Read the book: «Ричард I Львиное Сердце. Повелитель Анжуйской империи»

Когда его оплакивают двое,

А третий про него же говорит худое,

То я невежеством считаю это…

Жиро де Борней, Ламентация на смерть короля Ричарда

© Устинов В.Г., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие
Тех лишь не хулят, кто зависти не стоит

Громкой славе Ричарда I Львиное Сердце мог бы позавидовать любой другой правитель, даже из числа неоспоримо великих. Само имя его отзывалось победным звуком боевых труб в сердцах современников и потомков, в их глазах он представал идеальным воплощением рыцаря.

Именно в этом качестве образ короля усиленно эксплуатировался литераторами. Хронисты не жалели восторженных слов, восхваляя своего кумира.

Он обладал доблестью Гектора, великодушием Ахилла, не уступал Александру, был не менее отважен, чем Роланд. Более того, он легко превосходил во многих отношениях и людей своего времени, наиболее достойных похвалы. Его «десница осыпала богатством»¹, в этом он был подобен второму Титу. Помимо прочего, он обладал красноречием Нестора и благоразумием Улисса, позволявшими ему затмевать остальных в любом деле – в речах или в поступках. И это весьма удивительно для того, кто прославился как солдат².

Относительно блестящих достоинств Ричарда с его сподвижниками вполне соглашались и враги – мусульмане, принадлежавшие к другой культуре, другой вере и занимавшие другую сторону в конфликте, сотрясавшем Святую землю. Их суждение о короле Англии в каком-то смысле интереснее для нас, живущих много веков спустя, чем даже мнения соратников-христиан. Оно, свободное от ангажированности, позволяет сделать более объективные выводы о том, как воспринимали Ричарда Львиное Сердце те, кому довелось жить с ним в одно время. Баха ад-Дин бин Шаддад, приближенный Салах ад-Дина, войсковой кадий Иерусалима и очевидец Третьего крестового похода, писал о предводителе неприятельского войска весьма комплиментарно.

Король Англии был очень могущественным, храбрым и полным решимости. Он отличился во многих битвах, продемонстрировав величайшее бесстрашие во всех своих кампаниях. Что касается его королевства и его положения, то в этом он уступал королю Франции, однако превосходил его по богатству, отваге и воинской славе <…> Этот принц в самом деле по справедливости был известен рассудительностью и большим опытом, исключительной смелостью и неутолимым честолюбием. Поэтому когда мусульмане узнали о его прибытии, они исполнились ужаса и смятения³.

С Баха ад-Дином вполне соглашался и великий исламский историк Ибн аль-Асир аль-Джазари⁴.

Впрочем, одними славословиями отношение к Ричарду Львиное Сердце не ограничивалось. Каждая выдающаяся личность обречена подвергаться критике со стороны завистников, соперников и антагонистов, причем не обязательно принадлежащих к вражескому лагерю. Не стал исключением и владыка Анжуйской империи, породив за свою недолгую, но яркую жизнь достаточное количество недоброжелателей всех трех категорий: вокруг него кипела самая настоящая информационно-пропагандистская война.

Завистники и соперники старались принизить личность Ричарда по нескольким причинам. Во-первых, большинство европейских правителей смотрелись рядом с ним весьма блекло. Во-вторых, для оправдания вопиющего факта лишения свободы крестоносца, находившегося под защитой Церкви, необходимо было опорочить его имя. В-третьих, нашлись среди христианских государей и такие, кого Ричард в свое время невольно или намеренно унизил и оскорбил. Таким образом, хронисты Австрии, Германии, Италии и некоторых других стран вполне сознательно критиковали и самого Ричарда, и его свершения, желая потрафить своим властителям.

Что касается антагониста, то у главы Анжуйской империи имелся и таковой, причем вполне сопоставимый с ним по масштабу личности и размаху деятельности – Филипп II Август король Франции. Хотя его устремления были всемерно направлены на укрепление королевства, не все они оценивались современниками однозначно. Так, он покинул Святую землю до окончания Третьего крестового похода, чем навлек на себя всеобщую хулу – в отличие от Ричарда Львиное Сердце, стяжавшего за морями немалую славу.

Хотя король Франции вел себя разумно с практической точки зрения и во благо своей страны, общественное мнение руководствовалось другими, более романтическими соображениями. Вот и пришлось французским хронистам затирать пятна на репутации своего короля посредством очернения короля чужого. Поскольку религиозной целью похода было возвращение под власть христиан Иерусалима, а Ричард этого не добился – значит, предприятие закончилось провалом, заявляли они. При этом старательно обходили молчанием тот очевидный факт, что больше всех общему делу вредил именно их повелитель.

Они без устали распространяли по всему Западу клеветнические слухи о коварстве и низости Ричарда, нанявшего-де ассасинов для убийства Коррадо дельи Алерамичи маркиза Монферратского – деятельного союзника французов. Распускаемые клевретами короля Франции сплетни с удовольствием подхватывали германские и особенно австрийские хронисты, которые из мести за оскорбление, нанесенное в Акре их герцогу, рисовали Ричарда высокомерным, безжалостным и вероломным человеком.

* * *

Почти все обвинения в адрес Ричадра, как вскоре выяснилось, оказались ложью. Но вот относительно результатов крестового похода очевидной ясности не было. За Ричарда вступились его соратники, с негодованием отметавшие все упреки в адрес своего короля-воина, вдохновлявшего их на бой, всегда сражавшегося в первых рядах, храбреца среди храбрецов. Они были уверены, и не без оснований, что под его началом оказались причастными к великому историческому моменту, сравнимому со славнейшими битвами прошлого.

Гордую отповедь врагам Ричарда дал очевидец и непосредственный участник всех событий Третьего похода – хронист и поэт Амбруаз. Он заклеймил критиков экспедиции как людей несведущих, как досужих сторонних наблюдателей, из безопасного далека осуждавших воинов, прошедших трудный путь и перенесших жестокие страдания. Подвиги крестоносцев, как и подвиги их военачальника, достойны самой высокой оценки, считал хронист.

 
И одесную Господа воссядет
В небесном Иерусалиме граде,
Кто добрыми делами вместе с ним
Завоевал тот Иерусалим⁵.
 

Да, Ричарду не довелось вернуть Иерусалим христианам, чему во многом способствовало обструкционистское поведение французского контингента. Зато он завоевал Кипр, который в долгосрочной перспективе был стратегически значительно важнее Иерусалима, а также вернул под власть христиан прибрежные города Палестины. Взятие Иерусалима принесло бы ему куда больше славы, но успех был бы недолгим, ибо в скором времени город все равно пал бы в руки мусульман.

На защиту доброго имени главы Анжуйской империи встали не только боевые товарищи, но и ученые. Грамматик Жоффруа де Винсоф, нормандец по рождению, вставил в свой знаменитый трактат Poetria Nova литературную мистификацию, которая представляла собой якобы отрывок из некоей поэмы.

Англия! Королева королевств, пока жив король Ричард! Твоя слава далеко разносит могущественное имя. Тебе завещано владычество над миром, твое положение надежно под властью такого великого кормчего. Твой король – зеркало, отражаясь в котором ты наполняешься гордостью; звезда, блеском которой ты сияешь; столб, поддерживающий твою мощь; молнии, посылаемые тобой на врагов; слава, благодаря которой ты достигаешь горних вершин⁶.

Этот фрагмент ни в малейшей степени не претендовал на историчность, поскольку служил Винсофу лишь доходчивой иллюстрацией к одному из теоретических положений его поучительного трактата. Однако он, вне всякого сомнения, отражал реальную точку зрения автора.

Свидетельств подобного рода можно найти массу, причем не только в среде хронистов, сановников и ученых. То же самое чувствовал и простой народ, довольно быстро позабывший о перенесенных тяготах и поборах, наложенных на него Ричардом. В начале правления Эдуарда I Длинноногого – то есть в 70-е годы XIII века – англичане распевали по всей стране песню, в которой истоками «двойного цветения славы Англии» назывались победоносные войны Эдуарда I и доблесть Ричарда I⁷.

Спустя полвека после гибели Ричарда Львиное Сердце пыль суетных попыток отыскать изъяны в его характере и в его действиях наконец осела. Политический резонанс пропагандистских вбросов со временем потерял свою актуальность, осталась жить только героическая легенда. В памяти жителей Италии, Германии, Испании и Англии король-крестоносец Ричард Львиное Сердце остался непревзойденным полководцем, паладином, сражавшимся за возвращение Гроба Господня и за освобождение Святой земли.

Даже непримиримые прежде французы признали, что развязанная против короля Англии кампания не достигла своей цели и была всего лишь попыткой сторонников Филиппа II Августа оправдать неоправдываемое. Искренне преданный французской короне хронист Обри, монах-цистерцианец из аббатства Труа-Фонтен, через 40 лет после смерти Ричарда Львиное Сердце не смог не воздать ему должное и подробно перечислил все те деяния, которые действительно составили славу короля: умиротворение Мессины, завоевание Кипра, захват александрийского дромона в морской битве и помощь Яффе⁸.

* * *

Не все средневековые хронисты захлебывались от восторга, заводя речь о Ричарде Львиное Сердце. Однако большинство все-таки говорило о его величии как о чем-то само собой разумеющемся. Неизвестный автор «Жизни Эдуарда Второго», написанной в начале XIV века, укорял своего короля за неумелое правление, сравнивая его с правлением Ричарда, который «еще до истечения третьего года <…> рассеял везде и всюду лучи своей доблести»⁹.

Продолжали считать Ричарда Львиное Сердце великим государственным деятелем историки XVI века. Тюдоровский историограф Полидор Вергилий посвятил ему целый панегирик, восхваляя его как правителя и как человека, оправдывая практически во всем.

Он был столь же красив телом, сколь превосходил других величием духа, и потому по справедливости получил прозвище Львиное Сердце. Он был снисходителен к своим солдатам, щедр к своим друзьям и гостям, суров и непримирим к своим врагам, одержим жаждой сражений, избегал покоя, всегда был готов к опасностям и не ведал страха. Вот каковы были его достоинства. И его пороки, если их сопоставить с его достоинствами, его возрастом и его военными подвигами, окажутся либо абсолютно ничем, либо пустяками. Ибо среди простонародья отмечали его гордыню, которая обычно сопутствует величию духа, равно как и похоть, рожденная юными годами, и, наконец, алчность – позор, которого нелегко избежать командирам и полководцам, стремящимся получить деньги без разбора как от друзей, так и от врагов, ибо они испытывают в них великую нужду для ведения войн¹⁰.

Вслед за Вергилием и другой английский историк, живший на рубеже XVI и XVII веков, Джон Спид также считал короля человеком незаурядным и достойным восхищения: «Он отличался Sagacis ingeny, острым и проницательным умом <…> Он проявлял свою любовь и заботу об английском народе, а также непосредственно о Правосудии»¹¹.

Можно возразить – кому как не английским историкам пристало возносить хвалу своему соплеменнику. Но, во-первых, именно Англия больше всех прочувствовала тяжесть десницы короля, обложившего ее немалым налогом. А во-вторых, именно на Туманном Альбионе раздались первые голоса против устоявшейся трактовки деяний и характера Ричарда, господствовавшей в течение несколько столетий. Ниспровергателем основ в XVII веке выступил, как водится, совсем не историк, а придворный поэт и драматург Сэмюел Дэниел. В «Собрании истории Англии» он писал, противореча своим предшественникам практически во всем и не утруждая себя отсылками к источникам:

Он взыскал с этого королевства и потратил больше, чем все его предшественники, начиная с Нормандца [Уильяма Завоевателя¹². – В.У.]. И все же был достоин меньшего, чем кто-либо из них, поскольку здесь не жил, памятников благочестия или каких-либо других общественных сооружений после себя не оставил. Если когда-либо показывал любовь или проявлял заботу об этом народе, то лишь для того, чтобы получить с него все, что только возможно¹³.

Столь неожиданная смена тональности произошла не просто так, а явилась следствием придворных политических интриг. Как раз в то время король Джеймс I¹⁴ активно противился влиятельным силам, вынуждавшим его встать во главе общеевропейского протестантского «крестового похода» против Испании. Поскольку эскапады Сэмюела Дэниела сводились к обвинениям Ричарда в разграблении Англии с единственной целью растранжирить деньги в заграничных предприятиях, такой поворот вполне отвечал интересам короля Джеймса.

Это далеко не единственный случай, когда роль застрельщиков в кампании по «низвержению кумира» брали на себя люди, чьи профессиональные интересы лежали совсем не в области истории и чьи познания в этой науке были откровенно невелики. Так, к пересмотру общепринятой оценки Эдуарда Черного Принца активно призывала некая Луиза Крейтон – писательница и лидер британских суфражисток, посвятившая значительную часть своей жизни борьбе за права женщин¹⁵.

* * *

Поначалу радикальное переосмысление образа Ричарда Львиное Сердце, этого героического короля, не получило широкого признания у историков. Даже спустя полвека после инсинуаций Сэмюела Дэниела сэр Ричард Бейкер, автор «Хроники королей Англии», продолжал считать его образцовым правителем.

Его пороки по большей части были не более чем подозрениями: много говорилось о невоздержанности, но ничего не доказывалось. Однако его добродетели были очевидны, так как во всех своих поступках он проявлял себя доблестным (из-за чего и получил прозвище Coeur de Lion), мудрым, щедрым, милосердным, справедливым и более всего набожным¹⁶.

Тем не менее постепенное изменение отношения к инициированным Святым престолом, то есть католической церковью, крестовым походам, ставшее долговременным следствием протестантской Реформации, сделало ревизию правления Ричарда практически неизбежной. В 1675 году сэр Уинстон Черчилл, ярый роялист и отец знаменитого военачальника и интригана Джона 1-го герцога Малбороского¹⁷, мог себе позволить написать так:

Этого короля, хотя он и был первым, я назову худшим из всех Ричардов, которые у нас были. И несмотря на то, что потомки воздерживались от того, чтобы марать его память из-за пристрастия и любви, которые у нашего народа всегда порождали его принцы-воители (при этом он ничем не превосходил остальных, носивших это имя, поскольку все они были столь же доблестными, как и он сам), но век нынешний не имеет причин восхищаться им… Он был дурным сыном… он был дурным отцом… он был дурным братом… Наконец, поскольку он был дурным человеком, он был худшим королем, который вел себя скорее как прожектер, чем как принц¹⁸.

Эта характеристика, которую можно в принципе не принимать в расчет, ибо написана она в крайне эмоциональном стиле и к тому же далеким от науки человеком, оказала тем не менее огромное влияние на более поздних профессиональных историков. А почему бы и нет? До сих пор даже маститые ученые, в том числе советские и российские, не гнушаются подкреплять свои тезисы о короле Ричарде III цитатами из Уильяма Шекспира.

Поль де Рапен¹⁹, чьи работы высоко ценились по обе стороны Ла-Манша, ибо он был гугенотом, которому покровительствовали виги, великий шотландский историк и философ Дэвид Хьюм²⁰, в России переиначенный по необъяснимым причинам в Юма, его современник англичанин Эдуард Гиббон²¹ и даже весьма уравновешенный исследователь архивов Уильям Стаббс²² – все они в той или иной степени соглашались с мнением сэра Уинстона. Ученые мужи, привыкшие писать взвешенные научные трактаты, мгновенно преображались, как только речь заходила о Ричарде Львиное Сердце. Они забывали о необходимости придерживаться принципа беспристрастности в оценках, их переполняли эмоции, как и Черчилла.

Постепенно всеобщее распространение получила точка зрения, что Ричард – туповатый вояка с отважным сердцем и весьма средними способностями к делу государственного управления, безжалостно ограбивший Англию ради своих военных авантюр. Поскольку шлюзы критики были открыты настежь, никто не собирался обуздывать полет своей фантазии. Началась ревизия вообще всего, что ранее говорилось о Ричарде. Майкл Марковски, получивший профессорскую степень в частном американском Сиракьюсском университете, дошел до того, что сообщил изумленным читателям: «Он был не героем, а человеком, который просто хотел все время сражаться в рукопашной»²³.

* * *

Разгул скептицизма и ниспровергательства авторитетов правил бал достаточно долго и выдыхаться начал только к середине прошлого века. Первым прислушался к голосу разума Джон Осуолд Прествич, который отверг безапелляционно-критический подход к фигуре Ричарда Львиное Сердце и вновь решился признать за ним не только таланты военачальника, но и недюжинные способности правителя.

В случае с Ричардом Rex Bellicosus²⁴ не был грубо воинственным королем, <…> но правителем, четко озабоченным тем, чтобы задействовать свои военные таланты в широко простиравшихся интересах дома Анжу²⁵.

Прествича поддержал Джон Джиллингем, который постарался скрупулезно, последовательно, входя в мельчайшие детали обвинений, реабилитировать Ричарда I как политика, администратора и военачальника²⁶. Джон Франс, почетный профессор Университета Суонси в Уэльсе, известный специалист по средневековью и крестовым походам, заявлял, что Ричард имел «проницательное понимание стратегии»²⁷.

Впрочем, появление столь сильных адвокатов у Ричарда Львиное Сердце вовсе не означало, что тренд на негатив окончательно преодолен. Вот, почетный профессор истории Канзасского университета Джеймс Брандейдж продолжает утверждать, что Ричард был отвратительным королем. Правда, он нетвердо придерживается своих убеждений и пытается сгладить их безапелляционность, отходя от ясных и четких формулировок и напуская в свои рассуждения философского тумана.

Определенно, он был одним из худших правителей, которых когда-либо имела Англия. <…> Самая большая проблема интерпретации карьеры Ричарда, конечно, заключается в том, какие стандарты следует применять к его истории²⁸.

В заключение нельзя не обратить внимание на то, что в последнее время – опять же в неакадемической среде – получает распространение неведомо откуда взявшаяся версия, что прозвище «Львиное Сердце» король получил вовсе не за храбрость и мужество в бою, а якобы за «звериную жестокость», с которой он 20 августа 1191 года вырезал пленных мусульман под Акрой. Вероятнее всего, эта версия родилась в воспаленном мозгу очередного горе-литератора, не удосужившегося заглянуть в источники. Но стоит помнить о том, что многие абсурдные обвинения в адрес исторических персонажей перекочевали в научные труды именно из книг, не заслуживавших, на первый взгляд, серьезного внимания.

Дабы сразу показать несостоятельность очередной выдумки, приведу лишь два свидетельства современников короля. Спутник Ричарда по крестовому походу Амбруаз называл своего повелителя этим прозвищем еще до того, как тот попал под Акру²⁹. Знаменитый историк Гералд Валлийский писал в своей работе «Топография Ирландии», оконченной им в 1187 году, о Ричарде как о «льве, который более чем лев»³⁰. До осады Акры, между прочим, оставалось еще 4 года.

Часть первая
Путь власти

Глава первая
Младший сын, или Зловещая династия

В XI–XII веках Европой железной рукой правили владыки гордые и жестокие. Робкие, нерешительные, разборчивые в средствах люди встречались среди них крайне редко и задерживались на вершине власти, как правило, ненадолго. Одной из самых могущественных династий, вершивших тогда судьбы народов, по праву считалась Ингельгерингская, с начала X века обосновавшаяся в Анжу. Согласно преданиям, ее основателем был знатный франкский вельможа Ингельгер виконт д’Орлеан и д’Анже, чей взлет пришелся на времена короля Шарля II Лысого³¹.

Мрачная, терзаемая постоянными внутренними усобицами, анжуйская династия Ингельгерингов пользовалась зловещей славой из-за необоримого властолюбия ее членов. Считалось, что ее история скрывала ужасные тайны, о которых люди говорили неохотно. Они шепотом, с опаской пересказывали друг другу легенду, согласно которой среди предков графов Анжуйских числилась сама Мелюзина – коварный дух воды, обольстительная фея неземной красоты.

Это предание получило широкое распространение, в него верили самые образованные люди того времени. В их число попал знаменитый историк, хронист, географ и богослов Гералд Валлийский, известный нам также под именами Геральда Камбрийского, Гералта Кимро или Жиро де Барри, окрасивший родословную семьи исключительно в черные тона.

Была также некая графиня Анжуйская – поразительной красоты, но неизвестного происхождения, на которой граф женился исключительно из-за ее прелестей. В церковь она приходила редко и либо демонстрировала там мало набожности, либо же совсем ее не выказывала, никогда не задерживалась в церкви до канона мессы, но всегда уходила сразу после чтения Евангелия. В конце концов, однако, это было с удивлением замечено – как графом, так и другими. И вот когда она явилась в церковь и собиралась уже в свой обычный час удалиться, то увидела, что по приказу графа ее удерживают четыре воина. Немедленно сбросив покров, за который они ее держали, и оставив там двух своих маленьких сыновей, которые находились под правой стороной ее покрывала, она схватила за руки двух других, стоявших слева от нее, и на глазах у всех вылетела через высокое окно церкви. И так эту женщину, более прекрасную лицом, чем верой, унесшую с собой двух своих детей, больше никогда там не видели <…> «Нет ничего удивительного в том, что сыновья, происходящие из такой семьи, не останавливаются перед угрозами своим родителям и братьям; ибо все они произошли от дьявола и к дьяволу уйдут». Когда корень во всех отношениях настолько испорчен, как же побеги из него могут быть цветущими или добродетельными?³²

В поисках путей наращивания своего могущества Анжуйцы не пренебрегали ничем – ни династическими браками, ни сомнительными интригами, ни прямыми завоеваниями. С каждым десятилетием их владения расширялись, а богатства преумножались.

В самом начале XII века благодаря удачной женитьбе Фульк V Молодой граф Анжуйский стал также графом де Турень и дю Мэн. Ему наследовал сын Жоффруа V Красивый, носивший также прозвище Плантажене, давшее впоследствии имя английскому королевскому дому Плантагенетов³³. Сейчас сложно сказать, за что именно он его получил. По одной версии, это произошло из-за его привычки украшать шлем веткой дрока (лат. planta genista). Согласно другой, граф особенно любил охотиться по весне, когда земли Анжу покрывались живым золотом цветущего дрока. Третья говорила, что набожный Жоффруа имел обыкновение стегать себя прутьями дрока в качестве епитимьи. Четвертая пыталась как-то связать прозвище с названием деревушки Ле-Женест (фр. Le Genest), расположенной недалеко от Лаваля в Мэне.

Каким бы ни было на самом деле происхождение прозвища Жоффруа, женился он, как и его отец, весьма выгодно – на Мод Императрице, единственной дочери и наследнице Генри I Боклерка короля Англии и герцога Нормандского. Хотя претензии на трон островного королевства анжуйцу в силу сложившихся обстоятельств сразу реализовать не удалось, неоспоримое право на корону Англии перешло его потомкам. Зато с Нормандией вопрос был решен кардинальным образом. Не откладывая дела в долгий ящик, Жоффруа присоединил титул герцога Нормандского к пышному букету своих титулов силой оружия.

* * *

Анри д’Анжу, старший сын Жоффруа Красивого, продолжил семейную традицию по собиранию земель. Он сумел заключить невероятно удачный брачный союз, заполучив в жены наследницу обширного герцогства Аквитанского. Никто не мог тогда предположить, что именно эта женитьба повлечет за собой разрушительные последствия, которые в течение последующих трехсот лет будут сотрясать всю Европу. Но до поры до времени она казалась блестящей всем без исключения.

Отец невесты, Гийом X герцог Аквитанский происходил из древнего франкского рода Рамнульфидов, с IX века правившего землями, расположенными на юго-западе нынешней Франции и омываемыми волнами Бискайского залива. Он был сыном знаменитого крестоносца Гийома IX Трубадура и Филиппы, дочери графа Тулузского. В 1121 году Гийом X Аквитанский женился на Аэнор де Шательро, у них родились две дочери и сын, который умер в возрасте 4 лет.

Старшая девочка получила необычное имя Алиенора, а вовсе не Элеонора, как привычно называют ее англичане. Его принято расшифровывать как Алиа-Энора (лат. Alia Aenor), что означает «другая Энора». Она стала наследницей всех титулов и владений отца. А владения эти были поистине обширными. Герцоги Аквитанские правили в Пуату и Сентонже, были сеньорами графов д’Ангулем, де Ла-Марш, де Перигор и виконтов де Лимож. С середины XI века под их рукой находился богатый город Бордо, а также несколько графств и сеньорий, лежавших между устьем Гаронны и северными отрогами Пиренеев. Герцоги также пользовались номинальным сюзеренитетом над пограничными с Францией областями Берри и Овернь.

В 1237 году Гийом X отправился поклониться святыням Сантьяго-де-Компостела. На время своего отсутствия он передал опекунство над дочерью Луи VI Толстому королю Франции и поставил условием, чтобы тот нашел ей достойного мужа в случае, если он не вернется из паломничества. Герцог Аквитанский как в воду глядел: 9 апреля он скончался, едва достигнув цели своего путешествия.

Король Франции здраво рассудил, что самым достойным мужем для столь завидной невесты вполне может стать его собственный сын и наследник Луи VII Младший. Придя к такому выводу, опекун мешкать не стал, и уже 25 июля 1137 года в Бордо состоялась пышная свадьба. Вся знать Гаскони, Пуату и Сентонжа присутствовала на церемонии венчания, которую проводил Жоффруа дю Лору архиепископ Бордоский. По праву жены Луи стал герцогом Аквитанским, а всего семь дней спустя – еще и королем Франции, так как его отец Луи Толстый скончался от дизентерии.

Красота и ум жены-аквитанки совершенно покорили Луи, он влюбился в нее без памяти и позволял супруге делать все, что ей только могло взбрести в голову. А фантазий у молодой королевы хватало, ибо воспитана она была при шумном и веселом аквитанском дворе, где высоко чтились традиции трубадуров³⁴. Алиенора отличалась живым характером, свободомыслием и известной вольностью поведения, что весьма часто ставилось ей в укор. О ее романах ходило множество сплетен, правдивость которых, впрочем, ни в одном случае не была доказана.

К досаде Луи, семейная жизнь у молодых не задалась: ответных чувств в своей жене он пробудить не смог. Да и чем мог завоевать расположение столь прекрасной во всех отношениях дамы человек крайне набожный, аскетичный и весьма воздержанный в интимных отношениях? А Луи VII был именно таким, о чем красноречиво свидетельствует рассказ Гералда Валлийского.

Как-то король тяжело заболел. Собравшиеся у его ложа лекари единогласно пришли к выводу, что недуг вызван долгим половым воздержанием. Поскольку королева в этот момент находилась очень далеко, то консилиум в присутствии епископа, аббатов, приоров и многих людей, известных своей благочестивостью, предложил лечение, сообразное с причиной болезни.

Привести все же какую-либо девушку, чтобы та явилась лекарством, и вернуть его к жизни. Когда епископ и все присутствующие предложили это королю, взяв на себя всю ответственность, гарантировав отпущение грехов и заступничество перед Господом, благой сей муж ответствовал: «Если нет другого лекарства от моей болезни, пусть свершится надо мной Господня воля, ибо лучше умереть непорочным, чем жить прелюбодеем». И таким образом, отдав себя на милость Господа, который не оставляет уповающих на Него, он вскоре выздоровел и божественным даром как лекарством злую болезнь превозмог³⁵.

Разительная несхожесть темпераментов мужа и жены не позволяла им жить в мире и в ладу. Поговаривали, что как-то в порыве гнева Алиенора произнесла убийственную фразу: «Я вышла замуж за монаха, а не за короля»³⁶. Эта резкая характеристика дает понять, сколь велико разочарование семейной жизнью было и с ее стороны.

* * *

В 1145 году пределов Европы достигли шокирующие новости из Святой земли. Под натиском сельджуков, которых вел деятельный и решительный Имад ад-Дин Занги атабек Мосула и Алеппо, пала Эдесса. Это известие повергло в ужас весь христианский мир и вызвало резкий всплеск антимусульманских настроений. Папа Евгений III и пламенный проповедник Бернар из Фонтена аббат Клервоский³⁷ призывали к крестовому походу³⁸.

При таком накале всеобщего энтузиазма крайне набожный, хотя совершенно не воинственный, Луи VII не мог оставаться в стороне. Волей-неволей ему пришлось примкнуть ко Второму крестовому походу. Вместе с ним в Палестину отправилась и Алиенора, что стало последним шагом, который привел неудачный брак к краху.

Столь необычное решение королевы Франции послужило пищей для очередной порции пикантных слухов, не очень-то для нее комплиментарных. Молва приписала Алиеноре интрижку с ее собственным дядей Раймундом де Пуатье князем Антиохии. Скорее всего, за этими сплетнями ровным счетом ничего не стояло, поскольку даже ревнивый супруг не выдвигал ни тогда, ни впоследствии никаких обвинений в адрес жены. Однако сложно отрицать тот факт, что между Алиенорой и Раймундом установились весьма тесные отношения, пусть и без оттенка эротизма. Хитроумный князь Антиохии пытался через королеву Франции перенацелить усилия крестоносцев к собственному благу и завоевать с их помощью соседнее Алеппо, находившееся под властью сельджукской династии Зангидов.

Планы Раймунда потерпели неудачу, да и весь Второй крестовый поход окончился провалом. В середине ноября 1149 года Луи VII с женой вернулись в Париж. Король со всей наглядностью продемонстрировал свою ничтожность как на военном, так и на дипломатическом поприще. Это окончательно отвратило от него Алиенору, и перспектива развода встала перед супругами в полный рост.

Несовместимость характеров, равно как и сплетни, продолжавшие преследовать королеву, никоим образом не могли послужить основанием для расторжения семейных уз. Церковь не признавала подобных несерьезных аргументов – даже после адюльтера супруги оставались женатыми перед лицом Господа. Политические и экономические интересы самого Луи VII также настоятельно требовали сохранения брака: будучи женатым на герцогине Аквитанской, король Франции, безусловно, являлся самым влиятельным правителем Европы.

Однако же существовала еще одна весьма весомая причина, настоятельно подталкивавшая Луи VII к расставанию с женой – у венценосной четы не было наследников мужского пола. За 14 лет совместной жизни Алиенора родила только двух девочек – Мари и Аликс. Между тем суровая реальность тех времен была такова, что удержать бразды правления страной особе женского пола, даже наделенной всеми необходимыми для того качествами, было практически невозможно.

Наглядным свидетельством тому служили события в Англии, где Мод Императрица, дочь и законная наследница короля Генри I Боклерка, напрягала все силы в борьбе со своим дальним родственником Этьеном де Блуа, объявившим себя королем Стивеном Блуаским. Неизвестно каким ветром занесенный на трон Англии, третий сын одной из теток Мод Императрицы получил поддержку немалой части английской знати, которая предпочла мужчину с сомнительными правами женщине, пусть даже обладавшей правами неоспоримыми.

Луи VII видел, что для обеспечения твердой преемственности королевской власти в рамках династии Капетингов ему позарез был нужен сын. В 1152 году супруги решились наконец на развод. Папа Евгений III и Бернар из Фонтена аббат Клервоский, обладавший колоссальным авторитетом как в церковных, так и в светских кругах, одобрили этот шаг. Церковный совет в Божанси, состоявший из Юга де Туси архиепископа Санского, Самсона де Мовуазена архиепископа Реймского, Жоффруа дю Лору архиепископа Бордоского и Юга д’Амьена архиепископа Руанского под предлогом кровного родства в четвертой степени расторг брак 21 марта 1152 года.

На освободившуюся руку богатой красавицы сразу же объявилось множество претендентов во главе со столь знатными сеньорами, как Тибо V Добрый граф де Блуа и Жоффруа VI д’Анжу. Они пытались заполучить вожделенную добычу, совершенно не стесняясь в средствах, и были даже готовы похитить ее силой. Однако Алиеноре повезло избегнуть их лап и добраться в целости и сохранности до Пуатье. Оттуда она отправила посольство к Анри герцогу Нормандскому и графу Анжуйскому – старшему брату неудачливого жениха Жоффруа VI – и без излишнего жеманства согласилась отдать ему свою руку и сердце.

Завороженный перспективой столь блестящего союза, Анри приказал немедленно готовиться к свадьбе. Церемония состоялась на Троицу 18 мая 1152 года и была весьма скромной, без излишней помпезности. Невесте к тому времени исполнилось уже 30 лет, а жених только-только отметил свое 19-летие.

Король Франции пришел в ярость. По какой-то причине он надеялся, что даже после развода сохранит власть над обширными владениями бывшей супруги, и впоследствии они отойдут по наследству их общим дочерям. Луи VII требовал, чтобы его продолжали именовать герцогом Аквитанским, и считал себя законным опекуном бывшей супруги. Однако не таков был Анри граф Анжуйский, чтобы выпустить из рук доставшиеся ему земли, занимавшие примерно треть территории современной Франции. Алиенора также не собиралась терпеть ни малейших попыток посягательства на свое родовое имущество со стороны нелюбимого бывшего мужа.

Поэтому Луи VII, упустившему выпавший на его долю счастливый шанс, не оставалось ничего другого, как объявить войну графу Анжуйскому. Король Франции обвинил своего вассала в том, что тот женился без разрешения сюзерена, и напал на герцогство Нормандское. Однако в этой кампании он преуспел не более, чем в крестовом походе. В конце концов его свалила лихорадка, и военные действия сами по себе заглохли.

* * *

Прошло два года с момента объединения владений Анжуйской и Аквитанской династий, и вот в Дуврском приорстве скончался король Стивен Блуаский. Согласно Уоллингфордскому договору, заключенному им при жизни с Мод Императрицей, права наследования английской короны переходили теперь пусть не к ней лично, но к ее потомству. Таким образом, 19 декабря 1154 года Анри граф Анжуйский, старший сын Императрицы, был коронован в Вестминстерском аббатстве Тибо дю Беком архиепископом Кентерберийским как Генри II Английский.

Теперь уже не Луи VII Французский, а Генри II Английский стал самым влиятельным и могущественным королем Европы. В отличие от своего номинального сюзерена, он отнюдь не был монахом ни в личной, ни в общественной жизни. Современники видели в нем великого правителя, способного сокрушать соперников силой или обводить их вокруг пальца хитростью. Крепкий телом, умный, проницательный и образованный, Генри II мог поддержать разговор хоть на французском, хоть на латыни, не боялся ступать в споры и умел отстаивать свое мнение. Он обожал охоту, но не выставлял свою страсть напоказ. Напротив, по большей части его видели вовсе не в простой охотничьей одежде, а в роскошной мантии – за что король и получил свое прозвище Короткая Мантия.

Его власть распространялась на необъятные территории, простиравшиеся от шотландской границы на севере до Пиренеев на юге. В подвластные ему земли входили королевство Англия, герцогство Нормандское, герцогство Аквитанское со всеми подчиненными ему сеньориями, а также три графства – Анжуйское, Мэнское и Туреньское, для удобства именуемые Большим Анжу.

Подданные Генри II говорили на разных языках. На севере в ходу были английский и нормандский. Обитатели Большого Анжу и Пуату общались на французском диалекте langue d’oïl. В Сентонже и далее к югу звучал провансальский или окситанский langue d’oс – прекрасный язык трубадуров. На самом юге говорили на баскском языке, которого не понимал никто, кроме его непосредственных носителей. Среди басков большой популярностью пользовалась древняя легенда, рассказывавшая о том, как дьявол решил выучить баскское наречие, чтобы легче завоевывать души местных жителей и затем обрекать их на адские мучения. Семь лет враг рода человеческого учил этот язык, но смог запомнить только два слова – bai (да) и ez (нет), да и те вскоре позабыл.

Этот разношерстный набор земель, населенных разноязычными людьми, воспитанными в разных культурных и политических традициях, был создан исключительно благодаря счастливому сочетанию капризов генеалогии, причуд феодальных обычаев и торжества военной силы. Он перманентно находился на грани распада и грозил расползтись по швам как лоскутное одеяло. Сохранить его целостность могла лишь твердая рука единого правителя, которому требовалось прилагать для этого немало сил и энергии. Генри II постоянно разъезжал по своим обширным владениям, внезапно появляясь в самых отдаленных их частях. В народе ходили слухи, что король умеет летать, но на самом деле он почти не слезал с коня, из-за чего на ногах у него нередко образовывались болезненные язвы.

Конгломерат практически ничем не связанных между собой территорий, власть над которым волей судеб получил Генри II, спустя века многие ученые стали называть Анжуйской империей. Конечно, у этого термина есть некоторые изъяны, поскольку он не в полной мере соответствует специфике обозначаемого им явления. Да и владыки этого образования формально никогда не носили императорского титула.

Тем не менее предложенное в качестве альтернативы неуклюжее название Территория Плантагенетов (фр. Espace Plantagenet) кажется еще более некорректным. Во-первых, оно совершенно лишено какой-либо политической и социальной смысловой нагрузки; во-вторых, не отвечает принципу историчности. Династия Плантагенетов получила свое название только в XV веке, а к тому времени анжуйское квазигосударство уже давно прекратило свое существование. Поэтому за неимением более точного определения и для удобства понимания мы будем называть земли, которыми правили Генри II и его сыновья, Анжуйской империей.

* * *

Выйдя замуж за Генри II, аквитанская красавица быстро доказала всему христианскому миру, что отсутствие детей мужского пола в предшествующем браке было вовсе не ее виной. Пятнадцать месяцев спустя у Алиеноры родился первенец – Гийом, который, правда, умер в трехлетнем возрасте. Второй сын, получивший в честь отца имя Анри, появился на свет в Лондоне в 1155 году. Третьего сына (второго из выживших, если принимать во внимание раннюю смерть младенца Гийома) Алиенора родила 8 сентября 1157 года. Скорее всего, это произошло в королевском дворце Бомонт, расположенном у северных ворот города Оксфорда.

Мальчика нарекли Ричардом³⁹. С его рождением было связано несколько интересных фактов. Прежде всего, среди его предков были анжуйцы, нормандцы, фламандцы, уроженцы Мэна и Аквитании. Но придется основательно покопаться в генеалогии, чтобы найти в ней хоть каплю англосаксонской крови. Ближайшей родственницей, в чьих жилах она текла, была его прапрабабка Маргарет Уэссексская, она же святая Маргарет Шотландская – дочь Эдуарда Этелинга и внучка Эдмунда Железнобокого, короля Англии из Уэссексской династии.

Кроме того, Ричард получил имя, которое было популярно только среди герцогов Нормандских. В старофранцузский язык оно пришло из протогерманского, где rīk – означало «правитель, король», а hardu – «сильный, храбрый», и полностью расшифровывалось таким образом как «сильный правитель». Не совсем понятно, почему мальчика решили назвать в честь его предков именно по нормандской линии, и уж тем более загадочно, из каких соображений родители дали ему это имя – он не был старшим сыном, и полновластным властителем Анжуйской империи по смерти отца должен был стать его брат Анри.

Нетрудно представить, какое раздражение вызывало у Луи VII каждое новое счастливое пополнение анжуйского семейства. Ему-то за четырнадцать лет совместной жизни Алиенора не родила ни одного мальчика. Король Франции тщетно пытался обзавестись законным наследником. Он женился вторично – на принцессе Констанце Кастильской – но и тут его преследовали неудачи.

Со стороны действительно казалось, будто семейная жизнь у Алиеноры наладилась, однако ее независимый характер и тут не сулил королевской чете безоблачного будущего. Если она прежде не смогла ужиться с любящим ее покладистым мужем, то вряд ли можно было ожидать мира в семье, где столкнулись две сильные, самовластные натуры, привыкшие повелевать многочисленными подданными в своих обширных владениях.

Нет никаких оснований предполагать, что Генри II испытывал какие-то теплые чувства к своим детям, в том числе и к младенцу Ричарду. Вечно погруженный в государственные дела, он был полностью поглощен проблемами, связанными с управлением обширными континентальными владениями и почти не виделся с родными, которые жили вдали от него, в безопасной Англии.

Алиенора также не слишком баловала детей своим вниманием, хотя по-своему была привязана к ним и особенно к Ричарду, который считался ее любимцем. Тем не менее сама она сына грудью не кормила, поскольку это не было принято в аристократических семьях. С самого раннего возраста Ричард был отдан на попечение кормилицы – саксонки Ходиерны из Сент-Олбенса. У женщины в один день с Ричардом родился сын Александр Некам, впоследствии ставший знаменитым ученым, теологом, поэтом и аббатом августинского Сайренсестерского аббатства. Ходиерна кормила родного сына левой грудью, а принца Ричарда – правой, ибо тогда считалось, что молоко из правой груди более питательно.

Именно кормилица восполнила мальчику всю недополученную от родителей любовь и нежность. Привязанность к ней Ричард сохранил на всю жизнь и назначил ей щедрый пенсион. Более того, ее именем был назван целый приход – Нойл-Ходиерн в Уилтшире. По всей видимости, Ходиерна стала единственной кормилицей в истории страны, удостоившейся такой чести.

* * *

В глазах Генри II Короткой Мантии основная ценность его детей – и Ричард не был здесь исключением – заключалась в возможности использовать их в дипломатических интригах в качестве приманки. Заключение выгодного династического брака считалось весьма надежным средством скрепить политический союз, хотя на практике такой ход никаких гарантий не давал и срабатывал далеко не всегда. Свою первую небольшую роль в эффектно задуманной постановке отца Ричард чуть было не исполнил в возрасте полутора лет.

Генри II активно готовился к кампании против Реймона V графа Тулузского, желая вооруженным путем реализовать давние претензии герцогов Аквитанских. Тулуза была очень важным стратегическим, торговым и финансовым центром. Через нее проходили дороги, соединявшие крупные порты на Атлантическом океане – Ла-Рошель, Бордо и Байонну – с портами Средиземного моря. Генри II стремился завладеть графством, поскольку имел на то определенные права. Говоря точнее, не он лично, а его супруга. Когда в 1094 году скончался Гийом IV граф Тулузский, то по местным законам ему должна была наследовать единственная дочь Филиппа. Однако власть в графстве захватил брат покойного – Реймон де Сен-Жиль. Нынешний граф Тулузский приходился последнему внуком, а внучкой оттесненной от наследования Филиппы была как раз Алиенора Аквитанская.

Реймон V не собирался сдаваться без сопротивления, поскольку чувствовал за собой поддержку короля Франции, на сестре которого он был женат. Предвидя тяжелую борьбу, Генри II также хотел обзавестись союзниками. В начале 1159 года он встретился в местечке Блай, что на Жиронде⁴⁰, с весьма богатым и могущественным Рамоном Беренге IV графом Барселонским, который также давно конфликтовал с графами Тулузскими и посему мог считаться естественным союзником английского короля.

Повелитель Барселоны представлял собой довольно интересную личность. Он был женат на Пейронеле королеве Арагона и правил королевством от ее имени. При желании он вполне мог бы сам принять титул, но отказывался наотрез это сделать. Рамон Беренге во всеуслышание заявлял, что лучше быть первым среди графов, чем седьмым среди королей. Впрочем, гипертрофированная гордость вовсе не мешала ему именоваться принцем Арагонским.

Для Генри II и Рамона Беренге не составило труда договориться о совместных действиях. Однако экспедиция, предпринятая летом 1159 года, не достигла намеченной цели, и Тулуза осталась в руках Реймона V. Впрочем, Генри II удалось захватить у врага Каор и Керси. С этих пор вражда между главой Анжуйской империи и графом Тулузским разгорелась еще жарче, поскольку смириться с потерей столь ценных областей для Реймона V было невозможно.

Завершение кампании не означало, однако, что Ричард вскоре увидит своего отца. Мальчик оставался с матерью в Англии, а Генри II по-прежнему не собирался покидать континент. Такое пренебрежение близкими вызывало недоумение не только у королевской семьи, но и в среде высшей английской знати. Тибо дю Бек архиепископ Кентерберийский в начале лета 1160 года отправил королю письмо, в котором умолял его приехать в Англию. Не последним аргументом прелат считал то, что отец должен находиться со своими детьми.

И, таким образом, мы молим вас (в надежде, что вам угодно то же самое, что угодно, как мы считаем, Господу) вернуться к своему народу, во имя нужд которого и посредством молитв которого мир для вас, как мы полагаем, был восстановлен Господом повсюду. Пусть вас тронет преданность вашего народа и любовь ваших детей, даже самый жестокосердный отец вряд ли смог лишать их своего внимания столь долго. Пусть вас тронет супружеская верность, очарование природы и изобилие удовольствий, которые мы не можем перечислить; и, чтобы нам не упустить наши собственные мотивы, пусть тронет ваше сердце одиночество того, кто стар и нездоров, и не сможет долго ждать вашего приезда, которого я сильно желаю. «Кости мои прилипли к коже моей и плоти моей…» [Иов 19:20]; моя душа готова отойти, но тем не менее держится за члены в тоске и в надежде⁴¹.

Трогательное послание никоим образом не повлияло на планы Генри II, и Алиеноре приходилось периодически бросать детей и отправляться в дальнее путешествие, чтобы повидаться с мужем. Король вновь ступил на английскую землю только в январе 1163 года, после четырех с половиной лет отсутствия.

Такая неустроенная семейная жизнь все больше и больше разочаровывала Алиенору. В конце концов произошло неизбежное – в мае 1165 года она рассорилась с Генри II и уехала сначала в Нормандию, а затем в Аквитанию. С собой Алиенора взяла любимого сына Ричарда и его старшую сестру Матильду. Вскоре после этого неотложные дела вынудили короля опять расстаться с жившими в Англии детьми. Он отправился в Уэльс, где вспыхнуло восстание под руководством Риса ап Грифита князя Дехейбарта и Оуэна ап Грифита правителя Гуинета, однако экспедиция успехом не увенчалась.

* * *

В свите матери Ричард впервые попал в Аквитанию – землю, где он провел затем большую часть своей юности. Именно там сформировался его характер, столь впечатлявший современников, именно там окрепла его духовная связь с матерью, ставшая намного крепче родственной привязанности к отцу.

Впрочем, никудышными воспитателями оказались оба его родителя. У Алиеноры также не хватало времени на демонстрацию своей любви к сыну. Она не имела обыкновения подолгу задерживаться дома, много путешествовала по своим родовым владениям, поскольку чувствовала себя в первую очередь герцогиней Аквитанской, во вторую – матерью и лишь в третью – королевой.

Можно сказать, что Ричарда воспитала сама эта удивительная страна, к расцвету культуры которой самым непосредственным образом были причастны его предки. Еще жива была память о его прадеде Гийоме IX. Своей щедростью, красивой внешностью и необычным поведением тот вызывал у одних восхищение, у других – негодование. Его современник Уильям из Мамсбери, выдающийся английский историк XII века, монах бенедиктинского аббатства, писал о нем с откровенным негодованием.

Жил тогда Гийом граф Пуатевинский, легкомысленный и непостоянный; который после возвращения из Иерусалима (как повествует предыдущая книга) до такой степени погряз в трясине всяческих пороков, словно верил, что всем управляет случай, а не Провидение. Более того, свою болтовню он оживлял юмором, приправляя ее своего рода ложным очарованием, вызывая громкий смех у своих слушателей⁴².

Но то, что вызывало гнев у набожного священнослужителя, приводило в восторг представителей пуатевинской знати. Гийом Аквитанский покорял их своим веселым нравом и многочисленными талантами – помимо всего прочего, он был первым известным трубадуром. Его текстам, порой откровенным и нескромным, никак нельзя было отказать в мастерстве и изяществе.

 
Беспокойной нашей любви
Ветвь боярышника сродни;
Нет листочка, чтоб не дрожал
Под холодным ночным дождем,
Но рассвет разольется ал —
И вся зелень вспыхнет огнем.
Так, однажды, в лучах зари
Мы закончить войну смогли,
И великий дар меня ждал:
Дав кольцо, пустила в свой дом;
Жизнь продли мне бог, я б держал
Руки лишь под ее плащом⁴³.
 

По стопам Гийома Аквитанского пошло целое сонмище трубадуров, превративших его родину в самую поэтическую страну Европы. Серкомун, Маркабру, Жофре Рюдель, Бернарт де Вентадорн – все они были аквитанцами. Однако по уровню таланта им нелегко было сравниться с Гийомом. И не стоит взирать на герцога Аквитанского с высоты прошедших веков с некоторой долей скептицизма или насмешки. Напротив, его вклад в развитие художественной литературы был огромен, о чем и писал Клайв Стейплз Луис, британский писатель, поэт, профессор английской литературы, ученый богослов.

Нам кажется естественным, что любовь должна быть самой распространенной темой для серьезной художественной литературы: но взгляд на классическую древность или на Тёмные века сразу же показывает нам – то, что мы считали естественным, на самом деле есть особое положение вещей, которое придет, возможно, к своему концу, но которое определенно имело начало в Провансе XI века. Нам кажется – или казалось до недавнего времени – естественным, что любовь (при известных условиях) должна рассматриваться как благородная и облагораживающая страсть. Но если мы вообразим, что пытаемся разъяснить эту догму Аристотелю, Вергилию, святому Павлу или автору «Беовульфа», то осознаем, насколько она далека от естественности. Даже наш кодекс этикета с его правилом, согласно которому женщины всегда имеют приоритет, является наследием куртуазной любви и считается далеко не естественным в современной Японии или Индии. Многие особенности этого чувства, в том виде, как оно было известно трубадурам, действительно исчезли. Но это не должно скрывать от нас тот факт, что самые важные и самые революционные элементы в нем составили основу европейской литературы на восемь столетий. Французские поэты в XI веке открыли, изобрели или первыми выразили тот романтический вид страсти, о котором английские поэты продолжали писать еще в XIX веке. Инициированные ими перемены, которые не оставили нетронутыми ни один аспект в нашей этике, в нашем воображении или в нашей повседневной жизни, воздвигли непреодолимые барьеры между нами и классическим прошлым или восточным настоящим. По сравнению с этой революцией Ренессанс – просто зыбь на поверхности литературы⁴⁴.

Стоит заметить, что столетие назад Луис не только указал на истоки воспевания любви и куртуазности. Он заметил также, что все, имеющее начало, может иметь и конец, предсказав, таким образом, то отрицание возвышенности любви между мужчиной и женщиной, которое мы явственно видим ныне в активно насаждаемых на Западе идеологемах.

* * *

Атмосферу, в которой рос Ричард, принято называть романтической. Хотя со времен Гийома Трубадура минуло почти полвека, она продолжала царить в Пуатье, погружая придворных в некую рыцарскую сказку, развлекая их музыкой, танцами и турнирами, превознося творчество трубадуров, культ странствующих рыцарей и, самое главное, fin’amor⁴⁵. А в центр всей этой блестящей жизни аквитанской аристократии традиционно помещалась фигура Алиеноры, олицетворявшей свободу и раскованность своего двора в противовес трезвости и серьезности двора ее мужа Генри II.

Впрочем, радикально настроенные исследователи доказывали и не устают доказывать по сю пору, что куртуазная любовь – это не просто приятный способ времяпровождения. Они видят в ней революционную и губительную моральную доктрину, ибо восхвалять любовь к замужней женщине, даже платоническую, означало бросать вызов авторитету Церкви и освященным ею догматам веры.

В течение долгих веков именно такими разрушительницами общепринятой морали представляли Алиенору Аквитанскую и ее старшую дочь Мари, носившую по праву мужа Анри I Щедрого титул графини де Шампань. Общая молва о том, что Алиенора не слишком заботилась о сохранении верности мужу, только подкрепляла уверенность в том, что именно герцогиня Аквитанская настежь распахнула сдерживающие шлюзы целомудрия и позволила куртуазности беспрепятственно растекаться по своим владениям.

Говорили, что при ее дворе в Пуатье часто гостила Мари графиня де Шампань, что она даже привозила туда своего придворного поэта Кретьена де Труа – прославленного трувера, автора рыцарских романов. Среди его произведений числился роман «Ланселот», написанный по просьбе Мари: главным героем в нем выступал рыцарь, имевший незаконную связь с женой своего господина – короля Артура.

Алиенора и Мари фигурировали в трактате De Amore, написанном Андрэ Капелланом, еще одним придворным графини де Шампань. Именно в этом знаменитом сочинении были досконально разработаны правила куртуазной любви. Упоминались в нем и очаровательные трибуналы любви, на которых знатные дамы разрешали сложные проблемы, возникающие между возлюбленными. В числе судей автор называл Алиенору Аквитанскую и Мари Шампаньскую. В частности, один из приведенных в трактате вердиктов звучал следующим образом: «На этот вопрос королева ответила так: “Решению графини де Шампань противодействовать мы не желаем, а она в том заявлении определила, что не имеет любовь силы между состоящими в супружестве”»⁴⁶.

Искушение представить владетельную герцогиню чуть ли не покровительницей разврата велико, поэтому в куртуазную легенду верили многие. Однако фактами она подтверждается с большим трудом. Прежде всего, нет никаких достоверных свидетельств того, что Мари, Кретьен де Труа и Андрэ Капеллан когда-либо посещали двор в Пуатье или пересекались с Алиенорой в других местах. Кретьен де Труа, который поначалу действительно вдохновился идеей романа, постепенно охладел к нему, все больше впадая по ходу повествования в иронию и гротеск. В конце концов он забросил роман, так его и не закончив.

Описанные Андрэ Капелланом приговоры трибуналов любви совершенно очевидно носят сатирическую направленность, легко прослеживается их связь с реальной жизнью. Так, при выборе между зрелым рыцарем безукоризненной честности и порочным молодым человеком Алиенора по тексту трактата заявила, что любая женщина поступит менее мудро, если выберет менее достойного. Однако на деле-то герцогиня Аквитанская в тридцатилетнем возрасте рассталась с мужем-ровесником, чтобы затем выйти замуж за 19-летнего юношу. При французском, при анжуйском, при английском дворах вряд ли от кого-то могла ускользнуть столь очевидная параллель. Так что, похоже, интеллектуальной игрой в куртуазность развлекалась вовсе не Алиенора, а сам Андрэ Капеллан.

Но самый серьезный недостаток легенды о герцогине Аквитанской – это противопоставление культурных традиций в среде придворных жены и мужа. Действительно, Алиенора слыла покровительницей литературы и искусств, но Генри II также не обделял сочинителей своим вниманием. Достаточно сказать, что такой известный поэт, как Бернарт де Вентадорн, творил для короля не реже, чем для королевы. Ну а что касается куртуазной любви и супружеских измен, то тут перевес был однозначно на стороне Генри II. Если слухи о предполагаемых адюльтерах Алиеноры по сю пору остаются недоказанными, то у ее мужа, вне всякого сомнения, любовниц было несколько. Самая известная из них – Розамунда де Клиффорд, Прекрасная Розамунда, Роза мира⁴⁷. Даже после смерти короля ее могила драпировалась шелковой тканью, и за ней заботливо ухаживали монахини приорства Годстоу, ибо святой обители специально с этой целью было сделано щедрое королевское пожалование.

* * *

Все свое детство и юность Ричард провел в провинции христианского Запада, которая считалась не только самой культурной, но и достаточно богатой. Она занимала огромную территорию. Ральф де Дисето, английский ученый и хронист, декан собора Святого Павла, писал о герцогстве Аквитанском с заметным воодушевлением и утверждал, что само название оно получило от животворных вод, ибо aqua по-латыни означает воду или реку.

Итак, Аквитания, изобилующая разнообразными богатствами, с давних времен настолько превосходила отдельные части Западного мира, что почитается хронистами наиболее процветающей и изобильной среди провинций Галлии. Поля там легко возделывать, а виноградные лозы – разводить. Наконец, она известна богатой добычей в лесной охоте. И тем не менее, то имя, что она носит, произошло от рек. Судьба этой земли – радовать неисчислимыми наслаждениями, которые рождает животворная вода, напаивая воздух своей свежестью. И если только мы устремимся на восток вдоль Гаронны, катящей свои волны к океану, то достигнем Пиренейских гор. Таким образом, все, что лежит между реками, получило свое название от благоприятствующих вод⁴⁸.

Основными предметами экспорта Аквитании долгое время оставались соль и вино. Ценный минерал добывался по всему Атлантическому побережью герцогства – заливная соль выпаривалась на севере, в заливе Бурнеф между Пуату и Бретанью, бруажская соль – на спокойном побережье, прикрытом от океанских штормов островами Олерон и Рэ, байоннская соль – на юге. Превосходные вина производились по всей стране. Основными винодельческими районами были Онис и Сентонж, однако немногим уступали им Бордо и Пуату. Прекрасное белое вино делали в окрестностях Ньора, Сен-Жан-д’Анжели и Ла-Рошели. Оживленные порты, у причалов которых качались большие торговые суда, известные как коги, позволяли аквитанским виноторговцам успешно конкурировать на рынках Англии и Фландрии с винами, производимыми гораздо ближе к этим странам – под Парижем или в долине Рейна.

Вина хранились и перевозились не в бутылках, как ныне, а в деревянных бочках, объем которых достигал 252 галлонов – более 1100 литров, причем не скисало оно в течение нескольких месяцев. За это время его успевали довезти до самой Англии, где южный напиток быстро вытеснил местное северное вино, которое можно было пить, по свидетельству одного автора XII века, только с закрытыми глазами и стиснув зубы.

Несмотря на свою богатую культуру, в мире Аквитания считалась отдаленной провинцией Анжуйской империи, известно о ней было крайне мало. То, что доходило до жителей северных областей в виде слухов и сплетен, выставляло страну дикой и беззаконной, где сеньоры проводили свои дни в бесконечных сражениях друг с другом и не брезговали убийствами близких родственников ради получения наследства.

Несомненно, молва сильно преувеличивала варварство аквитанских обычаев, однако лихих людей, ни в грош не ставящих закон, там хватало – как и в любой другой провинции средневековой Европы, а не только в предгорьях Пиренеев. Поэтому одной из забот герцогов Аквитанских была защита паломников, идущих в Сантьяго-де-Компостела: все главные маршруты к знаменитой святыне – кафедральному собору Святого Иакова – пролегали через их владения.

Многие месяцы брели богомольцы со всей христианской Европы дорогами Франции и Аквитании по Пути святого Иакова, который был известен с начала IX века, когда на месте величественного собора стояла еще простая временная часовня. В своем долгом путешествии паломники встречали множество достопримечательностей. Некоторые из них сохранились до сих пор – например, церковь Сен-Илер-ле-Гран в Пуатье, построенная в XI веке. Некоторые, к сожалению, уже исчезли – такая печальная судьба постигла знаменитое аббатство Сен-Жан-д’Анжели, основанное в IX веке для хранения черепа Иоанна Крестителя.

В городе Блай на восточном берегу Жиронды пилигримы могли увидеть могилу знаменитого Роланда, героя chanson de geste⁴⁹ «Песнь о Роланде». В далеком 778 году в Ронсевальском ущелье произошла кровавая битва между войском Роланда Бретонского и басками. Впрочем, легенда сохранила другую трактовку этого события – она гласит, что великий воин погиб, сражаясь за христианский мир в битве против неверных. Кстати, его боевой рог, носивший имя Олифант, хранился в церкви аббатства Сен-Серен в Бордо, которое также находилось на Пути святого Иакова.

* * *

Пока Ричард наслаждался романтической атмосферой Аквитании, его отец Генри II Короткая Мантия продолжал расширять границы своей империи. В 1166 году король двинулся на Ренн, столицу Бретани. Он вынудил герцога Конана IV Младшего отречься от престола и передать его своему единственному ребенку – дочери Констанции. Генри II также настоял, чтобы она была обручена с Жоффруа, его третьим сыном, которому едва исполнилось восемь лет. Этим союзом матримониальные планы короля Англии не ограничились. Он замыслил устроить еще один династический брак, использовав еще раз в качестве политического инструмента Ричарда. Для попытки реализовать подобный проект у него были самые серьезные основания.

Дело в том, что Генри II решил наделить своих детей апанажами, формально сделав их владетельными особами, управляющими частями Анжуйской империи, но фактическую власть сохранить за собой. Старшему сыну Анри он собирался передать то, что досталось ему самому по праву наследования – Большое Анжу, Нормандию и Англию. Жоффруа получал Бретань по праву жены. Ричарду же с согласия Алиеноры отходило герцогство Аквитанское.

Однако воплощению этого плана в жизнь мешало одно существенное обстоятельство. Любое из задуманных Генри II действий, за исключением манипуляций с троном суверенной Англии, безусловно, требовало одобрения короля Франции как сюзерена перечисленных земель. Добиться же согласия от Луи VII, до глубины души оскорбленного безвозвратной потерей Аквитании, было задачей трудновыполнимой.

Чтобы преодолеть противодействие короля Франции, как раз и понадобился Ричард, единожды счастливо избежавший брачных уз из-за расстройства помолвки с дочерью графа Барселонского. Генри II предложил Луи VII обручить их детей – будущего герцога Аквитанского и французскую принцессу Адель, которую англичане, обычно переиначивающие все на свой лад, звали Алисой. Он рассчитал точно – король Франции не мог отказаться от надежды восстановить контроль над утерянным герцогством, хотя бы и такой призрачной, поскольку в любом другом случае ему не светило вообще ничего.

В марте 1168 года Генри II отправился на переговоры с Луи VII, но сына, игравшего немалую роль в затеянной им комбинации, с собой не взял. Ричард по-прежнему оставался с Алиенорой в Пуату. Как вскоре выяснилось, это было не самым мудрым решением с точки зрения безопасности мальчика и его матери.

Одна из главных проблем Аквитании заключалась в том, что жившие здесь сеньоры в большинстве своем обладали типичным для южан склочным и независимым характером. Такая характеристика полностью подходила к могущественным аристократическим семьям Лузиньянов и Тайферов графов д’Ангулем, чья вассальная верность герцогам Аквитанским была весьма сомнительной. Малейший повод мог подтолкнуть их к мятежу, а конфликтовать с ними было делом опасным. Принадлежавшие им замки, а также замки их вассалов располагались таким образом, что позволяли перекрыть пути сообщения между главными городами герцогства – Пуатье, Сентом, Бордо и портом Ла-Рошель.

Лузиньяны уступали графам д’Ангулем в богатстве и могуществе, но они были куда более непримиримо настроены к своему новоявленному анжуйскому повелителю. Им показалось хорошей идеей использовать отъезд Генри II на переговоры как удобный повод к восстанию и попытаться силой добиться независимости. 27 марта 1168 года в Пуату произошла стычка. Аквитанскими отрядами командовал военный советник герцогства Патрик де Солсбери граф Уилтширский⁵⁰, а мятежниками – братья Жоффруа и Ги де Лузиньяны. В этом бою опытный полководец и воин Патрик де Солсбери был убит.

Гибель аквитанского военачальника выглядела крайне подозрительно. Главным образом в сражениях гибли простолюдины, рыцаря от тяжелых ран защищали шлем и кольчуга. Кроме того, убийство знатных воинов было не в обычае, их стремились взять в плен, чтобы получить немалый выкуп в обмен на возвращение свободы. Лузиньяны пытались оправдаться тем, что на них предательски напали во время мирных переговоров, что они лишь защищались, что гибель графа Уилтширского – не более чем трагическая случайность. Однако их противники, в том числе юный племянник графа Уильям Маршал⁵¹, рассказывали совсем другую историю. По их словам, на Патрика де Солсбери напали из засады и поразили его ударом в спину, даже не дав ему возможности обнажить оружие. Уильям Маршал был очевидцем событий, сражался рядом с дядей, в буквальном смысле слова задавлен массой нападавших, ранен ударом меча в спину и взят в плен.

Он происходил из семьи, представители которой были известны своей доблестью и отвагой. Его отец, маршал Джон ФицГилберт во время войны за трон Англии сражался на стороне Мод Императрицы и командовал гарнизоном замка Ньюборо. Уильям, которому тогда исполнилось всего пять лет, по несчастливому стечению обстоятельств оказался в руках врагов. Стивен Блуаский, используя мальчика как заложника, угрожал его убить, если замок не капитулирует. Однако ФицГилберт наотрез отказался сдаться и приказал передать королю Стивену: «Сыновей можно родить еще». Несмотря на такой дерзкий ответ, тот проявил великодушие и пощадил ребенка, который стал впоследствии одним из самых знаменитых рыцарей и верно служил четырем английским королям.

Свидетельством Уильяма Маршала было трудно пренебречь, и над головой Лузиньянов сгустились тучи.

* * *

Вспыхнувший во владениях Генри II мятеж встревожил короля не на шутку. И немудрено – главный замок смутьянов находился всего в 25 километрах к юго-западу от Пуатье, где находились Ричард с Алиенорой. Генри II бросил все дела и поспешил вернуться в Аквитанию, поручив продолжать переговоры с Луи VII своим доверенным советникам.

Король Франции не был столь же сильно заинтересован в заключении договора, как его оппонент, но до поры до времени не возражал, поскольку не располагал вескими доводами против предлагаемого альянса. Он уже согласился на помолвку Ричарда и Адели, но тут судьба подкинула ему превосходный шанс смахнуть с шахматной доски фигуры, расположившиеся не самым выгодным для него образом, и обратить внутреннюю смуту в Анжуйской империи себе на пользу

Луи VII сделал вид, что оскорблен неожиданным отъездом Генри II и немедленно вошел в контакт с пуатевинскими мятежниками. Впрочем, нельзя исключать, что он с самого начала был полностью в курсе их планов и вел двойную игру. Король Франции принял в Бурже посланников Лузиньянов и заключил с ними союз. Он обещал всячески поддерживать повстанцев, в том числе в случае необходимости и военной силой. Мятежники, со своей стороны, обязались вести боевые действия против Генри II и не заключать с ним мира без согласия Луи VII.

Король Франции не испытывал никаких добрых чувств к своему сопернику, более удачливому как в любви, так и в политике. Король Англии не был настроен столь же враждебно, но скандальные обстоятельства гибели его лучшего военачальника сильно осложняли достижение примирения. Тем не менее, одержимый своей идеей разделить земли между наследниками, он был готов пойти на серьезные уступки и даже вернуть Лузиньянам владения, которые успел у них захватить. Однако Луи VII не сделал встречного шага и, более того, завел речь о расторжении помолвки Ричарда и Адели.

Конференция, собравшаяся в Ла-Ферте-Бернар в июле 1168 года с целью урегулировать разногласия между королями, прошла в атмосфере взаимных подозрений и закончилась безрезультатно. Английскую делегацию неприятно поразило присутствие во французском стане посланцев из Гаскони и Пуату, которые тем самым открыто противопоставили себя герцогам Аквитанским, игнорируя принесенную ими вассальную присягу. Такая явная демонстрация политических пристрастий части знати сулила в будущем Ричарду, которому твердо была обещана Аквитания, непростые времена.

После неудавшейся попытки примирения волнения в Пуату и Гаскони продолжились. Военные действия с переменным успехом тянулись всю вторую половину 1168 года, чему в немалой степени способствовала французская помощь мятежникам. В конце концов Генри II удалось одержать верх над Лузиньянами и, как следствие, над оказывавшим им покровительство Луи VII. В распоряжении главы Анжуйской империи находилось гораздо больше ресурсов – как финансовых, так и людских. Он мог позволить себе не только принимать на службу большие отряды наемников, но и подкупать вассалов короля Франции, чтобы они сохраняли нейтралитет и не оказывали помощи своему сюзерену. Позицию сторонних наблюдателей за щедрую мзду заняли Филипп Эльзасский граф Фландрский, его младший брат Матиас, супруг графини де Булонь, и Тибо Добрый граф де Блуа.

Луи VII пребывал в расстроенных чувствах. С грустным юмором, но весьма точно описывая политическую ситуацию в современной ему Европе, он изливал душу английскому хронисту, приближенному короля Англии и участнику переговоров Уолтеру Мапу.

Случилось мне провести некоторое время в Париже с королем [Луи VII. – В.У.], и когда он обсуждал со мной богатства королей, то сказал между прочим: «Как различно достояние королей, так отличается оно большим многообразием. Драгоценные камни, львы, леопарды и слоны составляют богатство короля Индии; золотом и шелковыми тканями гордятся император Византии и король Сицилии. Но нет у них мужей, способных на что-то кроме болтовни, так что для войны они не годны. У императора Римлян, которого называют императором Аллеманов, есть умеющие обращаться с оружием мужи и боевые кони, но нет ни золота, не шелка, ни иного богатства. Ибо Карл Великий, отвоевав эту землю у сарацинов, во имя Христа отдал все, кроме крепостей и замков, архиепископам и епископам, которых он поставил в обращенных городах. Но твой владыка король Англии, который ни в чем не испытывает недостатка, владеет людьми, конями, золотом и шелками, драгоценными камнями, фруктами, дикими зверями и всем прочим. У нас же во Франции нет ничего, кроме хлеба, вина и веселья». Это слово я оценил, ибо сказано оно было вежливо и правдиво⁵².

В конце концов мир все-таки был заключен. В январе 1169 года в Монмирае Генри II возобновил свой оммаж Луи VII за континентальные владения. Вслед за ним принесли оммаж королю Франции два его старших сына: Анри – за Нормандию, Анжу и Мэн, Ричард – за графство Пуату и герцогство Аквитанское. Обручение Ричарда с Аделью, находившееся на грани срыва, также состоялось. Впрочем, выглядело оно немного странно, поскольку никакого приданого за невестой предусмотрено не было. Генри II получил опекунство над Аделью и отправил ее в Англию. Ричард свою суженую практически не видел и не испытывал к ней ровно никаких чувств, так как она оставалась для него совершенно чужим человеком.

* * *

Генри II в принципе остался доволен условиями Монмирайского договора. Оммаж, который он в качестве главы Анжуйской империи принес королю Франции за графство Анжуйское, герцогство Нормандское и герцогство Аквитанское, совершенно его не тяготил, ибо воспринимался им как формальная демонстрация личной преданности сюзерену. Генри II вовсе не считал, что его владения являются французскими ленами и не считал себя вассалом короля Франции в том узком смысле, который вкладывался в этот термин в более поздние времена.

Обязательств по конкретным повинностям он на себя не принимал – оммаж не подразумевал ни обычных финансовых и военных обязанностей, ни обязанности участвовать в королевских советах. Навязать же ему что-то сверх договора Франция, которая была явно слабее, никак не могла. У нее не было даже никаких рычагов для контроля за выполнением анжуйцем условий договора. Все выглядело так, будто она бросила своих союзников на произвол судьбы.

Поскольку Луи VII не стал сопротивляться его планам по разделу владений, Генри II сделал вид, что примирился с пуатевинскими мятежниками и пообещал возместить им ущерб, понесенный за время военных действий. Но он не обменялся с ними положенным поцелуем мира, чтобы иметь полное право на месть, от мысли о которой отказываться не собирался.

Итак, Генри II раздал владения своим детям, которые принесли за них оммаж не только королю Франции, но и ему самому. Однако этот акт был чистой формальностью. Генри II вовсе не собирался отказываться от управления этими землями, что его сыновья очень скоро почувствовали на своей шкуре. В первую очередь неприятное открытие предстояло сделать Ричарду. По малолетству он не мог всерьез рассчитывать на то, что ему доверят самостоятельно править герцогством, однако мальчик надеялся, что власть возьмет в руки его мать Алиенора, как герцогиня в своем праве. Однако на деле все вышло иначе.

Весну и начало лета 1169 года Генри II карал тех сеньоров, которые осмелились бросить вызов власти Анжуйской империи. Он без всякой жалости штурмовал и разрушал их замки. Решительная операция по устрашению врагов принесла свои результаты: Гийом VI Тайфер граф д’Ангулем и Одебер IV граф де Ла-Марш предпочли подчиниться, сохранив жизни. Их более упорный подельник Робер де Сейяк был схвачен и окончил свои дни в тюрьме.

После подавления мятежа Генри II не торопился покинуть Аквитанию. В 1170 году он взялся устраивать брак своей 12-летней дочери Элеоноры с Альфонсо VIII королем Кастилии, желавшим приобрести в лице английского короля союзника против Наварры. Параллельно Генри II деятельно готовился к кампании против Оверни. Бросал он взоры и в сторону Берри, во всеуслышание заявляя, что архиепископство Буржское, несомненно, относится к герцогству Аквитанскому.

В июне того же года Генри II короновал своего старшего сына Анри короной Англии, назначив, таким образом, наследника еще при своей жизни. Так было принято во Франции для пресечения после смерти монарха раздоров между претендентами на его трон. Поскольку оба короля теперь носили не только одинаковый титул, но и одно имя – Анри, или в английском варианте Генри, – то отца стали именовать Старым Королем, а сына – Молодым Королем.

Бурную деятельность Генри II прервала тяжелая болезнь, которая в августе 1170 года приковала его к постели. Полагая, что смерть близка, он подтвердил свои территориальные распоряжения, сделанные в Монмирае, в том числе и передачу Ричарду власти над Аквитанией. Король выразил желание, чтобы его похоронили среди холмов Мон-д’Амбазак в Лимузене, в Гранмонском аббатстве, которому он покровительствовал.

Однако через некоторое время болезнь отступила. По выздоровлении Старый Король совершил паломничество в Рокамадур, что в Керси. Там, в часовне Нотр-Дам Генри II вознес молитву перед статуей Черной Мадонны Рокамадурский. Затем король отправился взглянуть на меч, торчавший из скалы неподалеку от часовни. По одной из местных легенд это оружие принадлежало самому Роланду: это якобы и был легендарный Дюрандаль, заброшенный после битвы в Ронсевальском ущелье в далекий Рокамадур архангелом Михаилом, чтобы славное оружие не досталось неверным.

Все время, пока отец сражался, интриговал и болел, Ричард занимался с матерью сугубо мирными делами. Так, в 1171 году они основали монастырь Святого Августина в Лиможе, заложив первый камень в его фундамент. Обитель стала первым объектом, на котором деятельность Ричарда оставила свой неизгладимый отпечаток. К сожалению, до наших дней она не сохранилась: после разгона Парижской коммуны, около 1872 года, ее превратили в казармы, а в 1940 году окончательно снесли.

Глава вторая
Граф де Пуатье, или Война без любви

Безмятежное детство Ричарда под крылом матери закончилось стремительно, буквально вытолкнув его в пору беспокойной юности. Накануне своего пятнадцатилетия, 11 июня 1172 года, он был официально провозглашен герцогом Аквитанским и графом де Пуатье. Церемония прошла в церкви аббатства Сен-Илер-де-Пуатье – той самой, где четырьмя годами ранее был похоронен убитый при подозрительных обстоятельствах военачальник Патрик де Солсбери граф Уилтширский. Жоффруа дю Брёй, аббат монастыря Сен-Пьер-де-Вижуа, подробно описал весь обряд.

В то время король Генри Старший передал герцогство Аквитанское сыну Ричарду по воле его матери. Затем в воскресенье после Пятидесятницы в церкви Сен-Илер-де-Пуатье [Святого Илария Пиктавийского. – В.У.], согласно обычаю, он был посажен в кресло аббата⁵³. Епископы Бертрам Бордоский и Жан Пуатевинский подали ему копье со штандартом, а процессия затянула: «O princeps egregie!»⁵⁴ – позаимствованный у святого Марциала респонсорий… Спустя некоторое время Ричард вступил в Лимож, город встретил его процессией, ему надели перстень святой Валерии⁵⁵, и все провозгласили его новым герцогом⁵⁶.

Пожалование герцогского титула Ричарду было лишь формальностью – такой же, как возведение его старшего брата в сан короля Англии. Законной носительницей титула оставалась Алиенора, а вся реальная власть в Аквитании по-прежнему находилась в руках Генри II. Именно он именовался в хартиях герцогом Аквитанским, а Ричарда чаще называли младшим титулом – графом де Пуатье.

В феврале 1173 года Ричард в своем новом статусе, сопровождаемый матерью, прибыл в Клермон-Ферран, столицу Оверни. Там Генри II собрал под разными предлогами весь цвет европейской знати. Умберто III граф Савойский приехал для обсуждения деталей помолвки своей наследницы Алисы с младшим сыном повелителя Анжуйской империи. Альфонсо II Целомудренный король Арагона и Реймон V граф Тулузский явились, чтобы просить Генри II выступить третейским судьей в их давнем споре о том, кому должны приносить оммаж Сердань, Фуа и Каркассон. В качестве наследника английской короны в Клермон-Ферран прибыл также и Анри Молодой Король.

Генри II пригласил всех собравшихся, а также Санчо VI Мудрого короля Наварры на большой съезд в Лимож. Там 25 февраля 1173 года в торжественной обстановке Реймон V принес оммаж за графство Тулузское сначала Генри II, затем его старшему сыну и наследнику Анри Молодому Королю, и в заключение – своему непосредственному, хоть и номинальному сеньору Ричарду герцогу Аквитанским.

Это масштабное собрание было задумано для достижения сразу нескольких важных целей. Во-первых, Генри II на какое-то время уладил конфликт с Реймоном V. Фактически он отказался от прямых притязаний на графство Тулузское, так как согласился, чтобы оно находилось в вассальной зависимости от Анжуйской империи.

Во-вторых, ему настоятельно требовалось любым способом загладить свой колоссальный просчет, допущенный вольно или невольно, ибо над ним довлело обвинение, вызвавшее потрясение по всей Европе. Мало кто сомневался, что именно по наущению Генри II его придворные рыцари в конце 1170 года убили Томаса Бекета архиепископа Кентерберийского. Прелата, открыто противопоставившего себя королю, зарубили прямо на ступенях, ведущих к алтарю собора в Кентербери. Чтобы заставить злые языки умолкнуть, Генри II необходимо было продемонстрировать, что он по-прежнему пользуется уважением высшей знати Европы, которая доверяет ему и прислушивается к его решениям.

И, наконец, третья причина также была сугубо пропагандистской. Генри хотел, чтобы его главный соперник – Луи VII король Франции – воочию убедился в единстве большой анжуйской семьи и в готовности союзных ей соседей поддержать ее. Спектакль удался на славу, высокий престиж повелителя Анжуйской империи был безоговорочно признан всеми.

Однако ни устроитель этого действа, ни зрители не могли знать, что торжество Старого Короля подходит к концу, и члены столь сплоченного клана вскоре вцепятся в глотки друг другу как злейшие враги. Наступало смутное время.

* * *

Не успела еще завершиться церемония принесения оммажа, как Реймон V граф Тулузский испросил у Генри II личную аудиенцию. Уединившись с королем, он сообщил ему, что имеет неоспоримые свидетельства заговора, который Алиенора с сыновьями составила против своего мужа. Знавший толк в интригах граф логично полагал, что любые трения между Анжу и Аквитанией будут ему на пользу.

Удар был силен, но нельзя сказать, что Генри II не ожидал чего-либо подобного. Раздражение и враждебность в семейных отношениях нарастали уже давно, и подогревала их авторитарная политика самого короля. Наделяя своих сыновей титулами, он проигнорировал, к примеру, интересы младшего сына Жана⁵⁷, справедливо полагая, что пятилетнему несмышленышу рановато обзаводиться собственными владениями. Отец еще пошутил, дав мальчику забавное, как ему казалось, прозвище – Безземельный.

Забегая вперед, надо признать, что, данное шутки ради, оно оказалось пророческим. Когда ребенок вырос и стал королем Англии Джоном, он не только бездарно разбазарил континентальные владения Анжуйской империи, но и постепенно терял власть над английскими землями. В конце концов восставшие английские бароны вынудили его подписать унизительную Великую хартию вольностей, ограничивавшую королевскую власть.

Однако вполне рациональное пренебрежение, проявленное к младшему отпрыску, стало миной, подведенной под семейное согласие. Как оказалось, именно в нем таились истоки конфликта, расколовшего Анжуйский дом. После помолвки отец невесты безземельного принца, Умберто граф Савойский, поинтересовался у Генри II, какое обеспечение король полагает необходимым дать ее будущему супругу, чтобы привести его фактический статус в соответствие с высоким происхождением. Генри пообещал передать Жану три замка – Шинон, Лудан и Мирбо.

Этот вроде бы невинный жест взбесил Анри Молодого Короля – тот хоть и носил в отличие от брата несколько громких титулов, но обладал ими чисто формально. Никаких материальных благ в его руках сосредоточено не было, всем единолично распоряжался отец. Обидой Молодого Короля не преминул воспользоваться Луи VII, который пристально следил за обстановкой в Анжуйской империи и использовал шанс внести разлад в семью своего соперника, получив тем самым серьезные политические выгоды. Анри был женат на его дочери Маргарите, и король Франции постарался настроить сына против отца мягко, по-родственному. Тесть с зятем встретились на нормандской границе. Луи VII не пришлось приложить много усилий, чтобы убедить Молодого Короля в его неотъемлемом праве потребовать от Генри II хотя бы части тех владений, титулами которых он номинально пользовался. Естественно, отец наотрез отказал сыну, и с этого момента между ними началась открытая вражда. Взаимная неприязнь доходила до того, что они не могли встретиться даже ненадолго, чтобы между ними не разразилась ссора.

Когда Генри II узнал от графа Тулузского о заговоре, он покинул Лимож под предлогом охоты, приказав привести свои замки в состояние боевой готовности. Король направился на север, забрав с собой старшего сына. Но ночью в Шиноне, пока отец спал, Анри сбежал ко двору Луи VII. Генри II никак не думал, что сын столь дерзко и открыто выступит против него, и был по-своему прав – в одиночку Молодой Король не нашел бы в себе достаточно мужества выступить против могущественного повелителя Анжуйской империи. Просчитался Генри потому, что до поры до времени не понимал, кто в действительности является главной пружиной мятежа.

Несмотря на то что граф Тулузский предупреждал его об участии в заговоре Алиеноры Аквитанской, король не придал этому должного значения, поэтому оставил Ричарда и его брата Жоффруа на попечении матери. Он не верил в то, что жена может открыто пойти против мужа. Это неудивительно – даже многоученый хронист Ральф де Дисето не смог найти в истории ни одного такого прецедента, хотя отыскал более тридцати случаев, когда дети восставали против своих отцов.

Генри II не учел, что властная и гордая Алиенора в первую очередь была герцогиней Аквитанской, а уже во вторую – супругой графа Анжуйского и короля Англии. Именно Алиенора поощряла бунт Анри Молодого Короля. Именно она послала Ричарда и Жоффруа присоединиться к их брату при французском дворе, в то время как сама призвала пуатевинцев к оружию.

* * *

Для современников также не было никакой тайны в том, кто в действительности являлся движущей силой заговора. В первую очередь это была Алиенора, во вторую – Луи VII. Возмущенный прежде всего столь откровенным пренебрежением брачными узами, Ротру де Бомонт архиепископ Руанский возлагал всю вину в конфликте на неверную супругу. Он подозревал, что его красноречия будет недостаточно для увещевания герцогини Аквитанской, поэтому поручил составить письмо к ней известного богослова и поэта Пьера де Блуа.

Поскольку супружеская пара становится единой плотью, то необходимо, чтобы союз тел сопровождался единством духа и подчинением по согласию. Женщина, не подчиняющаяся мужу, нарушает законы природы, заповедь Апостола и установление Евангелия: «Муж есть глава жены» [Еф. 5:23]. Женщина создана из мужчины, соединена с мужем, подчинена власти мужа. Поэтому мы все горько плачем о распространенной и прискорбной жалобе на то, что вы, будучи благоразумнейшей женщиной, оставили мужа. Одна половина разлучается с другой, тело не служит голове. Мало того, намного хуже, что вы позволяете детям владыки короля и вашим восстать против отца, как мог бы справедливо сказать пророк: «Я воспитал и возвысил сыновей, а они возмутились против Меня» [Ис. 1:2]. О, если бы перед наступлением последнего часа наших дней, говорит другой пророк, земля закрыла бы наши лица, чтобы не видели мы этих грехов!⁵⁸ Мы знаем, что, если вы не вернетесь к своему мужу, то будете причиной всеобщего бедствия. И то, что сейчас единственно ваша вина, обратится во всеобщий ущерб. Поэтому возвратитесь, блистательная королева, к своему мужу и нашему владыке, так как вашим примирением страдающие обретут умиротворение, а с вашим возвращением вернется ко всем радость. Если наши молитвы не повлияют на вас, то пусть обеспокоят по крайней мере скорбь народа, угрожающие церкви притеснения и запустение королевства. Ибо или правда лжет, или «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет» [Лк. 11:17]… Мы не можем пренебречь законностью. Либо вы вернетесь к своему мужу, либо мы будем связаны каноническим правом и добьемся церковного осуждения; мы заявляем это с неохотой, но если вы не раскаетесь, то мы с болью и слезами сделаем это⁵⁹.

В отличие от высокопоставленного прелата хронисты – тоже, между прочим, лица духовного звания – обвиняли в раздоре не только могущественную герцогиню, но и не менее могущественного короля. В своем труде Gesta Henrici Роджер из Хаудена возложил главную ответственность как раз на Луи VII. Однако при этом он не решился покрывать ни Алиенору, ни ее влиятельнейшего советника, дядю по матери Рауля де Шательро сеньора де Фай-ла-Винёз, вовлеченного во все интриги племянницы.

Вдохновителями этой гнусной измены выступили Луи король Франции, а также, как говорили некоторые, сама Алиенора королева Англии и Рауль де Фай. Вышеупомянутая королева при этом держала в то время опеку над своими сыновьями Ричардом герцогом Аквитанским и Жоффруа графом Бретонским. Она отправила их во Францию к Молодому Королю, их брату, чтобы они противостояли королю – своему отцу⁶⁰.

Другой английский хронист, монах-бенедиктинец Джервейз Кентерберийский, выступил со своими обвинениями более откровенно и прямолинейно. Он не стал прибегать к фигурам умолчания, не ссылался на слухи, а прямо заявил о виновности Алиеноры, хотя и признал за ней немалые достоинства.

Молодой Король не только решился прекословить [отцу], но даже не спросив разрешения у отца, ночью бежал. Его братья Ричард и Жоффруа также бежали. Сама королева Алиенора, сменив свое женское платье [на мужское], скрылась, но была схвачена и помещена под строгий арест. Как было сказано, на самом деле все это было устроено ее хитростью и организовано ее советами. Ибо она была весьма мудрой женщиной, знатного рода, но отличалась непостоянством⁶¹.

Единодушие современников не оставляет места для сомнений в том, что инициатива заговора исходила от Алиеноры Аквитанской. Да и кто другой, кроме любимой матери, мог заставить пятнадцатилетнего Ричарда восстать против отца? Только она обладала таким влиянием на юного графа де Пуатье, которому этот мятеж совершенно не был нужен и который был вовлечен в него ради чужих интересов. Но зачем на открытое восстание решилась сама Алиенора?

Мнения по этому поводу ходили разные. Одни говорили, что до крайности ее довели супружеские измены Генри II, кульминацией которых стало открытое сожительство короля с Розамундой де Клиффорд. Но на истинный мотив это похоже мало: зачем было ждать так долго, если прелюбодейная связь началась, скорее всего, еще в 1166 году? Другие считали, что мятеж возник из-за политических, а не личных мотивов – в своей непомерной гордыне Алиенора не стерпела, что муж вольно или невольно отодвинул ее на второй план. Впрочем, и такое толкование весьма сомнительно и также не объясняет, почему королева решила взбунтоваться именно в 1173 году.

На самом деле, она была крайне недовольна наметившейся тенденцией к потере Аквитанией независимости. Ее возмущала та легкость, с которой король оставил притязания на графство Тулузское и самочинно признал его вассалитет. Если уж на то пошло, это было прерогативой Алиеноры как герцогини в своем праве – отказываться или нет от земель, на которые именно она, а вовсе не ее муж – граф Анжуйский, имела неоспоримое право.

Оммаж, принесенный в Лиможе Реймоном V графом Тулузским, стал несомненным триумфом Генри II, но столь же бесспорным проигрышем Алиеноры, которая усмотрела в этом шаге лишь попытку лишить ее части потенциальных владений. А клятва верности, принесенная Реймоном не только герцогу Аквитанскому, но и Молодому Королю как номинальному повелителю Англии и наследнику Анжуйской империи, со всей очевидностью продемонстрировала желание Генри II уничтожить остатки независимости Аквитании.

Ни гордой Алиеноре, ни заносчивой пуатевинской знати такой поворот событий понравиться не мог. Список сеньоров, поддержавших мятеж, был весьма внушителен: Гийом Тайфер граф д’Ангулем, Жоффруа и Ги де Лузиньяны, их кузен Жоффруа де Ранкон сеньор де Тайбур, Гийом IV де Ларшевек сеньор де Партене. К комплоту сразу же примкнул советник королевы Рауль де Шательро сеньор де Фай-ла-Винёз. Единственным, кто воздержался от выступления против Генри II, был сильно пострадавший от войск короля Англии в 1168 году Жоффруа IV виконт де Туар.

* * *

Послушный воле матери, весной 1173 года Ричард прибыл к великолепному двору, который Луи VII держал в Париже. Присутствие графа де Пуатье в столице Франции означало, что он сделал выбор, приняв сторону Алиеноры и братьев Анри и Жоффруа против своего отца. Таким образом, Ричард перешагнул линию, отделявшую мирную жизнь от того, что поэт назвал «войной без любви» – la guerre senz amur.

 
Вас и сына разделил смертной ненависти яд
По ее вине в земле много рыцарей лежат.
Кони бродят – седоки больше их не тяготят.
Много сломанных щитов, много рассеченных лат.
Зря инвеститурой той вы задумали украсть
Волю сына своего – отобрали силы часть.
Править доле он не мог, пошатнулась его власть.
Без любви война. И Бог был ее готов проклясть⁶².
 

Луи VII сколотил против своего соперника грозную коалицию, в которую помимо Алиеноры с детьми вошли также Уильям I Лев король Шотландии, Филипп Эльзасский граф Фландрский, его младший брат Матиас граф де Булонь и Тибо Добрый граф де Блуа. Они были готовы вторгнуться со своими отрядами во владения Генри II, обоснованно рассчитывая на поддержку недовольных вассалов, которых хватало во всех частях Анжуйской империи.

Перед собранием мятежников Ричард вслед за братьями принес торжественную клятву – не заключать мира с отцом, если на то не будет согласия короля Франции и французских баронов⁶³. Цена поддержки амбиций Алиеноры со стороны ее первого мужа оказалась неоправданно высокой.

Старый Король нимало не испугался своих многочисленных врагов и повел себя в высшей степени хладнокровно. Он выжидал, заставляя противника сделать первый шаг, чтобы затем предпринять наиболее эффективные ответные действия. Генри II располагал огромными финансовыми ресурсами и мог позволить себе взять на службу большое количество наемников-рутьеров⁶⁴. В те времена их чаще всего называли брабансонами, порой – наваррцами, басками или германцами. Эти наименования никоим образом не отражали стремления точно указать национальную принадлежность вояк, они лишь подчеркивали тот факт, что наемники были иностранцами – не французами и не аквитанцами – и говорили на непонятном местным жителям языке. Профессиональные солдаты славились своей дисциплиной, выучкой и безжалостностью в бою, но при этом их было очень сложно удержать от грабежей и мародерства. Имея в своем распоряжении столь грозное оружие, Генри II не очень беспокоился об исходе мятежа.

В июле 1173 года Ричард принял участие в экспедиции, которой командовал Филипп граф Фландрский. Отряды мятежников и их союзников вторглись в Восточную Нормандию, однако кампания продлилась недолго. При осаде Дринкура был ранен арбалетной стрелой брат Филиппа – Матиас граф де Булонь, скончавшийся спустя несколько дней. Расстроенный Филипп потерял всякий интерес к продолжению экспедиции и принял решение завершить военные действия. Он отправился восвояси, а Ричард вернулся к королю Франции.

Прочие попытки заговорщиков нанести поражение Генри II также не увенчались успехом. К осени бесплодные усилия склонить военную фортуну на свою сторону достаточно ослабили короля Луи VII и анжуйских принцев, чтобы они согласились на мирные переговоры. Встреча противников состоялась 25 сентября в Жизоре, условия примирения ставил Генри II. Он заявил, что готов оставить Ричарду половину доходов от Аквитании и контроль над четырьмя замками. Похожие предложения были сделаны остальным сыновьям.

Ричард гордо отверг такой ультиматум. Тогда отец согласился передать дело на суд арбитров, но с одной важной оговоркой – они не имели права посягать на полную и безоговорочную власть главы Анжуйской империи над всеми его владениями без исключения. Генри II был готов поступаться деньгами, раздавать номинальные титулы, но не собирался отказываться от реальной власти.

Возможно, Ричард в конце концов и согласился бы с предложением отца, однако за его спиной неотступно маячил Луи VII. По его совету граф де Пуатье отклонил идею арбитража. Анри и Жоффруа поступили так же, и тоже под влиянием короля Франции. Война продолжилась.

В начале ноября Генри II перешел к решительным действиям. Он повел своих брабансонов на юг, угрожая землям аквитанского советника Рауля де Шательро. Король без особого труда захватил замки Ла-Э, Прёйи и Шампиньи. Алиенора, переодевшись в мужскую одежду, попыталась бежать во Францию, но по дороге была опознана и схвачена слугами Генри II, который приказал доставить ее под стражей в Руан – столицу Нормандии. Затем мятежницу отправили в Англию и заточили сначала в замке Старый Сарум, а потом – в Уинчестерском замке.

* * *

Арест матери не улучшил без того натянутых отношений Ричарда с отцом. С этого момента им уже никогда не удавалось прийти к взаимопониманию. Лишившись поддержки и советов опытной Алиеноры, юный граф де Пуатье вынужден был принимать самостоятельные решения. Впервые в жизни он оказался предоставлен самому себе. До сих пор Ричард играл второстепенную роль, оставаясь то в тени отца, то в тени матери, и представлял в глазах окружающих скорее объект, чем субъект политики.

Оказавшись перед дилеммой – идти на поклон к отцу или продолжать сопротивление, – он сделал свой выбор и возглавил мятеж в Пуату. Его братья предпочли остаться в безопасности при французском дворе, а Ричард зимой 1174 года отправился в Аквитанию, которая после заточения Алиеноры осталась фактически без правителя. Пользуясь временным безвластием, местные сеньоры занялись любимым делом – взаимными усобицами, не имея особого желания поддерживать ни отца, ни сына.

Ричарду пришлось изыскивать собственные ресурсы для продолжения борьбы – как военные, так и политические. Первым его шагом стала удачная попытка заручиться поддержкой Гийома Тамплиера архиепископа Бордоского. Затем он попытался овладеть Ла-Рошелью, так как прекрасно понимал ее стратегическое и экономическое значение. Но город сохранил верность Старому Королю и закрыл перед ним ворота. Ларошельцы считали, что в этом противостоянии для них более выгодна победа Генри II, отстаивавшего единство власти в Большом Анжу, Пуату, Англии и Нормандии. Целостность империи была крайне важна для портового города, получавшего львиную долю своих доходов от торговли, ибо основным занятием горожан, жителей окрестных сел и деревень было виноделие – от выращивания винограда до продажи готовой продукции.

Если Ла-Рошель однозначно заняла сторону Генри II, но за Ричарда так же твердо выступил Сент. Жители этого древнего города, основанного еще до Рождества Христова, завидовали бурному развитию Ла-Рошели, история которой насчитывала всего каких-то два века. Старый епископский город Сентонжа, гордившийся почтенным прошлым, Капитолием, амфитеатром и римскими стенами, с опаской смотрел на шумного и бойкого конкурента, обязанного своим расцветом главным образом ордену тамплиеров⁶⁵.

Жители Сента считали Ла-Рошель средоточием зла, а ее обитателей – нуворишами, погрязшими в роскоши. Они вредили им везде, где только можно. Например, в 1150 году ларошельцы обратились к Бернару епископу Сентскому с просьбой разрешить им построить новую приходскую церковь, но получили отказ. Чтобы все-таки возвести храм, им пришлось действовать через голову епископа и получать разрешение от самого папы Римского.

Реакция Генри II не заставила себя долго ждать: вскоре король вторгся в Пуатье. Ричард счел разумным отступить и на Троицу обосновался в Сенте, превратив городской собор в оружейный склад. Под его началом состоял сильный отряд рыцарей, но тягаться в открытом бою с отцом было невозможно: тот располагал несравнимо большими ресурсами. В конце мая 1174 года Генри II стремительным маршем подошел к Сенту, в то время как Ричард полагал, что тот все еще продолжает праздновать Троицу в Пуатье.

Король штурмом взял городские ворота, вынудив сына покинуть город и с горсткой соратников бежать вниз по течению Шаранты. Беглецы нашли пристанище в мощном замке Тайбур, принадлежавшем Жоффруа де Ранкону. Значительная часть отряда Ричарда оказалась запертой в соборе Сента, где несколько дней отбивалась от превосходящих сил короля. В конце концов осажденным пришлось сдаться, и Ричард, таким образом, лишился 60 рыцарей и 400 лучников.

С одной стороны, графу де Пуатье не повезло – маневр отца был настолько стремительным, что не оставлял никакой возможности подготовиться к отражению наступления. Но была и другая сторона, более благоприятная для Ричарда: поскольку Генри II делал ставку на скорость и неожиданность, он не взял с собой осадные машины. Граф де Пуатье затворился в Тайбуре, за высокими стенами которого находился в полной безопасности. Штурмовать эту крепость король даже не пытался.

Ричарду приходилось всячески избегать прямых столкновений в открытом поле с многочисленным войском противника, поэтому значимыми успехами в борьбе с отцом он похвастаться не мог. Сидя взаперти и довольствуясь лишь кратковременными вылазками, добиться победы невозможно. Тем не менее 16-летний граф де Пуатье с исключительным мужеством и отменной стойкостью продолжал оказывать упорное сопротивление королю, не помышляя о сдаче.

* * *

Между тем сколоченная королем Франции коалиция начала понемногу разваливаться. Свою ударную мощь она потеряла, когда самый деятельный и опасный ее участник Уильям I Лев король Шотландии попал в плен. В битве при Аннике 13 июля 1174 года во главе горстки воинов он лихо атаковал англичан с криком: «Сейчас мы посмотрим, у кого из нас лучшие рыцари!» Безрассудный порыв окончился ожидаемо – его сбили с коня и в цепях доставили в Ньюкасл.

Трезвый политик, Луи VII рассудил, что ситуация меняется не в его пользу, и отправил к Генри II послов с предложением мира. Король Англии был не против, но дожать соперника до признания полного поражения ему никак не удавалось – переговоры осложняло продолжающееся сопротивление Ричарда, которое вынуждало держать в Аквитании значительные силы. В результате королям удалось подписать 8 сентября только лишь соглашение о перемирии до Михайлова дня⁶⁶. Строптивый граф де Пуатье был из него полностью исключен.

Узнав о том, что Луи VII, а также братья Анри и Жоффруа примирились с Генри II, Ричард понял, что его предательски бросили сражаться против отца в одиночестве. Поначалу он пришел в ярость, но гнев затуманил ему голову ненадолго. Дело мятежников было проиграно, и граф де Пуатье 23 сентября лично предстал перед своим отцом.

И он пришел, плача, и склонился лицом до земли к ногам отца своего короля, прося у него прощения. Однако король, движимый отеческим состраданием, принял его поцелуем любви и мира, и таким образом король закончил свою войну в Пуату⁶⁷.

Конечно, принимать за чистую монету слова о «плаче» Ричарда не стоит. Это всего лишь образ, призванный подчеркнуть унижение графа де Пуатье, не сумевшего выйти победителем из конфликта и вынужденного идти на поклон из-за предательства союзников. Несмотря на явное желание хрониста продемонстрировать глубину раскаяния Ричарда и благосклонное к нему расположение Генри II, доброго согласия между отцом и сыном не установилось, хотя на время семейная распря утихла.

На Михайлов день пришел конец временному перемирию, и переговоры возобновилась в Монлуи – городке на Луаре, лежащем между Туром и Амбуазом. Ричард, как и его братья, вынужден был согласиться теперь на гораздо меньшее, чем ему предлагалось прошедшей осенью, до начала военных действий. Он все-таки получил половину доходов Аквитании, но под его контролем остались только два замка. Мирный договор был подписан всеми сторонами 30 сентября, и Генри II вновь стал единовластным хозяином всех своих земель.

Для всего разнородного населения Анжуйской империи договор в Монлуи означал по большому счету лишь возврат к довоенному status quo. Лояльным королю сеньорам, потерявшим земли и замки, имущество было возвращено. Большинство пленников Генри II освободил без выкупа. Однако все укрепления, воздвигнутые мятежниками за время с начала конфликта, подлежали сносу. Городу Ла-Рошель, продемонстрировавшему свою преданность, было предоставлено право самоуправления и разрешено избирать мэра – щедрая награда. Горожане получали возможность доверить управление выходцу их местных, а не довольствоваться назначенным королевским наместником, которому городские проблемы, как правило, незнакомы и неинтересны.

Не распространилась королевская милость лишь на вдохновительницу мятежа. Алиеноре предстояло томиться в заключении столько, сколько пожелает ее муж. Это была откровенная месть, поскольку в качестве заложницы удерживать королеву не имело смысла. Она не могла обеспечить сколь-либо серьезных гарантий верности сыновей, и даже юного графа де Пуатье, которого арест матери больше оскорбил, чем заставил бояться.

Генри II не отказался бы, чтобы компанию Алиеноре в узилище составил и второй инспиратор заговора – Луи VII. Но это было выше возможностей короля Англии, к его великому сожалению.

* * *

Рождество 1174 года Генри II праздновал вместе с сыновьями в Аржентане. Упорное сопротивление, оказанное Ричардом в Аквитании, отца против него, как ни странно, не настроило. Напротив, Генри стал испытывать к своему второму сыну уважение и поверил в его способности военачальника. В январе 1175 года король отправил его в Аквитанию и наделил полномочиями куда более широкими, чем предусматривалось договором в Монлуи.

Граф де Пуатье получил указание привести в надлежащий вид ключевые замки Аквитании, а конкретно – вернуть им то состояние, в котором они находились за 15 дней до начала мятежа. Прочие укрепления следовало сравнять с землей. Для того чтобы Ричард мог успешно выполнить королевский приказ, Генри II предоставил ему полный контроль над вооруженными силами герцогства и дал право использовать в своих целях доходы местных властей.

Перед Ричардом стояла двуединая задача – умиротворение Аквитании и наказание тех мятежников, которые не исполнили свой вассальный долг и не примирились с королем даже после того, как это сделал их сеньор. Одно дело – сражаться во главе аквитанской знати за сохранение материнского наследства против Генри II, желавшего его разрушить, полностью подчинить себе Аквитанию и превратить ее во второразрядное владение Анжуйской империи. Совсем другое дело – поощрять сепаратизм местных сеньоров, видевших в мечтах свои владения независимыми от кого бы то ни было. Противопоставляя себя всем – и Генри II, и собственному правителю, – тем самым они подвергали серьезной опасности целостность герцогства.

Несмотря на свою молодость, Ричард в сложнейшей ситуации проявил себя мудрым правителем, что с охотой подтверждали его современники.

…Будучи в юном возрасте, он с великим мужеством правил страной, досель неукрощенной, и усмирил ее. Он не только все волнения успокоил и без потрясений привел к миру, но также давно отсеченные и рассеянные области восстановил, решительно в прежнее единое состояние вернул. Наведя порядок в беспорядке, вернув в рамки закона беззаконное, приведя в замешательство сильных и сгладив все, что там было грубого, он восстановил старинные границы и законы Аквитании. Ибо он, жадно ловя удачу и устремляясь вперед, не терял времени и всегда добивался успеха. Подобно второму Цезарю, он считал

«Что ничего не свершил, если дело еще остается»⁶⁸.

Неистовствуя в боях с оружием в руках, он был счастлив только тогда, когда его путь был отмечен пролитой кровью: ни крутые склоны гор, ни несокрушимые башни, с защитниками сколь умелыми столь и смелыми, ни их величественные и высоко вздымающиеся стены, ни спрятанные под землей фундаменты мужественному и отважному штурму не могли противостоять. Но поскольку

«Всюду хорошее смежно с худым, а от этого часто

И безупречная вещь может упреки навлечь»⁶⁹.

Ревностно стремящийся к миру и законности, чтобы в первую очередь подавить дерзость необузданной нации и обеспечить безопасность невинных меж виноватых, он принужден был в своей яростной суровости поступаться законностью. Это должно было принести ему заслуженные хвалы от достойных; но недоброжелатели в общественных местах стали клеймить это как обычную жестокость⁷⁰.

Замки мятежников в Аквитании были успешно разрушены отрядами Ричарда. Во главе сильной армии он осадил Кастийон-сюр-Ажен – мощную крепость, возведенную на самой вершине холма. Она была укреплена как строителями, так и самой природой – отвесные неприступные склоны не позволяли приблизиться к стенам. Владелец замка Арнольд де Бовиль затворился внутри и не желал сдаваться.

Меньше двух месяцев понадобилось Ричарду, чтобы заставить Бовиля кардинально изменить взгляды на ситуацию. Умело задействовав осадные орудия, накануне праздника Святого Иоанна Крестителя⁷¹ он взял крепость, захватив в плен и сеньора, и 30 его рыцарей. Ричард гордился этой своей первой крупной победой. Гордился сыном и Генри II, хотя по-прежнему считал его, как всех прочих, марионеткой, а себя – умелым кукловодом.

Героического юношу заметили в среде европейской знати, где воинская доблесть ценилась чрезвычайно высоко. Красивый юноша притягивал взоры прекрасных дам.

Он был высок ростом, строен. Его мягкие вьющиеся волосы имели цвет между рыжим и огненно-золотым. Его члены были прямыми и гибкими, его руки – длинными, как нельзя лучше приспособленными для орудования мечом и для нанесения им ударов. Его длинные ноги гармонировали с остальными частями тела. Его вид был властным, что превосходно сочеталось с его манерами и обликом⁷².

Ричард не отказывал себе в удовольствии близкого знакомства с женщинами. Где-то в это время от неизвестной дамы у него родился внебрачный сын, который спустя годы стал известен как Филипп де Фоконбридж сеньор де Коньяк.

* * *

К весне 1176 года внутренние враги сумели объединиться против Ричарда. Во главе нового мятежа встали сыновья Гийома VI Тайфера графа д’Ангулем – Вульгрин и Гийом, а также их сводный брат Адемар Бозон виконт де Лимож. В коалицию вошли также Эскива сеньор де Шабанэ и Реймон II виконт де Тюренн, сестра которого была замужем за графом д’Ангулем. Это восстание отнюдь не являлось простым продолжением инспирированного Алиенорой и Луи VII мятежа 1173–1974 годов. Состав участников был совершенно другой, если не считать неугомонных сыновей графа д’Ангулем. Против Генри II выступали в основном северные территории герцогства – Пуату и Сентонж. А сейчас эпицентр борьбы переместился на юг и восток – в Ангумуа и Лимузен. Да и цели ее изменились – если раньше главной идеей было отстаивание политической автономии герцогства, то теперь на первый план вышел сугубо местный, внутренний сепаратизм.

Помимо политических мотивов двигателем новой смуты стали также личные амбиции виконта де Лимож, который счел себя несправедливо обиженным, причем даже не в беспокойной Аквитании, а в тихом английском графстве Саррей. Летом 1175 года в городке Чертси скончался Реджиналд де Данстенвилл граф Корнуоллский, внебрачный сын короля Генри I Болингброка. Он не оставил наследников мужского пола, но лишь четырех дочерей. Адемар Бозон виконт де Лимож был женат на младшей из них, Саре, и не без оснований надеялся на получение некоторой доли от богатейшего имущества покойного графа. Однако Генри II решил иначе и взял под свою руку как само графство Корнуоллское, так и все маноры Реджиналда в Англии, Уэльсе и Нормандии. Затем значительную их часть он передал своему младшему сыну Жану, который с этого момента перестал по факту быть Безземельным, хотя от своего прозвища так и не избавился. Четырем наследницам графа в результате достались жалкие крохи и ровным счетом ничего из Корнуолла, знаменитого на всю Европу своими богатыми оловянными рудниками. Олово использовалось для изготовления посуды, а также входило в состав колокольного сплава, и потребность в этом металле постоянно росла. До фиаско с наследством Адемар Бозон хранил верность Генри II и держался в стороне от восстаний 1168 и 1173–1174 годов. Однако теперь, терзаемый горькой обидой на Старого Короля, он примкнул к мятежникам и до самой смерти оставался в оппозиции как к главе Анжуйской империи, так и к своим непосредственным сеньорам – герцогам Аквитанским.

В противостоянии с южанами Ричард смог заручиться поддержкой сеньоров Пуату, для которых распад герцогства был совершенно неприемлем. Но, трезво оценив свои силы, он понял, что не сможет справиться со смутьянами. Граф де Пуатье вынужден был отправиться за помощью в Англию – как Старый, так и Молодой Король уже год как находились там. Прибыв в Лондон 7 апреля 1176 года, он немедленно отправился к отцу. Генри II охотно откликнулся на его просьбу, поскольку сам недолюбливал вечно бунтовавших аквитанцев. Он снабдил сына достаточным количеством финансов, чтобы тот смог заплатить наемникам и усмирить непокорных.

Пока Ричард ездил в Англии, мятежники привели свои замки в состояние боевой готовности, а Вульгрин Ангулемский во главе отрядов брабансонов принялся методически опустошать Пуату. «Песнь лотарингцев», одна из старейших chanson de geste, подробно описывает подобного рода «походы», которые можно было бы назвать скорее грабительскими рейдами.

Они выступают. Впереди идут разведчики и поджигатели. За ними следуют фуражиры, которые должны собрать добычу и погрузить ее в большой обоз. Всё вокруг в смятении. Крестьяне, только что вышедшие на поля, с громкими криками бегут назад. Пастухи собирают свои стада и гонят в соседние леса в надежде их спасти. Поджигатели поджигают деревни, а фуражиры осматривают и грабят их. Обезумевших жителей либо сжигают, либо уводят со связанными руками для выкупа. Колокола повсюду бьют тревогу; страх распространяется все шире и становится всеобщим. Куда ни глянь – всюду сверкающие на солнце шлемы, развевающиеся на ветру пенноны, всадники на равнине. Деньги изъяты, крупный и мелкий скот, ослы захвачены. Дым расползается, пламя рвется вверх. Крестьяне и пастухи разбегаются во все стороны… В городах, в городках и на фермах уже не крутятся ветряные мельницы, не дымят трубы, не кукарекают петухи, не лают собаки. Дома зарастают травой, трава пробивается на мощеных церковных дворах, ибо священники бросили службу Господу, и сломанные распятия лежат на земле. Путник может идти шесть дней и не встретить никого, кто бы дал ему кусок хлеба или глоток вина. Люди больше не ведут дела с соседями; колючий кустарник растет там, где когда-то стояли деревни⁷³.

Брабансоны шли по Пуату, практически не встречая сопротивления. Грабителей Вульгрина сдерживали только отряды, нанятые Жаном Красивые Руки епископом Пуатевинским, и наемники под командованием Теобальда III Шабо сеньора де Вувен.

* * *

По возвращении в Аквитанию Ричард собрал достаточное количество войск, чтобы бороться с мятежниками. В конце мая 1176 года он разгромил их армию в битве у Барбезьё. Не обращая до поры до времени внимания на хорошо укрепленные замки Вульгрина, граф де Пуатье повернул свои отряды против Адемара Бозона. Он вступил в Лимузен и захватил замок Экс, открыв тем самым проход в самое сердце Лимузена по долине реки Вьенны.

Лимож привлек к себе внимание Ричарда, как минимум, по двум причинам. Во-первых, его взятие стало бы серьезным ударом по самолюбию и авторитету Адемара, одного из главных смутьянов. Во-вторых, город представлял собой достаточно легкую добычу, поскольку его постоянно терзали внутренние раздоры. Подобно многим другим средневековым городам, Лимож образовался и рос вокруг двух центров.

Старый город, или цитадель, раскинулся вокруг бенедиктинского аббатства Святого Марциала и виконтского замка. Его составляли наиболее населенные кварталы Лиможа. Здесь же находились и мастерские по производству знаменитых лиможских эмалей. Внутри Старого города не утихали склоки между аббатом, виконтом и богатыми горожанами. Однако по первому сигналу они забывали свои дрязги и объединялись против епископа, который властвовал над Новым городом, выросшим вокруг собора Святого Стефана и епископского дворца.

В июне 1176 года Ричард осадил Лимож. Город сопротивлялся всего несколько дней, а затем предпочел капитулировать. К концу месяца Ричард вернулся в Пуатье, куда прибыл его старший брат Анри в самом дурном расположении духа. Он намеревался совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела, но отец небезосновательно заподозрил, что Молодым Королем двигало единственное желание – вырваться из-под пристального отцовского надзора. Поэтому Генри II запретил Анри надевать одежды пилигрима, а вместо этого приказал отправиться в Аквитанию и помочь Ричарду подавить восстание.

Отряды братьев вторглись в Ангумуа. Ричард, командовавший объединенным войском, хотел нанести удар по замкам семьи Тайфер. Первым пал Шатонёф, стоявший на главной дороге из Пуатье в Бордо и контролировавший важный мост через реку Шаранту к западу от Ангулема. Его осада заняла две недели, но еще до ее завершения Анри покинул военный лагерь. Он с самого начала не рвался участвовать в кампании, а тут еще ему приходилось играть вторую скрипку после младшего брата. К его вящей досаде, взять командование на себя Молодой Король никак не мог, поскольку до полководческого таланта Ричарда ему было далеко. Он видел для себя единственный выход – покинуть армию. После недолгих раздумий Анри так и поступил.

Ричард не придал никакого значения дезертирству Молодого Короля, от которого и не ожидал серьезной помощи. Граф де Пуатье продолжил кампанию своими силами. После десятидневной осады он захватил Мулинёф, оттуда двинулся на Ангулем, где взаперти за городскими стенами оказались все главные мятежники, до сих пор ускользавшие из его рук: Гийом Тайфер граф д’Ангулем, Вульгрин Ангулемский, Адемар виконт де Лимож, Эблес IV виконт де Вентадур и Эскива сеньор де Шабанэ. Всего шесть дней понадобилось, чтобы их решимость к сопротивлению улетучилась. Готовились они к бескомпромиссной схватке, а предпочли в результате сложить оружие и капитулировать.

Vae Victis! Граф д’Ангулем передал Ричарду контроль над всеми своими главными замками – Бутвилем, Аршьяком, Монтиньяком, Лашезом и Мерпеном. Граф де Пуатье потребовал от мятежников заложников, а самих главарей отправил в Англию, чтобы те просили пощады у его отца. Польщенный таким жестом со стороны сына, Генри II выслушал пленников в Уинчестере 21 сентября, но никаких решений принимать не стал. Он отправил всех их обратно под надзор Ричарда и отложил рассмотрение дела до своего прибытия в Нормандию.

* * *

Восстановлением порядка в Ангулеме и Лимузене дело умиротворения Аквитании не ограничивалось. На самом юге продолжалось самоуправство своевольных сеньоров, давно отвыкших чувствовать тяжесть руки своего сюзерена. Этот регион был тем более важен для Старого Короля, что через него шел постоянный поток паломников, двигавшихся к святыне Сантьяго-де-Компостела. Вернувшись в свои страны, пилигримы могли либо подорвать его авторитет правителя рассказом о бесчинствах, встреченных по дороге, либо прославить как сильного и заботливого властителя. Поэтому король поручил Ричарду принять все меры к тому, чтобы великая дорога на юг от Бордо до Пиренеев была открыта и безопасна на всем своем протяжении равно для всех путешественников – паломников, торговцев и гонцов.

Ричард выполнил возложенную на него задачу быстро и эффективно. Отпраздновав Рождество в Бордо, он нанял достаточное число брабансонов и во главе их отправился в Гасконь. Почему Ричард воспользовался услугами наемников, а не созвал феодальное ополчение? Все очень просто – он предпочитал профессиональных солдат и осадных мастеров, обученных ратному делу и относительно дисциплинированных. Этим они выгодно отличались от вчерашних крестьян и горожан, которые только и думали о том, как бы скорее вернуться к своим мирным делам, пропади он пропадом этот военный поход. Таким образом, граф де Пуатье предвосхитил принципы комплектования армий, получившие широкое распространение в более позднем Средневековье.

Первым делом Ричард осадил Дакс, в котором затворились Пьер II виконт де Дакс и Сантюль III граф де Бигор. Город был взят без особого труда, и брабансоны направились к Байонне, где стоял отряд Арно Бертрана виконт де Лабур. Этот порт был важным торговым центром, а также в нем находилась военная база с судоверфью. Байонна также не могла устоять перед войском Ричарда. После ее падения граф де Пуатье двинулся прямо в Сиз, расположенный у подножия Пиренеев и носивший красноречивое прозвище «ворота Испании». 9 января 1177 года Ричард захватил и разрушил замок Сен-Пьер, потратив на это всего один день.

Молниеносная кампания, с блеском проведенная молодым полководцем, произвела желаемый эффект на местных сеньоров. Напуганные решительными действиями графа де Пуатье, лидеры баскской и наваррской общин смирились перед его властью и поклялись хранить мир. Они обязались не мешать паломникам, проходящим через города Сорд и Леперон, держать свой путь к святым местам.

Ричард вернулся в Пуатье и 2 февраля отправил гонцов к отцу с докладом о своих успехах. Он сообщил, что усмирил всю Аквитанию и Гасконь до самых южных границ Анжуйской империи. Затем Ричард распустил своих брабансонов. Освобожденные от службы наемники разбрелись по Аквитании и занялись привычным делом – грабежами. Особенной жестокостью отличилась банда Гийома Ле Клера – лишенного сана священника, сменившего рясу на кольчугу и заработавшего во многих сражениях репутацию опытного и отважного командира. Он со своим отрядом в течение нескольких месяцев сеял хаос в Лимузене.

Ричард не слишком торопился призывать к порядку своих бывших наемников. По всей вероятности, граф де Пуатье с определенным удовлетворением следил за тем, как жестоко страдают изменники лимузенцы от грабительских набегов. В конце концов жители виконтства в конце концов не выдержали. Вдохновленные страстной проповедью Исамбера, аббата монастыря Святого Марциала, знатные сеньоры, арендаторы и горожане сами собрали ополчение для борьбы с наемниками. Неся впереди своих рядов крест, доставленный из Иерусалима, «армия мира» 21 апреля встретилась с брабансонами в Мальморе и уничтожила их в кровавом бою.

Череда кризисов в собственно Аквитании была купирована, однако на периферии герцогства смута продолжалась. Не без помощи Луи VII недовольство вспыхнуло в Берри – земле, граничившей с владениями Ричарда на северо-востоке. Власть герцогов Аквитанских здесь, как и в соседней Оверни, была весьма слабой, на этих землях не было ни герцогских владений, ни замков. В состав Анжуйской империи Берри входило на очень шатких основаниях – благодаря лишь признанию местными сеньорами вассальной зависимости от Аквитании. Но с немалым основанием на эти земли претендовал и король Франции.

В конце 1176 года умер богатейший землевладелец этой области Рауль де Деол сеньор де Шатору, оставивший после себя только трехлетнюю дочь Дениз. Генри II немедленно потребовал опеки над ней на правах сеньора. Однако родственники богатой наследницы отказались передавать ее анжуйцу, предпочтя союз с Францией. Они были готовы оказать решительное сопротивление попытками силой решить вопрос с опекунством и начали стягивать войска в свои замки.

Генри II был по горло занят делами в Англии: он занимался реформированием судебной системы. Не желая бросать на полпути свои планы, король приказал старшему сыну Анри силой принудить беррийцев к повиновению, набрав армию в Нормандии и Анжу. То, что проведение кампании было поручено не Ричарду, предопределило ее провал. Следуя отцовскому повелению, Молодой Король осадил Шатору, который тотчас ему сдался. Но после этого случайного успеха боевые действия практически остановились.

Анри не оправдал возложенных на него надежд. Всех вводило в заблуждение то, что он казался идеалом рыцаря – был щедрым, обходительным, обожал турниры, легко завоевывал доверие и любовь окружающих. Но когда дело доходило до настоящей войны, Анри терялся и пасовал. Он не умел концентрироваться на достижении одной цели и способен был видеть только сиюминутные выгоды. Другими словами, стратегия не была его коньком. Кроме того, Молодой Король потакал своим прихотям, верил слухам, даже самым неправдоподобным – а это мешало принимать верные тактические решения.

* * *

Нерешительность Анри позволила вмешаться в коллизию королю Франции, который считал сюзереном Берри себя. Он счел нерациональным провоцировать вооруженный конфликт и решил попытать счастья на дипломатическом поприще. Со своей стороны Генри II также был заинтересован в переговорах, поскольку хотел воспользоваться случаем и разрешить заодно старые наболевшие проблемы. В июне 1177 года он отправил послов в Париж.

Главную тему переговоров король Англии ловко увязал с приданым Ричарда, о котором в первоначальном брачном соглашении не было ни слова. Теперь Генри II потребовал согласия короля Франции на то, чтобы Бурж – столица Берри – был официально передан его сыну в качестве приданого за Аделью, что сняло бы все вопросы по вассальной зависимости провинции.

Вторым предметом обсуждения стала крайне запутанная проблема Вексана, которая уже больше двадцати лет являлась чуть ли не главным раздражителем в анжуйско-французских отношениях. Давным-давно эта область, расположенная между Парижем и Руаном, была разделена на две части по реке Эпт. На восточном берегу реки находился Французский Вексан, на западном – Нормандский Вексан. После присоединения Нормандии к своим владениям Жоффруа V Красивый уступил нормандскую часть Вексана королю Луи VII в качестве платы за признание не совсем законно приобретенного герцогского титула.

Но как очень быстро выяснилось, уступка стратегически важной области была крайне опрометчивым шагом. Французы не теряли времени даром и возвели на перешедшей к ним территории мощные укрепления. Дорога на Париж была надежно защищена, зато Руан оказался совершенно беззащитным перед возможным нападением с юга. Генри II счел подобное положение вещей абсолютно неприемлемым. Он понимал, что для обороны герцогства и его столицы необходимо заполучить расположенные в Нормандском Вексане замки – Жизор, Нофль, Дангу и другие.

Генри II поставил себе целью вернуть утраченные земли, и Луи VII не в состоянии был противостоять агрессивно настроенному анжуйцу. В августе 1158 года он согласился отдать спорные владения как приданое за своей дочерью Маргаритой, обрученной с Анри, старшим сыном короля Англии. Таким образом, Нормандский Вексан вроде бы снова вошел в состав Анжуйской империи, как бы это ни было тяжко и обидно для Франции.

Что касается требования анжуйских послов назначить Бурж приданым Адели, то тут Луи VII уперся и наотрез отказался его выполнять. Король Франции возмущенно парировал, что брачное соглашение уже нарушено королем Англии, который слишком долго удерживает Адель под своей опекой и не делает при этом никаких реальных шагов к свадьбе. В этом француза поддержал папский легат Пьетро ди Павия, заявивший во всеуслышание, что папа Александр III дал ему указание наложить интердикт⁷⁴ на все владения Генри II по обеим сторонам Ла-Манша, если брак Ричарда и Адели не будет заключен в ближайшее время.

Там, где потерпели неудачу послы, пришлось действовать самим королям. Они встретились 21 сентября в Нонанкуре и при посредничестве папского легата подписали соглашение, в общем и целом не решившее окончательно подвисшую проблему. Вопросы, связанные с Шатору, Буржем и другими землями в Берри, были переданы на рассмотрение коллегии арбитров, но Ричард при этом должен был все-таки жениться на Адели.

Участвовавший в переговорах Ричард не пришел в восторг от их результатов, поскольку не испытывал ровным счетом никаких чувств к своей нареченной и не особо стремился к свадьбе. Но тут он ничего поделать не мог, так как браки между членами правящих династий заключались, как правило, не по любви, а ради достижения политических целей. Однако здесь, в Нонанкуре, граф де Пуатье услышал проповедь папского легата об опасностях, с которыми сталкиваются христианские королевства в Святой земле, и впервые в его ушах прозвучало грозное имя – Салах ад-Дин⁷⁵.

Душой Ричарда овладела идея крестового похода. Луи VII и Генри II выразили твердое намерение отправиться в Палестину, потому заключили взаимный пакт о ненападении и временном замораживании всех спорных вопросов. Ричард надеялся, что ему будет благоприятствовать удача, и он также отправится в поход за море.

* * *

После заключения Нонанкурского договора пришло время разобраться, наконец, с семейством Деол, по возможности не затрагивая спорных замков, а также свершить королевский суд над Гийомом и Вульгрином Ангулемскими, Адемаром виконтом де Лимож и прочими мятежниками. Ричард пошел прямиком в Лимузен, а его отец собрал феодальное ополчение и двинулся на место встречи кружным путем через Берри, где его сын Анри окончательно завяз, не имея сил справиться с поставленной перед ним задачей. Старый Король молниеносно захватил Дениз де Деол и отослал ее в Шинон, а затем направился к ожидавшему его сыну.

Около месяца граф де Пуатье вместе с главой Анжуйской империи провели в Лимузене, разбираясь с мятежниками. Кара, которой подверглись повстанцы, была суровой. Ричард захватил главную цитадель виконта де Лимож в Новом городе в наказание за поддержку, оказанную графу д’Ангулему. Сам граф лишился части своих владений, причем надолго. Даже в 1199 году его сын Эмар безуспешно пытался вернуть конфискованные земли. Вульгрина анжуйцы принудили жениться на Элизабет, дочери Юга II сеньора д’Амбуаз. Брак с семьей из Турени нарушал освященную веками традицию д’Ангулемов, предпочитавших союзы с сеньорами Перигора, Лимузена, Ла-Марша или Сентонжа. Зато он был очень выгоден Генри II, так как д’Амбуаз входил в число самых доверенных его людей.

В довершение всего отряды Ричарда и его отца прибегли к тактике устрашения лимузенцев, чтобы исключить в будущем столь масштабные мятежи. Вероятно, именно про октябрь 1177 года писал английский хронист и придворный Уолтер Мап.

Король привел свою армию и приказал разорить всю страну. Одни из милосердия щадили бедных; другие, получавшие удовольствие от такой несправедливости, делали все своей добычей, говоря: «Не грабежи, не насилие в наших деяниях, но мир и повиновение. Земля принадлежит нашему владыке королю, а мы – его орудия. Наша награда такова: недостойны те, кто несправедливо поносит короля, но достойны мы, в поте лица исполняющие его приказы»⁷⁶.

В конце декабря Ричард с Генри II отправились в Анже, чтобы вместе отпраздновать Рождество. Там граф де Пуатье узнал, что стараниями отца Анжуйская империя опять расширила свои границы, включив в свой состав Ла-Марш – огромное феодальное владение, сеньоры которого всегда стремились держаться максимально независимо от герцогов Аквитанских и периодически участвовали в мятежах против них.

Но недавно Одбер IV граф де Ла-Марш решил покинуть свою родную землю. Его семейная жизнь обернулась катастрофой. Он подозревал, что у жены есть любовник, и на Пасху в порыве гнева убил человека, на которого пали его подозрения, а жену отослал от себя прочь. Через некоторое время скончался единственный сын Одбера, и граф де Ла-Марш воспринял эту трагедию как знак свыше, показывающий, что его руки – в крови невинного. В состоянии депрессии он решил распродать все свое имущество и отправиться в Святую землю.

Для Генри II это стало уникальной возможностью, которую нельзя было упускать. Выплатив наличными 15 тысяч анжуйских ливров (что эквивалентно 6 тысячам марок) и отдав сорок вьючных животных, Генри II приобрел весь Ла-Марш и принял оммаж от сеньоров, чьи лены находились в графстве. Поскольку оно оценивалось как минимум в 20 тысяч марок, сделка оказалась исключительно выгодной для главы Анжуйской империи и стала одним из величайших триумфов правления Генри II.

По завершении рождественских праздников Ричарду пришлось снова вернуться к суровым военным будням и политическим интригам. Неспокойная Аквитания не давала ему расслабиться надолго. В очередной раз осложнились отношения с лиможцами, бунтарского духа которых не ослабили карательные рейды. В феврале 1178 года каноники собора Святого Стефана тайно избрали епископом Лиможским Себрана Шабо, кандидатура которого заведомо была неприемлема ни для Ричарда, ни для его отца, о чем священнослужители прекрасно знали. Когда тайное стало явным, граф де Пуатье приказал изгнать каноников из города и закрыть собор, который не функционировал потом в течение 21 месяца.

Летом 1178 года Ричард повел армию в Дакс, где опять поднял мятеж его старый противник Сантюль III граф де Бигор. Однако военная сила на этот раз не понадобилась: горожане схватили смутьяна и заточили его в тюрьму до прибытия аквитанских войск. Но на этом дело не завершилось. В Дакс спешно прибыл Альфонсо II король Арагона, который обратился к Ричарду с просьбой отпустить пленника на свободу. При этом он готов был гарантировать полную лояльность своего подопечного и поручиться, что тот впредь не предпримет ничего помимо воли графа де Пуатье.

На самом деле интрига была гораздо глубже и сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Интересы Альфонсо II отнюдь не ограничивались заботой о судьбе Сантюля. Он правил королевством Арагонским и графством Барселонским и благодаря своему влиянию на окрестные земли не без оснований претендовал на звание «императора Пиренеев». Каковы были его интересы в Беарне? После того как Мари виконтесса де Беарн ушла в монастырь, вместо нее формально стал править ее несовершеннолетний сын Гастон. Однако фактически всеми делами от его имени заправлял регент, назначенный Альфонсо II.

В 1175 году король Арагона также принял оммаж от Сантюля графа де Бигор – пусть не за весь лен целиком, а только за переданный тому во владение стратегически важный Валь-д’Аран. В 1177 году Альфонсо II захватил Руссильон, а в марте 1178 года возобновил агрессивный союз с Кастилией, направленный против небольшого королевства Наварры.

Мог ли Ричард поручиться, что аппетиты союзников не разгорятся и они не обратят свои взгляды к территориям, лежащим севернее Пиренеев и входящим в сферу его влияния? Альфонсо II был грозным соседом для Аквитании – не менее чем для Наварры или Тулузы. Нет никаких сомнений в том, что Ричард вел свою армию на Дакс не столько для наказания непокорного вассала, сколько для того, чтобы остановить дальнейшую экспансию Арагона на север.

Ричард согласился дать волю Сантюлю под гарантии короля Арагона. Граф де Пуатье проявил себя неплохим дипломатом, ему удалось найти общий язык с амбициозным Альфонсо II, не поступившись собственными интересами, и долгие годы они оставались добрыми друзьями и союзниками.

* * *

Рождество 1178 года Ричард встречал в Сенте. Место это он выбрал не случайно – в соседнем Ангумуа опять зрел мятеж. Гийом VI граф д’Ангулем, собираясь в паломничество в Иерусалим, оставил фактическим главой семьи своего старшего сына Вульгрина. Ричард вызвал его к своему двору для принесения оммажа, однако Вульгрин наотрез отказался приезжать. Демонстративным неповиновением он желал показать, что не собирается признавать правомерность недавних конфискаций, от которых сильно пострадали его владения. Поскольку в одиночку ему невозможно было противостоять графу де Пуатье, он вступил в союз с Жоффруа де Ранконом. Этот богатый и влиятельный сеньор владел обширными поместьями в Пуату и Сентонже и был обязан вассальной верностью графам д’Ангулем за сеньорию Марсийяк. Ранкон не колеблясь принял предложение, поскольку не менее Тайферов был обеспокоен решительными действиями Ричарда по укреплению герцогской власти вдоль долины Шаранты – на восток от Сента через Коньяк до самого Ангулема.

Мощные замки Жоффруа де Ранкона – Тайбур и Понс – контролировали оживленные пути между Бордо, Сентом и Ла-Рошелью. Своей первой целью Ричард избрал Понс, так как опасался с налета атаковать замок Тайбур. Он в малейших подробностях знал, что собой представляет эта неприступная твердыня, так как сам скрывался там от войск отца пятью годами ранее. В начале 1179 года граф де Пуатье во главе большой армии осадил Понс. Однако его усилия поначалу не приносили никаких плодов: Жоффруа де Ранкон ожидал нападения и превосходно подготовил замок к войне.

На пасхальной неделе, начало которой в том году выпало на 1 апреля, Ричарду стало ясно, что он безрезультатно топчется на месте и тем самым подвергает риску свою репутацию успешного полководца. Нужно было менять тактику. Он оставил большую часть своей армии у Понса, а с остальными отрядами двинулся на север. Миновав Коньяк, Ричард обложил Ришмон. Всего три дня спустя замок сдался. Граф де Пуатье приказал сровнять его стены с землей.

В течение следующих трех недель такая же печальная судьба постигла еще четыре вражеских замка: Жансак, Марсийяк, Гурвиль и Анвиль. Одержав эти победы, Ричард не вернулся, как ожидалось, к осаде Понса. Вопреки всему он затеял крайне рискованное и нелегкое предприятие, которое раз и навсегда должно было закрепить за ним славу мастера осадной войны. Ричард решил взять Тайбур.

Замок Тайбур стоял на правом берегу Шаранты, на высоком утесе. Переоценить его стратегическое положение было сложно. Он контролировал единственную дорогу, по которой путники могли пересечь заболоченные окрестности, а также мост через реку. На всем течении Шаранты от Сента до Тонне-Шаранта не было больше ни бродов, ни других мостов. Замок считался неприступным. С трех сторон его защищали отвесные склоны скалы, а с четвертой – три мощные стены с башнями и три глубоких рва, за которыми находился сильный гарнизон. Запасы провизии были рассчитаны на длительное сопротивление. Современники в один голос заявляли, что осада Тайбура – это «отчаяннейшее предприятие, по каковой причине никто из его [Ричарда. – В.У.] предшественников на это не пытался отважиться»⁷⁷.

Осадные машины Ричард установил 1 мая, начав бомбардировку стен. Он приказал сосредоточиться на той единственной стороне, где не пришлось бы карабкаться по скалистым кручам и где ввиду замка располагался небольшой городок. Ричард послал свои войска опустошить окрестные поля, вырубить виноградники, разорить деревни. Гарнизон состоял из местных, которые с ужасом наблюдали за тем, как уничтожается их имущество. Столь же трудно опытным воинам было сидеть в бездействии под непрерывными обстрелами.

В конце концов терпение у осажденных лопнуло, и с изрядной долей самоуверенности они решили совершить вылазку, чтобы разгромить неприятеля, застав его врасплох. 8 мая воины вышли из Тайбура и обрушились на лагерь Ричарда, расположенный соблазнительно близко от замка. Именно этого ждал граф де Пуатье. В стремительной контратаке его войска отбросили противника, который в беспорядке бежал под защиту стен. На плечах отступающих солдаты Ричарда ворвались во двор замка, причем сам он сражался в первых рядах, врубаясь в самую гущу схватки. Гарнизон затворился в цитадели, но и там смог продержаться всего три дня. На Вознесение, 10 мая 1179 года, защитники Тайбура сдались.

Взятие мощного замка повсюду было расценено как настоящий воинский подвиг, ознаменовавший восход новой звезды на военном небосклоне. Падение твердыни ужаснуло мятежников, лишив их мужества и воли к сопротивлению до такой степени, что Жоффруа де Ранкон приказал сдать Понс, который все еще держался.

Ричард приказал снести стены обоих замков. Увидев поражение своего союзника, Вульгрин решил, что порой лучшая доблесть – это благоразумие. Еще до истечения мая он передал графу де Пуатье ключи от столицы Ангулема и открыл перед его войсками ворота замка Монтиньяк, укрепления которого также были затем снесены до основания.

* * *

Деньги Генри II и военные таланты Ричарда смогли предотвратить распад Аквитании из-за сепаратистских настроений и даже временно умиротворить герцогство. Приняв положенный оммаж от сникших мятежников, граф де Пуатье отбыл в Англию, где его ожидал триумфальный прием, подготовленный отцом. Ричард превзошел самые смелые ожидания короля, и тот был рад оказать сыну величайшие почести.

Он был справедливо любим своим отцом за честность больше всех его братьев; и среди братьев, старших по рождению, народ предпочитал его правление. Не было от нас сокрыто, что, став герцогом Аквитанским, он жестоких властителей провинции, не укрощенных дедами и прадедами его, с большой доблестью быстро сокрушил; что его боялись и сам король Франции, и все правители земель, лежавших вокруг его границ⁷⁸.

Вскоре после Михайлова дня Ричард вернулся в Аквитанию, но уже в качестве полновластного правителя, безоговорочно признанного отцом в качестве графа де Пуатье. Впрочем, сам Ричард считал своим не графский, а герцогский титул. Более того – по его мнению, титул принадлежал ему по праву, полученному от матери, и никоим образом не зависел от отцовского признания или непризнания.

Ричард вел себя как истинный принц, его власть была признана аквитанской знатью и духовенством. Даже выступали местные сеньоры против него не как королевского наместника, а как против истинного носителя герцогской власти в той ее форме, которая им наиболее претила, ибо представляла собой непреодолимую преграду для их стремления к независимости.

Полководческий талант Ричарда давал ему весомые преимущества перед любым противником. Но после ряда одержанных на поле боя побед он не злоупотреблял военной силой, а предпочитал там, где это было возможно, решать вопросы дипломатическим путем. В апреле 1180 года Ричард примирился с Себраном Шабо епископом Лиможским и позволил ему вернуться на кафедру. На Рождество того же года из паломничества в Иерусалим вернулся Адемар Бозон виконт де Лимож, растеряв по дороге всех своих спутников: Гийом VI граф д’Ангулем умер в Мессине, а Одбер де Ла-Марш – в Константинополе. С Адемаром, как и с епископом, Ричард также решил не продолжать конфликт, но в данном случае это было с его стороны ошибкой, так как виконт не оценил проявленного к нему снисхождения.

Два года Аквитания наслаждалась мирной жизнью, пусть внутреннее согласие в герцогстве было робким и весьма хрупким. В немалой степени его поддержанию способствовало то, что короля Франции разбил паралич и он не мог столь же активно, как ранее, провоцировать и поддерживать мятежи. Правда, к тому времени Луи VII добился исполнения по крайней мере одного из своих заветных желаний – он обзавелся наконец наследником Филиппом, получившим прозвище Богоданный. Для этого королю понадобилось вступить в третий брак, ибо в первых двух у него рождались только девочки. В августе 1165 года Адель Шампанская, дочь Тибо II Великого графа де Блуа и де Шампань родила ему сына.

Луи II скончался 18 сентября 1180 года. Казалось, что у 15-летнего Филиппа, унаследовавшего трон Франции, нет никаких причин, чтобы продолжать вендетту отца, подогревавшуюся в значительной степени личной неприязнью. По крайней мере так считали и Генри II, и Ричард. Чтобы укрепить добрососедские отношения с новым королем Франции, осенью 1181 года Ричард отправился на помощь своим братьям, которые безуспешно вели кампанию против Этьена I де Блуа-Шампань графа де Сансер. Эта война была совершенно не нужна анжуйцам, ее цель заключалась исключительно в дружеском содействии Филиппу II, для которого избавление от доминирующего влияния Шампанского дома являлось насущной необходимостью.

Против Ричарда граф де Сансер устоять не мог и вынужден был заключить мир на выгодных для Франции условиях. Казалось бы, Филипп должен был испытывать к своим союзникам по меньшей мере благодарность, что могло положить конец традиционной вражде между повелителями Анжуйской империи и королями Франции. Однако Филипп думал совершенно иначе. Несмотря на юный возраст, он мечтал только о возрождении величия Франции.

Я лелею в мыслях надежду, что Господь когда-нибудь мне или другому королю Франции соизволит оказать такую милость, чтобы королевство Французское в прежнем своем состоянии – высоком и величественном, в каковом когда-то оно во времена Карла⁷⁹ пребывало, – восстановиться смогло⁸⁰.

И на этом пути Филипп резонно считал одной из главных своих задач последовательную борьбу с мощью анжуйцев. Впрочем, имея большую склонность к интригам, до времени он с готовностью пользовался поддержкой тех, кого считал врагами.

* * *

Мирное существование как будто претило аквитанским сеньорам. Им достаточно было малейшего предлога, чтобы ввергнуть страну в водоворот мятежей и внутренних раздоров. Очередной такой повод нашелся 29 июня 1181 года – и опять им стали споры за наследство. Вульгрин III граф д’Ангулем скончался, не оставив других детей, кроме годовалой дочки Матильды. Ричард был убежден, что именно она должна унаследовать графство Ангулем, а сам он – стать ее опекуном по праву сеньора.

Однако согласно местным обычаям, распространенным в Юго-Западной Франции, претензии на графство немедленно заявили братья Вульгрина – Гийом и Эмар. На их сторону встал Филипп II, который, невзирая на показную дружбу с Генри II, принял оммаж от Гийома. Защищая права своей подопечной, Ричард приказал изгнать Гийома и Эмара из Ангулема. Они бежали к своему сводному брату Адемару виконту де Лимож, который самонадеянно решился попрать условия великодушно дарованного ему мира.

Вскоре к мятежникам присоединились Эли VI Талейран граф де Перигор, Эблес IV виконт де Вентадур, Аршамбо V виконт де Комборн, Реймон II де Тюренн, Пьер виконт де Кастийон и его брат Оливье де Шале. Могущественных сеньоров, лелеющих мечты о собственной независимости, до крайности возмущало то пренебрежение, с которым Ричард относился к их древним обычаям. Граф де Пуатье представлял для каждого из них прямую угрозу, которая ходила совсем рядом.

Перед их глазами неотступно стоял пример Везиана II виконта де Ломань. Вступая в права наследства, он отказался принести Ричарду оммаж. В ответ граф де Пуатье захватил Лектур, главный город виконтства. В середине августа непокорный гасконец, обложенный неприятельскими войсками со всех сторон, вынужден был явиться к своему сеньору с повинной и все-таки принести клятву верности. То, что он получил прощение и даже был посвящен Ричардом в рыцари, для аквитанских магнатов служило лишь дополнительным раздражителем, ибо являлось покушением на их свободу.

Смута распространялась все шире, в нее втягивались уже не только великие сеньоры, но и более мелкие владетели, причем каждый по своим собственным причинам. На границе Лимузена и Перигора стоял замок Отфор, который принадлежал на равных правах братьям де Борн. Младший, Константен, выдворил из родового гнезда старшего, знаменитого лимузенского трубадура Бертрана. Однако вскоре тот отбил замок и, в свою очередь, изгнал брата. Константен обратился за помощью к Ричарду, а Бертран, естественно, переметнулся к мятежникам, став для них ценным приобретением. Это был не только талантливый поэт, но и неутомимый вояка, который писал о себе так:

 
Всю жизнь я только то и знал,
Что дрался, бился, фехтовал⁸¹.
 

Недаром Данте Алигьери поместил Бертрана де Борна в восьмой круг ада, среди зачинщиков раздора⁸², где тот предстал взору поэта, держа за волосы свою отрубленную голову.

Спускать неповиновение Ричард не собирался ни магнатам, ни трубадурам. Во главе небольшого отряда 11 апреля 1182 года он внезапно атаковал Пюи-Сен-Фрон – замок в Перигё, принадлежавший Эли VI Талейрану графу де Перигор. Поскольку войск у него было немного, то распылять их на гарнизоны Ричард не стал. Вместо того чтобы удерживать замок, он вторгся в Лимузен, разоряя все на своем пути вплоть до самого Коньяка.

В самый разгар карательного похода к Ричарду прискакал гонец и передал королевский приказ – немедленно явиться к отцу. Генри II только что прибыл в Лимузен и остановился в аббатстве Гранмон близ Лиможа. Он прибыл для того, чтобы разобраться в причинах мятежа и определить, кто прав, а кто виноват, для чего вызвал к себе обе стороны. От местных сеньоров Генри II услышал жуткие обвинения в адрес Ричарда.

Они заявили, что никоим образом долее не хотят держать земли от Ричарда, объявляя его злом для всех, даже больше – наихудшим злом для них. Ибо он силой похищал жен, дочерей и родственниц своих свободных подданных и делал их своими наложницами. А после того, как гас пыл его похоти, он передавал их своим рыцарям на блуд. Этими и многими другими несправедливыми деяниями он нанес обиды своему народу⁸³.

Обвинения аквитанских сеньоров были столь очевидно надуманными, необъективными и даже клеветническими, что на Генри II они никакого впечатления не произвели. Гораздо больше его заинтересовал и раздосадовал ущерб, нанесенный мятежом Ричарду и Аквитании. Генри II приказал Молодому Королю немедленно идти на помощь и сам присоединился к Ричарду со своими отрядами.

Отец с сыном заняли главные замки виконта де Лимож и его вассалов – Эксидой, Сент-Ирьекс и Пьер-Бюффьер. Затем они вторично осадили Пюи-Сен-Фрон. Под стены этой крепости 1 июля прибыл и Молодой Король. Объединенные силы анжуйцев были настолько мощными, что Адемар виконт де Лимож и Эли граф де Перигор поспешили договориться о мире. Адемар Бозон в очередной раз пообещал не поддерживать больше своих сводных братьев Тайферов, а в качестве гарантии своего благопристойного поведения был вынужден отдать в заложники двух своих сыновей, в том числе наследника. Эли де Перигор сдал Пюи-Сен-Фрон, и Ричард по своему обыкновению приказал снести стены замка.

* * *

Пока анжуйская семья действовала заодно, никто не смел оспорить ее господство над каждым арпаном огромной территории империи. Только внутренние раздоры могли пошатнуть безраздельную власть Генри II, и они не замедлили проявиться. Никто не предполагал, что смута уже началась, когда старший сын выразил свое недовольство тем, как были распределены семейные владения. Ричард получил Аквитанию по праву матери, Жоффруа – Бретань по праву жены. Формально Анри был коронован английской короной, номинально ему принадлежали Анжу и Нормандия. Однако на деле Молодой Король не имел абсолютно ничего, поскольку всеми перечисленными ленами полновластно распоряжался Генри II.

После смерти отца Анри ожидало огромное наследство, но у него не хватало терпения ждать. Он жаждал власти не когда-то в будущем, а немедленно, прямо сейчас. Осенью 1182 года Анри в очередной раз явился умолять отца передать ему Нормандию, чтобы он мог должным образом обеспечивать своих рыцарей. Но Генри II вновь отказал сыну. Тогда Молодой Король решил своими силами добыть себе владения.

В то время, пока Анри симулировал участие в военных действиях против мятежников под Пюи-Сен-Фроном, он имел возможность оценить, насколько вожди бунтовщиков боятся и ненавидят Ричарда, более-менее успешно насаждавшего в Аквитании мир и порядок. Молодой Король решил отобрать у брата Аквитанию, заручившись поддержкой самых авторитетных смутьянов.

Анри пытался вести себя как истинный, а не номинальный король, ему обязательно надо было выглядеть тем, за кого можно было бы идти в бой. В Лиможе он демонстративно подарил монахам монастыря Святого Марциала плащ, на котором было вышито Henricus Rex. Потерпевшие сокрушительное поражение от войска Ричарда и Генри II мятежники сочли, что им подвернулся удачный шанс на реванш, и согласились признать Анри своим герцогом.

Таким образом, осенью 1182 года в Аквитании вспыхнула очередная междоусобица. Братьев Тайфер поддержала часть ангулемских нобилей во главе с сеньорами де Аршьяк и де Шале. Ободренный бойким началом комплота, Адемар Бозон виконт де Лимож в который уже раз нарушил данное Ричарду слово и отправился вербовать наемников в Гаскони. К мятежникам также должен был присоединиться сам Анри, и предлог для этого нашелся быстро.

На холме, посредине обширной равнины Луданэ граф де Пуатье приказал возвести замок Клерво. Крепость расположилась всего в 10 километрах к западу от Шательро на земле, принадлежность которой была предметом давнего спора между Пуату и Анжу. Воспользовавшись этим обстоятельством, Молодой Король обвинил Ричарда в попытке отобрать у него спорную территорию.

В конце 1182 года Ричард был вызван ко двору отца в Кан. Генри II задумал встретить Рождество с невиданным размахом, чтобы продемонстрировать могущество и сплоченность анжуйской семьи всем врагам, всем недругам и всем прочим недоброжелателям, замышлявшим против него. В Кан прибыли сыновья короля, его дочь Матильда с мужем – величайшим из немецких князей Генрихом Львом из дома Вельфов, бывшим герцогом Саксонским и Баварским, ныне ввергнутым императором в опалу. Нормандским сеньорам – всем без исключения – запрещалось отмечать Рождество с близкими, все обязаны были присутствовать на королевском празднике. В результате в Кане собралось более тысячи рыцарей. Из Нормандии великолепный кортеж отправился в Мэн.

Когда двор прибыл в Ле-Ман, Генри II призвал к себе всех троих сыновей. Он надеялся восстановить и укрепить мир в семье, для чего приказал Ричарду и Жоффруа принести оммаж их брату Анри. Король полагал, что формальное признание старшинства поможет Молодому Королю избавиться от зависти к братьям. Жоффруа с готовностью согласился дать клятву верности, но Ричард отказался. Он заявил, что по знатности не уступает брату и признавать его своим сюзереном не желает.

Старый Король потратил немало сил, чтобы переубедить Ричарда, и в конце концов ему это удалось. Правда, за согласие тот запросил высокую цену – королю пришлось дать обещание, что Аквитания навечно останется собственностью Ричарда и его наследников. Тут возмутился уже Молодой Король, в свою очередь отказавшийся принимать оммаж на таких условиях. У Генри II пока еще хватало власти, чтобы призвать сыновей к порядку. И вот 1 января 1183 года Анри, возложив руки на Евангелие, в присутствии большого числа клириков и мирян поклялся, что с сего дня и до конца жизни будет хранить верность и честно служить королю – своему отцу и господину. Он также покаялся в том, что обещал свою поддержку мятежным сеньорам Аквитании против своего брата из-за замка Клерво. Поупиравшись немного для вида, Ричард согласился передать спорную крепость в руки короля, и конфликт, таким образом, был вроде бы исчерпан.

* * *

Генри II заставил сыновей заключить договор о вечном мире. Решено было, что соглашение они торжественно подпишут в Мирбо, в присутствии главарей смутьянов, чтобы те долее не питали несбыточных надежд на разлад в семье. Жоффруа отбыл в Лимузен – король поручил ему обеспечить прибытие мятежных сеньоров на церемонию ратификации договора. Однако посланника Генри II выбрал крайне неудачно – тот был коварен и хитер, действовал только в своих собственных интересах.

В нем больше алоэ, чем меда, но речь его течет мягче масла. Его любезное и убедительное красноречие позволяло ему расторгать самые прочные союзы, а сила языка – вводить в заблуждение два королевства. Ибо с удивительным усердием он во всем притворялся и лицемерил⁸⁴.

Король не знал, что Жоффруа уже вступил в тайный сговор с Анри. Вместо того чтобы передать мятежникам королевский приказ явиться ко двору и проследить за его исполнением, Жоффруа присоединился к ним. Одновременно Молодой Король начал убеждать отца, что продиктованные повстанцам прошлым летом условия неприемлемы, что сепаратистов еще раз надо заслушать в королевском суде, ибо правда может все-таки оказаться на их стороне.

Сторонники Ричарда поставили его в известность об этих маневрах и подковерных играх братьев. Отказаться от владения замком Клерво, принести удручающий оммаж – и все ради того, чтобы все его политические и военные победы 1182 года пошли прахом? Он пришел в ярость, которую даже не пытался скрыть – мягкостью натуры Ричард не отличался. Уже в те времена современники сравнивали молодого полководца со львом.

Нашего льва, который более чем лев, обычно сотрясала львиная малярия⁸⁵, чтобы сдержать наиболее свирепые порывы его духа. Таким образом, он почти постоянно дрожит, но отнюдь не от страха, и его дрожь заставляет весь мир дрожать и бояться⁸⁶.

Миссия Жоффруа принесла эффект, прямо противоположный тому, на который рассчитывал Генри II. Мятежники убедились, что разлад между сыновьями Старого Короля никуда не делся, и вновь обрели мужество. Даже самые осторожные из них, вроде пуатевинца Жоффруа де Лузиньяна сеньора де Вувана, поверили в наступление решающего момента и присоединились к смуте.

Верные Ричарду аквитанцы продолжали держать его в курсе событий и доносили об активных контактах между братьями и мятежниками. Граф де Пуатье предстал перед отцом и потребовал пресечь самовольство Анри и Жоффруа. Однако король, в характере которого было следовать правилу divide et impera – разделяй и властвуй, – не пожелал удовлетворить законных претензий сына. Между ними разыгралась тяжелая сцена, в результате которой доведенный до белого каления Ричард самовольно покинул двор и отправился в Пуату, чтобы разрешить кризис своими силами.

В свою очередь, Генри II также был взбешен независимым поведением Ричарда. В порыве гнева он послал Анри в Лимузен с приказом призвать графа де Пуатье к порядку. Однако Молодой Король весьма своеобразно истолковал указания отца. Вместо того чтобы встретиться и поговорить с Ричардом, он в начале февраля 1183 года присоединился в Лиможе к Жоффруа. Туда же прибыл виконт де Лимож с большим отрядом гасконских рутьеров под началом капитана Гийома Арнальда. Исамбер, аббат монастыря Святого Марциала, вдохновитель похода 1177 года против брабансонов, бежал из города и нашел убежище в Ла-Сутеррене.

Запуганные наемниками жители Старого города вынуждены были присоединиться к восстанию. Они принесли клятву верности Молодому Королю и приготовились выдержать осаду. Поскольку стены цитадели были снесены в 1181 году, то на сооружение временных валов пошли камни и дерево от церквей, которые пришлось для этого разрушить.

Второй отряд рутьеров, которым командовал Реймон ле Брюн, дядя Гийома Арнальда, двигался из Гаскони на север. Жоффруа с отрядом рыцарей находился в Лиможе, но отдал приказ своим наемникам из Бретани атаковать Пуату с северо-запада. Таким образом, мятежники располагали весьма значительными военными силами и верили в свою победу.

Однако Ричард не собирался ни сдаваться, ни искать мира. Для начала он устроил настоящую охоту на бретонские отряды и без жалости предал казни всех брабансонов, попавших в его руки. Затем граф де Пуатье провел ряд ответных рейдов во владения Жоффруа в Бретани.

Как и годом ранее, Ричард быстро перехватил инициативу. Разгромив бретонских наемников, он во главе небольшого отряда своих придворных рыцарей 12 февраля 1183 года атаковал рутьеров Адемара Бозона, осаждавших город Гор. Ричард собственноручно убил их командира Гийома Арнальда, однако виконту де Лимож удалось сбежать. Множество брабансонов попало в плен и было доставлено в Экс. Там Ричард приказал часть их утопить в реке Вьенне, часть зарубить. Около 80 человек были ослеплены. Люди столь страстно ненавидели наемников, что неоднозначный поступок Ричарда не вызвал у них никакого осуждения. Жоффруа дю Брёй, аббат монастыря Сен-Пьер-де-Вижуа, передавая этот эпизод в своей хронике, лишь мимоходом и весьма философски упомянул, что наемники и так были детьми, во мраке блуждающими⁸⁷.

* * *

Генри II довольно потирал руки, видя вспыхнувшую между сыновьями вражду. Став чуть ли не главным подстрекателем усобицы, он собирался теперь сыграть благородную роль миротворца. Король лично отправился в Лимузен, чтобы помирить сыновей, но разработанный им сценарий был грубо нарушен трагической случайностью. К Лиможу король прибыл в сопровождении небольшой свиты всего из нескольких человек. Нервы у засевших в цитадели мятежников были на пределе, так как они были до крайности напуганы решительными действиями Ричарда. Дозорный принял крохотный отряд за рейдеров из Нового города и поднял тревогу. Гарнизон поспешно взялся за оружие. В спонтанно возникшей перестрелке один человек из королевской свиты был ранен, да и сам Генри II чудом уцелел. Он поспешил добраться до замка Ричарда в Эксе и только там почувствовал себя в безопасности.

В тот же вечер к Генри II явился Анри, устрашенный таким неожиданным развитием событий. Он попытался объяснить отцу, что произошедшее было всего лишь трагической случайностью. Но Генри II, шокированный нападением на свою особу, отбросил все прежние миротворческие планы и не пожелал даже выслушать сына, которому пришлось вернуться в Лимож несолоно хлебавши.

Временами Анри искренне сожалел о невольно выбранном им пути, но он зашел уже слишком далеко. Отступать было некуда – тем более что в дела мятежников вмешался сам король Франции. В Лимузен прибыл отряд брабансонов, нанятый Филиппом II, – это был первый случай прямого выступления Филиппа против анжуйцев. Таким образом неблагодарный монарх отплатил за неоценимую поддержку, которая была оказана ему Генри II в самом начале правления и во многом благодаря которой он сумел укрепить свой трон.

Французские наемники штурмом взяли Сен-Леонар-де-Нобла, вырезали его жителей, а затем захватили и разграбили Брантом. Одновременно банды брабансонов, приведенные Адемаром виконтом де Лимож и Реймоном II виконтом де Тюренн, опустошали южные районы Лимузена.

Первого марта прибыли подкрепления и к анжуйцам. Однако Генри II и Ричард не стали тратить силы на преследование разрозненных банд бандитов-рутьеров. Они сосредоточились на взятии цитадели Святого Марциала. Штаб-квартира Генри II располагалась в епископском городе, а Ричард занял Сен-Валери, отрезав мятежников от моста через Вьенну. Несколько недель прошли в бесплодных переговорах, периодически сменявшихся вылазками и локальными стычками. В одной из таких стычек Генри II вновь подвергся смертельной опасности – стрела летела ему прямо в грудь, но спас его конь, неожиданно вскинувший голову и принявший на себя роковой удар.

Мятежники пребывали в постоянном финансовом кризисе – они вынуждены были нанимать всех капитанов рутьеров, которые предлагали им свои услуги. Ведь в противном случае те могли перейти на сторону неприятеля, у которого проблем с деньгами не было. В конце концов казна Молодого Короля истощилась окончательно, несмотря на то что поддержку ему оказывал не только Филипп II, но и Юг III герцог Бургундский.

Анри потребовал «ссуду» от жителей Лиможа и получил ее под угрозой применения силы. Однако и этих денег хватило ненадолго. Тогда он, не мудрствуя лукаво, ограбил аббатство Святого Марциала, где хранились драгоценные потиры, золотые и серебряные блюда и другие сокровища. Но даже после этого отчаянного поступка средств катастрофически недоставало. Анри сумел тайно выскользнуть из Лиможа и отправился на поиски новых источников денег. Действовал он по опробованной уже схеме – опустошил сокровищницы аббатств Гранмон и Ла-Курон.

* * *

Гарнизон цитадели под командованием Жоффруа Бретонского, Адемара виконта де Лимож и Жоффруа де Лузиньяна продолжал упорно сопротивляться, и в конце апреля Генри II решил снять осаду, которая слишком затянулась. Ричард бросил высвободившиеся силы на освобождение от брабансонов Ангумуа и Сентонжа. В короткое время он очистил обе области от банд. Его военный талант признавался всеми современниками – и друзьями, и врагами. Даже трубадур Бертран де Борн, ярый приверженец аквитанских мятежников, несмотря на личную ненависть к графу де Пуатье, не мог удержаться от восхищения.

 
Но волю графу коль дадут,
И коль друзья не предадут,
Когда он без цепей возьмет разбег,
То яростнее кабана,
Чья плоть копьем поражена,
Не суждено нам увидать вовек⁸⁸.
 

Эти хвалебные строки дорогого стоят, ибо их писал не равнодушный наблюдатель, а пылкий автор следующих сирвент: «Песня, побуждающая баронов к войне против Ричарда», «Песня, побуждающая баронов объединиться против Ричарда», «Песня, содержащая упреки как Ричарду, так и его брату Молодому Королю», «Песня, побуждающая короля Филиппа начать войну с Ричардом»⁸⁹, и т. д.

Пользуясь снятием осады и отсутствием Ричарда в окрестностях Лиможа, вернувшийся Анри попытался установить контроль над Новым городом. Однако его жители без труда отбили приступ мятежников, насмехаясь над командиром неприятельского войска: «Мы не хотим, чтобы этот человек властвовал над нами». Повторить попытку подчинить непокорные лиможские кварталы Анри не смог, так как вскоре тяжело заболел и 11 июня 1183 года скончался от дизентерии в возрасте 28 лет.

Смерть Анри, который был знаменем восстания, положила конец надеждам мятежников добиться победы. Их боевой пыл угас, воля к сопротивлению ослабла. «Подобно шахматному королю, Молодой Король располагал очень небольшими собственными силами, но без него невозможно было продолжать игру»⁹⁰. Прекрасная аналогия очень емко и точно обрисовала новую комбинацию, сложившуюся на аквитанской игральной доске.

Генри II и Ричард вернулись к Лиможу и осадили цитадель, в которой все еще находился Адемар Бозон. Он сдался 24 июня, в очередной раз пообещав не поддерживать своих сводных братьев в Ангулеме. Наспех построенные из подручных материалов крепостные стены были вновь снесены. Затем Генри II вернулся в Анжу.

Ричард вовсе не считал свои дела законченными. Вместе с прибывшим на помощь Альфонсо королем Арагона он осадил в Отфоре трубадура Бертрана де Борна. Считалось, что этот замок неприступен так же, как и Тайбур. Но Ричард развеял легенду Отфора так же, как в свое время развеял легенду Тайбура. Всего семь дней ему понадобилось, чтобы заставить гарнизон капитулировать: 6 июля замок сдался.

Ричард передал Отфор своему стороннику Константену де Борну, младшему брату трубадура. После этого союзники расстались – Альфонсо ушел в Барселону, а Ричард покинул пределы Лимузена и отправился разорять владения Эли графа де Перигор и его последователей. Упорства мятежникам хватило ненадолго, они предпочли склонить головы перед Ричардом и принять мир на его условиях. Часть замков, принадлежавших смутьянам, была снесена, часть передана в руки короля.

За то, что Жоффруа осмелился исказить королевский приказ и усугубил раздор в семье, он был наказан лишением всех своих крепостей в Бретани. Но и Ричард не дождался от Генри II даже малейшего знака признательности. Напротив, король припомнил ему самовольный отъезд и приказал вернуть все замки, которые были переданы еще до мятежа под его начало.

Ричард отреагировал на очевидную несправедливость достаточно спокойно. После смерти Анри он остался старшим сыном и мог теперь считать себя наследником Анжуйской империи. Ричард рассудил, что в таком случае эти замки, как и все прочие, никуда от него не денутся. Однако уже в скором времени ему предстояло убедиться в том, что он недостаточно хорошо знал характер своего отца. Впереди его ожидало много неприятных сюрпризов.

* * *

Знаменитый хронист Гералд Валлийский, служивший королевским капелланом, был прекрасно знаком с особенностями натуры своего повелителя и небесспорными принципами его семейной политики.

Такова была извращенная природа короля Генри, который прилагал величайшие усилия к тому, чтобы раздоры между сыновьями возбуждать и лелеять – и только лишь ради собственного мира и покоя как результата этих раздоров⁹¹.

Неприятности не заставили себя долго ждать. На Михайлов день 1183 года Генри II вызвал сыновей в Нормандию и приказал Ричарду передать герцогство Аквитанское младшему брату Жану в обмен на оммаж. В понимании короля все было вполне обоснованно. Поскольку Ричард становился престолонаследником, то положение других детей в семейной иерархии также повышалось. Жоффруа носил титул герцога Бретонского по праву жены, и с этим ничего поделать было нельзя, поэтому место, занимаемое прежде Ричардом, следовало отдать любимому младшему сыну Жану. Данной сыну клятве сохранить за ним Аквитанию в вечном владении король не придавал особого значения.

Однако с точки зрения самого Ричарда все обстояло совершенно иначе. Не для того он неутомимо сражался за целостность герцогства Аквитанского, чтобы просто так с ним расстаться. Ричард считал герцогский титул своим по праву, на укрепление власти он потратил целых десять лет жизни, и никто не смог бы справиться с этим лучше, включая даже отца. Бертран де Борн, неутомимый враг и одновременно искренний почитатель разносторонних талантов Ричарда, понимал это как нельзя лучше.

 
Позором было б растерять плоды
Трудов, что потрясли весь Лимузен:
В руинах стены, башни и сады,
Разрушенные замки, прах и тлен.
Без счета там своей казны раздал,
Удары наносил и получал,
Прошел через усталость, жажду он
На всем пути из Ажене в Нонтрон⁹².
 

Один раз король уже совершил серьезную ошибку, короновав Анри, но при этом не наделив его никакими реальными владениями. Тем самым он вынудил сына постоянно интриговать и в конце концов решиться на открытый бунт. Печальный опыт ничему не научил Генри II, и он решился еще раз наступить на те же грабли. Лишая Ричарда вполне осязаемой, хоть и неполной власти в Аквитании, король не собирался компенсировать сыну потерю в какой-либо другой части империи. Более того, он не собирался даже формально короновать его в качестве своего соправителя и наследника. Генри II был уверен, что Ричард проглотит обиду и, лишенный всяких материальных ресурсов, не сможет ни в чем противостоять отцу, а, напротив, вынужден будет во всем поддерживать его и помогать в военных делах.

Если бы Ричард подчинился решению короля, это означало бы для него колоссальное унижение: он не только полностью терял власть, но и отказывался от прав, делегированных ему матерью и официально подтвержденных 11 лет назад сюзереном герцогства – королем Франции. Ричарда и без того сильно раздражало, что отец признавал за ним только титул графа де Пуатье, да и то с явной неохотой. Герцогом Аквитанским Генри II считал самого себя и воспринимал сына лишь как наместника.

Неприятие Ричардом отцовского замысла подпитывали слухи, получавшие все более широкое распространение при анжуйском дворе. Поговаривали, что король все более откровенно демонстрирует свою привязанность к младшему сыну Жану. Раньше казалось само собой разумеющимся, что родовые владения анжуйцев – Англия, Нормандия, Анжу, Мэн и Турень – переходят к наследнику, а более поздние приобретения, в том числе Аквитания, – к младшим сыновьям. Однако теперь многие небезосновательно считали, что Жан может получить почти все, включая и родовые владения.

* * *

Ричард попросил у Генри II пару дней отсрочки, чтобы посоветоваться со своими приближенными прежде, чем дать официальный ответ. Получив разрешение, он дождался наступления темноты, а затем вскочил на коня и ускакал в Пуату. По дороге Ричард сделал лишь одну остановку только для того, чтобы написать письмо и отослать его с гонцом отцу. Он объявил, что никогда и никому не позволит отнять у него титул герцога Аквитанского.

При всем взаимном уважении, которое отец и сын испытывали друг к другу, антагонизм между этими двумя сильными личностями рос с каждым годом, и о родственной любви речи у них давно не шло. Владыка Анжуйской империи не спустил бы сыну подобной дерзости, если бы его на тот момент не отвлекали другие дела. Неблагодарный Филипп II настойчиво требовал возврата вдовьей части Маргариты, вдовы скончавшегося Молодого Короля. Речь шла не о каких-то бросовых коровьих выпасах, а о Жизоре и других замках Нормандского Вексана. Переговоры состоялись 6 декабря 1183 года между Жизором и Три под легендарным вязом, где всегда проходили встречи королей Франции и герцогов Нормандских. Филипп II согласился снять свои претензии, однако условием он поставил выплату Маргарите ежегодного пенсиона в размере 2700 анжуйских ливров до тех пор, пока кто-то из анжуйских принцев не женится на Адели, получив вместе с ее рукой Нормандский Вексан.

С одной стороны, вопрос опять не был окончательно решен, но лишь заморожен. С другой стороны, провокационная формулировка о муже Адели стала дополнительным раздражителем для Ричарда, который был как-никак с ней обручен. Волей-неволей он начал внимательнее прислушиваться к тому, о чем шептались люди. А молва между тем приписывала королю Генри II намерение женить на французской принцессе своего любимца Жана.

Ричард был уверен, что отец не оставит его в покое. И действительно, кое-как уладив спорные вопросы с Филиппом, Генри II вернулся к своей идее, которую он продолжал лелеять вопреки упорству сына. В течение всей зимы 1183/84 года король оказывал сильное давление на Ричарда, принуждая его отдать Жану если не всю Аквитанию, то хотя бы ее значительную часть. Однако ни угрозы, ни уговоры не возымели никакого эффекта – Ричард твердо стоял на своем: пока он жив, никто не получит и пяди его герцогства.

Тогда Генри II обмолвился, и снова вроде как случайно, что Жан мог бы вторгнуться в пределы Аквитании и попытаться отвоевать ее силой, раз брат не уступает добром. Ричард был готов к такому развитию событий, поскольку годом ранее уже столкнулся с двуличием отца, натравившего на него Анри Молодого Короля. На Рождество он собрал двор в Тальмоне – своем излюбленном охотничьем угодье на побережье Жиронды. Там Ричард щедро раздавал подарки как вассалам, сохранявшим ему верность, так и опытным капитанам своих наемников.

Впрочем, по поводу лояльности аквитанских сеньоров, задиристых и своевольных, он иллюзий не питал. Ричард больше полагался на брабансонов, чем на феодальное ополчение. И по духу ему были ближе профессиональные воины, среди которых он особо выделял отважного и предприимчивого Меркадье. Этот капитан появился в его ближнем окружении сравнительно недавно, но уже успел войти к нему в доверие.

В 1183 году Меркадье командовал бандой рутьеров, усердно сеявшей хаос в Южном Лимузене, а в феврале 1184 года по приказу Ричарда возглавил наемников, которые разграбили Эксидой. Удар был направлен против Адемара виконта де Лимож, который опять попытался воспользоваться назревавшей у противника семейной ссорой. На этот раз виконт не осмелился выступить против Ричарда открыто, а начал тайком подкармливать предводителей наемных отрядов, формально находившихся на службе у графа Тулузского – Лобара Волка и Санчо из Эро. Их основным занятием были грабежи – они разоряли маноры герцогов Аквитанских и монастыри в Лимузене и Ла-Марше. Ответный ход Ричарда с помощью брабансонов был также непрямым, но он давал понять, что граф де Пуатье прекрасно знает, кто стоит за вспыхнувшими на его землях беспорядками.

Между тем Жан стакнулся со своим братом Жоффруа и готовился развязать полноценную междоусобную войну. Дождавшись, пока Генри II отплывет в Англию, в июне 1184 года два заговорщика предприняли совместный набег на Пуату. Ричард немедленно ответил им вторжением во владения Жоффруа в Бретани, причем провел его гораздо эффективнее. Весть об открытом столкновении дошла до королевских ушей осенью. Генри II снова сделал вид, что его неправильно поняли и он не хотел войны. Король приказал всем сыновьям приехать в Англию и предстать перед ним. В декабре 1184 года Ричард, Жоффруа и Жан публично и торжественно примирились в Вестминстере при большом стечении знати, однако искренности в принесенных ими клятвах не было ни капли.

* * *

Неудачи, с которыми столкнулся Генри II в своих попытках отобрать Аквитанию у Ричарда, никоим образом не пошатнули его решимость довести задуманное до конца. Рождество он встречал в Англии, в компании Ричарда и Жана, а их брата Жоффруа отослал на континент – причем вовсе не в Бретань, а в Нормандию с приказом «оберегать ее». Таков был тонкий королевский намек наследнику – незачем тому пребывать в спокойной уверенности, что по смерти отца он гарантированно получит Англию, Нормандию и Большое Анжу. Раз уж Ричард настаивает на сохранении за ним Аквитании, то ему придется, возможно, распрощаться если не со всем остальным наследством, то с какой-то его частью. Король уже сделал своего любимца Жана лордом завоеванной Ирландии – исключительно в пику Ричарду, поскольку от младшего сына в качестве владыки этого огромного и беспокойного острова проку было немного.

Ричард намек оценил и сразу после окончания рождественских празднеств поспешил вернуться в Аквитанию. Он отплыл из Дувра в Виссан, далее его путь до Пуатье лежал через Нормандию, где состоялась встреча Ричарда с Жоффруа. Взаимная неприязнь между братьями ожидаемо привела к ссоре и моментально переросла в открытое противостояние. Такое развитие событий было на руку Генри II, который желал стравить сыновей между собой. Он нарочно послал Жоффруа «оберегать» Нормандию, так как это герцогство, как и герцогство Бретонское, которым тот владел по праву жены, закрывали все северное побережье. Ричарду поневоле пришлось идти через земли, находившиеся под контролем брата.

В причинах конфликта Генри II разбираться не стал, поскольку он ставил перед собой задачу ослабить Ричарда, а не найти истинного зачинщика. Король бездоказательно объявил инициатором ссоры графа де Пуатье. В апреле 1185 года Генри II переправился в Нормандию и начал было собирать армию для вторжения в Аквитанию. Однако вступать в войну с сыном ему не очень хотелось, и вовсе не из-за родственных чувств. Он понимал, что перед ним не мальчик для битья, а грозный противник, многократно подтвердивший свои военные таланты. Старый Король выбрал другое решение, гораздо более тонкое по его разумению. Он приказал послать за освобожденной из-под стражи Алиенорой, которую Ричард любил и уважал. Когда Алиенора прибыла в Нормандию, король отправил к Ричарду гонца с приказом чисто номинально вернуть герцогство матери. Это был хитрый и очень продуманный ход, поскольку отказаться было невозможно – Алиенора по-прежнему являлась герцогиней Аквитанской в своем праве. А сама церемония могла считаться фактом подтверждения ее законной власти после долгого заключения.

Расчеты Генри II оказались верны. Ричард приказал шателенам замков подчиниться Алиеноре и сам сложил оружие. Затем он прибыл ко двору отца, как и подобает почтительному сыну. Но торжествовать победу королю было преждевременно. Восстановление герцогских прав жены во всей их полноте лишало его самого возможности напрямую вмешиваться в управление Аквитанией и диктовать свою волю местным сеньорам. Ричард же фактически ничего не терял от такого поворота событий, поскольку мать не препятствовала ему и далее распоряжаться в герцогстве.

Генри II достаточно быстро понял, что поставленных целей не добился, и временно отказался от попыток наложить руку на Аквитанию, тем более что она так или иначе оставалась в сфере влияния Анжуйской империи, чего нельзя было сказать про Нормандский Вексан. Отступиться от этой стратегически важной области было никак не возможно, и Генри II продолжал изобретать разные варианты, чтобы удовлетворить требование Филиппа II. Теперь он носился с идеей женить на Адели Французской своего сына Жана, а Ричарду подобрать другую, более выгодную с политической точки зрения партию. Генри II даже заключил соглашение с императором Священной Римской империи Фридрихом I Барбароссой из дома Штауфенов о помолвке графа де Пуатье и дочери императора Гизеллой. Он здраво рассудил, что такой союз значительно укрепил бы его позиции в противостоянии с Филиппом II и, чем черт не шутит, помог бы отстоять Вексан с минимальными уступками. К сожалению, невеста скончалась до свадьбы, и вместе с ней были похоронены амбициозные планы Старого Короля.

Филипп II настоятельно требовал от Генри II выполнения данных ранее обещаний. К тому времени он вполне уже освоился на троне и значительно расширил границы своего королевства. Так, по условиям Бовского договора ему перешли от Филиппа Эльзасского графа Фландрского графства Амьен, Мондидье, Шуази-ан-Бак и Пуа. За свои успехи в деле государственного строительства он получил от льстивых хронистов прозвище Август, как равный римским императорам, хотя прежде звался Богоданным.

По требованию Филиппа Августа 10 марта 1186 года в Жизоре состоялась его встреча с Генри II, где анжуец вынужден был подтвердить подзабытое соглашение, достигнутое в декабре 1183 года. На этот раз все увертки и недомолвки были отброшены: Адели предстояло выйти замуж не за какого-то принца из анжуйской семьи, а конкретно за Ричарда. Это совсем не обрадовало графа де Пуатье, весьма прохладно относившегося к навязанному ему браку, но в данном случае его мнением поинтересоваться никто не удосужился.

* * *

В апреле 1186 года Генри II отбыл в Англию, поручив Ричарду перед отъездом как следует осложнить жизнь Реймону V графу Тулузскому. На эту кампанию он выделил крупную сумму денег, так что недостатка в ресурсах Ричард не испытывал. Перечень претензий к Реймону у анжуйцев был длинный. Граф Тулузский поддержал в 1183 году выступление Молодого Короля против Ричарда. В начале 1184 года его наемники разоряли Лимузен, помогая Адемару виконту де Лимож. А в 1184–1185 годах, воспользовавшись семейными неурядицами в стане врага, он вместе с сыном попытался вернуть спорные территории в Керси. Собственно, это и стало главной причиной, подтолкнувшей Генри II к активным действиям против Тулузы.

Не откладывая дела в долгий ящик, в том же апреле Ричард встретился в Нажак-де-Руэрге с Альфонсо II королем Арагона и возобновил с ним давний союз.

Договорились… что каждый будет помогать другому против Реймона графа де Сен-Жиля⁹³, так чтобы ни один из нас без совета, согласия и желания другого с этого дня не заключал какого-либо перемирия, мира или соглашения с ним. Мы также согласились, что мы оба начнем войну против упомянутого графа лично и с нашими людьми. И если один или оба из нас будут отсутствовать, то каждый должен прислать на эту войну и содержать 200 вооруженных рыцарей⁹⁴.

Имея такую мощную поддержку, Ричард легко изгнал неприятеля из Керси. Он безнаказанно разорял владения Реймона V и занял немалую часть графства Тулузского. Оказать сколь-нибудь значимое сопротивление войскам двух могущественных соседей, которыми командовал лучший полководец своего времени, Реймон не имел никакой возможности. Тщетно он слал мольбы о помощи королю Франции – обыкновенно Филипп Август подобные обращения игнорировал, ибо не очень любил лично вмешиваться в конфликты на стороне своих марионеток. Он предпочитал натравливать врагов друг на друга из-за кулис, оставляя себе свободу маневра. Кроме того, момент для жалоб был выбран Реймоном крайне неудачно – король Франции был очень занят, плетя очередную интригу. На этот раз объектом его происков оказался Жоффруа герцог Бретонский.

Жоффруа был крайне недоволен тем, что оказался на обочине политической жизни. Его отец слишком много внимания уделял борьбе с одним сыном и покровительству другому, что совсем забыл о сыне третьем. Свою обиду Жоффруа не пытался скрыть, что сделало его легкой добычей хитроумного Филиппа Августа. Король Франции пригласил его в Париж и буквально осыпал знаками своего внимания. Он дошел до того, что пообещал Жоффруа должность сенешаля Франции. В какие козни Филипп Август собирался втянуть герцога Бретонского, так и останется неизвестным, поскольку что бы ни входило в его планы, им не дал осуществиться трагический случай. На рыцарском турнире в Париже 19 августа 1186 года Жоффруа неудачно попал под копыта коня и был затоптан насмерть. Но король Франции и тут не растерялся. Он потребовал, чтобы ему как сюзерену герцогства Бретонского передали под опеку двух дочерей Жоффруа – Элеонору и Матильду. Кроме того, он настаивал, чтобы Ричард прекратил вести боевые действия в Тулузе. В противном случае Филипп Август угрожал вторжением в Нормандию.

На оба требования Генри II ответил отказом, но войну Франция развязать не рискнула. Более того, в октябре 1186 года короли заключили перемирие до будущего января, сохранявшее status quo. Соглашением никак не оговаривалась и судьба Тулузы, а посему Ричард как ни в чем не бывало продолжил терроризировать несчастное графство. Он вел себя достаточно агрессивно и по отношению к королю Франции, который посмел вмешаться в его личные дела, без всякого страха демонстрируя свою независимость.

Одним из наиболее откровенных демаршей стало спасение шателена замка Жизор. Эту должность тогда занимал дядя одного из самых видных представителей английской знати – Уильяма де Мандевила графа Эссексского, богатейшего землевладельца Англии и Нормандии, крестоносца и королевского советника. Шателен решил поохотиться с ястребами в расположенных неподалеку угодьях, принадлежавших королю Франции. Каково было его изумление, когда он обнаружил, что в непосредственной близости от его замка по приказу Филиппа Августа свое укрепление возводит местный сеньор Ришар де Во. Не раздумывая, шателен со своими людьми напал на французов. В схватке погиб сын сеньора Рауль де Во. Нарушение перемирия зачинщику стычки вышло бы боком, но он успел бежать в Аквитанию под крыло Ричарда, который отказался выдать его правосудию короля Франции.

* * *

В начале 1187 года истек срок перемирия, заключенного между Генри II Короткая Мантия и Филиппом II Августом. В феврале Ричард покинул Тулузу и поехал в Нормандию. Там, в Омале, он встретился с отцом, только что прибывшим из Англии. Оттуда они вместе отправились на встречу с Филиппом, которая состоялась 5 апреля.

По общему согласию тулузские подвиги графа де Пуатье было решено не обсуждать, поскольку требовалось разобраться наконец с делами давними и куда более важными. Первая касалась оммажа за Аквитанию, который, по мнению Филиппа Августа, должен был принести ему Ричард. Со своей стороны Ричард не видел никаких причин, по которым ему следовало бы участвовать в подобной церемонии, ибо в свое время он уже приносил оммаж Луи VII и не желал подчеркивать свою зависимость от французской короны повторной клятвой верности.

Второй, гораздо более серьезной проблемой была судьба Нормандского Вексана и Адели Французской. Жизорское соглашение, заключенное в марте 1186 года, не учитывало многих аспектов этого вопроса. В частности, было совершенно непонятно, кому должен принадлежать Вексан, если Адель так и не выйдет замуж. Генри II утверждал, например, что эти территории издревле были нормандскими, а следовательно, являются его наследственным владением. Претензии же Франции безосновательны и подкреплены только бессовестным крючкотворством.