Read the book: «Ход мысли. Про то, как рождаются идеи», page 3

От гипотезы к эксперименту

Все это были только теоретические предположения, нуждавшиеся в экспериментальном подтверждении в исследованиях на животных. Но я не физиолог и такие эксперименты поставить не мог.

Проблема решилась случайно, когда я встретил физиолога Виктора Вульфовича Аршавского, который как раз в это время проводил исследование на крысах и кроликах, изучая на них развитие искусственно вызванных патологических процессов – анафилаксии, сердечной аритмии, эпилептических припадков, экстрапирамидных нарушений – в разных эмоциональных состояниях, тоже искусственно вызванных.

Он раздражал электрическим током латеральные и вентромедиальные отделы гипоталамуса. Стимуляция латерального гипоталамуса провоцировала самостимуляцию, как модель положительных эмоций, а раздражение вентромедиальных ядер гипоталамуса вызывала реакцию избегания, активную в форме бегства или пассивную, в виде замирания, как модель негативной эмоции. Исходной гипотезой в этих экспериментах, соответствующей господствующим в то время научным представлениям, было предположение, что позитивные эмоции заблокируют развитие патологии просто потому, что они положительные, а отрицательные эмоции усилят их проявление.

Но эксперименты не подтвердили этих предположений. Патологический процесс иногда ослабевал при негативных эмоциях, а иногда усиливался при самостимуляции. Объяснить эти результаты с позиции господствующих взглядов на эту проблему было невозможно, и Аршавский рассказал мне об этих странных результатах. Я спросил его, регистрировал ли он в каждом эксперименте поведение животного. «Разумеется» – ответил он. Когда мы проанализировали поведение животных, не концентрируя внимание на эмоциональных состояниях, это привело к решению проблемы с привлечением концепции поисковой активности.

Когда животное было активно (попытка бегства, агрессия, активная само-стимуляция), все патологические процессы ослабевали. При замирании в условиях дистресса или при пассивной само-стимуляция (когда животное просто неподвижно лежало на педали, посылая электрические сигналы в мозг без всяких собственных действий) патология как минимум не уменьшалась, а часто усиливалась. Активное поведение не сводилось только к моторной активности: когда животное должно было замереть, чтобы избежать наказания ударами током, т. е. когда замирание было собственным активным выбором животного, и оно успешно этому обучалось, наблюдалось меньше желудочно-кишечных расстройств, чем у тех, кто в этих условиях хаотически метался по камере. В процессе ориентации в новых условиях моторная активность животного могла тоже уменьшаться, животное просто внимательно следило за ситуацией и это не влияло на его соматическое здоровье отрицательно. Таким образом, поисковая активность в любом ее проявлении была решающим фактором, предотвращавшим развитие соматических расстройств.

Я подумал, что именно потому, что главным в поиске является сам его процесс, этот процесс в сновидениях помогает восстановить его в последующем бодрствовании. Это естественный биологический механизм восстановления поисковой активности после ее временного уменьшения в процессе усталости от переживания поражений или после длительного периода расслабления, когда желаемые цели достигаются и без активного поиска, а на основе отработанных стереотипов поведения.

Роль быстрого сна

На следующем этапе мы с Аршавским сосредоточились на роли быстрого сна и сновидений в восстановлении поисковой активности. Мы исследовали структуру сна крыс до и после реакции отказа от поиска (пассивного поведения, замирания в состоянии стресса, вызванного стимуляцией вентромедиального ядра гипоталамуса). Сон исследовался до стимуляции и сразу после нее. После стимуляции, приведшей к такой реакции капитуляции, быстрый сон увеличился почти вдвое. Поведение животного после этого стало опять активным, так что было подтверждено, что увеличение быстрого сна компенсировало состояние отказа от поиска, восстанавливая поисковое поведение. В то же время в наших и многих других исследованиях было показано, что и само-стимуляция, и активное оборонительное поведение уменьшает представленность быстрого сна без каких-либо отрицательных последствий для организма, что свидетельствует о снижении потребности в этой фазе сна после активного поискового поведения.

Позже мы перешли к исследованию на людях. Мы исследовали структуру сна студентов в период экзаменов, сразу после их завершения и во время каникул. Мы также регистрировали у них частоту пульса, артериальное давление и биоэлектрическую активность мимических мышц (электромиограмму) за 30 минут до и через 30 минут после экзаменов. Перед сном и после пробуждений после сна по завершении экзамена и в контрольную ночь во время каникул студенты решали логические задачи (тест Равена).

Перед экзаменом у всех студентов были признаки эмоционального напряжения – высокая активность электромиограммы и повышение пульса и давления по сравнению с состоянием вне экзаменов. У части студентов эти показатели после экзамена быстро вернулись к норме, но у других оставались высокими, что не было связано с полученной оценкой, а только с эмоциональной реакцией на предстоящий экзамен, которая у некоторых студентов сохранялась даже после его успешного завершения. У этих студентов во время сна после экзамена была увеличена доля быстрого сна, как при тревоге и депрессии.