерзкого семени. И кто не с нами, то против нас.

Выбирай. И клянусь своим домом, что если ты останешься с ними, я сам пушу тебе пулю в лоб.

Настала тишина. Той ждал, а вместе с ним, ждали три десятка, захмелевших от его речи мужчин.

– Хорошо – сказал учитель – я пойду с вами.

– Я рад, что ты сделал правильный выбор. Пойдёшь со мной, я буду приглядывать за тобой.

Небо над анклавом покрылось чёрным дымом. Выстрелы, и лязг металла смешались с криками. Реки крови потекли от каждого дома. Когда обезумевшая, толпа вошла в инопланетный анклав.

Иди за мной – крикнул Той учителю и выбил ногой дверь. Он вошёл в дом, и начал стрелять, в каждого кто попадался на его пути.

В одной из комнат, Той, увидел прячущийся, за кроватью, фиолетовый комок.

– Вот, он, инопланетный выблюдок – крикнул Той и бросил ребёнка к ногам учителя.

Перепуганный малыш, узнал учителя, и обнял его за ноги.

– Давай его сюда, я вышибу ему мозги.

– Постой, позволь сделать это мне.

– Что, вошёл во вкус? Пролитая кровь пьянит, похлеще виски. Держи. – Той бросил винтовку учителю. – Давай, учитель, возвращайся к своим.

Учитель щёлкнул затвором, и выстрелил, в Тоя. Той охнул и повалился на пол. Учитель подхватил малыша, и бросился бежать.

Анклав полыхал огнём.

Жребий.

– Вечер был чудным – диктовал записной книжке Винт

– Какого чёрта, ты несёшь эту чушь. – Выругался Бос, вглядываясь в небольшой экран на своём рукаве.

– Вечер был чудным, несмотря на скверный характер Боса точка. – Закончил Винт. – Когда ни-будь, люди прочтут эту чушь, и поставят мне памятник.

– Памятник глупости, если только они вообще, когда ни-будь прочтут твою чушь.

– Ты злишься от растерянности.

– А ты чудишь от глупости.

– Всё равно я люблю тебя.

– А я тебя ненавижу. Ненавижу, с того самого момента как согласился лететь с тобой на эту планету.

– Всё-таки она удивительна, согласись со мной.

– Мне больше по душе старушка земля, а тут ничего нет, она словно огромный отполированный, бильярдный шар. Стоило лететь, чёрт знает куда, что бы оказаться на бильярдном шаре.

– Я бы согласился лететь ещё дальше, если бы мне сказали, что меня ждёт такая чудесная планета, а зачем ты согласился лететь сюда?

– Деньги, никогда бы, не оторвал свою задницу от земли, если б не круглая сумма, что мне предложили за этот полёт. – Он посмотрел на небо. – Плакали теперь мои денежки. Одно успокаивает, когда я буду подыхать на этой планете, я буду знать, что подыхаю миллионером.

– Я никогда не поверю, что ты полетел сюда, только, из-за денег.

– Это потому, что ты чудик, я не говорю, идиот, только потому, что ни хочу злить тебя. Впрочем, назови я тебя идиотом, ты бы всё равно, не разозлился.

– Да, в лучшем случае меня бы это позабавило, в худшем я бы взгрустнул, но ненадолго.

Бос всмотрелся в экран.

– Есть сигнал.

– Что там? – Спросил Винт.

– Спасательная капсула б-332.

– 332? Но ведь она одноместная.

– Что делать, она единственная уцелела после взрыва. Она будет тут через полчаса.

– Полчаса. А потом, один из нас, улетит на землю, а другой должен будет остаться тут навсегда.

– Да, Боливар не вынесет двоих. – Бос посмотрел на Винта и сжал рукоятку пистолета в своём кармане.

Они замолчали. Звёзды чужой галактики холодно мерцали над ними.

– Только теперь – снова начал диктовать Винт – я ощутил ту пропасть, что пролегла между нами, и землёй. Только теперь…

– Заткнись! Надоел.

– Хорошо, не злись.

– Я не злюсь, просто мне надоело слушать весь этот бред.

– Как скажешь, но мне нужно закончить свою мысль.

– Твои мысли, просто, чёртово дерьмо.

– Я отойду подальше, что бы, не раздражать тебя.

– Только не надо тыкать в меня своим великодушием – Винт, молча отходит от Боса – можешь не возвращаться сюда.

– Если я не вернусь, тебе будет одиноко.

Бос не ответил, он пнул ногой круглый камень, и выругался. – Чёрт меня понёс на эту планету. Да ещё с таким идиотом как, Винт. Ей богу, лучше б я остался дома, и узнал бы о пропавшей экспедиции из новостей. Так нет, же эта поганая жажда наживы, схватила меня за горло, вытянула из тёплого кресла, и закинула, на эту трижды проклятую планету.

– Эта поганая, жажда наживы, вынула тебя из кокона, и подарила тебе крылья.

– Какие крылья!? Она обрекла меня на мучительную смерть на голых, как задница мёртвой шлюхи, камнях. Но я не сдамся просто так, я вцеплюсь смерти, в самую глотку, я вырву её глаз, выбью зубы, и переломаю конечности, прежде чем она, одолеет меня.

– Мне всегда нравилась твоя жажда жизни. Она не позволяет мне падать духом, даже в самых безвыходных ситуациях.

– Что ты можешь понимать в жажде к жизни? Ты живёшь иллюзиями. Ты не способен адекватно оценить обстановку. Я до сих пор не понимаю, зачем со мной отправили такого идиота как ты. И почему я, всё время, должен нянчиться с тобой?!

– Не волнуйся, Бос, я уже сам хожу на горшок, и мне не нужно подвязывать салфетку во время обеда.

– Да?! А покидая гибнущий корабль, ты догадался захватить с собой оружие? – Бос, снова сжал рукоятку пистолета в своём кармане.

– Нет, мне нужно было успеть заскочить в лабораторию.

– В лабораторию?! Зачем?

– Вот – Винт, полез в карман.

– Руки! – Сказал Бос, и направил дуло пистолета, на Винта.

– Это просто пакет. – Винт медленно достал из кармана маленький пакет.

– Что это за дрянь?

– Рlanta celeriter crescens – быстро развивающееся растение. Мы вывили его специально для освоения новых планет. Оно способно – Винт высыпал на ладонь десятка два маленьких семян – дать росток, и вырасти до поры цветения за двадцать четыре часа. Притом, даже на камнях. Только представь себе, во что превратиться эта планета, через несколько месяцев. А что здесь будет, когда сюда прилетит следующая экспедиция?! – Винт аккуратно разложил семена в каменистые трещины планеты, и полил их из фляги. – Их достаточно, просто полить, и они начинают пробуждаться к жизни. А знаешь, почему это происходит? Потому, что когда умирает тело зерна, освобождается его дух, и рождает новую жизнь. И этот процесс бесконечен. Вот возьми, это семя, я хочу, что бы ты сам дал ему жизнь.

– К чёрту, твои семена – Бос, толкнул руку Винта, и семя упало на холодный камень – сейчас прилетит капсула, и я уберусь отсюда, навсегда. А ты можешь оставаться тут и сажать свои растения сколько угодно.

Над головой вспыхнул свет, и капсула медленно опустилась рядом с людьми.

– Послушай меня – Винт двинулся к босу.

– Стоять! Или я пристрелю тебя.

– Я понимаю, что тебе страшно. И что тебе, во что бы то ни стало, хочется выжить, и я не препятствую тебе. Напротив, я хочу, что бы ты выжил. Я хочу, что бы ты добрался до земли. Я прошу тебя только об одном, доставь на землю мою записную книжку – он снял с руки браслет – здесь записи, наблюдения, мои научные изыскания, и немного литературных упражнений. Я понимаю, что они тебя раздражают, но доставь их на землю, считай это моей последней просьбой. – Винт протянул браслет. Бос взял его.

– А если я выброшу его?

– Нет, ты не сделаешь этого. Ты не такой плохой, каким хочешь казаться. Просто сейчас тебе страшно, и хочется выжить любой ценой. Но потом, когда ты окажешься в безопасности, ты по-другому оценишь то, что произошло с тобой. И кто знает, может быть тебе тогда будет страшнее, чем теперь.

– Я ничего не боюсь. Понял! – Бос ударил кулаком по обшивки капсулы, и сел на камень. – Хочешь заманить меня, в капкан совести, выбраться из которого я уже никогда не смогу. Нет. – Бос покачал головой. – Я не хочу заливать ромом свою совесть, так, что полезай ка ты в капсулу, а я останусь тут.

– Нет, Бос, там тебя ждут твои честно заработанные деньги, а всё моё находиться здесь, потому лети ты, а я останусь.

– В таком случае, пусть жребий решит, кто из нас заберётся в эту капсулу, и отправиться на землю. – Бос достал две зубочистки – Кому достанется короткая, тот и летит домой. Так будет справедливо.

– Идёт. – Винт, взялся за одну из зубочисток и потянул её на себя. – Короткая.

– Это судьба. – Сказал Бос, и спрятал свою зубочистку в карман. – Полезай в капсулу, и не забудь свою записную книжку. – Бос посадил его в капсулу, сунул ему записную книжку, и закрыл люк. – Капсула плавно оторвалась от поверхности планеты, и стремительно ушла в небо. Скоро она затерялась среди звёзд. Бос, поднял обронённое Винтом зерно, положил его в расщелину, полил водой, и стал ждать. Зерно набухло, вздрогнуло, точно проснулось ото сна, и пустило росток. Росток распрямился и потянулся ввысь. Бос огляделся, десятки ростков вокруг него тянули свои стебельки к небу.

– Винт – закричал в небо, Бос – они растут! Чёрт бы, тебя побрал. Растут. – Бос, достал из кармана свою зубочистку, она была тоже короткая. Бос, бросил её и рассмеялся. Он смеялся, и смех его поднимался всё выше и выше, пока не достиг звёзд.

Возвращение.

Десятки космических кораблей стартовали, с земли, и направились, к недавно открытой, астрономами, планете. Эта планета, скрытая до недавнего времени, от людей, оказалась, по сведениям, посланных к ней исследовательских аппаратов, пригодна для жизни. Более того, она представляла собой, некогда обитаемую планету, с полуразрушенными городами, удивительными сооружениями, и прочей рукотворной инфраструктурой. Она напоминала огромный музей, свидетельствующий, о существовании на ней, когда то, великой цивилизации.

Планета требовала более детального изучения, но обстоятельства сложившиеся на земле к тому времени, были таковы, что тянуть с её исследованиями было нельзя. Война за ресурсы, шла уже несколько десятков лет. Земля, была разделена, на несколько, частей, каждая из которых принадлежала, одному из объединений, независимых государств. И каждая из них, угрожала другой, применить, самое разрушительное оружие во всей истории, человеческого развития.

И тогда было решено, отправить, на новую планету, группы людей, из каждого объединения, включающих в себя, специалистов во всех областях. Они должны были разделить планету, и её ресурсы, настолько же частей, сколько и на земле. Построить там новые колонии, и подготовить, планету для переселения на неё людей. На это время на земле было заключено перемирие.

И вот сотни специалистов, различных областей, разделённые борьбой за существования летят вместе, объединённые, общей идеей, идеей новой жизни. Нового пути для всего человечества.

После продолжительного полёта, их корабли сели на поверхность новой планеты. То, что открылось глазам исследователей, было грандиозно. Огромные города, заброшенные, и полуразрушенные, свидетельствовали о великой цивилизации, построивших их. Везде, куда только они не бросали взгляд, находились новые артефакты свидетельствующие, о высоком развитии исчезнувшей цивилизации.

Историки тут же взялись за работу, с утра до вечера они копались, в старых городах, изучая древние письмена оставленные, предыдущими, жителями этой планеты, в поисках причины, по которой, прекрасные, города опустели.

Строители, возводили, поселенческие городки.

Учёные исследовали, планету.

Геологи разрабатывали месторождения полезных ископаемых. Коих, оказалось такое количество, что вести за них войны, было бы глупым занятием.

Каждую неделю с земли приходили грузовые корабли, и доставляли всё необходимое, на новую планету. Которая была в несколько раз больше земли. И, имела в себе, столько необходимого для жизни, что хватило бы на миллиарды лет, постоянного потребления.

Всё шло хорошо, пока однажды, с земли не пришло сообщение: « В спорах за обладание ресурсами новой планеты, возникли разногласия, между, противоборствующими сторонами. В результате, перемирие, было нарушено. И в новом витке войны, было применено, оружие разрушительной силы. Землю окутала, тьма, она стала остывать, человечество обречено»

Работа по освоению новой планеты остановилась. Тоска, по утраченному дому, сковала волю колонистов. Техника смолкла, всё вокруг замерло. Люди как тени, бесцельно бродили среди, руин чужой цивилизации. И только по вечерам, они по прежнему собирались все вместе, садясь, друг к другу по ближе, чувствуя единый корень, объединяющий их. Корень, который был лишён, земли, оторван, от неё и выброшен на чужую планету, вращающуюся вокруг, чужого солнца.

Эта маленькая горстка людей, навсегда потерявшая свой дом, вынуждена была до конца своих дней оставаться на этой планете. И эта мысль, давила каждого как тяжёлая, бетонная плита, рухнувшего перекрытия. – Лучше было бы, сгореть при посадке, – говорили они – чем до конца своих дней, оставаться на чужой планете, без какой либо надежды на возвращение.

Так продолжалось пока, одному из археологов не удалось расшифровать, послание, выбитое на чёрной, мраморной плите. Вот, что оно гласило.

Мы, люди, великой земли. Сыны цивилизации, достигшей, таких высот, о которых нельзя было и мечтать. Мы построили великие города. Покорили горы, и океаны. Мы научились путешествовать, во вселенной. Мы… мы могли бы продолжить список своих побед, если бы не одно, но, мы не смогли победить самих себя. Своих внутренних врагов, и они завладели нами. Призывая нас уничтожать, друг друга, превращать в пыль, всё, что мы построили на нашей прекрасной планете. Что мы и сделали. Теперь, когда наши великие города разрушены, а наша прекрасная планета гибнет, окутанная тьмой, мы хотим оставить это послание, в назидании тем, кто однажды ступит на нашу планету, и построит на ней новые города, ещё более величественные, чем наши. Мы обращаемся к вам, будущим, жителям, этой планеты. Берегите её, и она навсегда станет вашим домом.

Мы гибнем, но часть из нас, небольшая горстка, колонистов, была отправлена, на недавно открытую, нашими астрономами планету. Это, четвёртая планета солнечной системы, мы назвали её в честь нашей земли, она оказалась пригодной для жизни, и мы отправили туда, наших людей. Для её дальнейшего освоения. Мы надеялись со временем заселить её, но война, внесла свои коррективы. Мы умираем, но надеемся, что та небольшая горстка, отправленная на новую землю, выживет, и построит там новую цивилизацию. Да поможет им бог.

Наступило молчание. Люди, сидели молча, и думали, о только, что услышанном. Пока один из них, не сказал – Друзья! С возвращением, домой. Давайте сделаем эту планету, цветущим садом, и постараемся, никогда больше, не покидать её.

Отпуск мечты.

– Чёрт, тебя побери! Ты упустил вторую сделку. – Кричал в трубку, бос.

– Извини, я виноват…

– Виноват!? Нет, ты не виноват, ты облажался! Облажался по полной, и если так пойдёт дальше, я ничего не смогу для тебя сделать, когда станет вопрос о твоём увольнении.

– Я всё исправлю, дай мне время.

– Конечно, исправишь, но не теперь. Эту сделку поручили другому. А ты уходишь в отпуск, понял.

– Но…

– Никаких но, ты устал, и тебе нужно отдохнуть, переключиться на что ни-будь. Когда ты последний раз был в отпуске?

– Не помню.

– И я не помню, так что, иди, отдыхай, а когда вернёшься, покажешь, всем этим крысам из управления, на что ты способен. Всё давай.

Носов повесил трубку – за окном вспыхнула надпись

« Отпуск твоей мечты»

Что ж в отпуск, так в отпуск.

– Мы можем предложить вам отпуск в соответствии с вашими личными запросами. – Ворковала девица, заглядывая в глаза Носову менеджеру среднего звена.

– А что значит отпуск в соответствии с моими интересами? – Спросил Носов.

– Это значит, что всё, начиная от внешнего антуража, и заканчивая его внутренним наполнением, будет зависеть от ваших желаний, от движения вашей мысли. Ваш личный помощник, будет сопровождать вас, на протяжении всего отпуска, внимательно улавливая вибрации ваших самых сокровенных желаний, и встраивать их в ваш отдых. Таким образом, вы получите самый полноценный отдых, какой только пожелает, ваше внутреннее естество.

– Так,… а этот помощник, он кто?

– Это тоже зависит от ваших предпочтений, он будет тем, кого ваше сознание предпочтёт видеть рядом с вами.

– И сколько будет стоить, такой отпуск? – Робко спросил Носов.

– Одна тысяча за десять дней.– Ответила девица.

– По сто за день? – Недоверчиво спросил Носов.

– Совершенно верно. – Ответила девица. – Мы заключаем с вами контракт, вы оплачиваете десятидневный срок, и отправляетесь на отдых. Мы считаем, что этого вполне достаточно, для того, что бы популяризовать этот вид отдыха. Ну, и кроме того, есть дополнительные услуги, за отдельную плату, если конечно вы пожелаете ими воспользоваться.

– Давайте контракт. – Заключил Носов.

– Мы рады, что вы выбрали наше агентство, для своего отпуска – сказала девица, подавая Носову контракт – завтра утром, за вами заедет ваш помощник. Советую вам, подумать о том, каким вы видите свой отпуск.

Носов, подписал контракт, облегчённо вздохнул, и вышел на улицу. Интересно, каким я хочу видеть свой отпуск?

Долго Носов фантазировал на тему будущего отдыха, лёжа в кровати. А когда уснул, ему приснился остров, пальмы, белый песок и голубая лагуна.

Утром, едва Носов проснулся, как услышал, голос – Доброе утро. Как вам спалось?

Носов открыл глаза, и обнаружил себя в гамаке под двумя склонившимися над ним пальмами. Носов дёрнулся, и чуть не вывалился из гамака. Он привстал и увидел полоску белого песка, а за ним синий безграничный океан. Волны медленно накатывали на берег, и с шумом откатывались назад.

– Ох, ты, Трёшкин кот! – Воскликнул Носов, протирая глаза. – Это, что же?

– Ваш отпуск на острове, вашей мечты. – Ответил человек.

– Мой… остров… – промычал Носов осознавая, произошедшее с ним, потом, вскочил, и понёсся босиком по песку. Он прыгал и кувыркался, как щенок, спущенный с поводка. – И это всё моё?! За одну тысячу?!

– Абсолютно верно, весь этот остров и всё, что на нём находиться ваше, если конечно вы не захотите, что ни будь добавить к своему отдыху.

– К чёрту, у меня есть всё, о чём я мечтал.

– Хотите завтракать?

– Да, я голоден как стая акул! – Носов увидел накрытый стол, под бамбуковым зонтом, плетёное кресло, и официанта. – Он сел за стол. – Какая красота, что это?

– Кокода Фиджи. Прошу вас.

– М-м-м… божественный вкус. – А что любезный, каковы тут пляжи?

– Прямо перед вами, хорошее место для сёрфинга.

Восточная сторона прекрасно подойдёт для подводной охоты, южная для любителя поплавать.

– Великолепно, это то, что мне нужно. А скажи мне…

– Том.

– Том… я был уверен, что тебя именно так зовут. Мне с детства нравиться это имя. – Том, улыбнулся и поклонился.

– Благодарю вас сер.

– А скажи мне Том, где я буду жить?

Ваш дом находиться там – Том указал на вершину острова, покрытую зеленью – в центре острова. Дом выполнен в стиле жилища Робинзона Крузо.

– Моя любимая книга. В детстве я только и, мечтал, оказаться на его острове. Браво! Браво агентству мечты! Я обязательно упомяну тебя в отзыве, Том.

– Благодарю вас сер. – Том снова поклонился.

– А как…

– Добраться до южной стороны, вы сможете на квадроцикле, всё, что вам понадобиться уже там.

– Это превзошло все мои ожидания. Я люблю тебя Том.

– Всегда рад быть вам полезным, сер.

После купания, растянувшись на лежаке, Носов блаженно потягивал тропический коктейль, и смотрел, как волны одна за другой накатывались на песок. Солнце приятно припекало, он закрыл глаза, и ему припомнилось, как двадцать лет назад отдыхая на море, он встретил девушку – Наденька – прошептал Носов, так её звали. Она жила в домике у самого моря, и сдавала комнату.

Страсть вспыхнула, между ними, как молния, и унесла их бурным потоком в страну любви.

Но через неделю он уехал, уехал, что бы закончить свои дела, и вернуться, к Наде, как и обещал ей. Да, так и не вернулся. Дела затянули Носова в пучину выгодных сделок, и Наденька пропала в глубине его подсознания.

– Интересно, где она сейчас? – Думал он, начиная дремать.

– Опять, ты спишь на солнце. – Услышал он голос Нади. – Надя. – Носов хотел встать.

– Лежи, я намажу тебя, красный как рак. – Она села и стала растирать крем по спине Носова.

– Надя.

– Что?

– Это Ты?

– Нет, это не я. – Она засмеялась. Он хотел повернуться, обнять её.

– Не вертись.

– Хорошо.

– Молодец.

– Ты знаешь, я всё время думал о тебе.

– Мне это льстит.

– Я ужасно соскучился.

– Это пока я ходила за кремом, ты успел так соскучиться?

– Нет,… то есть да… я не могу поверить, что это ты?

– Ты точно перегрелся. Я это… я… вот рука, потрогай.

– Наденька, милая моя, родная. – Носов уткнулся в Надину ладонь.

– Ну, что ты мой хороший, что случилось?

– Ничего, я счастлив, я очень, очень счастлив.

– Телёнок, ей богу, телёнок, уткнулся в мамку, и мычит.

– Прости, не буду больше.

– Вот и хорошо.

– Скажи, что ты делала всё это время?

– Я не понимаю, о чём ты?

– С того вечера, как мы расстались.

– Ты задаёшь странные вопросы.

– Извини, не буду больше. Просто мне кажется, что я не видел тебя, целую вечность. И что ты должна вот, вот, исчезнуть.

– Дурачок ты мой. Иди ко мне. – Целует его.

– Хорошо, когда ты рядом.

– Я буду рядом, пока ты этого хочешь.

– Я всегда буду хотеть этого.

Дом, спальня, Надя встаёт с постели, и подходит к окну во всю стену, Носов смотрит на неё.

– Сегодня, сильный ветер. – Она раздвинула шторы.

– Прекрасно, покатаемся на сёрфинге. Иди ко мне. – Носов протянул к ней руку.

– Когда ты уезжаешь?

– Куда? – оторопел Носов.

– Домой.

– Почему ты решила, что я должен уехать?

– Не знаю, просто такое чувство.

– Я не куда не поеду.

– А как же твоя работа?

– Я позвоню, и скажу, что бросаю её к чёртовой матери.

– Хорошо. Тогда я в душ, и идём завтракать. – Надя уходит.

Входит Том.

– Доброе утро сер.

– Доброе Том, ты даже не представляешь насколько оно доброе.

– Завтрак прикажете подать в постель, или накрыть стол на веранде?

– На веранде Том, только на веранде. И подай, что ни будь, особенное. Я хочу, что бы она была счастлива.

– Понимаю. – Том поклонился. – Должен вас спросить сер, вы будете продлевать?

– Что, продлевать?

– Свидание с Надеждой.

– Что?!

– Видите ли, Надежда не входит в условия контракта. Она поднялась из глубины вашего подсознания, и мы не могли её проигнорировать. Но если вы хотите её видеть…

– Где она? Надя! – Бросается в ванную комнату. – Надя! Где она?

– Там, откуда мы её и достали. И если вы хотите продолжить свидание, мы должны внести дополнение в наш контракт.

– Давай сюда свой контракт!

– Должен вас предупредить это будет не дешёвое удовольствие.

– К чёрту деньги. – Подписывает контракт. – Можете взять столько, сколько потребуется. Но что бы она была здесь, сейчас, сию минуту.

–Как скажите сер, завтрак на две персоны ждёт вас на веранде. – Уходит.

Надя входит в комнату.

– Ты, что так раскричался? – Носов бросается к Наде. – Ну, что опять случилось? – Обнимает его.

– Не знаю, я испугался, что не увижу тебя больше.

– Глупости, ты просто устал, тебе нужен отдых и хорошее питание. Пошли завтракать.

После завтрака, пошёл дождь, и они остались на веранде. Надя вязала, а Носов сидел на полу, обняв её ноги.

– Помнишь, наш последний вечер? – Спросил Носов.

– Почему, последний?

– Ну, хорошо не последний, а тот когда мы сидели на веранде, шёл дождь, я собирал вещи, а ты вязала.

– Дождь?

– Дождь он шёл всю ночь, барабаня по крыше.

– Подожди – она оторвалась от спиц, дождь…

– Да. Помнишь?

Надя посмотрела в окно.

– Небо затянуло, и по крыше веранды застучали капли, – сказала она – как странно… я помню, как ты собирал вещи, а у меня было плохое предчувствие, куда ты собирался?

– Неважно, теперь это уже не важно. Главное, что я… главное, что мы оба тут, и теперь нас ничто уже не разлучит.

– Я не понимаю тебя. О какой разлуке, ты говоришь?

– Забудь об этом.

– Ты напомнил мне, теперь, меня не оставляет тревожное чувство. Почему?

– Просто страхи, глупые детские страхи.

– Нет,… ты хочешь меня покинуть? И не знаешь, как мне об этом сказать?

– Ничего подобного, напротив я хочу сказать, что никогда тебя больше не покину.

– Больше? Почему, ты говоришь, больше? Ты, хочешь сказать, что уже покидал меня?

– Нет,… я не покидал тебя… я… просто уехал, что бы закончить свои дела и вернуться к тебе. Но, всё так сложилось,… в общем, мне предложили новую работу, новые контракты… я завертелся… и…

– Что ты говоришь? Я перестаю понимать тебя. Если ты покидал меня, почему я не помню этого? Если не покидал, то зачем ты мне говоришь это?

– Прости, я не должен был начинать этот разговор.

– Нет, продолжай, я хочу понять тебя.

– Хорошо. Я не знаю, зачем я заговорил об этом. И зачем продолжаю говорить. Может быть, я просто хочу понять, почему я тогда не вернулся?!

– Говори, я слушаю тебя.

– В тот вечер, дождь отчаянно лупил по крыше, казалось ему, не будет конца.

– Какой беспросветный дождь. – Надя накинула шерстяную петлю на спицу. – Когда ты едешь?

– Сегодня, в ночь.

– Ты обязательно должен ехать? – Надя оторвалась от вязания.

– Да, мне нужно закончит кое, какие дела.

– А нельзя это сделать по телефону?

– Нет, мне нужно ехать.

– У меня плохое предчувствие.

– Не волнуйся, я скоро вернусь.

– Я боюсь, мне кажется, что я тебя никогда больше не увижу.

– Глупости. Я вернусь, как только разделаюсь с работой.

– Я не отпущу тебя.

– Прекрати…

– Ты меня совсем не любишь.

– Не говори так.

– Ты думаешь только о себе.

– Хорошо! Я останусь! Если ты так настаиваешь, то я никуда не поеду, и пусть всё летит к чёрту!

– Нет, глупости. Прости меня, я просто истеричка. Поезжай, я буду ждать тебя, столько, сколько нужно.

– Ты уехал?

– Да. Я был уверен, что вернусь. И даже когда уехал, я всё время думал об этом. Но потом… потом была новая работа, командировка, понимаешь, всё так навалилось, я замотался, а когда спустя год… в общем, я подумал, что уже поздно, к чему-либо возвращаться.

– А что она?

– Кто она?

– Та девушка, которую ты бросил.

– Я никого не бросал, пойми, это случилось само собой. Я хотел вернуться, я думал вернуться, и потом, и после, но пойми, время уже было упущено.

– Она ждала тебя, и может быть ждёт до сих пор, а ты говоришь время упущено!?

– Послушай меня, теперь, когда ты рядом это всё уже не имеет смысла.

– Что?! Не имеет смысла?! А если ты также поступишь со мной?! Если ты завтра соберёшь вещи и уедешь?! А я буду ждать тебя?! Год два, а может быть до конца своих дней. А для тебя это не будет иметь никакого смысла?!

– Нет, всё не так как ты думаешь? Тогда и теперь это разные события. Теперь, не так как тогда, теперь я не совершу этой ошибки. Я не могу объяснить всего этого, просто поверь мне.

– Не знаю, я не могу понять этого. – Надя отложила вязание. – Дождь кончился. Сейчас снова будет сиять солнце, как буд-то ничего не было, ни серого неба, ни потоков воды, падающих с неба, ничего…

– Всё меняется.

– Да, или почти всё…

– О чём ты?

– Я всё время думаю, о той девушке, которую ты бросил, тогда. Кто она? -

– Она… ей было столько же сколько тебе.

– Она была красивая?

– Она была похожа на тебя.

– Ты любил её?

– Думаю да.

– И всё равно бросил её?

– Не надо об этом.

– Надо, надо, что бы понять…

– Что понять?

– Всё, или, хотя бы малую часть всего…

– Нечего тут понимать. Мне предложили хорошую работу, нужно было ехать в командировку, или отказаться и вернуться к тебе. Я выбрал работу. Вот и всё.

– Ты был счастлив всё это время?

– Не знаю. Иногда мне казалось, что да, а иногда нет. Впрочем, по-настоящему счастлив, я был только когда ты, мне снилась.

– А потом?

– Потом, я мучился, мучился по нескольку дней. Я даже пытался искать тебя, но, не находил, или не хотел найти.

После, я успокаивался и продолжал жить дальше.

– Бедный, мальчик – Надя обнимает его – Ты должен найти её.

– Нет.

– Да, ты должен обязательно найти её, и всё ей рассказать.

– Я не могу.

– Это нужно сделать. Нельзя всё время прятаться.

– Я не смогу оставить тебя.

– Кто я?

– Ты, это она, понимаешь? Ты это всё, что у меня, осталось от неё.

– От неё… кто же тогда я?

– Моя память о ней.

– Её отражение,… кажется, я начинаю тебя понимать. Твоя память наделила меня её лучшими чертами. И ты полюбил этот образ. Но она другая, совсем другая, понимаешь? Она настоящая.

– Этого-то я и боюсь.

– Ни это страшно, страшно всю жизнь жить со своей фантазией. Ты должен найти её.

– А если ей это не нужно?

– Это нужно тебе.

– Нет.

– Я прошу тебя, сделай это ради меня, если б ты знал, как тяжело, осознавать себя, чьим то отражением.

– Хорошо, как только закончится отпуск, я найду её.

– Поезжай сейчас.

– Ты слишком категорична, для моей фантазии.

– Потому, что я и есть ты, вернее та часть, которую ты не хотел слушать двадцать лет. – Уходит.

– Нет, не уходи, ещё чуть, чуть,… пожалуйста,… ведь я даже не знаю, ждут ли меня там…

– Том.

– Да сер.

– Я должен уехать, Том.

– Я вас понимаю. Маленький курортный городок, вечер, за окном дождь, на веранде двое…

– Когда ты приехал?

– Час назад.

– Почему не позвонил, я бы тебя встретила?

– Ни хотел тебя беспокоить.

– Глупости. Ты разобрался с работой?

– Да.

– Почему так долго?

– Были причины.

– Главное, что ты вернулся.

– Я ненадолго.

– Ты опять уезжаешь?

– Да.

– Почему?

– Мне предложили новую работу.

– А как же я?

– Я приехал за тобой.

– Когда нужно ехать?

– Сегодня.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что, ты пропал на двадцать лет, а теперь приехал и говоришь, поехали со мной. А ты спросил меня, хочу ли я этого? Ну, что же ты не спрашиваешь?

– Боюсь.

– Чего?

– Твоего ответа.

– А какой ответ ты хотел бы услышать?

– Не знаю. Мне кажется, я боюсь обоих.

– Тогда я промолчу. Попробуй сам ответить на свой вопрос.

Носов встал и вышел из дома.

Поезд уносил Носова прочь. Темноту купе разрезали проносившиеся мимо фонари. Редкие далёкие огоньки, вспыхивали в темноте, проплывали мимо, и безвозвратно тонули, в темноте. Дверь мягко зашелестела.

– Разрешите? – В тусклом проёме показался проводник. – Я принёс ваш чай, и коньяк, как заказывали.

– Спасибо, поставьте на стол. – Проводник ставит поднос на стол. – Извините, ваше лицо, кажется, я его уже, где то видел.

– Всё возможно, я уже двадцать лет работаю на этом маршруте.

– Должно быть это очень скучно, двадцать лет колесить по одному и тому же маршруту.

– Всё бывает – проводник присаживается – тут дело в привычке. Это как в браке, сначала восторг, эйфория, а потом… потом, всё входит в привычную колею.

– Не возникает желания бросить всё и уйти?

– Возникает, но когда не на маршруте, начинаешь чувствовать себя не в своей тарелке, маешься, ждёшь начала смены, что бы поскорей вернуться к этим вагонам, пейзажам, полустанкам, к подносам. – Он кивнул на поднос и усмехнулся.

– Привычка?

– Нет, скорее нечто большее, в этом вся моя жизнь. Ладно, засиделся я с вами, мне ещё в двенадцатый нужно чай доставить. – Он встал и направился к выходу.

– Как вас звать?

– Том.

– Спасибо Том.

Коньяк был выпит, ложка мерно постукивала о пустой стакан. Тени, вспыхивали на стене, мгновенно вырастали до угрожающих размеров, и, раскрыв свои чёрные объятия, исчезали в темноте.

– Куда ты, куда ты – стучали колёса.

– Вернись, вернись – пела ложка в стакане.

Тени набрасывались на него, фонари вырывали его из их объятий. Ночь неслась за окном, закусивши удила. Вдруг где то далеко, в кромешной тьме вспыхнул маленький огонёк. Он застыл посреди окна и Носов узнал в нём домик, с верандой. Носов вскочил и выбежал в коридор.

Вскоре колёса завыли, вещи полетели с полок, и вагоны, наталкиваясь друг на друга, стали. Проводник пробежал по коридору.

–Что случилось? – из купе стали выходить заспанные пассажиры.

– Кто-то разбил стекло и выбросился из вагона.

– Жив?

– Какой там, на такой скорости его размазало по полотну на несколько километров.

– Прошу прошения – вошёл Том – но на вашем счёте больше нет средств. Вы можете продолжить свой отпуск, но без дополнительных услуг.

– К чёрту, отпуск, я возвращаюсь домой.

Носов взял телефон и набрал номер, гудки потянулись один за другим, как стая летящих уток. За окном вспыхнула надпись.

«Отпуск вашей мечты. Мы можем отправить вас в любую точку вашей души»

Гудки оборвались, и надпись исчезла.

– Рад тебя слышать, дружище. Как отдохнул?

– Я…

– Верю что, хорошо.

– Послушай меня…

– Подожди, сначала я, руководство компании, даёт тебе шанс. Тебе предлагают новую должность, но взамен, ты должен заключить одну очень важную сделку.

– Я хочу сказать…

– Подожди, не перебивай, я понимаю, новая должность, совсем другой уровень, но я пока ещё твой бос. И так, билет я выслал тебе на почту. Вылет через три часа, тебя встретят. И учти, ты должен заключить эту сделку. У руководства компании на тебя большие планы. Всё. Ты что-то хотел сказать?

– Я не могу взяться за эту работу.

– Ты что рехнулся?

– У меня изменились обстоятельства.

– Какие, ещё обстоятельства? Нашёл себе новую девчонку?

– Да.

– Брось, девчонок ещё будет много, а такая работа выпадает раз в жизни. И потом, какая девчонка будет любить неудачника? А вот сделаешь дело, получишь деньги, накупишь ей кучу подарков, и помяни моё слово, она от тебя не отцепиться. Так, что давай, собирайся и в аэропорт.

– Хорошо.

Иордань.

Мороз, жгучий, ядрёный, пробирался под одежду. Щипал в носу, и гонял ворон с места, на место. Стёпка, стоял, прислонившись щекой к берёзе. И смотрел как тонкие ветви, чернея, растворялись в морозном воздухе. Справа от Стёпки тянулась белая полоса, это река. Казалось, она уснула, укрывшись льдом. И нечто не нарушало её сна. Слева сидели по пояс в снегу хаты. Они чернели своими трубами, пахли дымом, сеном и животиной, спрятанной в нагретых, их телами базах. На пригорке, над хатами, стояла церковь. Крест на ней был новый и сверкал на солнце как пламя свечи. Стёпка стоял, вдыхая в себя воздух. Чувствуя, как всё, что, вокруг, заполняет его. Так, что он сам становиться хатой застрявшей в сугробе. Рекой, уснувшей подо льдом. Вороной, переваливающейся с боку набок. Крестом сияющим, над всем этим миром, миром который он знает с детства.

Вдруг, тишина треснула, и на пригорок, треща как сорока, выкатился трактор. Он, вздрогнул, будто спотыкнулся и стал.

– Стёпка, ты чего к берёзе присох? Пьяный, что ли? – Высунулся из трактора Сенька.

– Не – Повернулся к нему Стёпка. – Так задумался.

– О чём задумался?

– Так, ни о чём.

– В бригаду ходил?

– Ходил.

– Что бригадир сказал?

– Сказал, что близко меня к трактору не подпустит.

– Ну, да. Такой трактор утопить. Это ты ещё легко отделался.

– Да.

– Ты на ферму иди, там руки нужны.

– Коровам хвосты крутить? Не… я себя уважать перестану.

– Работать то надо.

– Разберусь.

– Ну, смотри. – Трактор качнулся и покатил дальше, оглушая морозную тишину.

Стёпка отпустил берёзу и пошёл туда, где чернели у старой хаты смородиновые кусты. Кочан, старый дворовый пёс почуял его издали. Когда Стёпка подошёл к калитке, кочан, уже ощупывал воздух мокрым, чёрным носом. Он просунул его в щель между забором и калиткой, и казалось, хотел втянуть в себя всего Стёпку.

– Кочанчик, ты моя зверюга. – Стёпка вошёл, и сел на корточки, обнимая пса. – Кочан мотал головой и норовил лизнуть Стёпку в нос.

– Явился. – Во двор выглянула мать Стёпки. – Ну что, был в бригаде?

– Был.

– И что?

– Ничего. Сказал, не даст трактор.

– И что теперь?

– Не знаю.

– Вот, не путёвый, ладно, давай за стол.

– Сейчас. – Стёпка хотел встать, но судорога схватила ногу. Он качнулся и сел в снег.

– Что такое?

– Судорога.

– Ох, господи, этого ещё не хватало. Иглой надо уколоть, сейчас принесу.

– Не надо, пройдёт. Это от холода.

– Что задницу морозишь? – В калитку сунулся сосед, Колька.

– Так, судорога.

– Ну, это надо пересидеть.

– Да всё отпустила. – Стёпка встал.

– Что в бригаде?

– Глухо.

– Надо переждать, глядишь перемелется.

– Да.

– Пойдём ко мне, у меня это – Колька стукнул пальцем по шее.

– Пошли.

– Куда ты? А обедать? – Окликнула мать.

– Не хочу.

В хате было тепло, и уютно. Пахло тестом и борщом. Колька нарезал сала, хлеба и положил капусты. Сало было белое с розовой прослойкой, капуста янтарная, сочная, приправленная растительным маслом. Колька налил по пятьдесят,

– Ну, давай. – Выпили не чокаясь.

– А твои, где? – Спросил Стёпка.

– К тёще ушли. Давай по второй, вдогонку.

– Давай. – Выпили. Свет стал ярче, и сознание прояснилось.

– Главное не отставать. – Сказал Колька. Выпили по третей. – Закусили. – Теперь можно и поговорить. Я тебе так скажу. История вышла не приятная, скажем так, аховая. В бригаду тебя навряд ли вернут. Но трактор, ты красиво утопил.

– Да иди ты.

– Нет, ты мне скажи, тебя чего на лёд понесло?

– Срезать хотел. До моста пять километров вкруговую. Я и подумал чего крутиться, пошёл через реку, да на майну наскочил.

– Ну, хоть сам жив, остался, а то мог и потонуть.

– Лучше б потонул. – Стёпка протянул последнюю фразу, смотря в окно, на сидящего в сугробе, воробья. Он сидел взъерошенный, и одинокий.

– Жениться тебе надо.

– Ага.

– Что ага? Сразу всё на место станет.

– Я смотрю у тебя встало.

– Встало.

– Вон, твои возвращаются. – Стёпка кивнул на окно.

– Где? – Колька кинулся прятать бутылку.

– Да шучу я, нет никого. Посмотреть хотел на твоё «Встало»

– А ты не шути, порядок никто не отменял. А если шалишь, то потихоньку, что б никому от этого плохо не было.

– А я так не могу. У меня всё наружу просится.

– Ты поэтому на Наташку с кулаками полез? Хорошо мужики рядом были, а то убил бы.

– А, что она, с рыжим шляется?

– А, что она тебе, жена, что бы отчёты давать?

– Жена не жена, а если со мной, так, и нечего на сторону смотреть.

– А может она и не смотрела никуда.

– Не смотрела бы, не шлялась. Или, по-твоему, потихоньку можно, главное, чтоб не заметно было, так? Ты бы, своей, позволил?

– Дурак ты.

– Так лучше дураком быть, чем так как… – Стёпка встал.

– Куда ты?

– Хватит, пойду.

– К Натахе то сходи, извинись.

– Щас, разбежался. Пусть радуется, что не досталось ей от меня.

Стёпка вышел на улицу. Морозный воздух, прогнал дурман из головы, и вернул его в окружающую действительность. А действительность катила мимо него серыми дворами. Покосившимися заборами, кустами торчащими, из сугробов, и тянущими к нему, свои, кривые ветви. Стёпка сплюнул и пошёл туда, где в небе, над церковью, горел крест. Он вышел на перекрёсток и сел на торчащий из снега пень. Круглый автобус подкатил к перекрёстку и остановился. Двери открылись и из автобуса вышли люди. Стёпка увидел среди них Наташку. Она посмотрела на него и пошла рядом с матерью.

– Наташ. – Крикнул Стёпка. Наташка смерила его взглядом и прошла мимо.

– Иди своей дорогой, не чего к людям приставать. – Сказала ему мать Наташи. Стёпка втянул голову в плечи, и уставился на храм. Люди ушли, автобус покатил дальше, а над крестом, повисло, серое небо. Оно висело так низко, что казалось ещё чуть, чуть и серая мешковина, зацепившись за крест, порвётся, и оттуда просыплется белая мука.

– Чёрт. – Крикнул, Стёпка, так громко, что ворона встрепенулась и, захлопав крыльями, слетела с берёзы.

– Что ворон пугаешь? – Перед Стёпкой стоял отец Алексей.

– Извините, это я так, нашло.

– Бывает. На меня бывает тоже, найдёт, так я пою.

– Что?

– Пою.

– Хорошо поёте?

– Да где там, просто душа просит. Так оно, вот тут вот, и легче становиться.

– А что и вам бывает плохо?

– А, что я не человек? – Он замолчал, подумал и сказал. – Все мы люди. И всем нам свойственно ошибаться. Ты вот трактор утопил, а я может, пол своей жизни на дно пустил. До сих пор аукается.

– Да, ну, вы?

– Я. Я ведь не всегда священником был. И жизнь моя как стёганое одеяло, вся из лоскутов сшита. Лоскут чёрный, лоскут белый, а между ними вообще, цвета непонятных оттенков. Толи серые, толи белые, толи просто грязь. Молодость у меня бурной была, как река горная. Пил, гулял, дрался, деньги заламывал у валютных обменников. Потом попался, но обошлось, отпустили. Это для меня звоночком послужило. Решил за ум взяться. В институт поступил. Отучился, вышел молодым специалистом, пошёл работать. Вот тут то и случилось самое постыдное в моей жизни. – Он замолчал. Смотря на чёрные пятна на берёзе.

– Что?

– Был у нас на работе, один человек, Николай его звали. Был он тихий спокойный, в разговорах больше слушал, чем говорил. Верующий был, бывало, идём мимо храма, а он станет и креститься. Я его тогда всё поддеть пытался, мол, ты молись, да смотри, лоб не разбей. Весёлым мне это тогда казалось. Да… я тогда шумный был, неспокойный. Мог работать, до седьмого пота, а мог бросить всё и загулять. И тогда никто со мной ничего сделать не мог. И уж тем более указывать мне на то, что можно, а что нельзя.

И вот как то, после загульной ночи, пришёл я на работу, голова трещит, глаза слипаются, а мне отчёт делать надо. Сижу ничего не понимаю. Цифры, так перед глазами и скачут. Дай думаю, такую штуку выкину. Попрошу Николая помочь, он никогда не отказывал, если, что нужно всегда помогал. Подошёл к нему, так, мол, и так. Болен, сил нет, а отчёт сдать надо, помоги. Посмотрел он на меня, сказал хорошо и сел за отчёт. А я сходил в кафе, пообедал, пивка выпил, полегчало мне. И настроение моё поднялось до нужного уровня. Вернулся, отчёт готов. Я значит вместо, того, что б просто поблагодарить. Решил покрасоваться перед коллегами. Подошёл к нему положил руку ему на плечо, и сказал – Спасибо тебе мой верный Лепорелло. Лепорелло это слуга Дон-Жуана. Все рассмеялись, а он протянул мне отчёт, и сказал. – Мне не нравиться, что от вас всё время спиртным пахнет. Жизнь вы ведёте очень безответственную. Но вы мне симпатичны как человек. Вы молоды, и вам свойственно ошибаться, но я верю, что в вас есть искра божья. И однажды она разгорится. И потому я взялся помочь вам с отчётом. А пока постарайтесь по внимательнее присмотреться к окружающим. Быть может, вы найдёте, что ни-будь полезное для себя. – Он сел и продолжил работать, а я взял отчёт и вышел в коридор. Во мне боролись два чувства, чувство стыда и чувство возмущения. Меня задели его слова, я готов был возмутиться, и даже оскорбить обидчика, но с другой стороны мне было стыдно, я чувствовал свою неправоту.

Стал я после этого случая, задевать его, высмеивать при каждом удобном случаи, а он не отвечал, а только грустнее делался. И так я его допёк, что он перевёлся в другой отдел. А мне сказал на прощанье, что делает это ради меня, что бы ни вводить меня в ещё большее искушение. И ушёл.

Прошло время, я уже стал забывать о нём, пока однажды, это было на пасху, я шёл мимо храма. Людей там было много, атмосфера была радостная, светлая. Я остановился посмотреть, и тут меня окликнул Николай.

– Христос воскрес.

– И вас с праздником. – Сказал я, не знал я тогда ещё смысла этой фразы и ответил ему как мог.

– Пойдёмте в храм. – Пригласил он.

– Да, нет, я… – Я не хотел идти, но он настоял.

– Пойдёмте, сегодня большой праздник.

И я пошёл. Мы провели хороший день. Я помню его до сих пор. И ты знаешь, он перевернул всю мою жизнь. Не сразу конечно, постепенно, моя жизнь стала меняться. Пока я не стал на путь, по которому теперь иду. И я благодарю бога за это. А ты говоришь трактор.

– Да не в тракторе дело. Мне ж теперь, никакой техники не доверят. Я теперь только навоз за коровами могу выгребать.

– Ну, что ж навоз тоже дело полезное. А насчёт техники… Прорубь на реке в виде креста нужно выпилить, Иордань называется, справишься?

– Справлюсь.

– Ну, тогда пошли, дам тебе мотопилу, и за дело. А с бригадиром твоим я поговорю. Мы с ним в хороших отношениях.

Солнце ушло за тучи, когда Стёпка закончил делать иордань. Иордань получилась красивой, в форме креста. Стёпка стоял, любуясь своей работой, мотопила лежала у края проруби, когда он сделал неосторожное движение. Мотопила скользнула по льду, и исчезла под водой. Стёпка бросился в воду. Он нырнул за ней, и с первого раза вынул её. – Может и воды не успела набрать – Думал он, кладя её на лёд. Вода была холодной и жгучей, будто его всего исхлестали крапивой. Одежда намокла и не давала выбраться из проруби. Руки скользили по льду. Стёпка напрягся, вдруг всё тело сковала острая боль. – Судорога. – Мелькнуло в голове. Руки потеряли точку опоры, и Стёпка стал погружаться в воду. Течение закручивало его и уносило под лёд. Он ещё пытался ухватиться за край, но боль не давала ему развернуться. Вода хлынула, заполняя его, когда, кто, то схватил его за одежду и потащил на лёд.

– Наташка – Закашлял он. – Когда она вытащила его на лёд, как вытаскивают из воды лодку. – Ты здесь как?

– Отец Алексей сказал, что ты иордань делаешь. Вот и пришла, тебя же на минуту оставить одного нельзя. Давай вставай и бегом домой.

Стёпка встал, и побежал. Они бежали по белому полотну. Стёпка прижимал к себе мотопилу, а Наташка подгоняла его. Уже потом, когда Стёпку парили в бане, а Наташка собирала на стол. Небо, зацепившись за крест лопнуло. И на землю просыпались крупные, белые хлопья.

Письмо.

Славик взял у бабушки лист бумаги, карандаш, и сел за стол. Сначала он сидел и глядел на белый лист, морща, свой лоб, и кусая карандаш. Потом неровным почерком начал писать.

Мама родила братика, и сестричку, потом мама заболела, и умерла, а папа, запил, и пропал. Нас забрала к себе бабушка. У бабушки очень маленькая пенсия, и нам не хватает на еду. Бабушка часто плачет, и я стараюсь, есть поменьше, что бы хватало братику и сестричке. Ещё у меня худые ботинки, и я всё время болею, потому, что ноги постоянно мокрые. Вчера бабушка разбила свои очки, а без очков она очень плохо видит.

Когда я вырасту, я пойду работать, заработаю много денег, накормлю братика с сестричкой, и куплю бабушке новые очки. А пока я ещё маленький, и меня никуда не берут. Поэтому, господи, помоги нам. Говорят, что в рождество, ты ходишь по земле, и всем помогаешь. Пожалуйста, не забудь, про нас. Мы живём на улице Берёзовой, 6 квартира 4. Бабушка говорила, что если оставить письмо с желанием под ёлкой, то ты найдёшь его там, и исполнишь всё, о чём тебя попросят. Найди, пожалуйста, моё письмо. Твой Славик.

Славик закончил писать. Положил карандаш. Сложил лист пополам. Оделся, вышел на улицу. Положил письмо под, ёлку вернулся домой и стал ждать рождества.

Егорка и Ангел.

Одинокий жёлтый фонарь, тускло глядел в темноту. Белые хлопья залетали под фонарь, и тихо кружились в свете фонаря.

Егорка, мальчик девяти с половиной лет, стоял под фонарём и глядел, на кружащие снежинки. Они казались ему ангелами, спустившимися с неба. Егорка стоял, и заворожённо смотрел, на волшебный танец. Мороз пробирался ему в ботинки, и Егорка начинал пританцовывать в такт божественному кружению. Это продолжалось до тех пор, пока Егорка, не почувствовал как его плеча коснулась чья-то рука. Егорка обернулся, и увидел перед собой запорошённого снегом ангела. Ангел смотрел на Егорку, и виновато улыбался.

– Прости, что отрываю тебя, но не мог бы ты мне помочь? – Егорка кивнул головой, не отрывая глаз от ангела. – Почему ты на меня так смотришь? – Спросил его ангел.

– Потому, что я раньше никогда не видел ангелов.

– А почему, ты решил, что я ангел? – Сказал ангел, и сильнее надвинул шапку на глаза.

– Потому, что вы и есть ангел.

– Но какой же я ангел, у меня даже крыльев нет. – Сказал ангел, и отряхнул снег со своих плеч.

– А они вам и не нужны.

– То есть как это не нужны? – Удивился ангел. – А как я, по-твоему, буду перемещаться.

– Так же как и все – сказал Егорка – на ногах.

– Ну, знаешь, а как же я, попаду на небо?

– А вы оставайтесь тут, на земле. Здесь вы очень нужны.

– Кому? – Спросил ангел.

– Людям. – Ответил Егорка.

– А зачем я им?

– Что бы помогать.

– Ну, если только помогать – сказал Ангел – тогда да – ангел посмотрел по сторонам – может, подскажешь, где тут Славина 30 корпус 2

– А это тут рядом, вон тот дом, видите, с коричневым орнаментом.

– Вижу, спасибо – сказал ангел, и исчез.

Рождественский рассказ.

Саше было шесть лет. Он родился, когда война уже шла, и мама ещё была жива. Папу Саша не знал. Говорили, что он ушёл на фронт, и погиб там. Бабушка долго плакала, а мама, всё время молчала, и смотрела куда-то в сторону. У неё были тёмные печальные глаза, и узкое, бледное лицо, словно тонкий месяц, выглянувший из-за тучки. Она мало говорила, но часто обнимала Сашу, прижимая к себе. Саша слушал, как стучит мамино сердце, и сжимал в кулачке маленький серебряный крестик, что всегда был на маминой шее. Сашка любил этот крестик.

У Сашки была самая, большая коллекция гильз и осколков, от самых разных снарядов. Иногда Сашка выставляет гильзы, и играет в войну. Он представляет, что это солдаты, которые идут в атаку. Бабушка смотрит на Сашкину игру, и, качая головой, говорит, что в мирное время у детей были совсем другие игрушки. Сашка часто слышит от бабушки про мирное время, но, что это означает, он не знает. Оно всегда представляется ему, чем то необыкновенным, и удивительным.

Потом прилетел снаряд, и убил маму. Мама была на кухне, и пекла пирожки, когда снаряд ударил в дом. На маму упала крыша, а Сашка с бабушкой были в комнате, там только вылетели стёкла, и обсыпалась штукатурка с потолка. Больше Сашка не видел маму. Бабушка сказала, что маму забрал к себе бог. Сашка ни как не мог представить себе этого бога. И не понимал, зачем ему понадобилась его мама. – Разве у бога нет своей мамы? – Спрашивал бабушку Сашка. Но бабушка только качала головой и говорила, что все мы дети бога, и должны к нему возвращаться.

– Куда? – Не унимался Сашка.

– На небо. – Отвечала бабушка.

– А бог живёт на небе. – Допытывался Сашка.

– На небе – отвечала бабушка – вместе, со своими ангелами.

– А ангелы это кто?

– Это помощники божьи, они спускаются на землю, и следят за всем, что происходит на земле.

– А их можно увидеть? – Спрашивал Сашка.

– Только в канун рождества. – Отвечала бабушка. – В канун рождества ангелы иногда становятся видимыми. И тот, кто увидит ангела, сможет попросить его, выполнить одно желание.

– И он выполнит? – восхищался Сашка.

– Выполнит – отвечала бабушка – спи, закрывай глазки.

Сашка засыпал и ему снился ангел, большой и добрый, с серебряными крыльями, и военной форме. Он махал Сашке, рукой, а с неба сыпались белые пушистые снежинки. Они щекотали ему лицо, и качались на ресницах.

Однажды утром, бабушка вернулась с рынка, с полной сумкой, продуктов, и сказала, что завтра они будут встречать рождество. Сашка при этих словах вскочил и помчался на двор.

– Куда ты? Крикнула бабушка.

– Ангела смотреть. – Ответил Сашка, и исчез за дверью.

Он выскочил во двор, и стал смотреть по сторонам. Вывернутая взрывом земля, чернела, рваной раной под надломленным тополем. Покосившаяся соседская хата, глядела на него, пустыми, тёмными глазницами. Сашка обошёл двор, заглянул в его самые укромные уголки, но ангела нигде не было. Только высоко в небе, над расстрелянными стенами, обугленного храма, сверкал на солнце чудом уцелевший крест. Сашка ещё раз оглядел двор и вернулся в хату.

– Ну, что, видел кого?

– Не-е – протянул Сашка – Не пришёл ещё, видать.

– Придёт – ответила бабушка. – Ты главное жди. – И Сашка ждал. Весь день он выходил на улицу, осматривал двор, но не находя никого возвращался домой.

Вечером, когда Сашка уже лежал в кровати, бабушка спросила его.

– Ну, что не видел ангела?

– Нет, ещё, может завтра.

– Может и завтра. А может и ночью, будешь спать, а он тебе под ёлку подарок положит.

– А какой подарок? – Спросил Сашка.

– Да мало ли какой, машину, например. Хочешь машину?

– Нет, ни хочу.

– А что, хочешь? – растерялась бабушка. Сашка задумался, и сказал.

– Маму хочу.

Бабушка, вздохнула и погладила Сашку по голове. Рука была тёплая и мягкая как у мамы. Сашка закрыл глаза, и стал падать куда-то в низ. Он пытался удержаться за одеяло, но соскользнул с кровати, и проснулся. Бабушки не было. За окном висел серебряный месяц. Сашка встал и подошёл к окну. Он прислонил лицо к холодному, стеклу, и стал вглядываться в темноту. С начало ничего не было видно, но потом, из темноты, стали появляться фигуры. Они шли парами друг за другом, слегка покачиваясь из стороны в сторону, снежинки, падали им на спины, и покрывали их серебром. А они шли, не останавливаясь, и не оглядываясь, покачивая в тишине серебряными крыльями.

– Ангелы – пронзила Сашку ясная мысль – Ангелы! – Закричал Сашка, и стал стучать по стеклу. – Подождите! Я хочу загадать желание. – Но Ангелы не слышали его. Они проходили мимо, и исчезали, также тихо как, и появлялись. Мысль о том, что они сейчас исчезнут, и может быть навсегда, так напугала Сашку, что он, набрал полную грудь воздуха, и закричал – Ангел, ну пожалуйста, я прошу тебя, вернись. – И Ангел услышал его. Он остановился, обернулся, и посмотрел на Сашку. – Маму. – Тихо сказал Сашка. – Я хочу увидеть маму! – Ангел, улыбнулся, помахал Сашке рукой, и исчез.

А Сашка лёг в кровать, закрыл глаза и снова стал падать. Он проваливался в пустое, тёмное пространство, до тех пор, пока, чьи то руки не подхватили его, и не вынесли из темноты. Сашка поднял голову, и увидел над собой лицо мамы. Оно было такое же тонкое и бледное, только, теперь оно лучилось светом. Свет был тёплым и мягким. Сашка потянулся к нему, и мамины руки, прижали его к груди.

Маленький серебряный крестик, качнулся на маминой шее. Сашка крепко сжал его в своём кулачке, и закрыл глаза. Впервые за долгое время ему было хорошо. Сашка сладко зевнул и уснул.

Он проспал до самого утра, а утром его разбудила бабушка. – Маму – сказал Сашка – я видел маму.

– Тебе снилась мама? – Спросила бабушка.

– Нет. Не снилась, она приходила сюда, ко мне, правда!

– Ну, хорошо, хорошо, успокойся.

– Ты не веришь мне? Вот смотри! – Сашка разжал свой кулачок. На ладони лежал мамин, серебряный крестик.