Read the book: «Взрастание»

О, стонать Русской земле,

Как вспомянуться первые годы

И первые наши князья.

«Слово о полку Игореве» (поэтическое переложение Игоря Шкляревского)

О, светло светлая

И украсно украшена

Земля Русская!

Безымянный летописец XII века

Книга первая
Взрастание

Дай Бог вспоить, вскормить, на коня посадить.

Народная русская пословица

Я, господине, хоть одеянием и скуден, но разумом обилен, юн возраст имею, а стар смысл во мне.

Даниил Заточник

Глава І

Заскрипела жалобно дверь и глухо стукнулась о черную, трухлявую стенку хижины, которая стояла, перекосившись одним боком, а другим как бы держалась за стену рубленой стайни. Из черного проема двери выполз сгорбленный, седой старец. Он еле передвигал ноги, покашливал, ловил воздух; казалось, он выполнил тяжкую работу, а сделал всего – то, что перенес свое немощное тело через порог. Стоял, опирался на посох, передыхал.

– Ху – у – ух! – вздохнул Петр, покрутив головой.

– И куды ты сила поделась? Ведь столько лет был здоров и крепок и за ралом ходил, и лес валил, и вой был крепкий, а сплыли лета как вода, и унесли с собой силу и здоровье. А что осталось? Ничегошеньки….Ни богу, ни людям. Хижина, и та чужая.

– Неужто я всю долгую жизнь тако – то ничего и не содеял? – в который раз за последние дни задавал он себе один и тот же вопрос. Петр махнул рукой, поковылял вдоль стайни.

– Хе! – остановился старец.

– Яко – то ничего? А сыны мои? Два моих сына, то разве ничего? Не дал господь больше детей. Но Макар и Тимофей, то мои соколики – он гордо поднял голову и уже бойчее заковылял вдоль бревенчатой стены стайни. Ненадолго хватило старому Петру бодрости. Через десять шагов он запыхался и вынужден был остановиться. Он никак не мог свыкнуться со своим состоянием. Еще недавно, прошлым летом, он косил, да еще как косил, что немногие могли угнаться за ним. А в осень, когда вывозили сено, попал в дождь, промок до нитки, и с тех пор приключилась у него болезнь. Донимал его кашель, а более того бессилие, которого Петр боится пуще всего. Не вернутся силы, не сможет он работать, и Захарий выгонит его из хижины. А куда податься? Кто его примет немощного и хворого? Что будет тогда с его меньшаком Тимофеем?

– Боже, дай силы! Не для себя прошу, для сына! – старец перекрестился, прислушался. В стайне постукивали копытами кони, под стрехой чирикали воробьи, солнце плыло к закату, просвечивая еще теплыми лучами сквозь дрожащие листья осины.

– Вот ужо и иду по последним ступеням жизни, – подумал Петр. – Вельми быстро пробежал по ним, не успел и оглянуться. Совсем недавно, молодой и сильный, он оставил молодую жену с годовалой дочкой, а сам пошел в дружине Мстислава Владимировича, великого князя Киевского, воевать чудь. Шел в поход, думал привезти добра разного. Ну, может не золота, то хоть мехов та одеяний каких. А привез долго гноящуюся рану в бедре да невыплаченные долги за лошадь, что брал у Захария для похода. В то лето, как вернулся из похода, стояла такая жара, что речку Почайну можно было перейти вброд, а на полях посохли недозревшие хлеба. Зимой пришлось дорезать говядину, а коня подвязывали к стропилам, чтоб не упал. Кормилица – коровенка к весне издохла. Голодало не только семейство Петра. Голодали смерды и холопы в Киеве и по всей земле Киевской. Сытно было в хоромах бояр да у таких гостей – купцов, как Захарий.

Когда на Днепре тронулся лед, Петр здесь же под горой, где стояла его хижина, схоронил свое дитя, маленькую Светозару. Долго он тогда сидел на кривом березовом пне, постукивал лопатой по маленькому холмику, все, что осталось от его первого дитяти, и ругал всех богов: и Иисуса Христа, и божью мать непорочную, приснодеву Марию, и языческую богиню Макошь, которая считалась у русов богиней – роженицей, матерью всего сущего, и страшную богиню смерти Морану.

Стонало сердце, плакала душа. Чтоб не пришлось хоронить жену, пошел в закуп к торговцу лошадьми и дальнему родственнику по жене, жадному и злому Захарию. Первые годы Петр изо всех сил старался выплатить купу, а приходила зима, и снова приходилось идти на поклон, брать новую купу. А через пять лет завалилась их ветхая землянка, и Петр с женой и двумя малыми сынами перешел в хижину при конюшне Захария, да так и остался на всю жизнь в закупе. Тогда он превратился из свободного смерда – ратая в закупе, в обельного холопа, который не только ничего не имеет своего, но не волен даже своей жизнью распоряжаться. Жена через три лета умерла, не вынесла тяжкой роботы, ушла в лучший мир, в вырей, оставив ему двух сыновей. Вот уже два лета как старший Макар при помощи сотского Киприана Фатьяновича ушел в княжьи гридни на Киевскую гору, а меньшой Тимофей остался помощником и радостью отца.

Как бы он жил, не будь Тимофея?

Добрый, ласковый, Тимоша, любил старого отца, обещал никуда не уходить, остаться с отцом. Петр не хотел, чтоб меньшой пошел в гридни. Хорошо, коль хорошо. А, не дай бог, в какой битве изрубают, сделают калекой, одна дорога на паперть с протянутой рукой. Но и оставаться у Захария…. Не дай – то бог. На всю жизнь быть в закупе… Захарий найдет, что подсчитать и заставит работать на него всю жизнь. Особо такого, как Тимофей. Ему только шестнадцатое лето пошло, а крепким молодцом вырос, и работа горит в его руках. И косит, то коса поет в его руках, и смастерить что, то будто всю жизнь в руках топор держал, и к коням знает, как подойти: и подковать, и объездить, и к людям добр. Еще молод, а силой не каждый с ним справиться. На что уже Макар крепок, а в лето, когда проведывал, так и не смог побороть меньшого брата. Потом все звал его в гридни.

– Нет, – сказал Тимофей, – дондеже батюшка жив, никуды не пойду от него. Буду доглядать старость.

Петр доковылял до угла стайни, где на лето были составлены друг на друга сани. Поодаль на бугре, где было сложено свежее сено, стоял сын Тимофей и рыжий коновод свионских гостей, которые вчера причалили к притыке Почайной. Сын что – то зло и быстро говорил рыжему, тыча ему под нос клок сена. Старик прислушался, но ничего не мог понять, о чем они говорят. Оба говорили по – свионски. С малых лет Тимофей терся около чужеземных гостей, которые каждое лето причаливали к Почайной, и по несколько лет жили на ее берегу. Они закупали целые табуны лошадей у Захария. Добрый, услужливый и любознательный малец быстро овладел разными языками. Купец Захарий часто теперь заставлял Тимофея быть толмачом. Тимофей бойко тараторил на свионском, немецком, угорском, польском и греческом, а по – болгарски не только свободно говорил, но и песни пел, а болгарские гости его называли – «наш другарчик».

Петр, опершись спиной о нагретые солнцем бревна стайни, закашлялся. Кашлял долго, задыхаясь, со слезами на глазах. Тимофей услышал кашель отца, бросил под ноги свиону клок сена, подошел к Петру.

– Пошто, отче, пришел?

– Позрить, яко управился, – прокашлявшись, сказал старец.

– Да что, нет кому управиться? Я все приглядел. Поведем коней в ночное. Со мной поедут Варак, Филат, Градислав, Мартемьян, все уноши добрые и надежные. Из проданных коней беру толь Соколика. Я им сена на ночь заложил. Идем, отче, я тебя уложу.

– Я сам лягу. Вы уедете, я и лягу. А пошто кричит сей рудой? – кивнул бородой в сторону сена Петр.

– Кричит, чтоб я на ночь их лошадям дал овса, а не сена. Рыжий пес не смыслит ничего в сене, а кричит.

– Не заводился бы ты с чужеземцами. Пойдут жаловаться на тебя Захарию, а он и тако на нас злобится, – говорил Петр, снимая с сучка сыромятные пута.

– Отче, я возьму сегодня в ночное твою сулицу?

Петр, оторвавшись от сыромятных ремней, вопросительно глянул на сына.

– Пошто тебе сулица?

– Лексей рек, что из леса к его овцам стал наведываться волк. Надобно пособить старому.

– Возьми, возьми. Да будь осторожен, то, может, оборотень. Тимофей улыбнулся.

– Отче, якой оборотень? Оборотни не таскают из кошар овец, а сей двоих ужо унес. У него вот такой голос, – он приложил ко рту ладони и, вытаращив глаза, завыл волком, как учил его старый охотник одноглазый Воул, который таким воем приманивал волков и с одной стрелы укладывал их наповал. В стойлах заржали лошади, а из стайни выскочил рыжий свион, испуганно глядя про сторонам.

Петр и Тимофей закатились со смеху, а свион, поняв, в чем дело, замахал руками, закричал.

– Что он кричит? – спросил отец сына, снова начав перебирать кожаные ремни и железные цепи.

– Он речит, что вельми дикий наш край, – продолжая смеяться, сказал Тимофей.

– Оно хоть и дикой наш край, да не дичее иных. А ты, сын, не гневи духа Волоса и святого Николу.

– Отче, ты никак не отвыкнешь от старых наших богов. Поп Федор в церкви не раз рек, что многие русичи молятся еще языческим богам. Поп грозил, что будут отлучать от церкви таких, что то – великий грех.

– Сыне, грех человека убить, грех украсть, грех Русь продать, а коль мы поминаем наших богов, аль Волоса, аль Перуна, то не есмь грех. Кто ведает, якой бог главнее и от якого ждать пособия?

Тихо. Медленно угасает еще по – летнему жаркий день. Ничто не шелохнется. Только листья осины мелко трепещут, словно чувствуют, что еще месяц – и им придется расстаться со своими ветвями – и зелено – белым ковром услать землю вокруг дерева. Солнце краем коснулось зубцов дальнего леса. Медленно утихал веселый щебет птиц. Все готовилось ко сну, только стаи ворон кружились и кружились над лесом, искали свои гнезда, и никак не могли их найти и угомониться. На Замковой горе ударили била, то сменилась стража. Медный звон проплыл над Подолом, Почайной, Днепром, Оболонью и, утихая, ушел к дальним ральным землям князей, к лугам и лесу.

Молодые холопы выгнали лошадей из стайни. По их шкурам волнами пробегала дрожь, они прядали ушами, фыркали, втягивали ноздрями свежий воздух, направляясь к воротам. В большом дворе стоял топот копыт и ржание. Любимый жеребец Тимофея, которого купил свион и скоро увезет из Руси, мягкими, бархатными губами подбирал с его ладони мокрые зерна овса. Этого молодого с сухойголовой, тонконогого, с добрым нравом жеребчика выходил, выкормил и объездил сам Тимофей. Конь, как бы отвечая на любовь и доброту человека, был ему предан. Заслышав призывный свист Тимофея, он рысью мчался к нему и, остановясь, бил правым копытом в землю. Юноша сегодня последний раз брал в ночное своего любимца и прощался с ним.

Он нежно гладил коня по отливающей медным блеском шее, проводил рукой по гриве, шептал:

– Прощай, Соколик. Улетаешь от меня далече – далече и будешь носить на себе якого – то свионского воя.

Конь, будто понимая речь человека, тянулся к нему головой, тыкаясь мягкими губами в грудь Тимофея.

Старый Петр так и стоял у угла стайни, наблюдал, как сын прощался с конем. Даже у старого защемило сердце, столько было боли и грусти в карих глазах сына. Как – то ему будет житься на белом свете? В мире людей так мало верности и доброты, а Тимофей быстро привязывается к людям, любит честность и правду. Петр не хотел себе признаться, что он любил больше Тимофея, чем старшего Макара, и не потому, что он меньше, а, наверное, потому, что меньший сын больше напоминал ему его далекую молодость. Петр помнил, что и он когда – то был таким же статным, крепким, с таким же кудрявым, каштановым чубом, и такими же задумчивыми глазами.

– Градислав! – крикнул Тимофей, – отворяй ворота! На конь!

Юноши, хватаясь за гривы коней, одним махом вскакивали на черные, серые, каурые спины, припадали к шеям, выезжали через резные ворота купеческого двора. Вырвавшись из затхлой духоты стайни, кони громко и радостно ржали и несли своих босоногих наездников через городские ворота, по гулким мосткам Глыбочицы, по тесным улочкам предградья, до моста через Сетомль, туда за высокие заборола и дальше по лугам и ручьям Оболони, которые расстилались за мелколесьем. Молодые лошаки – однолетки, весело взбрыкивая, радуясь своей силе и беспечности, неслись на траву, на росу, на свежий, настоянный на отцветающих травах лугов и лесов, предосенний воздух.

Пока старый Лексей с юношами загонял овец в кошару, Тимофей стреножил лошадей и пустил их пастись, а своего любимца похлопал по шее, отпустил не спутывая, знал, что конь далеко не уйдет.

Упав на копну свежескошенного сена, он раскинул натруженные руки и загляделся в бездонное небо, где зажигались бледные звезды, и выплывал из – за горизонта огромный шар луны. Какое счастье после трудов и сутолоки дня вот так лежать под небом, вдыхать полной грудью пьянящие запахи привявшей за день травы. Тимофей без ошибки улавливал то горький запах полыни, то сладко – медовый запах цветов, то кружащий голову запах мяты. Кажется, ты один. Земля и небо, и больше никого нет. Ты можешь бежать по этой земле мимо лесов, гор, полей и рек, хоть до самого края. А там, на краю земли, заглянуть и узнать, что там за краем. А есть ли край? Какой он? Наверное, как льдина на Днепре весной. Вот бы заглянуть. Может, там вырей, и там живет моя матушка? Какая она? Я не помню ее. Батюшка говорит, что красивой была и доброй. Повидать бы… Тимофей прислушался. Лошади, фыркая и тяжело вздыхая, щипали траву, звенели цепями пут. В лесу жутко захохотал филин, где – то за рекой, в камышах, скрипел деркач, испуганная каким – то зверем утка плаксиво залепетала и глухо захлопала крыльями. Ночь жила своей тайной жизнью. Небо почернело. Звезд стало больше, и разгорелись они ярче, луна поднялась выше и теперь своим одиноким глазом заглядывала в очи Тимофею. «Батюшка говорил, – подумал он, – что на лике луны видно, как Каин поднял на вилы своего брата Авеля». Но сколько он ни вглядывался в плывущую по небу луну, не мог понять, где же Каин, а где Авель. Его мысли прервали шаги и голоса приближающихся людей: то шли старый чабан Лексей и юноши, которые приехали в ночное.

Лексей, старый, высохший за долгие годы жизни дед, у которого не осталось никого из родни, вот уже около десятка лет пас овец купца Захария. Жена Лексея, Любава, давно умерла, три его сына были княжими воями, и неведомо, где белеют их косточки, и какие травы меж них проросли. Старший сын ходил с великим князем Мстиславом Владимировичем на Литву, да так и не вернулся из того похода. Два младших полегли где – то в далекой Польше, куда водил их великий князь Всеволод Ольгович. А сам Лексей еще с Владимиром Мономахом не раз хаживал на диких половцев и говорил, что самолично полонил какого – то половецкого хана. Молодые холопы слушали дедовы рассказы, согласно кивали головами, но им никак не верилось, что такой старый и дряхлый Лексей когда – то был воином – богатырем. А словоохотливый чабан, намолчавшись за долгий день, был рад молодым слушателям. Он рассказывал обо всех князьях, которых повидал на своем веку: и о Владимире Всеволодовиче Мономахе, и о его сыновьях, великих киевских князьях Мстиславе и Ярополке Владимировичах. И о Всеволоде Олеговиче, хитром, буйном и песнелюбивом князе, и об Изяславе Мстиславовиче, и о Ростиславе Мстиславовиче, которых выгнал с великокняжеского стола в прошлую зиму Суздальский князь Юрий Долгорукий.

По вечерам у куреня чабана собирались молодые пастухи, холопы, смерды послушать его сказки, были и небылицы. Вот и сегодня Варак и Мартемьян натащили из лесу сушняка, разожгли костер и, устроившись поудобнее, просили Лексея рассказать сказку про чудо – деву княжну. Эту сказку все уже знали почти наизусть. Лексей подмостил сена, кряхтя, уселся, положил рядом свою неразлучную суковатую палицу, перекрестился, расправил усы и бороду, сказал:

– Тимоша, давай сыграем уношам Боянову песню про князя Святослава, княжича Олега и половецкую деву – красу.

– Сыграем, отче, – ответил Тимофей. – А кто играть – то будет?

– А яко играли свои песни Боян и Ходыня? Аз буду выводить яко Боян, а ты яко Ходыня за молодого княжича, – объяснил Лексей.

– А сумею ли я тако играть, яко Ходыня? – усомнился Тимофей.

– Яко играли сии соловьи, никто не сумеет. Боян удумывал песнь, а затем ужо с Ходынею ее распевали. Я егда – то внимал, яко они песнь заучивали. Поют, поют, а потом спорят. Боян кричит, что Ходыня не тако выводит, а Ходыня молодой, горячий гудец, кричит, что сие слово не должно здесь стоять. Тогда ежели бы не князь Олег, они бы подрались. Князь умирил их. А ужо яко они играли на пирах…. Ужо яко играли…. Вои, меченные копьями и половецкими саблями да стрелами, плакали аль кричали, чтоб князь их немедля вел в бой на ворога.

– Куды ужо мне так – то играть, Лексей. Может, не будем портить песню? – спросил Тимофей.

– Играть песню! – закричали молодые холопы.

– Давай, Тимоша, потрудимся для уношей. Песни не токмо возвеличивают князей, они каждому душу согревают, ум острят.

Лексей, прижмурив глаза, начал песню:

 
Наплывала черна туча из – за сине моря
Тимофей возразил Лексею:
То не черна туча с моря наплывала
То вороги злые шли на Русь святую…
 

Так, то возражая друг другу, то споря, то дополняя друг друга, Лексей и Тимофей вели рассказ о том, как князь Святослав послал сына Олега боронить украины своей земли, как бился он с ордами поганых, как победил половецкого хана и полонил его дочку – красавицу. Но пало почти все его войско, и княжичу пришлось довериться быстрым ногам коня, удирать от братьев половецкой красавицы. Раненый княжич сумел убежать от диких половцев и увезти с собой ханскую дочку.

Тимофей много знал от Лексея бояновых славных песен, он любил эти песни, заучивал их и часто, в минуты тоски и невзгод, напевал их, сам себе, мурлыча под нос. Он представлял себя то храбрым воином – богатырем, который один сражается с ворогом за Русскую землю. То воеводой, который ведет в бой дружины русичей, то молодцем, который спасает от страшного колдуна красавицу царь – девицу…. И сейчас он мысленно летел за хриплым старческим голосом, переживал все невзгоды и страдания израненного княжича, умирая и оживая вместе с ним от мертвой и живой воды.

От разгоревшегося костра ночь вокруг стала еще черней, еще загадочнее. Мягкий, призрачный свет луны и веселое пламя костра высвечивали натруженные лица с открытыми ртами и тревожными глазами. Молодые напряженные тела были готовы в любой момент прийти на помощь княжичу.

Лексей и Тимофей подходили к концу песни. Уже торжественней звучал хриплый голос старого воя и мелодичный, звонкий голос молодого холопа. Они начали двумя голосами петь князьям славу…

И вдруг тишину ночи разорвало тревожное блеяние сотен овец. Под впечатлением песни и от неожиданности никто не мог понять, что случилось. Первым пришел в себя старый Лексей, он по – молодому быстро вскочил на ноги и как бы выдохнул:

– Волки!

Все глянули в сторону кошары. В неверном лунном свете было видно, как через пролом в плетне кошары со страшным блеянием, наскакивая друг на друга, выбегали овцы, а что – то серое, бросаясь из стороны в сторону, валило несчастных животных.

Тимофей схватил свою сулицу и свистнул, подзывая коня. Лексей и молодые холопы подняли крик. От кошары прыжками стал убегать волк. Он нес на спине овцу.

По лугу, припав к шее коня, мчал Тимофей. Волк со своей добычей большими скачками стремился быстрее уйти в лес. Тимофей голыми пятками все пришпоривал и пришпоривал Соколика, кричал:

– Ну же, Соколик, борзо, борзо. Надобно догнать серого.

Конь летел наперерез волку. Тимофей в лунном свете уже видел вытянутую морду волка с прижатыми ушами, видел, как часто ходят его бока. Еще, еще немного и можно будет метнуть сулицу в серого ночного вора. Волк задыхался, терял на траву тягучую слюну, с перепугу и усталости поджимал хвост, но крепко клыками держал за холку зарезанную овцу. Тимофей уже приготовился метнуть сулицу. Уже поднял правую руку. Размахнулся.… Но в это время волк бросил свою несчастную жертву, круто развернулся, присел и с рычанием бросился на шею коня, вцепился зубами в его холку. Конь жалобно заржал и стал на дыбы. Тимофей перехватил копье, сполз на круп коня и уже в падении, вложив всю силу в удар, распорол живот волку. Зверь взвыл. Конь в испуге мотнул головой и так взбрыкнул, что и волк и человек полетели в разные стороны. Тимофей упал в высокую траву, больно ударившись головой о кочку. Он лежал и слышал визг и рычание издыхающего волка, храп раненой лошади и голоса бегущих людей. Тимофей приподнялся, сел, подвигал руками, ничего не болело, только немного кружилась голова. Встал на ноги, подошел к храпевшей лошади, взял за недоуздок, повернул к лунному свету. На шее была с ладонь рана и содрана полосой шкура, по морде Соколика катились крупные слезы.

– Что, больно милый? Больно, больно! Вон, яко он тебя. Ты ужо прости меня.

И конь, будто понимая человека, перестал храпеть и уткнулся мягкими губами в плечо юноши.

Подоспевшие холопы добили волка, восклицая:

– Во волчище! Во матерый! Во серый!

Сыромятными очкурами связали волку лапы, продели сквозь них сулицу и, взвалив на плечи, понесли к хижине пастуха. Старый Лексей нес на спине зарезанную волком овцу, а Тимофей в поводу вел израненную лошадь. Он шел и думал горькую думу о том, что ему до конца жизни не уйти от Захария, придется так и остаться в закупе. За раненого коня купец назначит такую купу, что век ее не выплатить. Если бы не отец, он давно ушел бы на Киевскую гору к гридням или к бродникам на Днепр или Дунай, грабить купцов. Но как оставить хворого отца, которому и воды – то подать некому.

– Ох ты, доля горька, тяжелая, – прошептал Тимофей, подходя к убогой хижине Лексея.

– Ах ты, господи боже, беда – то якая, – суетился Лексей.

– Ты, Тимоша, не горюй за своим Соколиком, рана не вельми сильная. Дней за десять затянется, заживет.

– Что ты речешь, Лексей. Якой Соколик мой? Он и у Захария не был моим…. А нонче его купил свион. За Соколика Захарка с меня шкуру спустит и оставит в закупе до конца дней моих, – говорил обреченно Тимофей.

– А ты речи Захарке – то, что я брал Соколика. Пошто тебе страдать, коль мне пособлял.

– Ладно, Лексей. Ужо яко – нибудь отвечу. Неси – ко деготь. Старик заспешил мелкими шажочками, сбегал в курень и вынес оттуда березовый туесок с дегтем. Тимофей острым ножом срезал свисающую шкуру на шее лошади. Конь резко дернулся и снова застыл, прислушиваясь к тому, как смазывали ему дегтем рану и к спокойному шепоту юноши.

– Тихо, тихо, Соколик. Не дергайся. Вот тако мы тебя обиходим. Вот здесь еще помажем. Вот тако. Ты все разумеешь. Ты славный коник. Иди, погуляй, – Тимофей похлопал коня по крупу и пустил его пастись.

Вдвоем с Лексеем они ошкурили волка, смотали шкуру. Молодые холопы собрали разбежавшихся овец, загнали их в кошару и снова все собрались у догоравшего костра. Лексей и Тимофей, опустив головы, молчали. Самый молодой из холопов, Филат, спросил:

– Допел бы ты нам песню, Лексей.

– Не до песен нонче, молодцы. Вишь яко негоже содеялось с конем – то. Пойду к Захарию. Пусть меня карает за коня.

– Никуды ты не пойдешь, Лексей. Моя вина. Конь продан свионам. Я не должен был брать его. Моя вина, – еще раз повторил Тимофей.

– За то, что спас от волка Захарий должен тебя еще наградить, – сказал Филат.

– Ага, наградит. Не преминет наградить вожжами, – помешивая угли в костре, – сказал Градислав.

– Выдюжим, – буркнул Тимофей. – Вожжи – то не самое страшное. Страшнее быть всю жизнь обельным холопом. И пошто то тако деется, что все приходят в сей мир голыми, ничегошеньки не имея, а одни становятся потом господами, а другие рабами. Ну, ладно бы родились вместе с золотом аль со знаком каким, что сему быть боярином, а сему холопом. Тогда бы я уразумел бы сие….

– Тако богу угодно, – сказал Лексей. – Вот родился ты холопом, и быть тебе, Тимоша, холопом. У кого якие матушка да батюшка, тому тем и быти.

– Тимофею хотелось бы из холопов да в князья попасть, – сказал Варак. Все дружно засмеялись.

Тимофей рассердился:

– Хватит вам зубы скалить. Вона Воз яко повернулся, вборзе утро. Собирайте коней, пора домой.

– Тимофею не терпится получить свои вожжи, – снова сказал Варак, но на этот раз никто не обратил внимания на его слова.

Ранним утром, когда еще только серело небо на востоке, когда на горе пробили первые била, Тимофей с холопами вернулись из ночного. По еще сонному подворью ходил старый козел Бек, которого держали в стайне, чтоб ласки не щекотали лошадей. Бек ходил по двору в поисках собаки Бровки, с которой резвился по утрам. Тимофей привязал Соколика у коновязи, а сам пошел к отцу сказать о случившемся. Пока холопы загоняли лошадей в стайню, Варак, чтоб порезвиться, науськивал козла на коня. Козел легонько толкнул Соколика в бок, но конь, не расположенный к игре, отодвинулся от козла. Тогда Варак подвел Бека к морде лошади и хотел за узду повернуть коня, но обозленный Соколик схватил злого холопа за руку зубами. Варак завизжал, схватил хворостину и стал бить невинное животное, норовя попасть по ране. Тимофей вместе с отцом вышел из хижины. Когда он увидел, как холоп бьет Соколика, закричал:

– Ты что деешь, собака? Не тронь коня!

– А пошто он кусается, – показывая окровавленную руку, закричал Варак и еще раз хлестнул коня.

Тимофей, не стерпев, побежал к Вараку и кулаком в ухо свалил его с ног. Перепуганный холоп отполз от сердитого Тимофея, схватился на ноги и побежал жаловаться Захарию.

– Негоже, сыне, людей бити, – сказал Петр, мелкими шажками подходя к сыну.

– Негоже, еже человека. Нешто Варак человек, что бьет язвенного коня? Злее уноши я не видел.

– Не от доброй жизни то. Его бьет отец, бьет Захарий, а он в отместку бьет, кого может.

– Но конь – то в чем повинен? Соколик никогда не кусался. Сие, знать, довел его Варак, что тот его укусил.

Петр подошел к коню, погладил по морде, провел рукой по загривку, похлопал по крупу, разворачивая к чуть поднимающемуся солнцу.

– Успокойся, Соколик. Не все люди одинаковы, яко и кони. Есмь добрые, а есмь и злые. Ты ужо потерпи, Соколик ясный, мы ее, твою ранку чистою росой промоем, мы ее настоями попользуем, запамятуешь про нее. Потерпи, голубок. Будешь еще резвее бегать. Ты, Тимоша, – сказал Петр, выбирая из краев раны шерстинки, – зри, чтобы муха на рану – то не садилась, а я пойду траву да живицу приготовлю, – заспешил, как мог, старый к хижине.

В воротах показался Захарий. Переваливаясь, медвежьей походкой, он направился к коновязи. Узкими заплывшими глазами уставился на шею лошади, потом развернувшись всем грузным телом к Тимофею, прошипел, брызгая слюной:

– Што сие?

– Волк! – отступая на шаг, сказал Тимофей.

– Не углядел? Пошто брал Соколика в ночное? Кто дозволил? Кто, пытаю тебя! – краснея бычьей шеей, кричал купец.

– Да ведаешь ли ты, сучье вымя, сколь мне придется выложить золотых свиону? Не углядел! Заслушался сказок этого старого пня Лексея и не углядел.

Тимофей, опустил голову, молчал.

– Я тя научу, коль отец не учит. Вот пойдем к вирнику, он ужо наложит купу на тебя дармоеда. Пороть! Пороть! – завизжал и затопал ногами Захарий.

– Эй, Митряга! – крикнул он угрюмого, неразговорчивого коновода.

– Пороть вожжами, да так, что шкура клочьями висела.

Митряга взял вожжи, сложил их вдвое, пробурчал:

– На колоду, – и пошел к стайне, где лежала дубовая колода.

Тимофей стащил через голову полотняную рубаху и, опустив голову, пошел покорно за Митрягой.

Глава ІІ

В лето 6664 (1156) князь Новгород – Северский Святослав Ольгович с малой дружиной ехал в Киев по зову великого князя Юрия Владимировича Долгорукого. Вот уже два года на великом киевском столе сидел Юрий Долгорукий. Сразу после смерти князя Изяслава Мстиславовича в 1154 году к Киеву устремились со своими дружинами три князя: брат умершего Изяслава, Смоленский князь Ростислав Мстиславович; сын Владимира Мономаха и дядя усопшего великого князя Юрий Долгорукий, князь Суздальской земли, и князь Черниговский Изяслав Давидович. Первым прискакал к Киеву ближайший князь Черниговский Изяслав Давидович. Но бояре и сын умершего князя даже в Киев его не пустили. Киевские бояре позвали на великое княжение Ростислава Мстиславовича. Но в двухдневной битве с Изяславом Черниговским Ростислав потерял Киев, а на великий стол сел Изяслав Давидович. Но тоже удержать его не сумел. Юрий Долгорукий с великими силами занял киевский стол и прочно на нем сел.

Дорога от переправы через Днепр, шла лесом до самого Киева. Кудрявые верхушки высоких сосен, покачиваясь, подметали небо. Лес вверху что – то шептал утреннему солнцу, а внизу было тихо – тихо. Птицы пели вполголоса, белки бесшумно прыгали с ветки на ветку, и только дятел нарушал утреннюю тишину своим стуком. Кони шли по мягкому ковру хвои, мерно отмахиваясь хвостами от оводов и надоедливых предосенних мух. Кончился, как оборвался сосновый лес, и пошел дубовый перелесок. Дорога стала больше петлять, обходя огромные дубы – великаны. Святослав Ольгович ехал между тысяцким Хвостом и боярином Косняткой. Князь ехал, опустив поводья, полузакрыв глаза, вспоминая свою жизнь. Эта петляющая дорога напоминала ему дела давно минувшие. По этой дороге ровно десять лет назад в такую же предосеннюю пору он бежал из Киева, где были разгромлены все войска Ольговичей. Вот сейчас за этим разложистым дубом будет поворот, и пойдет густой и непроходимый с обеих сторон орешник. В этой лещине он с тремя своими боярами тогда прятался от воев, которых послал в погоню за ним внук Владимира Мономаха Изяслав Мстиславович, давно стремившийся на киевский великокняжеский стол. Жить князю Святославу Ольговичу пришлось в те годы, когда к Киеву стремились многие русские князья из разных княжеств. Да разве только в эти годы тянулись к Киеву? Из – за борьбы за киевский стол еще в те годы, когда только расцветала русская держава, когда еще не родился не только сам Святослав, но не родился еще его дед Святослав Ярославич, сын Ярослава Мудрого, в те давние годы сыны Владимира Великого уже вели между собой войны за великий киевский стол. В результате этой борьбы из десяти сыновей Владимира остались в живых только трое. Князь Святослав хорошо знал историю Руси, он горько вздохнул, прошептал:

– Сколь много крови пролилось?

– Га? Якой крови? – спросил воевода Хвост.

– Тише. Князь спит. Сие спросонья, – прошептал боярин Коснятко.

– Пусть подремлет. Притомился князь.

И кони дальше спокойно шагали по дороге. Фю, шлеп. Фю, шлеп, махали конские хвосты по бокам. В такт лошадиным шагам покачивались в седле седоки.

Святославу Ольговичу то ли думалось о Руси, то ли снилось. Он вспомнил, как его брат, разгульный и буйный князь Черниговский Всеволод Ольгович, после смерти великого Киевского князя Ярополка Владимировича с небольшой дружиной занял вначале Вышгород, а потом и Киев. Братья великого князя Святослав и Игорь надеялись, что он наделит их Черниговскими, более достойными землями, чем они имеют. Но Всеволод в Чернигове посадил совсем юного своего сына Святослава, а богатые Вятические города оставил за собой. На просьбу братьев Всеволод предложил им небольшие городки Киевской земли Клеческ (Клецк), Черторыеск (Старый Чарторийск), Дорогичин (Дрохичин – Надбужский), Берестий (Брест).

Вспыльчивый, а порой даже грубый и резкий брат Игорь, кричал тогда:

– Пошто тако деешь брат? Мало ему Киевской земли, то держит еще и Черниговскую, а нам дает чересполосицу. Ненадобны нам грады его земли. У нас есмь своя отчина и дедина. Что мало в Черниговской земле градов, что он сулит нам Киевские?

И, действительно, Черниговское княжество было одним из старейших русских княжеств. Черниговские земли раскинулись на громаднейшей территории от Днепра на западе до притоков Дона Проны, Сосны, Уны и Зумы на востоке, от Остра на юге до верховьев рек Десна и Оки на севере. Плодородные земли, богатые лесные угодья, более полусотни городов, где было развито ремесло кузнецов, гончаров, кожемяк, древоделов. Торговые связи с Европой, Кавказом, Средней Азией выводило Черниговское княжество в ряд передовых земель Руси.

А родные братья великого Киевского князя вынуждены были довольствоваться третьеразрядными городами. И тогда пылкий и дерзкий Игорь ведет свою и брата Святослава дружину на Переяславль (Переяслав – Хмельницкий), желая выгнать оттуда князя Вячеслава. На помощь Вячеславу пришел Изяслав Мстиславович и великий князь Всеволод Ольгович.

Святослав Ольгович передернул плечами, когда вспомнил, как воевал против родного брата. И чтоб не думать об этом, открыл глаза, огляделся, спросил:

– Егде мы?

– В лесу все еще, княже, – ответил Хвост.

– Вестимо, что не в поле. До Киева далече еще?

– Не вельми. Толь вот проехали орешник, в коем мы с тобой, княже, блюстились от Изяслава. Помнишь?

– Помню. Не гоните коней. Поспеем.

В утренней лесной прохладе лошади шли не спеша. До Киева было рукой подать. Святослав не хотел гнать лошадей, чтобы в Киеве и сам, и люди его, и кони выглядели свежими и бодрыми. Бодрыми? А будет ли он бодрым? За семь дней неспешной езды он уже устал. Хочется отдохнуть, полежать на мягком ложе, чтоб была крыша над головой, а не звездное небо. Неужто стар стал князь Святослав Ольгович. Совсем еще недавно ему было нипочем ночевки в лесу или в поле, он мог сутками обходиться без пищи, по несколько дней не сходить с седла. Вот так между походами и войнами прошла его жизнь. Быстро измотала, состарила князя – воина. Мало он знал покоя и благоденствия. Ах, как коротка она, жизнь! Как ее мало отпущено для человека! И как многотрудна и тяжела! Совсем недавно он начал свое первое княжение в Новгороде Великом. Молодой, неопытный, он был крут со своенравным новгородским боярством, за что за шесть лет княжения они дважды приглашали его на княжение и дважды изгоняли его из Новгорода.

Самые тяжкие испытания выпали на долю Святослава Ольговича, когда умер его брат, великий князь Всеволод Ольгович. Почувствовав скорую смерть, Всеволод собрал киевских бояр, лучших мужей и отцов церкви, заставил их присягнуть в верности своему брату Игорю Ольговичу. Присягнуть – то присягнули, но в августе, как только умер Всеволод, киевские бояре, забыв, что целовали крест Игорю, послали тысяцкого Улеба и боярина Ивана Войтышича к Изяславу Мстиславовичу в Переяславль и пригласили его на великое княжение в Киев.

Изяслав Мстиславович, дальновидный и хитрый князь Волынский, давно замыслил сесть на киевский стол. Еще четыре года тому он с согласия великого князя Всеволода покинул спокойный и богатый стол во Владимире на Волыни и перешел в близкий к Киеву Переяславль. И когда умер Всеволод, Изяслав был готовый занять главный стол Руси. Как только прибыли бояре Улеб и Иван, Изяслав собрал переяславскуюдружину, позвал с берегов Роси Черных Клобуков и с большим войском явился к Киеву. Киевляне перешли на его сторону. Войска Ольговичей были разбиты. Великий князь Киевский Игорь Ольгович пробыл на великом столе всего тринадцать дней и под натиском превосходящих сил вынужден был бежать. Игорь бежал с Замковой горы на Подол, а оттуда на Оболонь. В оболонских болотах его конь попал в трясину. В этой трясине чуть было не погиб и великий князь. При помощи шестов и веревок вои и киевские бояре вытащили Игоря из трясины, но вместо того, чтоб помочь ему убежать, полонили и привели к Изяславу Мстиславовичу. Когда вели его на гору, он видел, как киевляне грабят и жгут дома его бояр, тиунов и мечников.

А он, Святослав Ольгович, пошел напрямик к переправе через Днепр, где ждали Ольговичей Черные Клобуки. Попытка сразу пробиться через полки Черных Клобуков к переправе не удалась. И тогда Святослав с пятью боярами, обрывая одежду в клочья, без коней пробрались в самую гущу зарослей лещины. Залегли там в густых кустах как волки, которых обложили охотники, и сидели до полуночи, мокли под проливным дождем. Верткого и смелого боярина Коснятку князь тайно от всех послал в Чернигов к Давидовичам.

– Уведай, Коснятко, згоден ли Изяслав Давидович пособить мне. И пять дней не прошло, яко он целовал крест моему брату. Рцы, что я еду собирать дружину в Северских землях. Пусть Изяслав готовит своих воев.

Ночью вот этой дорогой, голодные и замерзшие, они добрались до берега Днепра. На утлой лодчонке еле переплыли на ту сторону, а потом по берегу Десны добрались до Городца – Востерского. Боярин Хвост советовал сразу идти в Путивль, укрепить город, собрать дружину и готовиться к отражению нападения.

– Изяслав Мстиславович, княже, не оставит тебя в супокое. Надо ехать домой. А то нападут на Путивль без тебя…. Ты же ведаешь, что есмь земля без князя. Нападут, все пожгут, разграбят и что тогда удеешь.

– Ведаю, мои верные бояре, что не даст мне покоя Изяслав. Потому хочу идти к Чернигову просить помощи у Давидовича. Все же двоюродный брат….

– Княже, – хлопнул себя по колену Хвост. – Родичей средь князей нету. Это смерд иль холоп может снять с себя последнюю рубаху и отдать брату, а князь не ведает брата. Князь ведает силу и выгоду.

– Пошто так негоже мыслишь? – засомневался в своем решении Святослав.

– Тако мыслю оттого, что тако и есмь на белом свете.

– Нет, – решил тогда Святослав, – едем в Чернигов.

Поприщ за десять, пятнадцать от Чернигова навстречу Святославу из леса выехал смерд.

– Здоров будь, князь Святослав! Уже второй день жду тебя.

– Пошто ждешь, молодец? – князь натянул поводья коня.

– Меня послал твой боярин Коснятко. Изяслав Давидович переметнулся к киевскому Изяславу, а тебя он хочет поймать и отвезти в полон к Изяславу. Не езди в Чернигов. Худо буде.

– Я тебе о сем рек, князь, – сказал Хвост. – Поворачиваем коней и спешно надобно собирать воев. Супротив тебя, княже, ноне подымуться все: и Киев, и Чернигов, и Черные Клобуки с Берендеями.

С этой поры начались самые тяжкие дни в жизни Святослава Ольговича. Он знал: самому ему не выстоять. К кому ехать? У кого просить помощи? Где искать спасения? Он мысленно перебирал князей всех княжеств и остановился на князе Ростово – Суздальской земли Юрии Владимировиче. Святослав хорошо знал непомерное желание этого князя сесть на киевский великокняжеский стол. Доведенный тогда до отчаяния Святослав пишет в Суздаль грамоту, в которой предлагает идти походом на Киев, занять стол великого князя и властвовать Русской землей. Как мольба, как крик души в письме были слова: «Иди в Киев, спаси несчастного брата Игоря»…

Многие на Руси удивлялись союзу Юрия и Святослава. Удивительно было то, что эти два князя, принадлежали к враждующим, непримиримым княжеским кланам. И князь Юрий Владимирович Суздальский и князь Святослав Ольгович Новгород – Северский были правнуками великого князя Ярослава Владимировича Мудрого.

Для разросшейся княжеской семьи уже не хватало в Русской земле уделов. За лучшие столы – уделы Киева и Чернигова начинают вести борьбу внуки Ярослава Мудрого. Особо ожесточенная усобица началась между двоюродными братьями Олегом Святославовичем и Владимиром Всеволодовичем Мономахом за черниговский стол. Они явились родоначальниками двух враждующих племен. Князь Олег впервые привел на Русь половцев, как помощников в борьбе за Чернигов. На Руси появляется два племени русских князей: племя Ольговичей и племя Владимировичей или Мономаховичей.

Дети родоначальников этих, враждующих племен, объединились в союз. Никто не верил, что этот союз будет прочным и долговечным. Не верили, что князья Юрий и Святослав смогут долго помогать друг другу. Все ждали, что, в конце концов, эти князья перессорятся между собой. Но ожидания русских князей не оправдались. Юрию Долгорукому, как старейшему в племени Мономаховичей, нужен был великий киевский стол, которого он давно и настойчиво домогался. Святославу Ольговичу надо было защититься от нападений своих родичей – черниговцев и от князя Киевского. Итак, союз, казалось бы, непримиримых князей состоялся. Он был направлен против представителя из племени Мономаховичей князя Изяслава Мстиславовича.

Князь Юрий, которого позже назовут Долгоруким, стал собирать войска.

Великий князь Изяслав Мстиславович послал на Святослава своего сына Мстислава. Войска черниговских Давидовичей и Мстислав с берендеями и переяславской дружиной вступили в пределы Северской земли, грабили и жгли города и села, убивали и насиловали. Русичи проливали кровь русичей, что давно уже повелось на Руси. Святослав Ольгович обратился к своим вуям, дядьям по матери, половецким ханам Тюпраку и Камосе Осолуковичам, которые были рады помочь своему племяннику, а более рады безнаказанно пограбить Русскую землю. Святослав, отбиваясь, все дальше уходил на север, а его вороги, не отставая, преследовали по пятам. В Путивле, где был богатый дом Святослава, войска черниговцев и берендеев учинили настоящий разгром. Не только разграбили запасы княжих погребов, увезли меды, вина, запасы жита, но, не побоявшись греха, разгромили путивльскую церковь Вознесения. Забрали серебряные сосуды, кадильницы, утварь, шитую золотом, книги, отдирали золотые оклады с икон. Вывозили многие возы добра, все остальное жгли огнем.

Горела и стонала Северская земля. Измученный постоянными гонениями, князь Святослав послал в стан своих врагов своего духовника попа Игнатия, поручив ему говорить от своего имени. Вот как передает древний летописец слова князя: «Вы, родственники жестокие, довольны ли злодейством содеянным? Разграбили мою землю, истребили людей, огнем пожгли хлеб и запасы. Вам того мало? Желаете еще лишить живота меня?». Враги потребовали, чтобы он навсегда отказался от Игоря.

– Нет! Дондеже душа моя в теле, не изменю единокровному! – и снова он отступал, теряя людей.

В Новгород – Северском Святослав ждал помощи от князя Юрия, который, собрав дружину, шел на выручку ему. Но великий князь Изяслав сумел подготовить Муромо – Рязанских князей, и те напали на Суздальскую землю. Юрий Владимирович вынужден был из Козельска вернуться для того, чтоб дать отпор рязанцам. На выручку Святославу князь Юрий послал своего сына Ивана с небольшой дружиной. В этом походе княжич Иван заболел, и, не дойдя до Новгород – Северского, умер. Князь Святослав Ольгович бежал все дальше и дальше, приближаясь к северным пределам своей земли. Его преследовали теперь три тысячи конных киевских воев под командой воеводы Шварна и черниговские дружины Давидовичей. Давидовичи в своей жестокости дошли до крайности. Они объявили, что тот, кто убьет Святослава, получит наделы в Северских землях.

Затравленный, как волк, в почти чужой земле князь с женой, малолетним сыном Олегом, дочерями, с невесткой, женой Игоря, и племянником, сыном Игоря, оказался в Корачеве (Карачев).

И здесь, обозлившись, решил: «Жизнь или смерть!». В лютый мороз, в середине января, с верною дружиной и половцами разбил войска погони. Святослав ушел в лесную землю Вятичей, которая тогда зависела от Чернигова. Из разграбленного половцами Корачева он вначале ушел в Дебрянск (Брянск), потом в Козельск, а из Козельска бежал в Дедославль (Дедилово). Черниговские дружины гнали бы его еще дальше, да узнав, что князь Юрий прислал ему в помощь тысячу белозерских латников, вернулись в Чернигов.

Общее стремление к киевскому столу, общая ненависть и злоба к великому князю Изяславу Мстиславовичу на долгие годы сдружила князя Северского Святослава Ольговича и князя Суздальского Юрия Владимировича.

– Княже, а княже, – уже видно не раз обращался боярин Хвост к Святославу. – Князь Святослав! Аль захворал? Лица на тебе нет.

– А, сие ты Хвост? – приходя в себя от горьких воспоминаний, сказал Святослав. Он огляделся по сторонам, придержал коня, свернул направо, поехал по нехоженой траве меж двух старых дубов.

– Куды ты, княже? – забеспокоился боярин Коснятко.

– Следуй за мной, Коснятко, – сказал князь.

– Поезжай, князь хочет поклониться могиле твоего брата, – мотнул бородой Хвост в сторону пробиравшегося через молодую поросль князя.

– Кажись здеся, Хвост? – спросил князь.

– Не. Вон под тем дубом, – указал воевода.

– Ага, – князь проехал еще шагов десять и остановил коня.

– Вот, как раз то место, – снимая шапку и крестясь, сказал Хвост.

– Здесь, Коснятко, лежит твой брат Устин. Добрым он был воем. Верно служил князю Игорю. Да вот вишь не повезло. Десять лет тому назад прислал его ко мне в Щекавицы брат Игорь с приказом уходить из Киева. Уходили мы, отбиваясь от берендеев. Великий бой был. Много русичей тогда полегло. Твой брат был язвен мечом в левую руку и двумя стрелами в живот и грудь. Долго мы везли его за собой. Вот до сего места. Он просил, чтоб его добили, – князь замолчал, стоял, склонив голову.

– Что было деять? – спросил Коснятко. – Я ведаю, что брат был вельми язвен. Ты, князь, тогды отправил меня в Чернигов.

– Я дал ему попить и отошел к князю, а егды возвернулся к Устину, он был ужо мертвый, – тихо сказал Хвост. – Ведал, что ему недолго осталось жить…. Сам себя пырнул ножом в грудь. Так с тем ножом мы его и схоронили здесь. Схоронили неглубоко. Некогда было рыть могилу, да и нечем. Мечами выковыряли ямку в ней и схоронили Устина. Царствие ему небесное, – перекрестился Хвост.

Князь и воевода развернули коней и выехали на дорогу, а Коснятко остался у могилы брата.

– Тяжко мне, Хвост, ехать по сей дороге. Вельми тяжко вспоминать, яко бегали от Изяслава. Сколь мужей русских мы тогда недосчитались?

– Да нешто только тогды? Кровь на Руси льется каждое лето. Благодарение нашим женам, что рожают нам русичей. Без жен, давно бы на Руси перевелись мужи, – как – то грустно и задумчиво говорил Хвост.

Из леса на дорогу вышел Коснятко, неся в руке совсем перетрухший от ржавчины нож.

– Вот, нашел. Не ведаю, его ли нож аль нет?

– Да буде земля ему пухом, – сказал князь Святослав.

– Может спочинем, княже? Выехали – то еще затемно, а нынче солнце ужо над лесом подымается. Да и что за сон – то в лесу был? То комары, то дым от костра. В наши лета на теплой лежанке сидеть да калачи есть, а мы ужо, почитай, седмицу в пути. Легко таким, яко Коснятко, да нашим отрокам, – кивнул воевода головой в сторону молодых воев.

– Не стонай, Хвост. У тебя еще буести хватит на десятерых.

– Поесть тебе, княже, надобно. Давай на сей лужайке спочинем. Позри, якая божья благодать! – упрашивал тысяцкий князя.

А в лесу и правда была благодать. Пахло привявшей листвой и грибами, от еле заметного ветерка вверху на дубах жестяно звенели листья. Трава была усыпана зелеными и светло – желтыми листьями берез, которые, как невесты, белели среди престарелых дубов – женихов.

– Как раз время, Святослав Ольгович, пожевать чего – нибудь, – настаивал на своем тысяцкий, по – молодецки спрыгнул с коня, взял под узду жеребца князя.

– Чой – то прихрамывает мой Серый? Позрите коня, а я разомну кости.

Молодые дружинники помогли князю сойти с коня, протянули небольшую лагвицу с пивом. Хвост с другими воями отвели в сторону коня, проверяли копыта. Святослав отстранил рукой лагвицу, прикрикнул:

– Не спешиваться. Едем дальше. Ну, что с конем?

– Расковался, – опуская копыто коня, сказал Хвост. – Его – то, касатика, перековывать надобно.

– До Подола дойдет?

– Дойдет, а по каменьям на гору Киевскую ему не взойти. Может поснедаем, княже, – снова за свое взялся Хвост.

– Есть и пить будем у великого князя Юрия Владимировича. Ты, Хвост, ведаешь, якие пироги у него бывают?

Святослав вспомнил, как в конце марта, в пятую неделю великого поста, в том тяжелом году он ехал на пир и совет к Суздальскому князю Юрию Владимировичу Долгорукому в его небольшое сельцо Москву, которое он в это время обустраивал рвами и новыми заборолами. Он вспомнил, как после многих скитаний по вятическим лесам обносился от неустройства, похудел от бескормицы, почти нищий, князь – изгой собирался к Юрию в Москву. Сам по натуре щеголь, любивший и знавший толк в модных нарядах, он дабы не упасть лицом в грязь, доходил до унижения, до выпрашивания, до сделки с совестью, когда готовил себе наряд. Васильковое корзно свое он сберег, а вот шапку и сапоги пришлось выпрашивать у бояр. А сколько пришлось ломать голову над тем, что везти в дар Суздальскому князю. Перетряхнул все свои нищенские сундуки, послал Хвоста к боярам, может что присмотрит, обращался за помощью к хану Тюпраку Осолуковичу, все было напрасно. Он тогда дошел до того, что хотел украсть коня у ханского вельможи, но выручил случай. Этот ханский вельможа сам предложил князю дар для Юрия.

– Княже, ты ищешь дар Гюргию? Я ведаю, что Суздальский князь шибко любит охоту.

– Любит. Что я ему охоту повезу? – злился Святослав.

– Повези охоту. Урус любит ловчий зверь пардус.

– А егде я ему возьму пардуса?

– Зри сюды, – приоткрыл половец полог шатра.

В шатре на ковре лежала огромного размера кошка. Она мурлыкала, жмурила зеленые глаза. Заметив хозяина, пардус встал, выгнул спину, подошел к половцу и, мурлыча, стал тереться мордой о его сапоги.

– Что пожелаешь за пардуса? – радостно спросил князь.

Половец раскосыми глазами хитро посмотрел на Святослава, сказал:

– Ты же, князь, ведаешь, что я у тебя попрошу.

– Саблю?

– Саблю, князь, – спокойно сказал половец.

– Я же тебе рек, что сия сабля моя любимая. Еже хочешь, отдам коня, отдам меч, а саблю сию не могу.

– Пардус тоже мой любимый ловчий зверь. Мне шибко тяжко с ним расставаться, но я ведаю, что князю надобен пардус.

– Надобен, гром тебя побей, грабишь, тать поганый, – ругался Святослав, снимая с себя любимую саблю в дорогих ножнах.

А что было делать? Лучшего дара для Суздальского князя трудно было найти.

Пир был в пятницу, в день похвалы Богородицы, и, несмотря на пост, Святослав не сдержал себя, забыл о гордости, проявил жадность, охмелел от вина, пива и медов, много и сытно ел.

Святослав Ольгович вздрогнул, проглотил подступивший к горлу ком боли, обиды и стыда, по – стариковски кряхтя, с помощью дружинников сел в седло.

– Мы, Хвост, помалу поедем, а ты скачи к Почайной.

– Пошто к Почайной? – спросил тысяцкий.

– Не перебивай, все обскажу. Около Почайной живет гость, что торгует лошадьми.

– Захар?

– Захарий. Мы у него брали иноходцев, егда перевозили мощи Игоря в Чернигов.

– Зело добре ведаю сего Захария и его подворье. Скупой муж. Одно слово, гость.

– Вот и речи сему Захарию, чтоб подготовил все для того, чтоб перековать коня. Там есмь у него кузнец, язычник. Мы вборзе подъедем. Пусть все подготовит Захарий, чтоб задержки не было.

Тысяцкий Хвост по – молодецки вскочил на коня, гикнул, что есть мочи. Конь сорвался с места. Скоро лихой наездник скрылся за кустами, только комья земли прошуршали по траве, взбитые копытами лошади.

Вот так всегда, этот воевода ничего не делает тихо и спокойно. Как вихрь мчится по дорогам Руси, если на баралище, то в самой гуще боя. Сколько лет он рядом со Святославом, и нет боярина честнее и вернее, чем этот воевода. Боже, как он бушевал и убивался, когда пришли вести об убийстве князя Игоря. И потом через три года, когда Юрий Долгорукий временно занял киевский стол, первому Хвосту пришло в голову перенести мощи князя Игоря из церкви святого Симеона, что на Копыревом конце Киева, в Чернигов в храм Святого Спаса.

Там же, когда забирали раку с телом князя, Святослав встретил молодого боярина Рагуйлу Добринича, который рассказал, как он просил отпустить князя Игоря в Новгород – Северский, не сажать его в поруб. В порубе князь сильно заболел. Изяслав Мстиславович настаивал постричь Игоря в монахи и заточит его куда – нибудь в дальний монастырь под строгий надзор. Когда же Игорь заболел и думал, что скоро умрет, он сам попросился, чтоб его постригли в монашеский сан. Его постригли и перевели из поруба в монашескую келью. Через восемь дней князь – монах поправился. Но великий князь так подстроил, что будто смерды, злые на князя, убили его.

– Кто убил брата? – спросил тогда Святослав.

– Не ведаю, княже. А хоть бы и ведал, не рек бы, понеже те люди, кои убивали, не по – своей воли то содеяли. Негоже, княже, заводить котору с киевскими боярами. Царствие небесное твоему брату. Я вельми скорблю о нем.

Скорбел о нем и Святослав. Он ближе всех был с братом Игорем. И когда в лето 6659 (1151) у князя Святослава Ольговича родился сын, он, не задумываясь, нарек младенца мирским именем Игорь, а в крещении дал то же имя, что и у брата, Георгий.

Глава ІІІ

Тимофей, склонив голову, сжав кулаки, шел за Митрягой. Он здесь сейчас мог разметать весь двор, собственными руками задавить жирного борова Захария, отомстить за все издевательства, за все неправды и обиды. Если бы не отец, вскочил бы на Соколика и, как ветер, помчался бы на Днепр к бродникам, где лес – дом, небо – крыша над головой, конь – родной брат. Не было бы над ним ни жирного Захария, ни тупого Митряги, только ветер в лицо, да теплое солнце.

Свобода! Вольная воля! Но, что тогда будет с батюшкой? Захарий не пожалеет старика, забьет до смерти. Нет, надо стерпеть, выдержать, вынести. Петр для Тимофея был и отцом, и матерью. Ближе и роднее отца у него никого не было, мать он не помнил, ее заменил отец. Не мог Тимофей бросить отца на поругание, и он покорно шел за Митрягой, перекатывая на скулах желваки.

Навстречуим шел семенящими шажками Петр, нес в дрожащих руках туесок с зельем для Соколика.

– Вы куды идете? – спросил Петр, уже догадываясь, куда направляются Митряга и Тимофей.

– На колоду, – буркнул Митряга.

– Оле, боже! Погодь Митряга. Я упаду Захарию в ноги, может пожалеет сына. Не торопись, вспомни, сколь я тебе добра содеял. Погодь, – заторопился, как мог, Петр.

– Иди, спроси, – безразлично сказал холоп.

Петр поставил туесок и заспешил к Захарию. Он нашел его в стайне. Упал перед ним на колени, запричитал:

– Не губи, Захарий, сына. Он гонял волка от твоих же овец. Он берег твое добро, а у Соколика всего лишь царапина. Я попользую коня, и ничего даже видать не будет.

– Надобно было самому учить сына. Кто ему дозволил брать Соколика в ночное? Конь продан. Ежели каждый вздумает деять, что ему захочется, то я с сумой пойду по миру.

– Захарий, вспомяни, сколь мы работы тебе переделали. Пожалей сына. Ежели надобно казнить, то казни меня, а его пожалей.

– Го – го – го, – засмеялся Захарий. – Да ты от ветра качаешься. И якая с тебя ноне работа? Он дюжий, снесет и сотню ударов, а я его пожалел, назначив три десятка всего лишь.

– Ты не тело его будешь казнить, а душу.

– Оле, душа – то деяние богово. Сие наказание токмо впрок пойдет. Уйди с дороги, Петр, ты мне надоел. Запамятовал, яко я тебе и твоим чадам милость оказывал. Прочь с дороги, – крикнул купец.

– Уберите сие старое стерво, – приказал он молодым холопам. Холопы подняли Петра и вывели из стайни. Старец, склонив голову, мелкими шажочками засеменил к колоде. Митряга увидел, какой идет Петр, сказал Тимофею:

– Ложись.

Тимофей лег на колоду, сказал:

– Вязать не надобно, так улежу, – он обхватил руками колоду, прижался животом и грудью к ее шершавой поверхности и стал ждать первого, самого страшного удара.

Коренастый, неповоротливый, со злобными глазами, Митряга, не спеша, размеренно, так как, наверное, делал любую работу, добросовестно начал хлестать Тимофея сложенными вчетверо сыромятными вожжами. Юноша, закусив губу, еле заметно вздрагивал при каждом новом ударе. От него не было слышно ни зойка, ни стона. Петр подбежал, снял шапку, вклонился Митряге.

– Не вельми бей, полегче.

– Яко умею, – буркнул холоп. – Вона и вожжи выбрал помягше. Сам зришь, что бью по спине, чтоб мог сидеть.

– Сыне, – склонился над Тимофеем отец. – Ты кричи, кричи, сыне, оно легше буде.

– Не услышит от меня стона толстый боров, – тихо прошептал Тимофей.

Старый Петр сразу сгорбился, стал совсем маленьким, с лицом, как печеное яблоко. По его усам и бороде текли горькие отцовские слезы. При каждом ударе он молитвенно повторял:

– Легше, Митряга. Ради господа Бога, легше, Митряга.

На спине наливались багряно – синие полосы. Тимофей терпел, сжав зубы.

Боярин Хвост на полном скаку влетел в открытые ворота Захарьевого подворья, закричал:

– Эгой! Егде купец Захарий? Вборзе кличьте сюды купца.

Из стайни вышел Захарий. Увидел боярина, отвесил низкий поклон, заулыбался так, что его и без того узкие, заплывшие жиром глаза, казалось, совсем закрылись.

– Здрав будь, боярин Хвост! – приветствовал боярина купец. – Рад зрить тебя в добром здравии. Забыл, вовсе забыл, великий боярин старого Захарку. А яко здравие князя Святослава? Князю понадобились иноходцы? Кого перевозить? Хворого аль усопшего? – тараторил без умолку Захарий.

– Погодь горохом – то тарахтеть. Ненадобно князю кони. Князь Святослав Ольгович вборзе буде на твоем подворье. Ему надобно перековать коня. Мигом найди кузнеца!

– Нет, боярин, у меня кузнеца. Тот поганец, что был, сгинул. А более никого нету. Невыгодно держать кузнеца. Одно тебе беспокойство.

– А Тимофей? – вставил слово молодой холоп Мартемьян.

– А ты пошто, здесь уши развесил? Иди чисть стайню, – крикнул на Мартемьяна купец.

– Негоже Захарка так – то деять. Клич сего Тимофея.

– Да якой из него кузнец? Он был унотой у язычника, – изворачивался Захарий.

– Клич Тимофея! – уже грозно прикрикнул боярин Хвост.

– Эй, Митряга, – закричал Захарий. – Отпусти сего татя, чтоб его поганые половцы съели!

Тимофей поднялся, сел на колоду. Отец подал ему ковш воды. Юноша часть воды отпил, остаток выплеснул себе в лицо. А старый макал в туесок кусок полотна, осторожно протирал спину сына.

– Отче, – хрипло сказал Тимофей, – сие же для Соколика зелье.

– И Соколику останется. Тебя кличет Захар. Боярин якой – то приехал.

– Тимофей, ты долго будешь валандаться? – крикнул Захарий.

Тимофей, не одевая рубаху, подошел к Захарию и боярину, вклонился, спросил, глянув исподлобья на купца:

– Пошто кликал?

– Вмиг наладь все для ковки. Подкуешь коня князя Святослава. Да зри у меня, чтоб было все лучше, чем у киевских кузнецов.

– Да не уж – то ты не ведаешь, Захарий, что мой Тимофей гораздый кузнец, что он лучше всех подковывает коней, – гордо проговорил подошедший Петр.

– Ведаю, якой он кузнец. Князю ведь подковывает коня! Готовь все, князь торопится, – глянул сурово купец на юного кузнеца.

– А ты сможешь подковать коня? – спросил Хвост.

Тимофей по – доброму улыбнулся боярину, сказал:

– Коль найдешь якой изъян, дозволю голову мне отсечь.

Боярин хмыкнул.

– Ненадобна мне твоя голова. Знать, горяч ты, молодец. Вона яко тебе спину подковали. За что сие?

– Не прогневайся, боярин. Тимофей спасал от волка овец нашего благодетеля Захария, и малость повредил коня. Вот такую малость, – показал пальцем Петр. – Вот за сие и повелел он хлестать Тимофея.

Что – то еще говорили между собой Петр и Хвост. Тимофей не стал слушать их, а пошел к кузнице.

Он, сколько себя помнил, якшался с покойным кузнецом Живославом, старым бобылем и язычником. Живослав ни разу не ходил в церковь, а каждый год перед пасхой уходил в лес приносить жертву Перуну и Волосу и через неделю возвращался исхудавший, ободранный, одичавший.

Никого Живослав не пускал в кузницу. Только Тимофей мог с утра до вечера крутиться возле кузнеца. Вначале раздувал горн, шевелил угли, подносил то клещи, то молот. Потом Живослав допустил его к наковальне. В тринадцать – четырнадцать лет Тимофей уже умел не только выковать шворень для двери или сошник, но ковал рало, меч, нож. А поставить подкову коню он даже любил и делал это ничуть не хуже, чем сам Живослав. Единственное, что не получалось у него, – это тянуть проволоку для колец кольчуги. Язычник обещал и этому научить его, да не успел.

Когда в очередной раз Живослав ушел в лес и не возвратился, Тимофей с молодыми холопами ходил искать его. В дальнем лесу за Лыбедью они нашли полуразложившийся труп кузнеца с половецкой стрелой в груди. Говорили, что это дело рук половцев, которых привел на Русь великий князь Юрий Владимирович. С тех пор Захарий закрыл кузницу. Он разрешал Тимофею в особых случаях постучать молотом. Сначала купец хотел заставить работать в кузнице Тимофея, но Петр настаивал на том, чтоб через два года Захарий считал, что вся купа ему выплачена. Хитрый купец не хотел лишиться выгодного работника и подыскивал себе кузнеца подешевле.

Весенним лебедем заскрипели закопченные черные ворота кузницы. Голый по пояс Тимофей разжег горн, подсыпал углей, покачал ручку мехов. Когда угли раскраснелись, бросил в горн две подковы и вышел на солнышко ожидать князя.

В сопровождении нескольких бояр на подворье въехал князь Святослав Ольгович. Захарий, отмахнувшись от ходившего за ним высокого худого гостя – свиона, низко, как позволял его живот, поклонился князю.

– Здоров будь, княже Святослав Ольгович, – приветствовал он его. – Рад зрить тебя в добром здравии.

– Егде кузнец? Я еду к великому князю! Недосуг мне.

Тимофей подошел к князю, низко поклонился, сказал:

– Я перекую твоего коня, княже.

Святослав посмотрел в добрые глаза Тимофея, бросил взгляд на его ладную, крепкую фигуру, на избитую спину.

– Знать не вельми ты, уноша, горазд в работе, – сказал, улыбаясь, князь Святослав, – ежели спина у тебя полосатая?

– Не гневайся, княже, дай слово молвить, – выступил наперед Петр.

– Уйди, старый дурень! Не лезь князю в очи! – крикнул на Петра Захар.

– Пошто ты тако, Захар, на старого человека? Речи, старче.

Святослав любил побеседоватьсо старими людьми. Он ценилмудрость, нажитую за долгие годы жизни, и не терпел непочтительного отношения к старцам. Тем более сейчас его душа была встревожена теми воспоминаниями в лесу, и он хотел тихой и спокойной беседы.

– Что хочешь молвить, старче?

– Сей уноша – мойсын, а избит он за то, что не уберег коня, егда спасал овец от волка. Матерый волк выгрыз Соколику малость холки.

– Волк ушел? – с улыбкой спросил князь.

– Волка сын одолел. Вона шкура лежит, – показал пальцем Петр на угол кузницы.

Святослав, не торопясь, подошел к углу кузницы, где на колу висела шкура волка. Пошевелил шкуру концом рукоятки плети, смерил опытным глазом старого охотника, оценил:

– Грозен зверь был. Такой мог свалить коня. А егде же язвен конь?

Все направились к коню. Князь обошел коня со всех сторон, похлопал его по шее, почесал холку, потрогал пальцем вокруг раны и, глядя на Захария, вымолвил:

– Что же ты, Захарий! Коня тебе жалко, а холопа, коий спасал твоих овец, не жалко. Забыл ты, знать, правду, завещанную нам князьями Володимиром и Ярославом и старые поконы. Я покупаю у тебя сего коня.

– Не поимей, княже, гневу. Сей конь продан вот сему свиону.

Свион, поняв, что речь идет о нем, что – то быстро – быстро заговорил, обращаясь к князю и показывая на его шапку.

– Не возьму в толк его глагол. Ну – кось, покличь своего толмача, я поторгуюсь со свионом, ужо вельми лепый конь.

– Он речет, княже, что ему понравилась твоя шапка, – сказал Тимофей.

– Ты что же по свионски разумеешь? – удивился Святослав.

– Да он и со свионом, и с гречником, и с угром речет, яко с русичем, – хвастливо сказал Захарий, вроде это была его заслуга.

Святослав подозвал боярина Коснятко, снял с него шапку, сказал:

– Меняем на коня шапку? Зри, у боярина шапка, яко и у меня. Речи ему, Тимофей, что княжу шапку, я дарю не каждому боярину, а свиону и смотреть на нее не пристало. Спытай, згоден он менять коня на сию шапку.

Тимофей перевел речь князя. Свион сказал, что за коня он уплатил пять гривен и хочет вернуть эту цену.

Князь, захохотав, сказал:

– Рцы, что шапка стоит семь гривен. Ну, тако тому и быти. Пусть возвернет одну гривну и шапка его.

Когда Тимофей перевел свиону слова князя, тот изобразил на лице неудовольствие и что – то залопотал на своем языке.

– Он речет, что згоден уплатить две гривны в придачу к коню, ежели князь обменяет свою шапку.

– Кукиш ему, а не князью шапку, – князь скрутил кукиш, рассмеялся, выхватил у свиона шапку и весело, как заправский купец, затараторил:

– Эх, ма! За такую шапку ты еще торгуешься? Зри, якая опушка, сие же не собачий мех. А верх якой? Из багряницы же, а не из вереты.

Свион никак не сдавался. Он стал уговаривать князя произвести обмен коня на шапку без доплаты.

Князь, все больше веселясь, просил Тимофея перевести.

– Речи сему сучьему сыну, что с ним торгуется не якой – то гость, а князь! Русский князь! Речи: не уступлю не одной резаны.

Коснятко поняв, что шапку его не вернуть, спросил у князя:

– А яко же мне быти без шапки?

– Не мешай, боярин, торгу. В Киеве купишь себе шапку за две ногаты лучше, чем сия.

Свион уже мокрый от таких торгов, махнул рукой и вынул из – за пояса гривну и вручил князю.

Святослав и бояре весело смеялись, а боярин Хвост отвязывал от бревна коновязи Соколика, поглаживая его по шее.

– Не пора ли нам холоп делом заняться? – обратился князь к Тимофею.

Тимофей взял за уздечку коня князя, повел к кузнеце. За ним пошли Святослава Ольгович, бояре, Захарий, Петр. Мартемьян в кузнице поддерживал в горне огонь. Тимофей быстро разложил свою кузнь: молотки, клещи, подковы. Он подогнул переднюю ногу коня, положил копыто себе на колено, клещами ловко вынул старые ухнали, снял старую подкову. Зашел в кузницу, вынул раскаленный с одного конца шворень и, ни к кому не обращаясь, сказал:

– Подержите коня, надобно прижечь, а то загноится копыто.

Несколько бояр и холопов бросились к коню.

– Тако толь напужаете коня. Подержи, отче.

Петр взялся за уздечку и что – то только ему да, может, коню понятное стал нашептывать, гладя его по морде.

Запахло жженой костью. Конь стоял спокойно, только прядал ушами да поджимал живот.

Тимофей взял подкову, примерил к копыту, пошел в кузницу, бросил подкову в горн, приказал Мартемьяну сильнее раздуть огонь. Из кузницы недолго слышалось постукивание по наковальне, потом зашипела в цебре вода, и Тимофей вышел с мокрой подковой в руках. Он ножом очистил копыто, подрезал его, наложил подкову, отобрал ухнали, взял их губами за толстые концы и быстро молотком загнал ухнали в копыто коню. Обстукал еще раз вбитые ухнали, клещами загнул вышедшие концы, опустил ногу коня, похлопал его по шее и весело глянул на князя.

Князь, обращаясь к воеводе Хвосту, сказал по – половецки:

– Не худо бы иметь и нам такого холопа.

– Давай заберем его у сего гостя, – ответил Хвост тоже по – половецки.

– Я бы с радостью ушел с тобой, князь, да яко быти со старым отцом? – тоже по – половецки сказал Тимофей.

– Ах ты, сучий сын! Ты что же и по – половецки глаголишь?

– Помилуй, княже, глаголю. Я бы давно ужо сбежал от Захария и не терпел бы побоев. Да на кого оставлю батюшку? Он вовсе хворый. Мы в закупе у Захария.

– Куды бы ты ушел?

– В гридни на Гору. Не взяли бы в гридни, ушел бы хоть в бродники, а у Захария не остался бы! – гневно блестя глазами, сказал Тимофей.

К разговору Тимофея и князя прислушивались Петр и, все более становясь хмурым, купец Захарий.

– А ты, уноша, смел, однако, – молвил Святослав. – Ну, что будешь ректи, отче? Яко быти твоему сыну? Он мне по душе пришелся.

Петр снял шапку, поклонился низко князю, прижав шапку к груди, молвил:

– Княже, Святослав, ежели ты его сподобил, бери. Я не ворог своему дитяти. Я ужо одной ногой стою в погребальных санях, вборзе уйду к предкам своим, а сын, ежели останется здесь, пропадет. Захарий его не отпустит, сам зришь, княже: он и толмач, и кузнец, и объездить коня может. Умру, Тимофей не выдержит такой жизни. Не дай бог уйдет в бродники. Не хочу, чтоб мой сын стал душегубом. Возьми его с собой.

– Батюшка, а яко же ты без меня? Кто тебе закроет очи в твой смертный час?

– Сыне, добрых людей на свете много. Их больше чем злых. Молись за меня и служи князю, не жалея живота своего. – Петр снял с шеи оловянную фигурку женщины, языческой богини Макоши, протянул сыну. – Сие хранительница рода нашего. Я ее получил от батюшки своего, а он от деда моего. Пусть берегут тебя Макошь и святые угодники, – перекрестил сына большим размашистым крестом. – Пойди в хижину нашу, поклонись родному порогу да одень чистую рубаху, бачмаги и возьми мое копье и щит, чтоб было чем хоронить землю Русскую и князя.

Святославу Ольговичу стало тепло на сердце от простых и добрых слов Петра. Князь с помощью бояр сел в седло, сказал:

– Благодарствую тебе, старче, за сына. Доброго молодца ты вырастил. Еже буде честно служить мне, то буде в довольстве.

Захарий, нахмурив брови, прогудел:

– А кто же мне отработает купу?

– Захарий, не гневи бога. За двадцать лет мало ли и я, и покойница жена, и чада переделали работы и накопили добра тебе? С утра до вечера, не разгибая спину, трудились на тебя.

– Хвост, дай ему ту гривну, что дал свион за шапку. – Князь помахал кнутом. – И зри, Захарка, докорми старца до смерти. Не дай бог уведаю, что чинишь обиду ему. Не дай бог…. Поехали на Гору! – крикнул князь.

– Садись на того коня, – крикнул Хвост Тимофею, который бежал к ним. – Садись, поехали, седло в Киеве купим.

Тимофей низко поклонился отцу, поцеловал его, сказал:

– Прощай, отче. Благодарствую тебе за все. Береги себя. Прощай, Мартемьян, пригляди за батюшкой, – он, не глядя на Захария, вскочил на спину Соколика и поспешил за дружинниками князя Святослава Ольговича.

Петр крестил крестным знаменем широкую спину сына, шептал молитву:

– Господи Иисусе, и ты заступница приснодева Мария, берегите мое чадо от злого глаза, от недоброго слова, от лютого человека и от всякой скверны. Дай ему боже здравия и благомыслия. Все ж у князя служить не то, что у боярина, тем паче у купца, – Петр долго смотрел в белеющую спину своего дитяти, пока от слезы не зарябило в глазах. – Слава тебе господи, теперь и помирать не страшно. Счастья тебе дорогое мое чадо!

Проминув черные, кривобокие, вросшие в землю хижины смердов, дружинники князя Святослава гулко простучали по мосткам через Глыбочицу, въехали на Подол. Князь, приосанившись, ехал по узким улочкам нижнего города мимо хижин смердов и ремесленников, мимо богатых хором русских и иноземных купцов, мимо торгов и хором, мимо хижин и храмов. Дружина князя подъезжала к Боричевому узвозу. Простучали по дощатым настилам и въехали на княжий двор города Ярослава, который раскинулся на высоких киевских горах.

Великий князь Киевский Юрий Владимирович, как самого дорогого гостя и союзника, встречал князя Святослава Ольговича. Неторопливо, соблюдая все приличия ритуала, князья многократно кланялись друг другу, обнимались и целовались, расспрашивая о здоровье друг друга, жен, детей и близких, а потом, только величая и упоминая о достоинстве и доблести друг друга, перешли к делу.

Святослав придирчиво и ревниво рассматривал наряд великого князя, сравнивая со своим. На Юрии была такая же красного бархата шапка, как и на Святославе, но оторочена бобром, а не благородным заволоцким соболем. Плащ – корзно, как и положено, был синий, а у Святослава – ярко – василькового цвета. Знак княжеского достоинства – барма с золотой цепью – лежала на богато затканном золотом оплечье. Вообще, золота было много: и обшитое по краям с узорами корзно, и пояс, и фибула, и особо украшенный золотом и самоцветами меч.

Юрий Владимирович, как человек молчаливый и проще в обращении, говорил меньше и односложнее.

– Дак речешь, отче, – Святослав называл Юрия то братом, то отцом, как великого князя, хотя они были троюродными. Братьями, а Святослав годами старше Юрия, – что половцы тревожат твои земли.

– Тревожат. Жгут Васильково Поросье, грабят Глебовых ратаев.

Князь Суздальский Юрий Владимирович долгие годы домогался великого Киевского княжества. Не раз он ходил походом на Киев. Два раза ему удавалась занять великокняжеский стол, но оба раза его изгоняли из него. И только в 1154 году ему удалось при помощи Святослава Ольговича и половцев сесть на киевский стол. Чтоб укрепить свое положение на великом княжении, он наделил Киевскими землями своих сынов. Глебу дал Переяславскую землю, Васильку – земли по реке Рось, где осели бывшие кочевники берендеи, торки, хазары, половцы, которых называли общим именем Черные Клобуки. В Турове посадил сына Бориса, а ближе всех, в Вышгороде, – сына Андрея. Юрий стал могучим князем, а его руках теперь оказались два огромных княжеств: Киевская земля и Суздальская. Он дипломатично помирился с черниговским Изяславом, отдав ему город Корческ (Корец), а другу и соратнику Святославу Ольговичу дал город Мозырь. Племянника Владимира пожаловал городами на реке Горыни, а Святослава Всеволодовича, который первый встретил будущего великого князя у своих пределов, он наградил землями в Подесенье. Так утихомирив своих врагов, окружив себя родственниками и друзьями, князь Юрий Владимирович, кажись, крепко утвердился на великом княжении. Вот теперь половцы, недавние союзники князя Юрия, начали тревожить его земли. В прошлом году Юрий ходил в пограничный город Канев, пытался заключить договор с половецкими ханами. Перед этим берендеи и торки во главе с Васильком сильно побили половецкие дружины, взяли большой полон. Юрий, желая задобрить половцев, просил Черных Клобуков отпустить пленных. Но берендеи, как пишет летописец, ответили великому князю: «Мы умираем за Русскую землю, то пленники – наша добыча». Юрий Владимирович щадил своих старых союзников, но утихомирить их ни обещаниями, ни дорогими дарами никак не мог. Во второй раз он узнал, что половцы стоят у верховьев Супоя, снова пришел к Каневу с князьями Ростиславом и Владимиром Мстиславовичами и с галицкой дружиной. Но половцы испугались больших сил Юрия и ночью тайком ушли из Канева. И вот теперь, в предосенье 1156 года, великий князь Юрий призвал родственника половецких ханов Святослава Ольговича (мать Святослава была дочерью хана Осолука) и своего свата Изяслава Давидовича, князя Черниговского, надеясь с их помощью заключить мир с половцами.

– Может, миром уладим, аль воев будем собирать? – стараясь четко выговаривать слова, спросил Святослав Ольгович. У него почти ни одного зуба не осталось во рту, и как ни старался князь, а все равно пришамкивал и присвистывал при разговоре.

– Подождем свата моего Изяслава Давидовича. Пойдем к Зарубу (Зарубинцы), а тамо яко бог даст – сказал Юрий, подымаясь с лавки.

– Ты мыслишь, отче Юрий, что ежели ханы Тюпрак и Камоса – мои вуи, то я с ними могу договориться о мире. Ханы больше згодны на полк с любым князем, чем на мир. Поганый он и есмь поганый, хоть сват, хоть брат. Токмо и зрит, яко бы пограбить Русскую землю.

– То тако, – согласился Юрий. – Однако пойдем, брат, в гридницу, перекусим, что бог послал.

В гриднице уже сидело более ста человек: бояре, воеводы, тысяцкие, сотские, нарочитые мужи киевские, купцы, духовенство. Столы хлебосольного князя ломились от яств. Жареные цыплята, гуси, лебеди, журавли, заливные осетра, щучья уха. Жареные сазаны, окуни, лины, копченые окорока, вепрятина, баранина, пироги с мясом, с капустой, с горохом, с яблоками. На столах стояли лагвицы с вином, медом, пивом. Юрию и Святославу подали по турьему рогу, украшенному черненым серебром, доверху налитые грецким вином. Князья пили вино, а все вокруг кричали:

– Слава князю Юрию!

– Слава князю Святославу!

Тимофей сидел в конце стола меж двух молодых бояр. Один из них толстощекий Зосим года на два старше Тимофея, а второй Исай, такой как Тимофей, а может на год моложе. Одурев от жары, криков, запахов, звучания труб, бубнов, рожков, сопелок, гуслей, напуганный таким обилием яств и таким множеством знатных людей, Тимофей не знал, что делать и куда деваться. Молодой Исай доставал со стола то куски мяса, то пирог протягивал перепуганному холопу.

– Ешь, Тимофей! Знать, сроду не доводилось тебе тако ясти. С нами не пропадешь, – и тянул со стола то стегно гуся, то лебедя. А весельчак и насмешник Зосим налил чару меду и протянул Тимофею:

– Пей, Тимофей, чару. Подкуешь мне мою козу в Новгороде – Северском.

– Пошто козу – то ковать? – удивился Тимофей.

– Эх ты, дубина стоеросовая, яко речет наш диакон. Не ведаешь, для якой надобности козу подковывать. Чтоб лучше плавала по Десне.

– Тю! Да коза же утопнет.

– Пей ужо! – хохотал Зосим.

Тимофей выпил мед, закашлялся. Исай спросил:

– Ты егда ранее пил меды и вина?

– Нет, – помотал головой Тимофей.

– Не пейболее. Охмелешь.

– Пусть пьет, еже едет к нам кузнецом, – настаивал Зосим.

А Тимофею хватило и той чары, которую он выпил. Столы, люди, свечи – все поплыло у него перед глазами. Голова падала на грудь, руки и ноги не слушались. Хвост подошел к смеявшемуся Зосиму, спросил:

– Сколь он выпил?

– Не ведаю, – ответил Зосим.

– Боярин, сей Тимофей никогда еще не пил. Сие Зосим приневолил его выпить. Вот он и охмелел.

Хвост укоризненно покачал головой.

– Дурное деяние не хитро. Уведите его на сеновал в княжу стайню.

Пахло сеном, овсом, лошадьми. Тимофей лежал на сене и сквозь хмельной туман думал: «На кого же я оставил родного батюшку? Он хворый. А я погнался за своим счастьем. А может сейчас встать и уйти к родителю? Князь осерчает и убьет, да и Захарий бить буде, и батюшка буде серчать. Что ж деять? Все едино князь уведает, что я напился дурного зелья и прогонит меня к Захарию, и буду я у купца обельным холопом». И ему так стало жалко себя, что он заплакал и не заметил, как уснул.

Через два дня в Киев приехал князь Черниговский Изяслав Давидович. И снова пиры, гуляние, шум – гам, от которого у Тимофея болела голова, и хотелось лесной тишины, свежего воздуха и покоя.

Он попросил боярина Хвоста, чтоб его поставили к лошадям. Он их чистил бы, кормил, гонял бы на водопой.

– Ты что, Тимофей, хочешь обидеть князя Юрия?

– Что ты, боярин, яко – то я могу?

– А тако. Великий князь помыслит, что мы не верим его конюхам и обидится. Уразумел?

– Уразумел. Но на пирах не могу я предаваться питию.

– А ты и не пей. Никто не неволит. Аль молодые бояре неволят?

Тимофей молчал.

– Тут вишь, якое дело, Тимоша. Наш князь Святослав вельми горд. И еже кого из его дружины не посадят за пиршественный стол, то он мнит, что сей князь, начинает гребовать им. Ты ужо пожалей князя.

Тимофею очень нравился воевода Хвост, который напоминал ему своей добротой отца. Князей так близко он видел впервые. Великий князь Юрий, высокий, толстый, широколицый, с маленькими глазками и горбатым носом, напоминал ему медведя, неповоротливого, сильного, идущего напролом. А князь Святослав напоминал старого облезлого лиса, хитрого, изворотливого, мудрого, а Черниговский Изяслав был похож на матерого волка, с хищным взглядом, с тяжелой нижней челюстью. Казалось, он в любой момент готов был схватить своими кривыми зубами кого угодно и загрызть до смерти.

Князья садились на коней, собирались ехать к Зарубу. Начав спор еще в гриднице за завтраком, Святослав Ольгович и Изяслав Давидович продолжали этот спор и сейчас, садясь на коней.

– Во – во, вы все такие Ольговичи! Своего не убережете, а чужое хватаете, – гарцуя на сером жеребце, кричал Изяслав.

– Чего я у тебя взял? – сердился Святослав.

– Да не ты, а твой сыновец Святослав Всеволодович. Он обидел моего сыновца Святослава Володимировича. Аки тать налетел на Березый (Березна). Забрал у него и другие города по Десне.

– Хо – хо – хо – рассмеялся Святослав Ольгович. – Никак не угомонится мой сыновец. Наказуй его, брате! Наказуй! Я его примерно наказал. Егда он в тяжкую годину отрынул от меня, я забрал у него Сновск (Седнев), Корачев (Карачев), Воротынск. Надень на него узду. Усмири его. Дерзок князь. Тако и ищет, егде бы что урвать. А Ольговичи здеся не причем.

– А кто же он, еси яко не Ольгович? – настаивал Изяслав.

– Он не столь дерзок, сколь обманчив, – вставил свое слово князь Юрий.

– Да уж сие есмь, – согласился Святослав. – Он весь в своего отца, в моего брата Всеволода, царствие ему небесное. Завсегда клонится туды, егде зрит выгоду. Я ужо и не упомню, сколь раз он преступал роту.

– А вот я его ужо проучу. Я ужо его вразумлю, – грозил кнутом Изяслав Давидович.

В Зарубе при помощи князя Святослава Ольговича великий князь уложил мир с половецкими ханами.

Юрий Владимирович и Святослав Ольгович вернулись в Киев, а Изяслав Черниговский договорился с половцами и повел их на Березый наказывать Святослава Всеволодовича.

Глава ІV

Тимофей ранним утром вылез из кучи сена, где прятался от холода. Иногда за то, что он колол дрова, его кормили и разрешали переночевать на княжьей поварне. Ему нравился Новгород – Северский. Город чем – то напоминал ему Киев. Он был также расположен на высоких холмах над Десной, как Киев над Днепром. Старый княжий конюший боярин Селиверст долго присматривался к Тимофею, потом спросил:

– Пошто тебя одразу в конюхи? Ты хоть ведаешь, егде у коня голова, а егде хвост?

– Худо, боярин, еже неведомо, егде хвост, а егде голова у коня. Далече сей муж не ускачет. Кони в стайне добрые, а сама стайня худая.

– Пошто худая? – удивился Селиверст.

– Вот сия сторона ниже. Весной вода стоит в стайне?

– Вода не стоит, а мокро бывает.

– Постоял бы кто в воде? А, боярин?

– А ты мудр, уноша, – улыбнулся боярин.

– Якая мудрость надобна, чтоб уразуметь, что коню сухая стайня надобна и доброе сено аль овес?

– Ты откель еси?

– Из Киева. Тож из конюшни.

– Ну, тогды засыпь коням овса. Яко чистить коня ведаешь?

– Ведаю.

– Почисть сего гнедого. Сей конь княжича Игоря.

Тимофей вылез из кучи сена, за ночь он промерз, ночи уже стояли холодные. Чтоб согреться, он почистил стойла, вывел из конюшни гнедого, провел его, разогревая по двору, и без седла вскочил на спину коня. С горы, где стояли княжьи хоромы, по тропинке бежал княжич, за ним шел старый боярин, Хвост, улыбаясь Тимофею. Княжичу было лет пять, шесть. Беловолосый, кудрявый, крепко сбитый, видать непоседливый, он быстро бежал под гору к стайне. Полы его маленькой епанчи развевались на ветру, шапка сползла на левое ухо, мягкие чадыги из желтой хзы шлепали по тропинке.

– Эй, смерд, пошто уселся на моего Дубка? – закричал княжич.

Тимофей соскочил с коня, низко вклонился княжичу, объяснил:

– Мне Селиверст велел по утрам чистить и разогревать сего коня. Я сие и содеял.

– А пошто не оседлал коня?

– Не было велено.

– Я велю! Оседлай моего Дубка.

Тимофей пошел в стайню за седлом и подумал: «Сердит княжич. Вишь якой привередливый. Кричит. А пошто не кричать на смерда? Ладно, хоть речет языком, а не плетью». Когда Тимофей вынес из стайни седло, возле княжича уже стоял боярин Хвост:

– Сегодня, княжич Игорь, будем крепить ноги, – он подошел к стайне и стал выбирать изогнутые палицы, взвешивая их на руке. – Вот сия на первый раз буде добрая.

Из стайни вышли конюхи и конюший Селиверст поглядеть, как седлают коня, и как княжич будет обучаться езде на лошади. Кончив седлать коня, Тимофей спросил у Хвоста:

– Конь – то ученый, аль нет? Яко княжич буде садиться?

– Княжича садил ранее его дядька Велимир, да вот беда, захворал старый.

– Княжич, – спросил Тимофей, – твой конь садится на ноги?

– А яко кони садятся на ноги и становятся на голову? – улыбнулся княжич.

– Я своего коня учил садиться на ноги.

– Яко – то? – удивился Игорь.

Тимофей призывно свистнул. В стайне послышалось конское ржание, перестук копыт. Соколик с оборванным недоуздком, вытянув голову, подбежал к хозяину, остановился и стал бить копытом.

– Низкий всадник на коня без помощи не сядет, а ежели конь присядет на задние ноги, то сие легко деять, – объяснил Тимофей. Он погладил коня по шее, похлопал по крупу, взял у княжича плеть и тихонько хлестнул коня по задним ногам, скомандовал:

– Ноги! Соколик, ноги!

Конь присел на задних ногах, далеко выставив вперед тонкие передние ноги. – Вот теперь всякий сядет в седло.

– А что еще умеет твой конь? – спросил восхищенный княжич.

– Умеет ложиться, внемлет свисту, егда кличу его, кусает других коней, коль я повелю. Вельми борзо бегает. Сигает через плетни.

– А яко конь ложиться? – полюбопытствовал Игорь.

– Соколик, ложись! Половцы! – скомандовал холоп.

Конь подогнул передние ноги, стал на колени и завалился на бок, вытянул шею и замер. Все засмеялись.

– Давай меняться конями, – сказал княжич.

Тимофей растерянно посмотрел на Игоря. На выручку пришел Хвост.

– Негоже деешь, княжич. Добрый муж никогда не меняется конем, мечом и женою.

– Яко твое порекло, холоп? – спросил Игорь.

– Кличут меня Тимофей, сын Петров, – вклонился Тимофей.

– Обучи моего коня тако деять.

– Я своего коня учил, егда он был стригунком. Твоего коня, княжич, многому ужо не обучишь. Но попробую.

– Надобно из табуна выбрать добрых лошат, и пусть обучает их Тимофей, – сказал Хвост, – а допрежь, княжич Игорь, садись на Дубка. Будем обучать тебя.

На Руси мальчиков рано приучали к лошадям. В три года праздновали первую посадку на коня. Отец или чаще дед садил трехлетнего мальца в седло и, придерживая его, проводил перед собравшимися родственниками и односельцами. В княжьих и боярских семьях это был великий праздник, который сопровождался богатым пиром. Это было первое крещение будущего воина. С этих пор мальчика обучали конскому ристанию и владению оружием. В восемь лет первая посадка на коня повторялась. Теперь маленький русич должен был показать, как он владеет конем, мечом, копьем. В этот день проводились рыцарские состязания среди молодых воинов. Пели хвалебные песни родителям, прославляли будущие подвиги молодого воина, водили хороводы. Это были великие праздники посвящения молодого русича в воины, в защитники своей земли. В одиннадцать – двенадцать лет молодой княжич уже сопровождал князя – отца в поход и командовал детской дружиной таких же юнцов, как сам, состоящей из детей бояр и княжьих дружинников.

К Игорю подбежал конюший боярин Селиверст, схватил княжича на руки и усадил в седло.

Осмелевший Тимофей громко сказал:

– Негоже, княжич, садишься на коня. Негоже. Давай покажу.

– Тогды сними меня с коня, – загорелся азартом княжич.

– Пошто тебя снимать да садить, яко малое дитя?

Тимофей подошел к маленькому всаднику, взял его за левую руку, с ободряющей улыбкой сказал:

– Ставь ошуюю ногу на носок в стремени, а одесную вынимай совсем из стремени и перекидывай ее через коня.

– Вот тако, – поддерживая княжича за руку, говорил Тимофей.

– А теперь прыгай. Гоп – па!

Игорь соскочил на землю и гордо огляделся на бояр и смердов, как бы говоря «Вот как ловко я могу».

– Яко теперь садиться в седло? – спросил он.

Тимофей согнул колено, сказал:

– Ставь на колено ошуюю ногу. Нет, не одесную, а ошуюю. Вот тако. Теперь берись руками за луку седла и впрыгивай в седло.

Игорь подпрыгнул и лег на седло животом.

– Нет, не тако. Яко прыгаешь, то заноси одесную ногу за лошадь, чтоб сразу сесть в седло. Давай, княжич, еще попробуем.

На этот раз Игорь сделал более резкое движение, а Тимофей подтолкнул княжича ногой, и он уселся в седло.

– Ну, яко? – спросил Тимофей.

– Лепо, – засмеялся Игорь. – Давай, Тимофей, еще раз.

– Давай, – Тимофей взял княжича за руку. – Не торопись, княжич. Не торопись, – спокойным голосом успокаивал Тимофей княжича Игоря.

Игорь спрыгнул с коня.

– Зело лепо, – похвалил Тимофей. – Теперь становись одесной на колено, а ошуюю вставляй в стремя…

Тимофей не успел договорить, как княжич был уже в седле.

– Тимофей, будешь моим меченошей! – крикнул Игорь.

Селиверст рассмеялся:

– Княжич запамятовал, что меченоша у князя должон быти боярин.

– Из смердов бывают лепые меченоши, – сказал Хвост. – У меня был меченоша Долгопол. Вернее мужа не видал.

– Сие тот поганый язычник? – спросил Селиверст. – Они поганцы все смелые. Не ведая бога, они не ведают страха.

– Были бы все русичи такие, как Долгопол, – Хвост махнул рукой.

– Давай, княжич, займемся ногами. Надобно удержать ногами под брюхом коня сию палицу.

– Я ведаю, яко сие держать. В хоромах на лавке я уже держал.

– То на лавке, а то на коне. Ну – кось, Тимофей, пособи.

– Погодь, боярин. Мудрено сия палицу удержать ногами не от того, что она тяжелая, а от того, что резать княжичу ноги будет.

Тимофей побежал к стайне, вынес оттуда два куска кожи от седла и сыромятным ремнем стал прикручивать эти куски к тыльным сторонам ног выше ступни, шепча:

– Ты, княжич, загибай вот так ноги, чтоб легче палицу удержать.

Боярин Хвост и Тимофей продели под животом лошади специально изогнутую палку, укрепили ее между ног княжича, и Хвост сказал:

– Ежели доедешь с палицей до того дуба и назад, буде лепо.

Княжич улыбнулся:

– Я доскочу до Киева с сей палицей, – и пустил коня вскачь.

От дуба княжич уже не гнал коня, а, закусив губу и весь, покраснев от натуги, сдерживал коня и вел его шагом. Подъезжая к боярину Хвосту, он закричал:

– Держи ее, боярин! Держи, а то упущу!

Тимофей подбежал к молодому седоку, выхватил палицу, похвалил:

– Добрый молодец будешь, княжич Игорь. Не каждый столь проскачет с палицей в ногах, яко ты проскакал.

– Я боялся, что упущу палицу, и Дубок поранит ноги, – признался княжич. – Сия палица, чем далее, тем тяжче становится. А ты, смерд, сколь можешь скакать с палицей?

– Не ведаю. Меня сей премудрости обучал пастух Лексей.

– Оле, пастух смышленый вой, он тебя обучал ристанию, – захохотал боярин Селиверст. – Может покажешь нам свое умение?

– Пошто меня сравниваешь, боярин, с малым княжичем?

– А ты никак хочешь сравниться со мной, смерд? – посуровел конюший.

– Умерьте пыл, петухи, – спокойно сказал боярин Хвост. – Ты, Селиверст, гораздый вой, а Тимофей еще уноша.

– Пустьпокажет, яко он пронесет сей корч, – указал боярин на толстую изогнутую дугу.

Тимофей засмеялся:

– Сей корч через две седмицы пронесет княжич Игорь. Давай, боярин, померяемся вот сей, – он указал на самую большую дугу. Подошел, взял на руку, взвесил. – Легка. Вот бы к ней подвязать сию ось. – Тимофей указал на железную ось от воза, которая лежала под стайней.

– Эй, холопы, – крикнул Игорь, – несите узы! Повязывайте ось! Потешимся, боярин Хвост?

Пока холопы подвязывали ось, боярин Хвост подошел к Тимофею, сказал:

– Ты, Тимофей, неладное затеял. Конюший – крепок вой. Мог по целому дню не сходить с коня. Не тягайся с ним.

Тимофей сдвинул плечами. Хвост крикнул:

– Эй, Селиверст, Тимофей ужо не желает с тобой тягаться.

– Что хвастунишка, ужо в кусты прячешься?

– Я такого не рек, – спокойно сказал Тимофей. – Еже желаешь, давай потягаемся, боярин.

– Ну, садись на своего коня, позрим, каков ты в деле.

– Погодь, боярин, – крикнул княжич. – А коль Тимофей тебя побьет, что ты ему ставишь? Вон он в одной рубахе. Отдашь ему свою ферязь?

– Отдам. А еже я его одолею, что он мне ставит?

– У меня ничего нет. Отдам тебе свою рубаху и всю зиму буду ходить голый.

– Э, нет. Мне твоего живота непотребно. Отдашь своего Соколика.

– Соколика не отдам. Бери лучше мой живот. Соколик не мой.

– Ладно, – сказал Хвост. – Я тебе отдам свой меч. Ты же его хотел, Селиверст?

– Згоден. Скачем до того дуба и назад.

– Подавайте корч! – крикнул Тимофей.

Два холопа – конюха подсунули под коня дугу, подняли, а Тимофей зажал ее ногами. Он гикнул на коня и помчался до дуба, куда скакал княжич. Конь шел быстро и плавно. Не останавливая коня, Тимофей обогнул дуб и так же на полном скаку помчал к стайне.

– Держись, Тимофей! – кричал княжич Игорь.

Не доезжая до ворот, лихой наездник натянул поводья, поставил коня на дыбы и, откинувшись в седле, ногами выбросил дугу вперед под передними копытами коня.

– Ну, горазд вой, – только и сказал Хвост.

– Садись на коня, Селиверст, – потребовал Игорь.

Княжич сам не знал почему, радовался успеху Тимофея. И когда Селиверст, доскакав до дуба, остановил лошадь, развернул ее и, не доскакав до половины пути, выронил дугу, Игорь что есть мочи закричал от радости и подбросил свою шапку вверх. Шапка, кружась в воздухе, опустилась на ветку и там осталась висеть. Княжич, забыв о шапке кричал:

– Скидывай боярин свою ферязь! Отдавай Тимофею.

Тимофей, смущаясь, сказал:

– Ненадобна мне боярская ферязь. Яко я в ней буду со скакунами управляться. А ты, боярин, не серчай, у меня ноги – то молодые, а Лексей, что меня обучал, был вельми гораздый вой. Он даже половецкого хана когда – то в полон взял.

Хвост похлопал Тимофея по спине, сказал:

– Радуйся, Селиверст, добрая замена нам растет. Буде кому Русь боронить. Ферязь оставь себе, а сему холопу я завтра принесу добрый охабень. Не зимовать же ему в одной рубахе.

– А я дам шапку и добрые сапоги, – сказал конюший.

Тимофей низко вклонился боярам, молвил:

– Спаси бог вас, бояре, за доброту. Я буду за вас богу молиться.

– А вот яко теперь шапку княжича достать? – усмехнулся Хвост.

– Может Тимофей стрелой собьет? – спросил Селиверст.

– Нет, боярин, из лука я стреляю плохо. Вот ежели бы меч, можно отрубить сию ветку, – примеряя глазом, сказал Тимофей.

– Высоко, мечом не достать, – засомневался Хвост.

– Достану! – заверил Тимофей.

– На мой меч, – протянул свой тяжелый меч Селиверст, ожидая, что еще выкинет Тимофей.

А Тимофей вскочил на коня, одну ногу поставил на круп, а другую на луку седла, в левую руку взял поводья, а в правую – меч и скомандовал Соколику:

– Шагом, Соколик!

Когда конь оказался под веткой, Тимофей махнул мечом – и срубленная ветка вместе с шапкой полетела вниз, а Тимофей уже сидел в седле. Он быстро соскочил с коня, подхватил шапку и, встряхнув ее, с поклоном протянул княжичу.

– Потешил ты нас, холоп, – сказал Игорь. – Завтра поутру готовь моего коня. Будем вместе ездить. Я хочу владеть конем, яко ты.

С этого времени каждое утро Тимофей готовил Дубка и своего Соколика. Княжич Игорь скоро овладел умением носить ногами дугу, его ноги быстро крепли. Тимофей менял одну дугу за другой, увеличивал расстояние пробега. Он не только тренировал княжича, но учил любить и понимать коня. Русский верховой воин составлял с конем одно целое. Нередко жизнь воина зависела от того, как он владеет и знает своего коня. Сильные ноги наезднику были необходимы. В бою, когда руки заняты щитом и мечом, воин ногами и держался на лошади и управлял ею. С малых лет будущего наездника тренировали держать ногами тяжести. От этого ноги становились кривыми, но очень сильными. Были воины, которые могли ногами так сжать бока лошади, что она падала на землю.

Все больше привязывались друг к другу холоп Тимофей и княжич Игорь. Боярин Хвост радовался, что умный, смелый и честный юноша Тимофей приобрел себе такого покровителя, как княжич Игорь, а княжич имел верного, бескорыстного защитника, умелого воина и учителя. Старый воин обучал их владеть мечом, копьем, метать сулицу, бросать аркан и захлестывать им развешанные на колах горшки, рубить боевым топором и стрелять из лука. У Тимофея все получалось быстро и ловко, он умел владеть своим сильным телом. Долго Тимофей не мог осмелиться накинуть аркан на княжича. На горшок он накидывал с первого раза, а на Игоря побаивался. Хвост понимал его и часто подзадоривал:

– Ты не зри, что сие княжич, а мни, что сие половец, твой ворог. Ну, Тимоша, бросай аркан.

Тимофей бросал и промахивался.

– Не повинуется десница, – говорил он.

Зато княжич смело целился арканом на Тимофея, а смерд ловко уворачивался от аркана.

– Пошто он не стоит на месте, а мечется во все стороны, аки заяц? – жаловался Игорь.

– А ты яко мыслишь, княжич, что половец сам тебе подставит голову под аркан? – хохотал боярин. – Гонись за ним, настигай и накидывай.

И Игорь до крови закусывал нижнюю губу, гонялся за Тимофеем, и радости не было предела, когда аркан захлестывался на шее холопа.

На учениях нередко присутствовал князь Святослав Ольгович и старший брат Игоря княжич Олег. Олегу шел уже восемнадцатый год, и он был женат на дочери великого князя Юрия Владимировича, болезненной, нервной и капризной княгине, которая изводила своими прихотями не только холопов и своих слуг, но и самого Олега. Потому молодой княжич часто бежал из хором и вместе с Игорем и Тимофеем участвовал в играх. Редко в игровых боях княжич выходил победителем, чаще Олега побеждал Тимофей. Иногда, разъяренный боем Олег, снимал с меча деревянные накладки и наседал на Тимофея с голым мечом. Тогда Игорь звал или отца, князя Святослава, или боярина Хвоста:

– Батюшка, а братец Олег хочет язвить моего Тимофея!

Князю приходилось увещевать сына, ругать его за горячность и несдержанность.

– Сыне, таких холопов, яко Тимофей, надобно беречь. В настоящем бою на баралище сии холопы – твоя надежа и защита. Ты, егда рубишься с Тимофеем, учись блюстися его меча и зри, яко он им володеет, тако и ты пробуй деять.

– Яко он холоп могет побеждать меня, князя! – кричал Олег.

– В битве нет холопа аль князя, – наставительно говорил Хвост, – а есмь буесть и умение. На баралище, опричь силы и ремества воя, более ничего нет. И ты, княжич Олег, от боев с Тимофеем все лучше и лучше машешь мечом. Негоже на него сердце иметь.

– Батюшка, – закричал княжич Игорь, – заборони Олегу биться с моим Тимофеем.

– Ну, что Тимофей, ты – то держишь сердце на княжича Олега, аль нет? – спрашивал князь Святослав.

– Яко – то можно, княже?

– Яко можно! – передразнивал князь Святослав Тимофея. – А так можно. Не всегда надобно жить по божьему писанию: коль бьют по ошуей ланите, то подставлять и одесную. Худа сия заповедь. Не для русичей она, а для раба. Негоже сие и для тебя, Тимофей, и для княжича Олега.

– Княже, – поднял голову Тимофей, – я не дозволю себя бить. Княжич не одолеет меня.

Два раза еще повторялось, когда Олег обнажал меч против Тимофея. Тимофей прекращал бой, кричал:

– Княжич, одень меч, а то выбью из рук.

– А ну выбей! – кричал Олег и шел на Тимофея с мечом.

Тимофей, прикрываясь щитом, бил своим мечом княжича по плечу и, не дав опомниться, выбивал у него меч из рук. Потом он опускал меч и спокойно говорил:

– Вспомяни, княжич, что рек твой батюшка. Недостойно сие князя.

Второй раз Тимофей отбросил в сторону свой меч, закричал:

– Ну, князь, снеси мне голову. Пошто опустил меч? Убей меня, и ты будешь самым сильным во всем княжестве.

Олег плюнул себе под ноги, вложил меч в ножны и, ничего не сказав, ушел.

С тех пор он не пытался вступить в единоборство с Тимофеем и стал к нему хорошо относиться. Как – то раз, когда Тимофей, завозившись с княжичем Игорем, не успел почистить стайню и Селиверст стал ругать его, княжич Олег закричал на конюшего:

– А пошто сам не почистил? Тимофей обучает княжича Игоря. Он не буде более чистить конюшни. Сей холоп должон готовить наших коней, а конюшню у тебя есть кому чистить. Уведаю, что Тимофей чистит конюшню, ты будешь конюхом, а он конюшим. Уразумел?

– Уразумел, княжич, – буркнул Селиверст, косо глядя на холопа.

Тяжкое житье началось у Тимофея.

Подневольный люд – конюхи, повара, все холопы и княжьи смерды – могли пожалеть избитого боярином или князем слугу, могли помочь такому же, как сами, но не прощали тем, кто вырывался из их среды, кто выделялся умом или сноровкой, оставаясь жить среди них. Холопство и рабство ожесточило людей. Онине могли понять ни высоких чувств, ни порыва души, ни благородное сердце. Изнурительный труд и бесправное положение делали людей верными рабами своего господина и нетерпимыми к тем, кто не так, как они, делал, думал, чувствовал. Как смел этот ничтожный холоп Тимофей, кричать на княжича Олега? Как он смел указывать княжичу Игорю? Как это он, безродный и нагий, мог опозорить перед князьями боярина Селиверста? И находились среди холопов люди, которые то порежут на куски его новую чуйку, то на спящего в сене Тимофея холодной ночью выльют ведро воды, то подрежут сбрую княжьего Дубка, то в хвост лошади княжича напихают репейника.

Боярин Хвост посмотрел, как Тимофей мучается, выбирая из хвоста лошади репейник, сказал:

– Не жить тебе Тимофей с холопами. Изведут они тебя.

Вечером боярин забрал молодого холопа на свое подворье.

– Вот в этой клети будешь ночевать.

Тимофей обрадовался, что сможет жить спокойно, не вскакивать среди ночи, не прислушиваться к каждому шороху. Но в первую же ночь, когда в хоромах все успокоилось, сквозь сон он услышал, как скрипнула дверь его каморы и тихий женский голос позвал:

– Тимофей! А, Тимофей! – и чьи – то горячие руки зашарили по его лицу и телу.

– Свят, свят, – зашептал Тимофей. – Кто сие?

– Тихо. Не шуми. Сие я, Марфа, – зашептала над ухом и прильнула мокрыми, горячими губами к губам Тимофея.

И правда, это была Марфа, сноха боярина Хвоста. Она год как овдовела, ее муж, боярин Никола, в прошлую зиму провалился на Десне и вместе с конем ушел под лед. Тимофей не раз видел Марфу, дородную, краснощекую женщину лет тридцати, может чуть старше. Она всегда приветливо относилась к Тимофею.

– Чего тебе, боярыня Марфа? – чуть не задохнувшись от испуга и поцелуя, прошептал холоп.

– Вот агнец. Подвинься. Вишь развалился. Я же мерзну.

Зашуршало сено на убогом ложе, и жаркое жадное женское тело прижалось к Тимофею.

– Ну же, теленок, пошто испужался?

– Ненадобно сего, боярыня. Уведает боярин – худо буде.

– Тебе худо не буде. Я перелюб, а не ты. Не пужайся, соколик.

В эту ночь Тимофей долго не мог уснуть.

– Грех – то якой, – шептал и крестился он. – Этак я пропаду. Боярин Хвост убьет меня, коль доведается. Ведьма – сия жона. Спокусила.

Рано утром, еще не погасли звезды, он выбрался из клети и побежал в княжью стайню.

На следующую ночь повторилось то же самое.

«Нет, – думал Тимофей, – надобно бежать из сих хором. Стыд – то якой. Я не могу взглянуть в очи боярину. Все время чувствую на себе ее руки, ее губы. Нет, ужо лучше дрожать в стайне да греться конским теплом, неже проводить ночи с Марфой и бояться каждого шороха».

В эту ночь он рано забрался на верх сеновала и притаился там, слушая, как лошади, вздыхая, перемалывают зубами овес да переступают с ноги на ногу. Когда уже все успокоилось, от стены, где висели седла, хомуты, вожжи и разная конская сбруя, до Тимофея донеслись голоса. Говорил хриплый голос Корнила:

– Ты, Пахом, боле не режь ремней. Тимофей о сем уведал и проверяет каждый ремешок. Ты лучше изведи его коня Соколика.

– Жалко Соколика. Вельми красен конь.

– Красен, да не твой. А пошто на таком красном коне буде сей вонючий смерд ездить, аки боярин. Изведи коня.

Тимофей одним рывком оказался внизу. Затрещал в руках Тимофея ветхий охабень Корнила. Тимофей бил, не глядя куда. Так лют он еще никогда не был. Когда Корнил в могучих руках совсем обмяк, Тимофей хриплым, сразу севшим голосом сказал:

– Теперь я ведаю, чьи сии кознодействия. Егде ты, Пахом?

В темной стайне не было видно, где спрятался молодой холоп Пахом.

– Егде ты, поганый шакал? – крикнул Тимофей.

– Здесь я, Тимоша, – проскрипел перепуганный голос Пахома. – Не будешь бить! Все обскажу.

– Ничего мне ректи ненадобно. Я все и тако ведаю. Сие мое вам крещение. Коль будете кознодействовать, убью! Ей же бог, убью! Коль вы не ведаете доброго слова, то бойтесь силы. Убери на снег сию падаль. Вишь яко напился. Уразумел?

– Уразумел, Тимоша, уразумел. Спьяну он все сие, – лепетал Пахом, вытаскивая Корнила на свежий воздух.

Впервые Тимофей испытал такой прилив злобы и ненависти, впервые он применил свою силу в защиту себя. На следующее утро, увидев всю синюю рожу Корнила, он пожалел его, а Корнил войдя в стайню, пожаловался:

– Перепил вчера меду у Пахома, вот свалился прямо рожей на дорогу. Боярин Селиверст поглядел на Корнила, усмехнулся, сказал:

– С агромадными кулаками встретилась тебе дорога, Корнил.

Среди зимы старый дядька княжича Игоря Велимир умер, и когда стал вопрос, кому быть дядькой, то боярин Хвост и княжич Олег сказали, что для Игоря лучшего дядьки, чем Тимофей, не сыскать.

Князь Святослав Ольгович поглядел в глаза Тимофею, сказал:

– Ты, холоп, служи верно, моему сыну Игорю. Коль уведаю, что будут якие обиды княжичу, не сносить тебе головы. Княжичу вборзе надобно буде осилить книжную грамоту, будешь с ним вместе учиться. Уведаешь книжную мудрость, коль голова у тебя на плечах есмь.

– Спаси бог, князь – батюшка. Я за княжича живота не пожалею. Буду аки нянька ходить за ним.

– Княжич должон быть воем, а не девицей. Расти из него мужа! Коль буде от тебя старание, будут тебе пожалования.

Теперь часто Тимофей и княжич Игорь, припав к лошадиным шеям, со страшным гиком и свистом проминали Курские или Острожские ворота, разгоняя в посаде кур, гусей, поросят и другую живность, и мчались по лесным зимним дорогам: только собачий лай несся им вдогонку. Наскакавшись по полям и лесам, напрыгавшись через кусты, они спешивались, чтоб дать отдых лошадям, вели их в поводу. Тимофей рассказывал княжичу были и небылицы, слышанные им от старого Лексея.

Весной они все больше ездили через Водяные ворота, по крутому склону спускались к красавице Десне; и здесь, на сыром песке, прутиком или сухой палкой Тимофей рисовал княжичу то страшного сказочного Дива, то богатыря – воина верхом на коне, то русалку с рыбьим хвостом, то красную княжну и рассказывал княжичу о нарисованном.

Глава V

Князь Святослав Ольгович сидел в своей клети, смотрел на мигающую свечу у образа святого Николая, думал думу тяжелую: что делать? Вступать ли в тяжкую борьбу за стол Чернигова или нет?

«Один, без пособия других князей… – думал Святослав. – А пошто без пособия? Надобно покликать сыновца Святослава Всеволодовича. Посулить ему Новгород – Северский, а себе забрать Чернигов», – князь вздохнул, помолчал, покрутил головой, изрек:

– Не рано ли ты делишь шкуру не убитого медведя? – спросил себя Святослав.

Весной 1157 года умер великий князь Юрий Владимирович Долгорукий. Умер загадочной смертью. Десятого мая Юрий пировал у осменника Петрилы, а ночью сильно разболелся и через пять дней умер.

Эту весть Святослав получил сегодня утром, а две недели тому назад он отказался от предложения Изяслава Давидовича совместными силами ударить на Киев и выгнать оттуда Юрия. Боярин, который прискакал из Чернигова, говорил, что князь Изяслав уже договорился со смоленским Ростиславом идти на Юрия и ждут войск Святослава.

А сегодня из Киева приехал купец Зиновий и прислал своего сына Панкратия рассказать князю, что творится в Киеве. Подергивая клинушек бородки, Панкратий говорил:

– Еле ноги унесли из Киева. Смерды во главе с молодыми боярами громят и жгут юрьевых бояр.

– От чего преставился князь? – спросил Святослав.

– Не ведаю. Рекут: у осменника ему дали зелье. А верно сие аль нет, не ведаю, и батюшка не ведает. Батюшка хворает вот и послал меня к тебе, княже.

– Ладно, Панкратий, иди. Дай помыслить.

Князь Святослав говорил со своими боярами, просил у них совета. Посылать или нет бояр к Изяславу Давидовичу в Чернигов? А если посылать, то, что говорить? Не скажешь ведь прямо: «Иди, брате, в Киев, а мне отдай Чернигов». Хотя по традиции русских князей освободившийся стол должен занимать старший. После Изяслава Давидовича, двоюродного брата, старейшим остался Святослав, и если Изяслав садился на киевский стол, то стол Чернигова должен занять, конечно, Святослав Ольгович. Но та неприязнь, которая существовала между двоюродными братьями, не давала оснований Святославу надеяться на добровольное согласие Изяслава.

Долго смотрел Святослав на мигающую свечу, когда у него заслезились глаза, он дунул на свечу и вышел из клети.

– Покличь мне боярина Селифана Светозаровича, – сказал он гридню.

Святослава давили темные углы княжьих хором, ему хотелось на солнце, в луга, на свежий, теплый ветер. По двору шел княжич Игорь, а за ним в поводу вел двух коней Тимофей.

– Эй, богатыри, – крикнул князь, – вы в поход аль из похода?

– В поход, батюшка! – весело ответил Игорь. – Поедем зрить, яко цветет сосна.

– А меня возьмешь к себе гриднем? – заулыбался Святослав.

Князь любил сыновей Игоря и Всеволода. Олег был старшим, и князь толи из – за его жены, или из – за характера старшего сына, упрямого и непокорного, не то что не любил его, а как – то меньше о нем думал. Дочерей своих он вообще не очень замечал. Девочка в семье считалась чужим человеком. Подрастет, выдадут замуж ее и забудут. Агафье шел десятый год, и она все больше была на половине княгини. К Игорю, у князя было особое отношение или потому, что он был назван именем убиенного брата, или потому, что сын был похож на отца, но Святослав выделял его среди всех своих детей. Всеволод был еще мал, вот на следующий год только будет первая посадка на коня.

– Ну – то, яко возьмешь, богатырь, меня в гридни?

Княжич глянул на Тимофея, как бы спрашивая согласия своего дядьки.

– Возьмем, князь! – вклонился Тимофей.

– Тогды ведите мне коня.

Тимофей отдал повод Дубка княжичу, а сам вскочил на своего Соколика и помчал к стайне за конем князя.

Когда он возвратился с конем, то увидел, что возле хором на коне гарцевал боярин Селифан Светозарович.

– Ну что, воевода, воинство готово. Труби поход! – перекидывая уздечку через голову коня, сказал Святослав. – Вот толь помоги сесть на коня.

Тимофей помог князю сесть в седло, и дружина из четырех человек направилась к Черниговским воротам. Как и положено, княжич Игорь ехал впереди, за ним князь и боярин, а Тимофей замыкал это шествие.

– Боярин Селифан, мне надобно, чтобы ты поехал в Чернигов и выведал, что деять хочет князь Изяслав.

– А что буде деять Изяслав? Вестимо, идти на Киев. Коль он хотел изгонять Юрия, то теперь, егда на Киеве нет князя, он пойдет на златой стол.

– Вот сие мне и надобно уведать. Будет ли силой брать Киев, аль его киевляне покличут? Мне надобно все точно ведать.

– Все уведаю у своего свата боярина Ионы. Вот токмо…

– Не сумлевайся. Дары для твоего свата я тебе дам. А ты ужо постарайся все уведать, что замышляет князь Изяслав.

– Уведаю, княже. Для сего ты меня кликал?

– Для сего, Селифан Светозарович.

– Тогды я поеду, улажусь с отъездом, – попросил боярин.

– Поезжай. Вечером придешь в хоромы за дарами для свата. Не медли в Чернигове. Уведаешь и сразу домой.

Князь знал удачу своего боярина. Он хоть еще и не стар, но хитрый, пронырливый и любопытный. Правда жадный, за хороший куш он продаст не только своего князя, но и своего отца. Но тут боярин имел выгоду: за хорошие вести он мог надеяться на пожалование. Боярин развернул коня и помчал в город, а князь, пришпорив своего коня, закричал:

– Эй, витязи, кто быстрее доскачет до перелеска! – и пустил коня во весь опор, подхлестывая его плетью. Святослав вырвался далеко вперед, за ним, припав к шеям лошадей, неслись княжич Игорь и Тимофей.

Всадников окружил зеленый, молодой сосняк. На каждой ветке сосны торчала желтая свеча – цветка. Голову кружил прохладный запах соснового цвета. Княжич Игорь расширенными глазами глядел на сказочную красоту цветущего леса.

– Позри, батюшка, яко свечи в церкви! – восхищался Игорь.

– Ага, лепо, – тяжело дыша, сказал князь. – Кажись, борзо проехался. Чой – то тяжко мне.

Князь все больше стал задыхаться, губы у него посинели, он стал ловить ртом воздух.

– Княже, – сказал Тимофей, – у тебя задых, надобно выезжать из лесу.

Он подъехал к князю, взял его лошадь за узду и повел на дорогу из цветущего леса.

– Куды вы поспешаете? – спросил княжич. – Давайте еще побудем в лесу.

– Не можно, княжич Игорь, князю Святославу худо средь цветов.

Тимофей вывел задыхающегося князя из леса, провел его по дороге подалее от цветущей сосны.

– Тебе, княже, не можно бывать средь цветов ни в лесу, ни в саду, а особо в поле, егда колосится и цветет жито.

– Ты правду речешь, Тимофей. Я ужо сколь раз замечал, – говорил князь, переводя дыхание и отдуваясь, – коль побуду весной в саду аль в лесу, тако и худо мне. Так хочется позрить на весеннюю красу, а не могу. Задыхаюсь.

– Сие у тебя задуха, княже. Тебе никак нельзя бывать средь цвету.

Тимофей соскочил с коня и направился на обочину дороги. Раздвигая траву, он собирал какие – то листочки, дергал коренья.

– Вот, княже, в хоромах я заварю тебе сие зелье: вот сие блекота, сие дивдерево и немица. Попьешь и тебе буде легше.

– Буде тако легко, что протяну ноги, – пошутил князь.

– Тебе, княже, буде легше дышать. Мой батюшка ведал много трав от разных хворостей и меня обучал сему.

– Ты что ж волховать умеешь? – спросил князь.

– Нет, волховать не умею. Волхвы словами и заклинаниями называют на людей злых аль добрых духов, а батюшка пользовал людей травами. Я мало трав ведаю. А вот батюшка кажду травинку ведал, от чего она, и яко нарекается, и егда ее собирать, и яко варить, и яко пить.

– А по батюшке скучаешь? – спросил князь.

– Вельми скучаю. Ночами все мыслю о нем. Яко он тамо, здрав ли? Не зобижает ли его Захарий?

– Вот уладимся, я тебя отпущу проведать старого.

– Благодарствую тебя, князь Святослав Ольгович, – вклонился Тимофей.

Через пять дней в Новгород – Северский вернулся боярин Селифан. Он стоял перед князем, мял в руках шапку и молчал.

– Пошто молчишь, яко карась? Речи, что уведал? – князь нахмурил брови, тяжело вздохнул. – Что мыслит Изяслав?

– Изяслав Давидович ужо седмицу, яко великий Киевский князь.

– Вона яко! – крикнул Святослав Ольгович. – Он что ж взял Киев дружиною?

Селифан покрутил головой, порылся в бороде, кашлянул в кулак и молвил, косо глядя на князя:

– Нет, княже, его кликало на Киев боярство.

– Боярство? – князь подался вперед, чаще задышал.

– Тако, боярство. В Чернигов прирыскали бояре Жирослав и Петр. Они от всего киевского боярства звали князя Изяслава Давидовича на великое княжение. Кум, Иона, рек, что Изяслав ужо и воев собрал и с Ростиславом Смоленским урядился идти на Киев да тут прискакал княжий зведун с вестью, что почил князь Юрий Володимирович. Иона речет, что Изяслав перекрестился и изрек: – Благодарствую тебя, боже, что рассудил нас твоею смертию, а не кровопролитием. Тако речет сват Иона.

– Тебя, Селифан, не уразумеешь, – разозлился князь Святослав, – Иона тебе кум аль сват?

– И кум, и сват, – уже весело ответил Селифан. Он понял, чего хочет от него князь.

Святослав Ольгович хмурился и как бы сам с собой рассуждал:

– Знать, боярам надоели сыны и внуки Володимира Мономаха. Вот они и порешили возвернуться к нашему племени Святославовичей. Надолго ли удержится Изяслав великим князем?

Князь тряхнул головой и резко спросил у боярина:

– Что деется в Чернигове?

– Ничего не деется. Весна в Чернигове. Смерды поля пашут.

– Ведаю, что землю пашут. Что речут бояре? Кому на Чернигове княжить? Кому стол Изяслав передает? Якой о сем глагол?

– О сем? – задумался боярин. – О сем рек Иона, что черниговский стол должно передать тебе, княже, яко старейшему. Ты ужо не запамятуй своих верных слуг, яко станешь князем черниговским.

– Не забуду. А что же Чернигов без князя?

– Яко без князя? – удивился Селифан. – В Чернигове ноне управляет сыновец Изяслава князь Вщижский Святослав Володимирович.

Князь долго сидел, молчал, думал какую – то свою думу. Потом поднял глаза, обвел всех собравшихся, спросил:

– Дня хватит, чтоб собрать всех гридней, воев и отроков?

– Хватит, – ответил Хвост, – ежели не брать воев из других городов и весей.

– Будем брать токмо новгородцев. По всей земле надобно послать биричей, чтоб были готовы выступать к Чернигову.

Через три дня войска Святослава Ольговича остановились перед воротами Чернигова, но родной племянник Изяслава Святослав Владимирович не открыл ворота города. Святослав отвел свои войска за речку Снов, разбил шатры у града Березого, послал за подкреплением и за своим сыновцом Святославом Всеволодовичем. В лугах и близь лежащих лесах собралось под знамена князя Святослава Ольговича большое войско. Воевода Хвост всюду, как своего меченошу, водил Тимофея.

– Неужто буде бой? – спрашивал Тимофей.

– Сие нам не ведомо. Яко уладятся князья. По старым поконам великая нелепица отдавать стол княжества сыновцу вместо стрия. По всей правде Чернигов надобно отдать нашему князю. За правду мы и будем рубиться на баралище. Вот нам и надобно показать, что нас здесь вельми много, чтоб заставить князя Изяслава миром уладиться.

Ранним утром на другом берегу Снова показались всадники. Вот они выехали из – за леса, проскакали немного вперед и по взмаху передового воина, в красном корзно, который, как жердь, возвышался в седле, все остановились.

– Кажись, прибыл Изяслав Давидович, – сказал Хвост.

– Нет, то кто – то другой в червленом корзне. Я же Изяслава зрил, то не князь, – вглядываясь до боли в глазах, сказал Тимофей.

– В червленом корзне то Иван Берладник, верный служка князя Изяслава.

– Сей Иван боярин? – спросил Тимофей.

Воины на противоположном берегу развернулись и скрылись за лесом.

– Что ты рек, Тимофей? – спросил Хвост.

– Я рек, что сей боярин Иван Берладник из знатного роду?

– Иван не боярин, – улыбнулся Хвост. – Иван Берладник – князь. И средь князей есмь несчастные люди.

– Пошто Иван несчастный, ежели он князь? – удивился Тимофей.

– Сего Ивана Ростиславовича выгнал из Галича его родной стрый Володимир и отправил сначала в Берладь, а потом Ярослав Галицкий и вовсе выгнал его из родной земли. Вот теперь сей князь – изгой и мечется от одного князя к другому. У одного князя возьмет деньги и, не отслужив, мчится к другому. Служил он и у нашего Святослава Ольговича. Потом стал служить у Юрия Владимировича. Но Галицкий Ярослав упросил Юрия отдать ему Ивана. Великий князь заковал его в узы и привез в Киев, да за Берладника вступился митрополит и попы. Юрий Володимирович устыдился и отправил Ивана обратно в Суздаль. Но о том, что везут Берладника, уведал Изяслав Давидович. Он отбил Ивана и забрал к себе. Теперь Берладник служит у Изяслава.

Тимофея все больше интересовало, какой князь, откуда пошел, кто начал первый княжить в Чернигове, в Киеве и в других княжествах.

– Ярослав хотел убить Ивана, – сказал Хвост.

– Пошто же Ярослав хотел убить своего двоюродного брата?

– Потому что галицкие бояре, токмо им не угодил князь Ярослав, сразу же вспоминают про Ивана. Тяжко с тобой глаголить Тимофей. Все вопрошаешь, отчего да пошто. Вот я и речу, еже появился Берладник, то егде – то за лесом стоит Изяслав Давидович. Вборзе буде здеся.

Боярин Хвост дал команду лучникам быть готовым к бою, но наперед не выходить.

К полудню из леса, подходящего к берегу Снова, вышли вои великого князя Киевского Изяслава Давидовича.

Два дня князья Святослав Ольгович и Изяслав Давидович пересылались послами и, наконец, договорились, что на черниговский стол сядет Святослав Ольгович. На стол Новгород – Северского – его племянник Святослав Всеволодович, а князь Изяслав Давидович оставляет за собой Вятическую волость и большую часть Черниговской волости.

Хоть и небольшойудел получил Святослав Ольгович, Чернигов с семью городами, но все же это была его немалая победа. С первых разговоров о волостях было видно, что Изяслав хочет оставить себе всю Черниговскую землю. И только под конец переговоров, когда Святослав пригрозил, что неведомо, кому бог поможет, ежели решать сии дела на баралище, Изяслав сдался.

Целый день князь Святослав Ольгович ждал под градом, когда из Чернигова выедут со своими боярами и добром князь Изяслав Давидович и Святослав Владимирович.

К вечеру под колокольный звон с хоругвями и духовенством вышло черниговское боярство встречать нового князя. А через неделю в Чернигов приехала княгиня Мария с детьми, и некоторые бояре со своими семьями, и княжьи холопы.

Тимофей заждался княжича Игоря. Он далеко выехал встречать его. Завидев княжий возок и сопровождавших верховых бояр, Тимофей не выдержал и помчал на своем Соколике навстречу. Игорь, заметив Тимофея, пересел из возка на Дубка. Верный холоп поприветствовал княгиню, взял к себе на руки маленького княжича Всеволода и все помчались к городу.

Как – то в конце лета князь Святослав позвал к себе княжича Игоря и Тимофея. У князя сидел худенький, старенький попик Борисоглебской церкви Мефодий.

– Вот, княжич Игорь, отец Мефодий буде тебя обучать грамоте. Ты, Тимофей, будешь водить княжича в церковь на обучение. Ты тож будешь обучаться грамоте. Коль будешь прилежен, может потом, и книжную ученость познаешь вместе с княжичем.

– А может смерду довольно буде, коль грамоте буде научен? Пошто ему книжное учение? – спросил попик.

– Дозволь, княже, слово молвить. – Тимофей стоял перед князем, опустив голову, а тут перед попом он, как еж, ощетинился. – Аз грамоте научен. Еще в Киеве все буквицы мне показал диакон, что жил за подворьем Захария. Сей дьяк рек еси, что мне надобно книжное учение познать.

– Го – го – го, – засмеялся Святослав. – Сей холоп, отче Мефодий, удивления достоин. Ты поглаголь с ним, может из него можно содеять писца аль еще какую пользу иметь.

– А ну, отроче, – поп из дебрей своей рясы достал вощаницу, писало, положил все это на стол. – Ну – кось, начертай мне буквицу «добро».

– Яко начертать буквицу, – спросил Тимофей, – в кириллице аль в глаголице?

– Ты и сие ведаешь? – удивился поп.

– Ведаю. Мне более люба кириллица.

– Начертай в кириллице.

– А украсную буквицу начертать аль строчную?

– Начертай, якую ведаешь.

Тимофей взял доску, быстро написал на ней букву «д» и спросил:

– Дозволь, княже, сесть. Я начертаю еще украсную буквицу.

– Садись, Тимофей, начертай. Пусть уведают черниговские попы, якие у князя Святослава холопы, – гордо разрешил князь.

Тимофей нарисовал букву с завитками, листочками и какими – то замысловатыми зверями. Он передал доску попу и просительно сказал:

– Мне, отче Мефодий, хочется познать книжное учение. Я вона якой здоровый ужо, а книг мудрых не читывал. Мне, яко речут ромеи, пэрикулум ин мора (промедление смерти подобно).

Поп уставился на Тимофея, захлопал глазами, переводя взгляд с доски на холопа:

– Княже, аз не верю своему зраку. Такие украсные буквицы не выводят монахи. А сей холоп еще речет яко латинянин.

– А я рек, отче Мефодий, что сей Тимофей дороже другого боярина. Згоден ты обучать его и княжича?

– Згоден, згоден! Коль ты велишь, княже, то згоден. Холопов надобно аль ничему не обучать, аль еже начал, то надобно учить всем премудростям книжного учения.

На Руси княжьих, боярских и купеческих детей начинали обучать с семилетнего возраста. Детей ремесленников, воев и некоторых холопских чад обучали дьяки или монахи. Учили чтению, письму, счету.

Княжьих и боярских детей, после начального обучения, знакомили с церковными канонами, риторикой, философией, астрономией, математикой, медициной. Княжичей и отдельных бояр обучали истории Руси и знакомили с географией зарубежных стран. Учителями были главным образом, попы, монахи, настоятели монастырей и нередко сам князь и епископ.

Тимофей учился с жадностью, с увлечением. Чтоб перейти к занятиям высшей ступени, он много занимался с княжичем, потому что только с ним он мог начать занятия философией, астрономией, математикой. Пока Игорь овладевал буквами и чтением, Тимофей прочел всю библию, много обсуждал ее с отцом Мефодием. Нередко любознательный холоп ставил мудрого попа в тупик. Почему день сменяется ночью? Почему солнце летом греет сильнее, чем зимой? Почему за зимой приходит весна, потом лето? Почему, когда греть железо, оно становится мягким, а камень нет? Этих, почему Тимофей сыпал на голову старого попа как из рога изобилия и чаще всего получал ответ: так угодно богу.

С княжичем поп занимался отдельно, а с Тимофеем он вел беседы совместно с боярскими детьми и часто ставил им в пример холопа:

– Ищите и обрящете! – говорил поп. – Мудрости в книгах аки воды в Десне. Читайте, чада, книги и пребудете в мудрости.

Тимофей читал запоем все книги, какие ему попадались под руку. В Борисоглебской церкви он прочел «Поучение» Владимира Мономаха, в княжьих хоромах у летописца монаха Аксена выпросил книгу «Житие Феодосия», прочел все, что писал Аксен о Черниговской земле. Летописание было начато задолго до Аксена, и Тимофей много спорил о правдивости некоторых частей летописи.

– Вот зри, сие писал мних князя Мономаха, и Мономах здеся добрый и богобоязненный князь, а вот здеся ужо писал монах Олега Святославовича, и князь Володимир, яко тать, хочет забрать отчину Ольгову. Егде же правда?

– А тебе на што голова дадена? Мысли сам, яко оно еси. Яко аз буду писать хулу на князя Святослава Ольговича аль Изяслава Давидовича, коль они меня своим хлебом кормят? Ты можешь на князя Святослава недоброе слово молвить?

– Пошто на доброе ректи худое? Правду ректи надобно, – стоял на своем Тимофей.

– Деяния каждого князя бывают худые и добрые. Мы, божьей милостью, летописцы пишем все, что деют князья, все, что деется на Русской земле, а внуки пусть мыслят, яко им буде угодно, – говорил старый монах.

Часто Тимофей с отцом Мефодием или с монахом Аксеном ходил в монастырские книжницы, где монахи переписывали книги и пергаменты. Не раз он помогал переписчикам выводить киноварью заглавные буквы. Монахи часто сами звали Тимофея писать буквы и за это давали ему читать книги, которые не каждому переписчику можно было брать в руки. Тимофей забывал о том, что его ждет княжич Игорь, что он сегодня с утра как приехал в монастырь, так и сидит в книжнице, благоговейно перелистывая страницы мудрейшей книги первого русского митрополита Илариона «Слово о законе и благодати». Многое он вычитал из Изборника, который сам помогал переписывать из книги, привезенной из Печерского монастыря игуменом Елецкого монастыря. В монастыре Тимофей познакомился с книгами Амартола, Синкелла, Козьмы Индикоплова, которые еще во время князя Ярослава Мудрого были переведены на славянский язык. Из этих книг он узнал о древних мудрецах – философах Аристотеле, Платоне, Сократе, Демокрите, Плутархе, Софокле и многих других. Когда монахи рассказывали ему о том, какие книги собраны в Софийском соборе и Киево – Печерском монастыре, у Тимофея разгорелись глаза. Он давно оставил позади всех боярских детей, его знаниям удивлялись поп Мефодий, монах Аксен, даже сам епископ Черниговский грек Антоний говорил князю Святославу:

– Грех великий, княже, держать при коне княжича сего Тимофея. Отдай его в монастырь, он там станет переписчиком книг и великим книжником. Не ведаю, аль дух святой снисходит на сего отрока, аль нечистая сила ему помогает. Но то, что монахи с усердием познают летами, он уведал за одну зиму. Мудр вельми твой холоп, но и дерзок без меры. Нет у него христианского смирения.

Тимофей с вниманием слушал рассказы епископа Антония о греческих святых, об императорах византийских, о древней Элладе и ее мудрецах. Но он терпеть не мог, когда ромей начинал говорить о Руси, о ее дикости, о том, что ромеи спасают русский народ от язычества и несут свет христианской веры. Тогда непокорный холоп бесстрашно перечил грозному епископу, вступая с ним в спор, не очень задумываясь в подборе слов и аргументов для доказательства своей правоты.

Князь Святослав видел, какое благотворное влияние оказывает Тимофей на Игоря. Иногда он удивлялся вопросам и рассуждениям княжича, спрашивал:

– Ты, отколь уведал сие? – и всегда слышал ответ:

– О сем мне рек Тимофей.

Князю и самому не раз приходилось отвечать на вопросы Тимофея. Он видел, сколь глубоки познания этого удивительного смерда, как с каждым днем на глазах он становится умнее, рассудительнее. У него даже менялась речь. Если Тимофей что – либо доказывал или спорил, то не горячился, не кричал, а спокойно подбирал такие слова, что бояре, умудренные годами, сдавались и соглашались с ним.

На домогательства епископа Антония отдать Тимофея в монастырь, князь с улыбкой отвечал:

– Пошто, отче, мыслишь, что всем мудрецам должно служить церкви? А что же князю пусть дураки служат?

– Княже, сей Тимофей, служа церкви, станет игуменом, а может епископом, а у тебя он останется холопом.

– А мало ли у нас бояр, что вышли из холопов? Может и Тимофея я возведу в боярство. Князьям потребны такие Тимофеи. Не проси, отче Антоний.

Епископ Антоний не раз говорил с Тимофеем, предлагая ему постричься в монахи, на что молодой холоп дерзко отвечал:

– Аз не сотворил еще столь грехов, чтоб идти в черноризники. Мне в миру достанет праведных дел.

Все нравилось Тимофею в учении, он не стеснялся задавать любой вопрос то ли монаху, то ли попу, то ли самому князю. Единственное, что его смущало, это церковное пение, он пел бы с великим удовольствием, но его уже огрубевший голос резко выделялся среди тонких детских голосов. Пению обучал еще не старый диакон Борисоглебской церкви отец Федор. Он бархатным баритоном выводил церковные псалмы, мерно водил в воздухе рукой, и часто покашливая, прикладывался к большому кухлю с пивом. К концу песнопений отец Федор еле стоял на ногах, и Тимофей помогал ему спуститься с хоров вниз по крутым ступеням.

– Тимофей, ты пошто рот раззеваешь, а не поешь, – дергая за штанину, шептал княжич Игорь Тимофею, который возвышался над толпой чад бояр и дружинников.

– Отче Федор, – обращался Тимофей к диакону, – дозволь сесть, пошто я, аки дымарь, торчу средь чад.

– Аз сколь рек тебе, что божественное пение надобно совершать стоя. Ежели князь Святослав повелел обучать тебя, то обучайся, дубина стоеросовая, прости господи, – гудел диакон Федор.

Княжич Игорь заливался тонким заразительным смехом, ему вторили боярские дети. Детский смех, особо беспричинный и беззаботный, всегда заразителен. Пока одни кончили смеяться, начинали другие. А отец Федор исподлобья оглядывал смеющихся, выбирал беднейшего из чад дружинников, вытягивал его из общего хора, хватал тонкими длинными пальцами за ухо и пел:

– Госп – о – о – ди поми – и – и – луй, – и чем дальше тянул дьяк свое «Господи помилуй», тем больше растягивалось ухо бедного ученика, и град слез лился из глаз.

Княжича Игоря диакон никогда не наказывал, а Тимофея раз он было схватил за ухо, но Тимофей перехватил руку диакона своей ручищей да так, что Федор смог пропеть только «Гос…» и отпустил непокорного ученика и больше никогда его не трогал.