Read the book: «Двинулись земли низы. Том 2. Индустриализация»

Конец и вновь начало

Двинулись земли низы

(роман-биография в делах)

Том второй «Двадцатый»

Моей Родине – Союзу Советских

Социалистических Республик

Первый том этой книги под названием «Двадцатые» закончился 1927 годом, первым юбилеем революции и демонстрациями троцкистов в Москве и Питере.

Примерно в этом же году со студенческой компанией обитателей комнаты в общежитии в Старомонетном переулке произошло то, что всегда происходит со студенческими компаниями.

Она развалилась, как разваливаются все без исключения студенческие кампании. У них просто нет шансов выжить, ведь эти люди оказались вместе ненадолго и скорее рано, чем поздно, взрослая жизнь растаскивает их в разные стороны.

Ровно это случилось и с моими героями.

Саша Фадеев, отчислившись из Горной академии, еще в 1923 году отбыл на партийную работу на юг, в Краснодар и Ростов.

Ваня Тевосян в 1927 году первым из всех закончил Московскую горную академию, получил диплом инженера-металлурга и начал работать помощником мастера на заводе «Электросталь» в Подмосковье.

Вася Емельянов завершил свое обучение чуть позже, в 1928 году и был оставлен в институте, на кафедре электрометаллургии у профессора Григоровича в должности ассистента.

Алексей Блохин формально еще числился студентом академии, но появлялся в альма-матер чрезвычайно редко. Еще в 1926 году ректор Губкин отправил его, Костю Чепикова и еще одного студента-геолога по фамилии Осипов в длительную – трехлетнюю! – экспедицию по изучению геологического строения и нефтеносности Керченского полуострова, возглавляемую профессором МГА, деканом геологоразведочного факультета и будущим академиком Андреем Дмитриевичем Архангельским. Теоретический курс МГА им зачли еще в 1927 году, а в 1929 году Блохин-старший и Чепиков защитили дипломы, которые на деле были вполне серьезными и очень актуальными научными исследованиями. Тема дипломного проекта А. А. Блохина называлась «Геология и разведка нефтяных месторождений Керченского полуострова». Защита прошла блестяще, и бывший сельский учитель получил диплом горного инженера по специальности «геология нефтяных месторождений», после чего начал работать научным сотрудником в Государственном исследовательском нефтяном институте.

Последним из наших героев завершил свое обучение Завенягин, и, в отличие от других, о финале его обучения мы знаем довольно много. В 1930 году студент-проректор все еще никак не мог получить диплом – руководство академией немного мешало учебе. История сохранила его заявление в деканат металлургического факультета от 31 января 1930 года. Очень забавное заявление – нечто среднее между приказом и объяснительной, текст явно писался проректором в адрес собственных подчиненных, но при этом – по поводу собственных студенческих проблем.

«Из оставленных мне к сдаче предметов:

1. Спец. курс метал. чугуна

2. Прокатка

3. Коксование

4. Грузоподъемные машины

5. Иностранный язык

6. Экономика металлургии

Прошу вычеркнуть последние три.

Курс «Грузоподъёмных машин» приготовлен мною в прошлом году, но за отъездом я не успел его сдать. По курсу деталей машин мною был сделан проект поворотного крана, что по существу составляет основу читаемого проф. Кифер курса грузоподъёмных машин, поставленного, к слову сказать, совершенно неудовлетворительно.

Людвиг Генрихович Кифер, немецкий, русский и советский учёный в области машиностроения, доктор технических наук, профессор МВТУ им. Баумана и Московской горной академии, заслуженный деятель науки и техники РСФСР.

Таким образом, сдача «Грузоподъёмных машин» потребовала бы от меня напрасной траты времени. Вместо «Грузоподъёмных машин» прошу зачислить мне «Проект жел. констр.», от выполнения которого деканат меня освободил, но который мною выполнен и будет сдан.

Относительно иностр. языков я должен сообщить, что знаю немецкий и французский языки в объеме средней школы. Немецким я, кроме того, занимаюсь дополнительно и продолжаю заниматься.

В области экономики металлопромышленности я имею знания не менее объема читаемого в Академии курса, т.к. достаточно слежу за литературой.

В качестве квалификационной работы я могу представить произведенный мною в «Бюро Металлург. Констр.» по заданию Кузнецкстроя и Магнитстроя расчет кауперов (доменных воздухонагревателей – ВН) для этих заводов, просмотренный и одобренный проф. М.А. Павловым и принятый заводами. Расчет произведен мною оригинальный методом на основе последних данных германских исследователей.

Кроме того, я должен сообщить, что работал сменным инженером на Мариупольском н Краматорском заводах в доменных цехах в 1928 и 1929 гг. в общей сложности 8 месяцев. От Мариупольского завода имеется удостоверение в моем отчете по практике.

Работу на Краматорском заводе может удостоверить М.С. Пилотник (М.Е. Пильник? Ошибка расшифровки? – ВН)

При этих условиях я могу окончить Академию 7-10 февраля с.г.».

Намеченные сроки оказались слишком оптимистичными, разбираться со всеми своими хвостами Авраамию Павловичу пришлось не неделю, а еще несколько месяцев. Только 17 апреля 1930 года заместитель заведующего факультета черных металлов Курченко пишет ректору Губкину служебную записку с просьбой «отдать в приказ об окончании факультета черных металлов Московской горной академии студентом Завенягиным Авраамом Павловичем с присвоением ему звания «инженера-металлурга».

Приказ ректора вышел в тот же день.

Эта спешка становится понятной, если учесть, что 17 апреля 1930 года вышел еще один приказ – глубоко вышестоящей инстанции.

Это был Приказ № 1238 о реорганизации Московской горной академии, который ликвидировал это высшее учебное заведение. Согласно §2 этого приказа, на базе Московской горной академии создавались 6 втузов: горный, черной металлургии, цветной металлургии и золота, торфяной, нефтяной и геологоразведочный.

Директорами образуемых вузов назначались: Нефтяного института – И.М. Губкин, Горного института – Ю.Ю. Эрлих, Института цветных металлов и золота – Г.К. Шоханов, Торфяного института – П.П. Федоров, Геологоразведочного – Н.Ф. Щербаченко, Института черной металлургии – А.П. Завенягин…

Вот так вот – студент, получивший диплом о высшем образовании, ровно в тот же день становился ректором вуза.

Так Авраамий Павлович Завенягин стал последним выпускником Московской горной академии и первым ректором новообразованного металлургического института.

А Московская горная академия, которой был посвящен первый том моей книги, прекратила свое существование.

На следующий день, 18 апреля, ректор Московской горной академии Иван Губкин выпускает свой последний приказ.

Он начинался словами: «Московскую горную академию им. тов. Сталина расформировать».

А заканчивался…

Заканчивался он не то некрологом, не то панегириком:

«Завершая сего числа существование Московской горной академии имени тов. Сталина, Дирекция, помятуя славную деятельность Академии в течение свыше одиннадцати лет, выполнявшую свой долг перед рабочим классом и социалистической промышленностью, давшей Советской власти тысячи закаленных командиров промышленности, собственных сынов пролетариата, выражает искреннюю благодарность всему научно-преподавательскому составу и техническим работникам Академии, преодолевшим на этом тяжком, но славном пути все трудности эпохи гражданской войны в твердом сознании необходимости этих испытаний для окончательной победы Ленинского дела.

Реорганизуя Московскую горную академию им. тов. Сталина в шесть высших технических учебных заведений, построенных на основе тесной связи с родной промышленностью, Дирекция Академии верит, что пролетарское студенчество, переходящее в новые фабрики высших технических познаний, понесут туда славные традиции Сталинской Горной академии, твердую веру в свое дело, железную решимость преодолеть трудности учебы, необходимой рабочему классу во имя построения социализма».

История МГА закончилась.

Началась история МГИ, МИС, МИЦМиЗ, МНИ, МГРИ и прочая…

Для начала директору института черной металлургии Завенягину не понравилось название новообразованного вуза, и он буквально за два дня договорился в ВСНХ о переименовании в Институт стали, а заодно закинул удочку и про унаследование от Горной академии престижного добавления «имени Сталина».

Вскоре на свет появился Московский институт стали имени Сталина, а в лексикон жителей СССР вошла аббревиатура МИСИС, живая и здравствующая и поныне.

В своем первом приказе 29-летний ректор писал:

«Призываю всех студентов, преподавателей, служащих и рабочих, к дружной работе по формированию и организации работы нового ВТУЗа, поднятию трудовой дисциплины на еще большую высоту, к усилению темпа нашей общей работы на основе социалистического соревнования.

Пусть новый ВТУЗ будет достойным носить имя нашего вождя Сталина, имя, о присвоении которого Институту стали возбуждают ходатайство наши общественные организации.

Наша задача – обеспечить металлургию высшим комсоставом на 100%.

Эта задача должна быть и будет выполнена».

Жизнь продолжалась…

Уведомление автора

Написав первую главу, я понял, что возникает слишком много вопросов, без ответов на которые бессмысленно рассказывать эту историю дальше.

Почему студенты прервали учебу на три года и трудились в качестве полноценных исследователей? Что такое Кузнецкстрой и Магнитстрой и отчего такое внимание к кауперам? И, самое интересное – по каким причинам и для чего расформировали Московскую горную академию?

Более того – я понял, что второй том у меня не получится написать в том же жанре, что и первый.

Первый том я назвал «роман-мозаика в людях» и пытался рассказать в нем о создании и становлении Московской горной академии через судьбы людей, так или иначе к ней причастных, часто забегая вперед, иногда – на десятилетия.

Второй том, похоже, придется делать в жанре «роман-биография в делах». Здесь будет гораздо меньше людей и гораздо больше – строгого следования хронологии. Почему? Потому что второй том называется на «Двадцатые», а «Индустриализация». Весь двадцатый век страна, в которой жили мои герои, менялась, иногда – менялась до неузнаваемости. К примеру, двадцатые и тридцатые – это не просто два разных десятилетия нашей истории – это две разные исторические эпохи, не больше, не меньше. И не поняв внутреннюю логику этих изменений, не осознав, почему двадцатые стали тридцатыми, мы не сможем понять ни смысл поступков моих героев, ни смысл их жизни.

Грубо говоря, если в первом томе были истории людей и страна, в которой они жили, то во втором мне придется писать про историю страны и людей, которые эту историю делали.

А пока я попробую объяснить превращение двадцатых в тридцатые дважды – сначала стихами, потом прозой.

Стихи будут, разумеется, не мои, а поэта Слуцкого, который еще появится в нашем повествовании. Стихотворение о двадцатых называется «Советская старина».

Советская старина. Беспризорники. Общество «Друг детей».

Общество эсперантистов. Всякие прочие общества.

Затеиванье затейников и затейливейших затей.

Всё мчится и всё клубится. И ничего не топчется.

Античность нашей истории. Осоавиахим.

Пожар мировой революции,

горящий в отсвете алом.

Всё это, возможно, было скудным или сухим.

Всё это несомненно было тогда небывалым.

Мы были опытным полем. Мы росли, как могли.

Старались. Не подводили Мичуриных социальных.

А те, кто не собирались высовываться из земли,

те шли по линии органов, особых и специальных.

Всё это Древней Греции уже гораздо древней

и в духе Древнего Рима векам подаёт примеры.

Античность нашей истории! А я – пионером в ней.

Мы все были пионеры.

Второе стихотворение – «Тридцатые».

Двадцатые годы – не помню.

Тридцатые годы – застал.

Трамвай, пассажирами полный,

Спешит от застав до застав.

А мы, как в набитом трамвае,

Мечтаем, чтоб время прошло,

А мы, календарь обрывая,

С надеждой глядим на число.

Да что нам, в трамвае стоящим,

Хранящим локтями бока,

Зачем дорожить настоящим?

Прощай, до свиданья, пока!

Скорее, скорее, скорее

Года б сквозь себя пропускать!

Но времени тяжкое бремя

Таскать – не перетаскать.

Мы выросли. Взрослыми стали.

Мы старыми стали давно.

Таскали – не перетаскали

Все то, что таскать нам дано.

И все же тридцатые годы

(Не молодость, – юность моя),

Какую-то важную льготу

В том времени чувствую я.

Как будто бы доброе дело

Я сделал, что в Харькове жил,

В неполную среднюю бегал,

Позднее – в вечерней служил,

Что соей холодной питался,

Процессы в газетах читал,

Во всем разобраться пытался,

Пророком себя не считал.

Был винтиком в странной, огромной

Махине, одетой в леса,

Что с площади аэродромной

Взлетела потом в небеса.

Причины индустриализации

А теперь – прозаический ответ на вопрос: почему же двадцатые сменились тридцатыми, почему на смену свободе и романтике пришли труд и страх? Почему, если вспомнить Есенина, «страну в бушующем разливе должны заковывать в бетон»?

Ответ состоит из одного слова – «индустриализация».

Аграрную Россию с убитой промышленностью решили сделать мировым индустриальным гигантом, причем – в считанные годы.

Почему было принято такое решение?

Как любил говорить один из моих начальников: «Концепция поменялась».

Практически все 1920-е годы Советская Россия жила ожиданием мировой революции, считая себя не более чем первой ласточкой. И это не было прекраснодушными мечтаниями, к подобным ожиданиям были серьезные основания. Самым впечатляющим активом большевиков было вовсе не одно из крупнейших государств на планете.

Самым большим активом большевиков была коммунистическая идея.

С одной стороны, жители европейских стран, в кровь измочаленных Первой мировой, жили так трудно, как никогда до этого. Особенно это касалось проигравших немцев, вынужденных платить репарации кровью своей экономики. С другой стороны – беспрецедентное падение уровня жизни сделало коммунистическую идею невероятно популярной, число ее сторонников исчислялось миллионами и вовсе не случайно главным Бабайкой для европейских элит в те годы являлся Коминтерн, которого они боялись, как огня.

Именно поэтому главная тактическая задача большевиков в первые годы Советской власти формулировалась кратко – выжить. Просто выжить, не упустить власть, протянуть какое-то время и дождаться того счастливого дня, когда за первой ласточкой долетит вся остальная стая. И вот тогда всем своим Коммунистическим интернационалом мы будем строить на планете рай земной.

Если говорить о конкретных персоналиях, то следующей должна была долететь Германия – некоторые большевистские вожди в этом не сомневались даже в конце 1920-х.

В 1928 году главное СМИ страны, газета «Правда» обещала: «Соединение самой могучей техники и промышленности Германии с сельским хозяйством нашей страны будет иметь неисчислимые благодетельные последствия. И та, и другая получат громадный толчок к развитию. Только тогда наше сельское хозяйство получит дешевые и лучшие машины в нужном количестве и сможет дать такое количество продуктов, что хватит накормить с избытком не только двухсотмиллионное население, но и всю Европу».

А еще через две недели Григорий Зиновьев писал в той же «Правде» о последствиях неминуемой и скорой революции в Германии: «Союз с победоносной пролетарской революцией может быстро и радикально обезвредить опасные стороны нашего нэпа. Союз пролетарской Германии и Советской России создал бы новую фазу нэпа, ускорил бы и упрочил бы развитие нашей государственной промышленности и подрезал бы в корне тенденцию новой буржуазии занять господствующее положение в хозяйстве нашего Союза Республик».

Однако если перейти от сферы идеологии в область практической политики, то прагматикам уже в конце 1920-х стало понятно – мировой революции не будет, объявленный обреченным капитализм оказался весьма живучим и, очень похоже, устоял везде, кроме как в России.

Эльзасская Советская республика во французском Страссбурге, Гилянская Советская Социалистическая Республика в Персии, Тарнобжегская народная республика в Польше, Советская Венгрия и Советская Словакия – все эти государственные образования так и не удержали власть и очень быстро канули в Лету, а осуществляемые в 20-х годах Коминтерном попытки устроить революции что в Германии, что в Болгарии, что в Польше неизменно проваливались. Даже в маленькой Эстонии попытка экспорта революции обернулась лишь массовыми убийствами коммунистов и сочувствующих. На всей планете Советскую власть удалось установить только в Монголии и в Туве, но это были явно не те достижения, на которые рассчитывали большевики Советской России.

И это – в самые смутные и голодные годы! Что уж говорить теперь, когда Европа худо-бедно начала отходить от военной контузии и жизнь понемногу налаживалась. Жизнь, кстати, вскоре подтвердила самые худшие опасения – допущенные к выборам в начале 30-х немецкие коммунисты оказались только третьими, уступив нацистам и социал-демократам. А следующие выборы лишь подтвердили, что народная поддержка коммунистической идеи становится все менее массовой – в выборе между «красным» и «коричневым» немецкий народ предпочел нацизм, который вскоре получил и полную власть в стране, причем абсолютно честно и предельно демократично.

Нет, стратегически никто не собирался отказываться от великой мечты в виде серпа и молота на всем Земном шаре, но прагматики уже поняли, что тактику придется менять. С пронзительно ясностью приходило понимание, что Советскому Союзу придется выживать в одиночку, причем выживать в максимально враждебном окружении.

А когда речь заходит о выживании, романтика революции, политика и пафосные речи быстро уходят на задний план, а авансцену занимают прозаическая экономика и скучные цифры.

Какие шансы были у Советской России устоять и продержаться во враждебном окружении не пару лет до мировой революции, а при игре «вдолгую»?

Минимальные.

Потому что, повторюсь, выживание – это экономика, а экономика России была тяжело больна еще до революции, а Первая мировая и последовавшая смута Гражданской войны едва не добили ее окончательно.

Примерно со второй половины XIX века Россия все увереннее шла по пути Турции, дрейфуя из держав самого первого ряда в безнадежно отстающий второй, а то и третий эшелон. Такое периодически случается в мировой истории, та же Польша или Китай, «болевшие» пару столетий так, что над ними не глумился только ленивый, не дадут соврать.

Поэтому выбор у Советской России был совсем небогат – либо совершить невозможное и модернизировать свою экономику до уровня ведущих мировых государств, либо сдохнуть.

Других вариантов не было. Никаких. Ни «может рассосется», ни «да ну, кому мы нужны, отсидимся», ни даже «не всем быть чемпионами, второй дивизион тоже престижный».

Нет – только два варианта: «упереться, построить и выжить» либо «лапки и сдохнем».

«Погодите! – скажут мне любители хрустящих хлебобулочных изделий. – Что значит «экономика была тяжело больна»? Да мы ух! Да темпы развития экономики России были одними из самых высоких в мире!».

А я даже спорить не буду, а использую ачивку «звонок другу».

Кассир

Был такой забытый ныне большевик, латыш Александр Петтович (Петрович) Спундэ.

До революции – пламенный большевик с баррикадами, ранениями, тюрьмами и сибирскими ссылками, после революции был отправлен служить Советской власти в финансовый сектор, одно время даже исполнял должность главного комиссара Народного банка РСФСР (так тогда именовался Центробанк). Потом – «левый коммунист», в 1931 году по здоровью вышел на пенсию.

Это его и спасло.

Правда, из партии в 1938 году его все равно исключили, но не сажать, ни стрелять не стали, хотя из Москвы выслали. На жизнь зарабатывал сначала бухгалтером межрайонной конторы по электрификации сельского хозяйства в городе Кирове, а потом кассиром в одном из отделений Госбанка, которым когда-то руководил. Все годы нахождения на пенсии Спундэ посвятил изучению экономической истории СССР и, отработав в кассе, вечерами писал большой научный труд на эту тему, который до сих пор целиком не опубликован. Частью этой работы являются «Очерки экономической истории русской буржуазии», где он достаточно подробно разбирает вопросы, которые до сих пор вызывают бурные дебаты в соцсетях.

Чтобы закончить с биографией – упомяну, что все закончилось хорошо, Александр Спундэ прожил долгую жизнь, после смерти Сталина, в 1956 году был восстановлен в КПСС и умер 19 сентября 1962 года в Москве.

Причины индустриализации (продолжение)

А вот теперь мы возвращаемся к тому, что Александр Петтович в своем исследовании говорит про «самые высокие темпы роста».

«Иногда для доказательства быстрого капиталистического развития предреволюционной России указывают на высокие темпы роста ее промышленности. В период от 1860 до 1913 года среднегодовой прирост выплавки чугуна составил 5,1%, добычи каменного угля – 9,2%, нефти – 14%, протяженности железных дорог – 7,4%.

Но при анализе этих цифр надо принимать во внимание не только чрезвычайно низкий начальный уровень отсчета. С точки зрения оценки того, насколько и как возрастала сила русской буржуазии, не менее важно и другое.

Темпы роста русской промышленности в том случае, если она имела целью догнать Запад или хотя бы перестать отставать от него, должны были многие годы непрерывно возрастать. Условия для этого (территория, население, дешевые рабочие руки) были. На самом деле имело место обратное.

Если разбить все пореформенное время на два периода: 1860—1880 и 1880—1913 годы, то обнаруживается, что ускоряют свой среднегодовой рост только выплавка чугуна (1,4% в первый период и 7,35% во второй) и производство хлопка (3,5% и 4,7%).

Остальные отрасли замедляют свой рост (добыча золота – 2,9% и 0,4%, добыча угля—12,7% и 8%, добыча нефти—19,7% и 3,2%, производство сахара— 11,7% и 5,5%). В результате к 1913 году разрыв в промышленном развитии Европы и России не уменьшился, а увеличился».

Вот что «не уменьшился, а увеличился» – Александр Петтович совершенно прав. Я не буду пытаться объять необъятное, а проиллюстрирую тогдашнее состояние российской экономики на примере только одного сектора – горно-металлургического.

Почему металлургия?

Во-первых, эта отрасль напрямую и теснейшим образом связана с судьбой моих героев, выпускников металлургического факультета Горной академии. И без рассказа о металлургии мне все равно не обойтись.

А во-вторых… Чтобы раскрыть это «во-вторых», приведу одну цитату. В 1929 году в газете «Правда» вышла историческая статья под названием «Год великого перелома». Написал ее главный адепт варианта «упереться, построить и выжить» Иосиф Сталин. В ней он, в частности, сказал следующее:

«Мы добились за истекший год в основном благоприятного разрешения проблемы накопления для капитального строительства тяжелой промышленности, взяли ускоренный темп развития производства средств производства и создали предпосылки для превращения нашей страны в страну металлическую. В этом наше второе и основное достижение за истекший год».

Почему так важно было создать «страну металлическую»?

Потому что без этого все остальное было бессмысленно.

Как мы все учили в школе, сначала на Земле был каменный век, потом бронзовый, затем железный.

Так вот – ничего не изменилось. Не знаю, в курсе ли вы, но мы все до сих пор живем в железном веке.

Железо и сегодня, в двадцать первом веке, является самым используемым человечеством материалом. Да, конечно, в последние десятилетия его доминирование перестало быть тотальным, и доля в общем раскладе существенно снизилась из-за массового распространения пластика и все более широкого использования алюминия.

Но первое место оно за собой сохранило. И перспективы его вытеснения оттуда пока не просматриваются – еще никто и близко не подобрался.

Человечество пока так и не смогло найти равноценную замену чугуну и стали, поэтому по объемам производства и потребления железо до сих пор «намба ван».

Это сегодня. Что уж говорить про начало двадцатого века, когда из железа производилось приблизительно все.

Поэтому все было просто – или у тебя есть собственная металлургия, или можно даже не начинать. Ты ничего не слепишь за неимением пластилина.

Чтобы стало понятно – в какой ситуации оказались мои герои на стыке двадцатых и тридцатых, мне придется хотя бы коротко рассказать, как отечественная металлургия дошла до жизни такой.

Сейчас будет немножко скучно, потерпите.

Жизнь и приключения русской стали

Нормальная металлургия в нашей стране была создана во времена Петра Первого. Да, да, те самые знаменитые уральские заводы.

Это был очень мощный рывок, по итогам которого Россия стала ведущим производителем железа на планете и ведущим же экспортером металла. Всю вторую половину 18 века мы выплавляли вдвое-втрое больше железа, чем прежний ведущий производитель – Англия, и не только полностью закрывали собственные потребности, но и экспортировали металл. Вывоз железа постоянно рос, и к 1794 году достиг максимальных показателей – 3885 тыс. пудов. Главным потребителем была та самая Англия, которую мы так лихо обогнали в 1750-х.

Но у нас есть дурная привычка почивать на лаврах. Мы же молодцы, все же хорошо! А раз все хорошо – зачем суетиться и шевелиться. Все и так хорошо.

Тем временем, технологии шли вперёд. В середине 18 века англичане изобретают метод пуддлинга (неважно), в середине 19 – французы придумывают мартеновскую печь. Я не буду углубляться в технические подробности, а то вы все разбежитесь, но суть в том, что уже начале 19 века нормальные металлургические заводы – сперва в Великобритании, а затем и в других странах Запада – переходят на использование кокса, качественного каменного угля и вовсю юзают паровые машины.

Но нам коксовая металлургия не указ, у нас уральские заводы прекрасно работают на древесном угле и водяных мельницах. Ничего не знаем, деды так плавили, и весь мир железом обеспечивали! А уральские заводы, на секунду, это 75% отечественного чугуна и 86% железа.

Итог закономерен – перед самым приходом 19 столетия нас догоняет Англия: 9,5 млн пудов выплавлено у них и 9,9 млн – у нас.

А дальше… Дальше все летит туда же, куда и в песне Летова.

В 1820-м это соотношение составляет уже 25,2 на 9,3 в пользу Англии, в 1840-м – 86,9 на 11,3, в 1860-х – 237,2 на 20,4.

Трудно сказать что-нибудь, кроме как «все рухнуло стремительным домкратом».

И это абсолютные цифры, в пересчете на душу населения все намного печальнее. Даже не буду позориться сравнениями с Великобританией, возьмем не самую передовую металлургическую страну – Францию. Если в 1800 году Россия по выплавке на душу населения находилась с Францией примерно на одном уровне (4,15 кг в России и 4,0 кг во Франции), то в 1900 году наша Родина уже отставала от Франции в 3 раза (22 и 69 кг), а еще через полтора десятка лет, в 1913 году – почти в 5 раз (27 и 120 кг).

В общем, к 1870 году по количеству производимого чугуна и стали Россию обогнали не только Англия, Германия, Франция и США, но и такие гиганты, как Бельгия.

Ожидаемо, довольно скоро мы перестали обеспечивать даже самих себя. В 60-х годах 19 века Россия производила около 20 млн пудов чугуна – при том, что внутренняя потребность была порядка 50 млн пудов. Мы даже свою – не самую развитую – промышленность обеспечивали не более чем на 40%.

Дефицит, разумеется, приходилось покрывать импортом и покупать железо в тех странах, куда мы его не так давно продавали. Апофеозом позорища стал тот факт, что рельсы для строительства Уральской – Уральской! – железной дороги в 1870-х годах Россия покупала в Англии.

Нельзя сказать, что руководство Российской империи не пыталось решить эту более чем серьезную проблему. Пыталось. В основном, разумеется, введением таможенных пошлин. Но дело осложнялось тем, что металл – это хлеб экономики. Поэтому размер пошли довольно долго не могли подобрать. Задерешь высоко – ввозить металл становится невыгодно, тут же образуется дефицит железа, и все отрасли экономики начинают орать как резанные. Опустишь низко – собственная металлургия, и без того квелая и дохленькая, тут же бледнеет, начинает хватать ртом воздух и хвататься за сердце.

Вы спросите – а почему таможенные меры? Почему бы просто не построить новые металлургические заводы, нарастить выпуск чугуна и стали и покрыть хотя бы собственный дефицит? А там, глядишь, и до экспорта дело дойдет! Неужели в России сырья для производства не было?

Да господь с вами! Сырье не то что было – сырье было из серии «сладкие грезы капиталиста»!

Уже к середине 19 века, с маломальским развитием геологии, стало понятно, Российская империя располагает прямо-таки волшебной с точки зрения бизнеса связкой – великолепные угли Донбасса и огромное месторождение криворожской руды. И все это – на фактически минимальном транспортном плече.

Все прекрасно!

Вот только заводы никто не строил.

В 1870 году донецко-криворожский регион выплавлял 0,3 млн пудов железа. Для сравнения – Польша давала 1,7 млн, Центр – 3,4 млн, Урал – 14,8.

Почему не строили?

По одной простой причине: металлургические заводы – это игрушки великанов. Как по размеру, так и по цене.

Строительство металлургического завода – это огромное вложение капитала, причем единовременное. А отбиваться деньги будут не очень быстро, это тоже специфика отрасли, железо – не алкоголь.

Государственные деньги вкладывать в промышленность самодержавие не особо любило. Честно говоря – совсем не любило. Оно железные дороги-то скрипя зубами строить начало, потому что другого выхода уже не было.

Отечественный частный капитал? Он был слабый, у большинства таких денег не было, а те, у кого были – кривили рожу. Отечественные «олигархи», как и сейчас, крайне отрицательно относились к предложениям работать «вдолгую». Какой павлин-мавлин, какие окатыши? Вот нефть – это другое дело, нефтью заниматься я согласен.

Тогдашней нефтью было текстильное производство, именно оно давало самый быстрый оборот и максимальную прибыль. Поэтому весь тогдашний крупный отечественный бизнес, все эти Морозовы-Третьяковы с их галереями – все они сидели на мануфактуре, не сковырнешь и не перепрофилируешь.

Оставалось надеяться на иностранные инвестиции, а чтобы быстрее шли – простимулировать из таможенными пошлинами.

И, знаете – получилось!

В итоге справились, нашли баланс. Завозить к нам металл стало менее выгодно, чем производить его на месте – чего мы и добивались.

И в 80-90-х годах 19 века металлургические заводы у нас начали строиться. Причем, разумеется, не на Урале, а исключительно на лакомом для промышленника донецко-криворожском юге России. Это были настоящие, мощные современные заводы. Которые очень быстро показали, чем современная металлургия отличается от сильно устаревшей уральской.

Если в 1887 году Юг России давал 11% чугуна и 9% стали, то в 1913-м – 67% и 57% соответственно.

И все вроде бы прекрасно. Но чьи это были заводы?

Посмотрим на крупнейшие металлургические комбинаты этого региона, построенные еще до революции.

Мариупольский металлургический комбинат имени Ильича, 1897 год постройки. (Он, кстати, так и оставался всегда «имени Ильича», даже в ходе недавней украинской «декоммунизации». Хитрые сталевары заявили, что это раньше он был имени Ильича, который Владимир Ильич Ленин. А теперь все по-другому, они вычистили колониальное наследие, завод переименовали, и теперь он имени Ильича, который Зот Ильич Некрасов – один из послевоенных директоров комбината). До революции контрольный пакет акций принадлежал бельгийцам и правление завода находилось в Бельгии.

Днепровский металлургический комбинат в Днепродзержинске, 1889 год постройки, ныне – КАМЕТ-СТАЛЬ, малая родина потомственного металлурга Леонида Ильича Брежнева. До революции – главный актив «Южно-Русского Днепровского Металлургического Общества». Пусть вас не смущает название – 40% акций принадлежало бельгийским акционерам, 33% – польско-немецким и 27% – французским.

Днепровский металлургический завод, который в Днепропетровске, 1887 год постройки. Дореволюционный владелец – акционерное общество Брянского завода. Опять-таки, пусть вас не смущает название – в 1914 г. около 75% акций общества принадлежали французским вкладчикам.

Макеевский металлургический завод, когда-то – крупнейшее металлургическое предприятие СССР, который когда-то выплавлял чугуна в два раза больше, чем все металлургические заводы Польши вместе взятые. Завод был основан в 1898 году, как Макеевский металлургический завод французского акционерного общества «Генеральное общество чугуноплавильных, железоделательных и сталелитейных заводов России».

Коммунарский металлургический завод, 1895 года постройки, ныне Алчевский металлургический комбинат. Владелец – Санкт-Петербургское «Донецко-Юрьевское металлургическое общество». В 1910 году общество полностью перешло под контроль французов во главе с банкирским домом Тальмана, даже бухгалтерия велась на французском языке.

Енакиевский металлургический завод, 1897 год, владелец – Русско-бельгийское металлургическое общество.

Донецкий металлургический завод, 1872 год, владелец – Джон Джеймс Юз, британский промышленник валлийского происхождения.

Краматорский металлургический завод, 1898 год, создатель – швейцарский поданный Конрад Гампер, основатель «Краматорского металлургического общества».

Это ВСЕ крупнейшие и новейшие на тот момент металлургические заводы в самом перспективном экономическом регионе страны – поименно. Это металлургия, в горном деле все было еще хуже. Добыча донецкого угля практически полностью контролировалась иностранцами.

Комментарии, я думаю, излишни. Правители «империя с самыми высокими темпами роста экономики» тупо и не парясь сливали природные богатства своей страны «белым сагибам», словно туземные вожди с перьями в носу. И не просто сливали, но и отдавали под полный контроль иностранцев наиболее перспективные и стратегически значимые отрасли промышленности.

По ситуации на 1916-17 год в горнодобычу было вложено 917,8 млн руб. (из них иностранный капитал – 91%), в обработку металлов – 937,8 млн руб. (иностранцы – 42%), в химическую промышленность – 169 млн руб. (иностранный капитал – 50%), в текстильной промышленности из 658 млн руб. вложений 28% составляли иностранные (здесь много меньше, ну, вы помните про текстиль, да-да). Даже сфера финансов – святая святых любой национальной экономики – и та не избежала общей участи. Из основного акционерного капитала восемнадцати главных акционерных банков, составлявшего в 1914 году 435,6 млн рублей, иностранному капиталу принадлежало 185,5 млн рублей или 42%, причем в крупнейших петербургских банках доля иностранного капитала достигала 90%.

Я понимаю, что многие мои читатели не увидят в этом ничего страшного. «И в чем тут проблема? – скажут они. – Весь мир борется за инвестиции. Это значит, что царская Россия просто была инвестиционно-привлекательной страной. Этим гордиться надо. Современный Китай вон как на этом поднялся».

Я не еврей, но у меня есть встречный вопрос – а можете мне сказать, в каких отраслях поднявшийся на инвестициях Китай допустил иностранных инвесторов в добычу и переработку своих природных ресурсов?

Нет? Тогда я попробую дать справку.

Будем сравнивать подобное с подобным – металлургию с металлургией.

Металлургия Китая – крупнейшая в мире. С 1996 года Китай является мировым лидером по выплавке стали, сегодня на китайскую металлургию приходится более половины мирового производства стали, и она в 10 раз превосходит соответствующую отрасль Индии, занимающую второе место.

Кому же принадлежат крупнейшие металлургические компании Китая?

Из десяти крупнейших сталелитейных компаний в мире семь были китайские:

1. China Baowu Steel Group. Первое место в мире. Оборот – $103,3 млрд. Форма собственности: государственная. Компания находится под надзором Комитета по контролю и управлению государственным имуществом Китая.

2. Hesteel Group. Третье место в мире. Оборот – $52,76 млрд. Форма собственности – государственная.

3. Jiangsu Shagang. Четвертое место в мире. Оборот – $38,66 млрд. Форма собственности – частная, с 2012 года – крупнейшая частная компания КНР. Все акционеры – исключительно китайские компании.

4. Ansteel Group – Седьмое место в мире. Оборот – $30,89 млрд. Форма собственности – государственная.

5. Jianlong Steel. Восьмое место в мире. Оборот – $28,36 млрд. Форма собственности – частная. Основатель – гражданин КНР Чжан Чжисян. Среди акционеров иностранцев не наблюдается даже в бинокль.

6. Shougang Group. Девятое место в мире. Оборот – $30,05 млрд. Форма собственности – государственная.

7. Shandong Iron and Steel Group. Десятое место в мире. Оборот – $31,99 млрд. Форма собственности – государственная.

Вот такие вот пирожки с котятами. Китай в стратегически важные отрасли не то что иностранные компании – свой собственный частный капитал с огромной неохотой допускает. Буквально зубами скрипя.

Вы скажете – это китайские коммунисты-параноики, а вот демократия и свободный рынок!

Ну, во-первых, свободный рынок уже порешал – китайские сталевары-параноики всех задавили.

В во-вторых, по состоянию на 2022 год крупнейшими производителями стали в Соединенных Штатах были: Cleveland-Cliffs, Carpenter Technology, Commercial Metals Company, Nucor, Steel Dynamics и U.S. Steel.

Все шесть компаний контролируются американским капиталом.

И так – везде.

Ни одно обладающее реальным суверенитетом государство иностранцев к своим стратегическим отраслям экономики на пушечный выстрел не подпустит.

Вообще никогда.

Даже бездельно послоняться в отдалении не разрешит.

Не случайно едва оклемавшаяся и вставшая на ноги Россия первым делом выдавила американцев с сахалинской нефти, а полностью растерявшая «самостийность» Украина наоборот – продала «Криворожсталь» «Арселору».

Потому что это – невозобновляемые ресурсы.

Ключевое слово – «невозобновляемые». Мы пока не научились делать железную руду или коксующийся уголь из воздуха. Поэтому ни одно уважающее себя государство не допускает ситуаций, когда страна теряет невозобновляемые ресурсы, а деньги за них уплывают за границу.

Но вернемся в Россию начала века. Проблема была не только в том, что накануне революции иностранцы фактически отжали в свою пользу самый лакомый с точки зрения металлургии регион страны.

Проблема заключалась еще и в том, что делиться технологиями с туземцами никто не собирался. Все тогдашние высокотехнологичные производства вроде металлургии обслуживались почти исключительно собственными инженерами, привозимыми из-за границы. В итоге у русской инженерной школы были очень серьезные проблемы с кадрами.

Так, на принадлежащем бельгийцам Таганрогском металлургическом заводе, который производил 10% труб, выпускаемых в России, из 15 начальников цехов и их помощников только двое были русские, из 29 мастеров – трое русских.

Немецкий исследователь Сюзанна Шаттенберг, настроенная совсем не пророссийски, пишет в своей монографии «Инженеры Сталина»:

«Инженер Станков разъяснял молодому коллеге положение русского инженера: «…русская фабрика… не нуждается в инженерах. Иностранный мастер и бывший русский ученик – это подлинные самодержцы на фабрике; русскому инженеру на первых порах здесь еще нечего искать».

Ввиду слабого развития русского предпринимательства большинство заводов, рудников и электростанций, располагавших и большей частью инженерных должностей, находились в собственности иностранных фирм. … Так как инженерных должностей было очень мало и многие из них предоставлялись иностранным специалистам, русские инженеры нередко искали работу за границей. Хотя фирмы старались «русифицировать» свой персонал, ключевые посты все равно занимали в основном иностранцы, в то время как русским инженерам доставались только технические должности низкого уровня. Карл Шлёгель характеризует русских инженеров как «помощников» иностранцев, в собственных исследовательских проектах и разработках им отказывали.

Таким образом, русские инженеры, принявшие решение в пользу практической деятельности, часто оставались недовольны. Цари и их правительства в большинстве случаев возражали против реализации крупных инженерных проектов, поэтому со средних веков до 1809 г. в России ни одно сколько-нибудь значительное строительство не осуществлялось русскими: все застройщики приезжали из-за границы. Только в XIX в. русские инженеры сумели доказать свои умения и знания, когда по проекту С.В. Кербедза (1810-1899) был сооружен Николаевский мост через Неву (1842-1850), а Н.А. Белелюбский (1845-1922) впервые приказал заменить на Николаевской железной дороге деревянные мосты металлическими (1869-1881). Но важные для развития страны нововведения по-прежнему встречали препятствия: железобетон разрешили применять в качестве строительного материала только в 1898 г., а предложенный в 1903 г. Е.К. Кнорре и П.И. Балинским проект создания московской подземки отклонили как ненужный. Генрих Осипович Графтио (1896-1949) получал отказ несколько раз: его проекты гидроэлектростанций на Волхове, Вуоксе и Нарве, а также электрификации горного участка кавказской железной дороги были сочтены не представляющими необходимости. Инженер М.А. Шателен пишет о своей профессии в дореволюционные времена: «До Великой Октябрьской революции русские электротехники могли быть крупными изобретателями, делать крупные открытия, да и только. Осуществлять свои мысли, свои изобретения в старой России они не имели возможности».

«Работой в стол» называет Карл Шлёгель повседневную деятельность разрабатывавших различные планы и проекты русских инженеров, которые стояли «в очереди» и с нетерпением дожидались шанса воплотить, наконец, свои мечты в жизнь.

В общем, не приходится удивляться, что в статье «Год великого перелома» свой рассказ «о втором и основном достижении» товарищ Сталин завершил такими словами:

«Задача построения тяжелой промышленности упирается не только в проблему накопления. Она упирается еще в проблему кадров.

Если проблему накопления можно считать в основном разрешенной, то проблема кадров ищет еще своего разрешения. А проблема кадров является теперь, в обстановке технической реконструкции промышленности, решающей проблемой социалистического строительства. …

Несмотря на серьезнейшие достижения в области накопления, имеющие существенное значение для тяжелой промышленности, проблему построения тяжелой промышленности нельзя считать полностью разрешенной, пока не будет разрешена проблема кадров.

Отсюда задача партии – взяться вплотную за проблему кадров и овладеть этой крепостью во что бы то ни стало.

Так обстоит дело со вторым достижением партии за истекший год».

Но проблема подготовки кадров требует отдельного рассказа.

Те, кто решают все

Одной из глобальных проблем, стоявших перед нашей страной в начале ХХ века, было, извините за цинизм, качество человеческого материала. Неграмотное в большинстве своем, темное и диковатое население. И из этого тяжкого наследия царского режима надо было срочно создавать новых людей – других исходников просто не было.

Как я уже говорил, в условиях происходившей на планете революции технологий советской стране надо было или проводить индустриализацию, или со вздохом «У меня лапки» поднимать их кверху.

А для индустриализации нужны были кадры, прежде всего – инженерные. А их отчаянно, катастрофически не хватало. Для начала – с инженерными кадрами были большие проблемы еще в Российской империи. Как писалось в «Справочнике по высшему образованию. Руководство для поступающих во все высшие учебные заведения России», составленном до революции инженером Марголиным:

«По количеству населения Россия, как известно, занимает первое место среди цивилизованных стран мира, а по народному образованию – одно из последних. Точно так же и по развитию высшего образования. В России 1 высшее учебное заведение приходится на 3,4 милл. населения, а 1 университет на 17 милл. населения; в Германии же, нашей ближайшей соседке, 1 высшее учебное заведение приходится на 1 милл. населения, а университет на 2,8 милл. Таким образом, по высшему образованию Россия отстала от Германии в 3,4 раза, а по университетскому – в 6 раз. …

В последние годы среди русской учащейся молодежи особенно усилился интерес к прикладным наукам, но недостаток специальных учебных заведений в России и те трудности (конкурсные испытания и конкурс аттестатов), какими обставлено поступление туда, разбивают надежды многих, храм науки для них оказывается недоступным, и мечты о техническом образовании остаются только мечтами».

Чисто количественно инженеров в России выпускалось очень немного. По подсчетам историка Игоря Пыхалова, в 1913 году в Российской Империи было подготовлено:

« 1821 гражданский инженер в государственных вузах

71 военный инженер

3 или немного больше девиц с инженерными дипломами с Петербургских женских политехнических курсов.

В сумме получается примерно 1900 инженеров».

Меньше двух тысяч инженеров в год! На всю Российскую империю! И крутись как можешь.

Ну, а в ходе революции и Гражданской войны ситуация с обеспеченностью инженерными кадрами, и без того не блестящая, ухудшилась в разы. В итоге едва-едва начала оживать экономика, задолго до всякой индустриализации – технические специалисты были самыми дефицитными на рынке труда.

За инженерами натурально охотились, их хантили, и заводы перекупали их чаще, чем сегодня спортивные клубы – футболистов. Помните в «12 стульях» инженера Брунса, за которым отец Федор бегал по всей стране? Это тот самый вожделенный для всех технический специалист с высшим образованием, которому разные заводы предлагали все больший и больший оклад.

Нельзя сказать, что большевики не понимали проблемы с инженерными кадрами. Понимали, и в меру сил пытались исправить, и наша Московская горная академия, основанная практически сразу после их прихода к власти, в 1918 году – тому свидетельство.

Но вот проблема: моих героев, «волчат революции» учили старорежимные кадры – больше было просто некому. Причем учили на совесть, готовили по полной программе, от и до. Одна беда – делали это очень небыстро, как сами привыкли, работая по лекалам неторопливого 19 века.

Того самого, когда студентам считалось нормальным учиться много-много лет. И я даже не о популярном типаже «вечного студента», которому к сороковнику, а он все диплом получить не может. Нет, я про обычных, среднестатистических студентов.

Наш великий металлург Иван Павлович Бардин, будущий герой Кузнецкстроя, которого я еще не раз вспомню, в мемуарах свое исключение из института в 1904 г. объясняет своеобразным ритуалом: «В институте установилось негласное правило: каждый студент за время обучения обязательно должен быть исключен из него на год или два по политическим мотивам. Закончить институт своевременно считалось дурным тоном. Это стало своего рода традицией. Дань этой традиции отдал и я».

Очень похоже, что эту традицию позаимствовали и студенты первых лет Советской власти. Возьмем хотя бы моих героев – как иначе объяснить тот факт, что при пятилетнем сроке обучения Тевосян учился в Московской горной академии семь лет, Емельянов – восемь, Блохин и Завенягин получили дипломы на девятом году обучения (а Фадеев вообще не получил).

И ведь нельзя сказать, что раннесоветская высшая школа копировала дореволюционную. Наоборот! Советские вузы с усердием, достойным лучшего применения, пытались сделать как угодно – лишь бы не по-буржуйски! Практически все 20-е годы – время экспериментов в отечественном высшем образовании, иногда самых радикальных. Для примера расскажу, как пытались учить моих героев, студентов МГА.

Одно время была так называемая «однопредметная» система – когда изучался только один предмет. Пять недель дни напролет учили только химию, потом сдавали по ней зачет и переходили к физике. Потом эта система была модифицирована в «малопредметную», когда одновременно изучалось несколько однородных предметов, составлявших «цикл». Был и «консультационный метод преподавания». Суть его состояла в том, что после краткого введения в предмет студентам предлагалось заниматься самостоятельно по учебникам, а сложные вопросы выяснять на консультациях. В общем, практиковались любые образовательные инновации – вплоть до группового или «бригадного» метода обучения, когда и учились «бригадой» и зачеты сдавали коллективно (на самом деле чаще всего – один за всех).

Что мы имели в результате?

В результате мы имели дикую, отчаянную, лютую и фактически летальную ситуацию с инженерными кадрами.

Накануне (накануне!) индустриализации даже на имеющихся предприятиях Украины, к примеру, дефицит инженеров составлял более 20 тысяч, а в Белоруссии их было только 14,5% от необходимого количества. Напоминаю – это по имеющимся заводам! А еще нужно новые промышленные гиганты строить, и туда откуда-то специалистов брать.

Итоговые цифры были не просто печальными – они звучали как приговор. Для удовлетворения потребности в инженерно-технических кадрах необходимо было подготовить в течение первой пятилетки 176 тысяч инженеров и 259 тысяч техников.

176 тысяч!!! При дореволюционной норме 2 тысячи в год, угу.

Чтобы вы немного прониклись магией этих цифр, сообщу, что к 1 октября 1929 года вся советская промышленность насчитывала 31 тысячу инженеров и 35 тысяч техников.

Согласитесь, с точки зрения логики и разума это какой-то бред, задача решения не имеет, единственный возможный ответ – «не-воз-мож-но».

Но отличие нашего спокойного времени от тогдашнего беспокойного в том и состоит, что тогдашние обитатели одной шестой на киношный вопрос «Тебя как, сразу прикончить или желаешь помучиться?» неизменно отвечали: «Лучше, конечно, помучиться».

Там, где мы без раздумий констатируем невозможность, они начинали поиск имеющихся возможностей.

И ответ на вопрос: «Как нам подготовить 176 тысяч инженеров?» был примерно следующим.

Во-первых, сокращаем время. Неторопливое и вдумчивое усвоение знаний студентами заканчивается. Максимально возможный срок обучения в технических вузах – 4 года. Одновременно резко увеличиваем количество втузов с трехгодичным сроком обучения. Ни одного лишнего дня на учебу. Как летчиков в войну: взлет, посадка – выпуск; взлет, посадка – выпуск!

Во-вторых, расширяем пространство. Как бы мы не сжимали время, выпускная способность института – штука конечная. Значит, нужно что? Значит, нужно резко увеличить количество технических вузов и каждый из них нагрузить по максимуму – только чтобы ноги не разъезжались.

Но здесь есть проблема. Можно, конечно, создать хоть 10 тысяч новых вузов, но где мы возьмем для них преподавателей? Или, хуже того – что делать с материальным обеспечением? Инженера не выучишь на одной черной доске с мелом, ему хотя бы наглядные пособия нужны, я уже молчу про лаборатории.

И тут же было найдено решение – новые технические вузы надо создавать на базе уже имеющихся! В 1930 году началась масштабная реформа технического образования в стране, о которой почему-то мало кто помнит.

Ее главными принципами стали:

– Расформирование политехнических учебных заведений по принципу «одна специальность – один вуз»,

– Резкое увеличение набора в новых вузах,

– Упор на подготовку узких инженерных специалистов с компетенциями в пределах специальности, что дало возможность сократить срок обучения до трех, максимум четырех лет.

– Отраслевой принцип организации – профильный вуз прикреплялся к соответствующему наркомату и работал в тесной связке с ним, по его запросам. Начиная от внесения только необходимых предметов в учебные программы и заканчивая распределением выпускников на самые горящие вакансии.

После реализации реформы в один момент количество высших учебных заведений в стране выросло в 4 раза: если в 1928/29 учебном году в СССР было 152 вуза, то в следующем стало 579.

Ни одного политехнического учебного заведения в стране не осталось, только узкопрофильные. МВТУ им. Баумана, например, было разделено на пять отдельных вузов, Московская горная академия – на шесть, на базе Питерского политеха было создано двенадцать вузов и так далее.

А главный пролетарский поэт Маяковский уже написал вдохновляющие строки:

Тяжек разрух груз.

Мы в хвосте у других стран.

Подготовь за вузом вуз

Для подъема хозяйства кран!

От вузов принялись ждать подвигов. И подвиги последовали.

Как изменилась работа вузов после 1930 года – расскажу на примере Института стали.

В сборнике, изданном в 1929 году, приведен поименный список выпускников Московской горной академии. В нем 71 геолог, 169 металлургов и 155 горняков. Это за десять лет работы академии.

Судя по всему, за оставшиеся до закрытия МГА месяцы защитить дипломы заставили всех, кого только могли, поэтому страна получила еще 60 инженеров-металлургов. Общим счетом – 229 металлургов за почти 11 лет существования Московской горной академии.

Несколько из них – на обложке этого тома. Если на обложке первого тома были студенты на фоне здания Академии, то здесь фон тот же, но на фото уже молодые инженеры. Это последний выпуск инженеров-металлургов в Московской горной академии, 1930 год, Завенягин – справа во втором ряду.

Выпустив всех, кого было можно, в новообразованный Московский институт стали перевели не более 150 студентов, учившихся на 1-3 курсах факультета черной металлургии.

А теперь – внимание.

В мае 1930 года Московский институт стали набрал 450 первокурсников. Три четверти студентов – на первом курсе и четверть – на всех остальных. Но и этого показалось мало, и в сентябре был сделан дополнительный набор – еще 225 человек.

Перед войной ежегодный прием в Московском институте стали имени Сталина составлял в среднем 400 человек при постоянном контингенте учащихся в 1500 человек. Всего за годы первых пятилеток МИС выпустил 2703 инженера-металлурга.

И подобные процессы шли по всей стране, все новообразованные вузы работали на пределе своих возможностей.

Любопытно, что на радость феминисткам женщины-инженеры шли отдельной строкой. В феврале 1929 года ЦК ВКП(б) ввел для женщин 20%-ную квоту на прием во втузы, также 20%-ную – на прием в институты химической и текстильной промышленности, в техникумы и на рабфаки и 35%-ную – на прием в высшие учебные заведения в текстильных регионах. Плюс – вводились подготовительные курсы исключительно для женщин, которые в 1929-1930 годах существовали в 27 технических вузах и на 80 рабфаках.

Но женское равноправие было не самой важной задачей при подготовке инженерных кадров.

Главной задачей было – обеспечить идеологическую лояльность советских инженеров, вырастить «своих».

Но эта тема требует отдельного разговора.

«То засада, то измена», или Выдвиженцы

Подведем некие промежуточные итоги.

Ситуация с инженерными кадрами накануне индустриализации была аховой.

Во-первых, как я уже сказал, инженеров было чрезвычайно мало. Во-вторых, даже те, что имелись, были не самыми лучшими. Их профессиональная квалификация, оставляла желать лучшего – просто по объективным показателям, из-за малого опыта. Им просто не приходилось решать до революции серьезных инженерных задач, в подавляющем большинстве случаев это брали на себя их иностранные коллеги. Не лучшим образом повлияла на качественный состав и текущая ситуация. Жуткий дефицит инженерных кадров, который дал целый букет негативных последствий – инженеры были избалованы высокими зарплатами, но это полбеды. Гораздо печальнее отозвалась гарантированная востребованность – инженеры привыкли, что, даже совершив серьёзную ошибку, без работы не останутся, и многие из них потеряли последние стимулы к профессиональному росту.

Но была еще одна вещь, которая беспокоила большевиков несравненно сильнее всего вышесказанного – это нелояльность «старорежимных» инженеров. Хотим мы или нет, но инженеры объективно относились к пострадавшему в результате революции социальному слою.

Мы часто забываем, что СССР в конце 1920-х был расколотым обществом и идеологическое противостояние в нем было невероятно сильным. Кровопролитная и чрезвычайно жестокая Гражданская война закончилась считанные годы назад. Бывшие привилегированные слои населения потеряли в результате революции если не все, то очень многое, а смутные годы с культивируемой травлей «эксплуататоров» к чувству потери добавили столько обид, что мама не горюй.

Действительно – инженерам было не за что любить новую власть.

А теперь вспоминаем, что индустриализация требует вложения огромных, просто невероятных по любым меркам денег. Большевики фактически идут ва-банк, они вкладывают в индустриализацию все активы страны; все, что у них есть; все средства, которые только можно собрать.

Получается, что судьбу режима им придется доверить людям, у которых есть все основания держать против этой власти камень за пазухой.

Как сказал бы один известный телеперсонаж: «Славик, че-то я очкую».

Разрешить это противоречие можно одним-единственный образом – воспитать собственные кадры, чья лояльность не вызывает сомнений.

Именно с этим связаны бесконечные процессы «пролетаризации втузов», о которых я писал в первом томе, именно поэтому академик Алимарин не получил диплом.

Более того – в самом начале индустриализации партия идет на беспрецедентный шаг. Большевики не просто пытаются вырастить инженеров из представителей лояльных социальных слоев – рабочих и крестьян. Они идут дальше и целенаправленно отправляют осваивать инженерную науку собственную элиту – партийных руководителей, уже состоявшихся коммунистов, многократно доказавших свою преданность делу Ленина и партии.

Речь идет, разумеется, о так называемой «партийной тысяче» или «парттысячниках», как их обычно называли. В июле 1929 года Московский комитет ВКП(б) и Московский городской совет профсоюзов выступили с инициативой – отправить тысячу представителей партийного и профсоюзного актива в вузы и втузы. Инициатива получила поддержку в других регионах и «партийная тысяча» вскоре разрослась до десятков тысяч «выдвиженцев».

Именно парттысячники во многом составили последний набор Московской горной академии в 1929 году. Вот как об этом в своих мемуарах рассказывал наш летописец Василий Емельянов, который, как мы помним, после окончания академии остался работать на кафедре:

«Мне предложили читать курс электрометаллургии стали. В это время в академию прибыл новый, необычный контингент студентов – парттысячники. Это был уже второй эшелон учащихся, который партия передвинула с практической работы для изучения науки и техники. (Первый появился в стенах академии в двадцатых годах.) Многие вновь прибывшие и по возрасту, и по опыту работы в партийных и советских органах значительно превосходили профессорско-преподавательский состав академии.

Среди новых студентов были политкомиссары дивизий, такие, как Ефим Павлович Славский, ставший впоследствии заместителем министра цветной металлургии, а затем министром среднего машиностроения; Шереметьев, занявший по окончании академии сначала пост заместителя министра, а затем и министра черной металлургии.

Среди студентов были бывшие секретари обкомов, председатели или заместители председателей облисполкомов.

Понятно, что вести занятия с таким контингентом было нелегко; тем более что наряду с очень серьезными и добросовестными студентами были и трудные. Иногда студенческие группы сами определяли, какие курсы они хотят слушать. Мне как временно исполняющему обязанности заведующего кафедрой приходилось разбирать много сложных конфликтов.

Одна группа, например, требовала, чтобы занятие с ними вели не те преподаватели, которые были определены, а другие, выбранные на совещании группы. В другой группе преподаватель, читавший курс по теории металлургических процессов, был обвинен в том, что он опирается на закон Гей-Люсака, противоречащий диалектике. Пришлось в партийном комитете академии собирать всю группу и убеждать ее в том, что закон Гей-Люсака отражает научные закономерности, а студент, усомнившийся в нем, не знает ни закона Гей-Люсака, ни диалектики».

Фамилию Славского запомните, пожалуйста. Этот человек еще не раз появится на страницах книги.

Полукровка

От биографии этого человека я всегда впадаю в оцепенение – настолько велико ее поражающее действие.

Вы вот, например, знаете, кто этот дедушка пенсионного возраста семитской наружности? Ну, который справа со злобным лицом неумело позирует у яблони?

У, брат!!! Это Ефим Павлович Славский, человек невозможной, немыслимой биографии.

Полукровка – маму звали Евдокия Петровна. Папа, отставной царский солдат Файвель Славский, подарил мальчику отчество «Павлович», и больше ничего сделать не успел, поскольку рано умер. Родился и вырос мальчик на землях Области Войска Донского, что уже как-бы внушает. Еврейский мальчик, выросший среди казаков – это похлеще любого Маугли. Но мальчик Фима всю свою жизнь занимался тем, что опровергал стереотипы.

После смерти отца мать осталась с тремя детьми на руках. Фима был старшим, поэтому в десятилетнем возрасте пошел в подпаски.

Официальную трудовую деятельность начал 13-летним подростком на угольных шахтах Макеевки. Как по другому поводу писал Жванецкий: «Еврей в угле – уже смешно». Но Славский на этом не остановился. В стране произошла революция, и еврея-шахтера сменило не менее экзотическое словосочетание «еврей-буденновец». Да-да, те самые «Мы красные кавалеристы, и про нас…».

Буденный и Ворошилов среди командиров Первой Конной армии. Ефим Славский – слева в первом ряду.

Всю Гражданскую войну Ефим Славский прошел в составе Первой Конной у Семена Михайловича Буденного. Из-за огромной физической силы и безоглядной храбрости в армии был в большом авторитете. Сам легендарный командарм Славского знал лично, всемерно уважал и даже наградил кавалеристским палашом с именной гравировкой.

В составе Первой Конной Ефим Славский воевал до осени 1923 года, службу закончил в должности комиссара полка Отдельной Особой кавалерийской дивизии Первой конной армии. Член РКП(б) с 14 апреля 1918 года, разумеется.

Как вспоминал академик Сахаров: «В прошлом Славский – один из командиров Первой Конной; при мне он любил вспоминать эпизоды из этого периода своей жизни. Под стать характеру Славского его внешность – высокая мощная фигура, сильные руки и широкие покатые плечи, крупные черты бронзово-красного лица, громкий, уверенный голос».

После перевода из Первой Конной Славский еще пять лет служит в Красной армии, до 1928 года. А потом следует очередной немыслимый кунштюк.

В 1929 году, на четвертом десятке лет от роду боевой командир Ефим Славский, имевший в своем активе лишь несколько классов церковно-приходской школы, по призыву партии отправляется учиться инженерному делу. Полгода Славский с остервенением штудирует учебники, а потом поступает в Московскую горную академию, которой оставалось существовать менее года. Но об этом тогда еще никто не знал…

Здесь он найдет свою судьбу – у одного из приятелей-парттысячников была в Подмосковье подруга. У подруги была большая семья (она была одной из 16 детей), в том числе – незамужняя сестра. Подруга приятеля очень хотела устроить судьбу сестры, и по ее просьбе он как-то явился в гости в компании холостяка Славского. Рука у самозаписавшейся свахи оказалась легкая, и вскоре Ефим Павлович уже не был холостяком.

Ефим Павлович Славский еще не раз появится в этой истории, поэтому с Вашего позволения, я пока приторможу свой рассказ о его жизни. Пусть он осваивает сложную инженерную науку, вскоре мы о нем вспомним.

Но вообще-то Емельянов был абсолютно прав, и контингент поступивших в МГА партысячников действительно был весьма необычен. Не удержусь и расскажу еще про парочку тогдашних первокурсников Горной Академии.

Иллюстратор

Юрий Николаевич Рожков родился в 1898 году в текстильно-мануфактурном Орехово-Зуево. Мальчик был старшим сыном потомственного дворянина Николая Борисовича Рожкова, лучшего инженера-технолога текстильной отрасли России в конце XIX – начале XX века.

На стыке XIX и XX веков текстиль был тогдашней «нефтянкой» – самой доходной отраслью экономики с самым быстрым оборотом.

А Николай Рожков был в этой отрасли ведущим спецом.

Не только блестяще образованным и с очень результативной практикой, но и изучившим последние достижения технологии ткацкого производства на длительной стажировке в признанном центре мирового текстиля – Великобритании. Как раз в год появления первенца Рожков-старший стал директором прядильной и ткацких фабрик Прохоровской Трехгорной мануфактуры в Москве. Мама – дочь почетного гражданина Санкт-Петербурга купца Никитина.

Квартира на Арбате в Большом Власьевском переулке, домашнее образование, музицирование на мандолине, увлечение чтением, особенно немецкими и английскими книгами. С 12 лет добавилось обучение в частной мужской гимназии А.Е. Флерова в Москве, которую посещали исключительно дети состоятельных родителей, поскольку плата за обучение вдвое превышала обычную. В одном классе с Юрием учились, например, будущие советские актерские звезды: сын модного дантиста Игорь Ильинский, ставший лучшим комиком поколения и представитель актерской театральной династии Бороздиных-Музиль-Рыжовых Коля Рыжов, будущий штатный исполнитель роли Кагановича в советских фильмах.

Николай Рыжов в роли Л.М. Кагановича в фильме «Сталинградская битва», М.И. Калинин – Владимир Соловьев.

Но золотая молодежь в России столетней давности все-таки изрядно отличалась от сегодняшних мажоров. Еще до окончания гимназии Юрий Рожков начинает посещать большевистские кружки в Москве и на ткацких фабриках Иваново-Вознесенского района, где он часто бывал вместе с отцом.

Ну а сразу после революции недавний гимназист вступает в РКП(б). Во время революционных событий в Москве проходит военную подготовку в Красностуденческом батальоне, участвует в уличных боях, позже в составе отряда Красной Гвардии охраняет делегатов IV чрезвычайного Съезда Советов в марте 1918 года.

Конечно, весь этот пьянящий воздух свободы, вся эта музыка революции – все это пока было в рамках приключений увлекшегося политикой юнца.

Цветочки стали ягодками с началом Гражданской войны.

Вот тогда закончились митинги, лозунги, ораторы и хорошие лица вокруг.

И поперла реальная жесть.

Юрий Рожков вступил добровольцем в Красную Армию сразу же после создания, в 1918 году.

Воевал на Южном фронте, под Новочеркасском попал в плен. Белые казачки никакого долгого дознания учинять не стали – расписали ему спину металлическими шомполами, оставив шрамы на всю жизнь, и кликнули желающих «шлепнуть краснопузого».

А дальше было как в кино – «исполнить» расстрел вызвался повзрослевший одноклассник по Флеровской гимназии, выбравший в русской Великой Смуте другую сторону.

Друг детства вывел обреченного в балку, посмотрел тоскливыми глазами, и в память о совместно читанных выпусках «Пещеры Лейхтвейса» и кинолентах, просмотренных в «Синематографе Брокша» – пальнул из «винта» в воздух. «Сховайся здесь пока, а по темноте – уходи» – буркнул бывший друг, нынешний враг, не взявший грех на душу. Забросил винтовку за спину и ушел – навсегда.

Больше они не виделись.

Вскоре Гражданская война для красноармейца Рожкова закончилась – он был демобилизован после того, как в госпитале врачи обнаружили у него туберкулез. Который по тем временам означал смертный приговор с невнятной отсрочкой исполнения.

Демобилизованный юный большевик возвращается в Москву и за невозможностью воевать начинает бороться за новый мир другими способами – партия командирует его в «литературно-инструкторский поезд ВЦИК им. В.И. Ленина» на должность с шикарным названием «пропагандист пролетарского революционного движения».

«Положение о литературно—инструкторских поездах» принято Президиумом ВЦИК в январе 1919 года, был даже создан отдел агитпартпоездов во главе с большевиком Яковом Буровым, который получил право прямого выхода на вождя и мог обращаться непосредственно к Ленину «ввиду важности стоявших перед ним задач».

«Литературно-инструкторский поезд им. В.И. Ленина» был первым из агитпоездов, созданным в августе 1918 года. Он тут же отправился в Казань, только что отбитую у белочехов. Поезд был оборудован радиостанцией, типографией, библиотекой, киосками и магазинами, реализующими прессу, один из вагонов превращен в кинозал, другой – в редакцию газеты. Несколько вагонов, разумеется, занимал так называемый «политотдел», который составляли штатные агитаторы ЦК РКП(б), одним из которых и стал бывший гимназист и бывший красноармеец Юрий Рожков.

«Литературно-инструкторский поезд им. В.И. Ленина» колесил по стране до 1920 года, то объезжая Украину, то откочевывая в Сибирь.

Любопытно, что попытка использовать в качестве наглядной агитации плакаты, оклеивая ими вагоны, оказалась неудачной из-за недолговечности бумаги. Поэтому вагоны стали расписывать масляными красками, подрядив на это «декоративную подсекцию секции изобразительных искусств Отдела просвещения при посредстве Союза художников-живописцев нового искусства и художников-графиков». А ее составляли Казимир Малевич, Владимир Татлин, Марк Шагал, Кузьма Петров-Водкин, Игнатий Нивинский, Дмитрий Моор, Михаил Черемных и другие будущие классики русской живописи двадцатого века и русского авангарда в частности. Наверное, в этих рисунках с загибающимися строками и лежат истоки творчества Юрия Рожкова, о котором чуть позже.

Оформлением поезда, в котором жил и работал наш герой руководил художник Александр Осмёркин – участник художественной группы «Бубновый валет» и будущий профессор Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина. Но в те годы, как и все «валетовцы», он был изрядным хулиганом, и в оформлении поезда оттянулся вовсю. Один из вагонов, например, был расписан на тему «Четыре злых вампира», а, чтобы хоть как-то подтянуть Носферату и Дракулу к пролетарской агитации, им в компанию был добавлен карикатурный поп.

После нескольких лет работы агитпоезд поставили на прикол, а коммунист Рожков, как хорошо себя проявивший, был отправлен на повышение.

Восемь лет, с 1920 по 1928 год, он отработал в ЦК ВКП(б) заведующим отделом информации. В его обязанности, помимо прочего, входило и ежедневное составление аналитической сводки по материалам российской и зарубежной прессы, а классическое образование позволяло обходиться без переводчиков. Кроме того, Юрий Рожков являлся членом организационных комиссий всех съездов партии c IX по XV включительно.

Чувствуя, что гимназического образования ему уже недостаточно, Юрий Николаевич поступает на физмат МГУ и учится там почти три года – с 1922 по 1924. Курс не закончил – совмещать учебу и работу в ЦК все-таки не получилось.

Я вообще не понимаю, когда он все успевал, но он успевал. И не только составлять аналитические справки для вождей и проводить съезды партии. Подлинным его увлечением стало революционное искусство. Еще в 1921 году, инспектируя деятельность «Окон РОСТа», Юрий Рожков знакомится с Маяковским. И вскоре его с головой затянуло революционное искусство и в этой «буче боевой, кипучей» он бы счастлив.

В нерабочее время Юрий Рожков активно участвует в студенческих диспутах, все больше увлекается поэзией Маяковского и не пропускает ни одного публичного выступления «горлана-главаря». Поддерживает организованное поэтом творческое объединение ЛЕФ. Профессионально увлекается фотографией и пробует себя в технике фотомонтажа, делая иллюстрации к поэме Маяковского «Флейта-позвоночник», которые к сожалению, не сохранились.

А в 1924 году создает свое лучшее творение— фотомонтажи к поэме «Рабочим Курска, добывшим первую руду, временный памятник работы Владимира Маяковского». Помните коллажи, которые я использовал в первом томе для иллюстрации истории про охоту на Курскую магнитную аномалию? Это он, Юрий Рожков, сегодня считающийся одним из самых интересных художников русского авангарда, работавших в жанре фотоколлажа.

А в 1929 году происходит крайне странное по нынешним временам событие – начальник отдела ЦК партии, на наши деньги – высокопоставленный и близкий к верхам кремлевский чиновник начинает жизнь заново.

Юрию Рожкову пошел уже четвертый десяток, он был солидным семейным человеком (в 1925 году женился на Зинаиде Петровне Матиссен, актрисе Шаляпинской студии и театра Пролеткульта, а через год у них родился сын Кирилл) – но это ничему не помешало.

Коммунист Рожков увольняется с работы и в составе парттысячников поступает на геологический факультет Московской горной академии, который заканчивает досрочно. Ну вы помните – переход на обучение по системе «взлет-посадка», а у Юрия Николаевича было еще и три года физмата МГУ за плечами. В общем, поступив на учебу в 1929-м, уже в 1931-м он получает диплом по специальности «геолог-разведчик». По распределению института Юрий Рожков направлен на работу в Казахстан.

И началась совершенно новая жизнь – летом маршруты, шурфы и шлихи, зимой – камералка и отчеты.

Стране, проводящей индустриализацию, как воздух, требовалось золото, и именно этот рыжий металл и искал геолог Рожков.

В 1931–1936 годах он трудится инженером-разведчиком, а позже – начальником Геологоразведочного отдела треста «Каззолото». В 1936 году назначен начальником геолого-экономической партии треста «Золоторазведка». За эти годы им было открыто тридцать три промышленно ценных месторождения рудного золота в Северо-Восточном Казахстан, в том числе такие крупные, как Бес-Тюбе и Джеламбет.

И вроде бы все было хорошо – даже Большой Террор зацепил его только краешком: геолог Рожков был на недолгое время отстранен от работы и исключен из партии, но вскоре восстановлен.

Но…

Но туберкулез никуда не делся, он медленно и неотвратимо убивал нашего героя.

В 1938 году состояние Юрия Рожкова резко ухудшилось, он больше не может заниматься полевой работой. Ученый в 1939 году возвращается в Москву, работает дома, занимается научно-исследовательской работой для Научно-исследовательского горно-разведочного института золота (НИГРИЗолото)

Умер 2 февраля 1940 года в подмосковном санатории «Кратово».

Уже после смерти рукопись его работы по анализу материалов геологопоисковых работ легла в основу дальнейших разработок института «НИГРИзолото».

Вот, собственно, и вся история жизни Юрия Рожкова – гимназиста и солдата, агитатора и чиновника, парттысячника и художника, ученого и геолога.

Еще одна «обыкновенная биография в необыкновенное время».

Ему удалось почти невозможное. Проклятие людей искусства в том, что они всегда стоят рядом, всегда смотрят со стороны, и никак не могут влиться в само действие. Они никогда не выходят на сцену, всегда оставаясь в зале.

Юрий Николаевич Рожков – один из немногих, кто смог вырваться из этой невидимой клетки, и из иллюстратора поэмы стать ее героем.

Поэма Маяковского, напомню, посвящена тем, кто обеспечил индустриальное возрождение России, дал стране сталь и уголь, нефть и золото.

Поэтому финальные строки стихотворения – это и о нем тоже.

Вас

у опер

и у оперетт в антракте,

в юбилее

не расхвалит

языкастый лектор.

Речь

об вас

разгромыхает трактор -

самый убедительный электролектор.

Гиз

не тиснет

монографии о вас.

Но зато -

растает дыма клуб,

и опять

фамилий ваших вязь

вписывают

миллионы труб.

Двери в славу -

двери узкие,

но как бы ни были они узки,

навсегда войдете

вы,

кто в Курске

добывал

железные куски.

Стрелок

В составе парттысячников в Горную академию пришло много студентов с интересной биографией. В те годы в отделах кадров люди часто писали автобиографии, которые могли посрамить любой синопсис приключенческого романа. Но все-таки мало у кого бурная стихия Революции закрутила судьбу такими впечатляющими узлами, как у следующего героя моего рассказа. Бог любит троицу, встречайте еще одного парттысячника, первокурсника МГА образца 1929 года.

Когда я копал информацию по Мелкому Бесу, то бишь Вахтангу Тиграновичу Тер-Оганезову из первого тома, мне попался… Уже хотел произнести слово «любопытный», но на самом деле – нет. Совсем не любопытный документ попался, тривиальный и скучный. Это приказ № 192 по Московскому геологоразведочному институту от 23 октября 1931 г.: «Утвердить с 22/X 31 г. Методическое Бюро Геофизического Отделения в следующем составе: Думпис М.Ф. – председатель Методбюро; Шпигель С.А. – секретарь Методбюро; члены Методбюро: Заборовский А.И.,Тер-Оганезов В.Т., Бончковский В.Ф., Баранов В.И., Левшин В.Л., Сорокин Л.В., Малышев Н.П. и два представителя от студорганизаций. И.О. директора МГРИ Митрофанов».

Ну и что в нем интересного, спросите вы? Интересное в нем – фамилия председателя, отвечу вам я. Когда я написал в Википедию статью про Макса (он же Марк) Франциевича (он же Фрицевич) Думписа (он же Думбис и Думпеис), то сразу под фамилией мне пришлось выдать перечень плохо стыкующихся между собой профессий:

Думпис, Макс Францевич – известный советский революционер, военачальник, востоковед, дипломат, разведчик и геофизик.

И все это чистая правда. В биографии этого человека «генерального консула СССР в Кашгаре» мирно сменяет «студент Московской горной академии», «резидент советской разведки в Мазари-Шарифе» ничуть не мешает «ректору Московского горного института» а «комбриг 170-й бригады 57-й стрелковой дивизии четвертой армии Западного Фронта РККА» вполне себе сочетается со «старший научный сотрудник АН СССР по группе технической физики».

Это время, уважаемые читатели. Это было такое время и такие люди.

Сюжет первый. Воин

«Берзини, Споргисы, Клявини…»

Родился товарищ Думпис в Курляндской губернии Российской империи в небогатой латышской семье. Впрочем, слово «небогатой» в данном случае излишне – неприличную поговорку про латыша, у которого лишь хрен да душа, все, думаю, слышали. И поговорка не врет – словосочетание «богатый латыш» тогда было оксюмороном, чем-то вроде «горячего снега» или «честного банкира». Дело в том, что испокон веков и до начала XX века во всех нынешних прибалтийских странах всегда и всем рулили остзейские немцы. Именно они всегда занимали все более-менее приличные должности и места. А латыши…

На исходе XIX-го Достоевский в «Преступлении и наказании» писал: «…сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство …».

И лишь в начале XX века что-то стало меняться…

Макс Думпис, как и подавляющее большинство латышей, с малых лет батрачил, и к юности смертельно устал от этого действительно неблагодарного занятия. Устал настолько, что, заработав хоть какие-то деньги, в возрасте 19 лет удрал в Ригу, где поступил на политехнические курсы – Макс Францевич всегда хотел стать инженером.

Так началась долгая одиссея Макса Думписа – человека, который всегда хотел большего. Иногда мне кажется, что сама фамилия, на русский переводящаяся как «Бунтарь», в полной мере определила его судьбу.

Выучиться на инженера у паренька не получилось, помешала Вторая Отечественная война – так тогда называли Первую Мировую. Призыв, фронт, окопы, брустверы, вши… Толкового и образованного паренька заметили, и отправили учиться на унтер-офицера – так Макс стал курсантом Гатчинской военной школы. По выпуску унтер-офицер Думпис воевал в 4-м Латышском Видземском стрелковом полку – во время войны, как известно, по предложению командующего Северо-Западным фронтом Михаила Алексеева и по призыву депутатов Государственной Думы Яниса Голдманиса и Яниса Залитиса из латышей начали формировать национальные воинские соединения.

Бойцы этих батальонов получили название, которое вскоре навсегда останется в российской истории – «латышские стрелки».

Вот фото военнослужащих этого полка. В центре – отец-командир нашего героя, кадровый офицер русской армии, выпускник Виленского пехотного юнкерского училища полковник Антон Петрович Зельтин.

Мама с папой, правда, звали Антона Петровича Ансисом Зелтыньшем. По этой причине офицер Пограничной стражи, получивший три ордена в русско-японскую и Владимира с бантами за бои в Галиции в новой войне и был переведен в пехоту, на должность командира стрелкового 4-го Видземского стрелкового батальона. Командиром, кстати, был хорошим, своих солдат берег и за их спинами не прятался, за что подчиненные сначала наградили его Георгиевским крестом IV степени, а потом, став красными латышскими стрелками, несколько раз отбивали Зелтыньша у чекистов, желавших непременно арестовать застрявшего в России по ранению «золотопогонника».

Вообще, конечно, латышские стрелки – так и не объясненный до конца феномен. Латыши всегда были на редкость мирным народом, эдакими провинциальными небогатыми, но домовитыми хоббитами, вручающими сыновьям лопату, а не шашку, и никогда не воспитывающими из мальчиков джигитов или самураев. Но именно русская революция прославила их в веках, а словосочетание «латышские стрелки» выучила вся бывшая империя – от Тихого океана до Буга, от Мурманска до Ашхабада. Они были везде – самые верные, самые дисциплинированные и самые боеспособные части большевиков, именно латышей бросали на самые тяжелые участки. И они – вытягивали.

Эти молчаливые круглоголовые парни, все эти споргисы и калныньши с непроизносимыми фамилиями мало что видели в жизни, кроме своих убогих хуторов, да бесконечной крестьянской работы от света до темноты. Но в Великую Мечту, исповедуемую большевиками, они поверили так, как могут поверить только недоверчивые упрямые крестьяне – безоглядно и навсегда. Крестьянин тех времен по образу жизни мало отличался от скотины, но человек потому и превосходит животных, что иногда поднимает голову и смотрит в небо.

Построение Царства Справедливости на всей территории этого поганого мира было великой миссией. Делом, достойным того, чтобы отдать за него всю кровь по капле. Эти флегматичные хуторские парни были готовы умереть в любую минуту и поэтому их боялись все – и буйные «братишки» с балтийских крейсеров, и бешеные басмачи с их курлыкающим говором, и нахрапистые малороссийские «батьки» с обрезами и тачанками.

Берзини, Споргисы, Клявини…

Годы людей переплавили.

Перемололи. Прославили.

Перетряхнули. Расслабили.

И разделили их на двое:

не по богам,

не по нациям,

не по семейным симпатиям,

а по фронтам и по партиям.

Кровью и вьюгами кашляя,

время спросило у каждого:

«Ты за кого?»

Ленцманы, Лепини, Крастыни

шли, будто в молодость, -

в красные!

И застывали – помолвленно –

то в караулах у Смольного,

то на простреленном бруствере…

Сжав кулаки заскорузлые,

шли батраки и окопники

в краснознаменные конники.

Не за церковными гимнами,

не потому, что прикинули:

где посытней…

Макс Думпис тоже поверил. Поверил раз и навсегда и после этого уже не жалел – никого не жалел, и себя в первую голову. Унтер Думпис стал большевиком задолго до революции, еще в феврале 1917 года. А уже через год товарищ Думпис был назначен московским губернским военным комиссаром. На этой должности, кстати, вообще побывало много латышей – Берзин Оскар Михайлович, Пече Ян Яковлевич, Берзин Эдуард Петрович…

Они честно дрались везде, куда их посылала Революция, а в конце 1918 года пошли отбивать себе свою Латвию, образовав из латышских полков 1-ю стрелковую дивизию Армии Советской Латвии. Он тоже был там – членом Реввоенсовета Латармии и Рижского ревкома, потом военком оперативного управления Штаба Западного фронта. Он дрался так, как никогда прежде, но немцы, эстонцы и поляки все-таки выдавили их с Родины, заставили уйти обратно в Россию.

Впрочем, у Революции нет национальности, и он служил ей в меру своих сил – дрался с Деникиным, потом командовал 10-й и 170-й бригадами на Польском фронте. Всё было как в песне:

На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости,

Над костями шумят ветерки.

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны

Конармейские наши клинки.

Финалом его военной жизни стал приказ Реввоенсовета Республики № 68 которым комбриг 170 бригады 57 стрелковой дивизии Думпис Марк (так в указе – ВН) Францевич был награжден орденом Красного Знамени. Тогда это было даже не Герой Советского Союза, а гораздо круче. Как писал наш летописей Вася Емельянов, «в те времена орденами награждали вообще не часто».

А во второй половине 1921 года наш орденоносец был отозван из армии и направлен на работу в Народный комиссариат иностранных дел. Даже не с корабля на бал, а из окопа – на паркет.

Сюжет второй. Дипломат

«Когда персидское казачество восстало…»

В новой, дипломатической, ипостаси его кинули как щенка в воду. Бросили, как в реку, в Большую Игру.

Термин «Большая игра» (Great Game), кстати, сначала употреблялся исключительно англичанами, впервые появившись в письмах английского офицера Артура Конолли, одного из самых знаменитых участников этого конфликта Российской и Британской империй в Центральной Азии. Русские же обычно именовали Большую игру «Турниром теней» – так назвал эту многолетнюю схватку засекреченных агентов, дерзких полевых разведчиков и внешне невозмутимых дипломатов тогдашний министр иностранных дел Российской империи граф Карл Нессельроде.

У русских не нашлось своего живописателя Турнира Теней, а у англичан был великий скальд империи Редьярд Киплинг, воспевший Большую игру в своем самом знаменитом романе «Ким». Помните пророческие слова одного из героев романа: «Только когда все умрут, кончится Большая игра»?

Конолли, кстати, права на копирайт не предъявлял: к моменту издания «Кима» прошло уже более полувека с того трагического для Британии дня, когда на главной площади Бухары полковнику Чарльзу Стоддарту и капитану Артуру Конолли, просидевшим в зиндане более года, отрезали их кишащие вшами головы. Именно отрезали – в Туркестане головы никогда не рубили, как в варварских Европе или России, а всего лишь аккуратно отделяли тонким ножом один позвонок от другого.

Я не буду рассказывать обо всех перипетиях возобновившейся в первые годы Советской власти Большой Игры, для этого нужна книга, если не многотомник. Лишь вскользь пройдусь по тем эпизодам, в которых принимал непосредственное участие мой герой.

Первым его дипломатическим местом службы стала должность генерального консула РСФСР в Тебризе, которую Думпис занимал с сентября 1921 г. по январь 1923 года. Тебриз – это в Персии. Персия еще в имперский период стала честно разделенной «страной-буфером», северную часть которой контролировала Россия, а южную – Великобритания. Но революция все похерила.

Большевики в своей ненависти к имперской политике и прочим буржуазным колониализмам вывели из Ирана русские экспедиционные войска и аннулировали все российско-иранские соглашения. Обрадовавшиеся англичане в полном соответствии с главным принципом пригородных электричек «задницу оторвал – место потерял!» быстренько оккупировали бывшую зону русского влияния, использовали ее как плацдарм для интервенции на Кавказ и закаспийские области Туркестана.

«Ах вот вы как?» – обиделись большевики и организовали персидскому марионеточному режиму Гилянскую Советскую Социалистическую республику. Я о ней немного писал в своей книге «Жил-был художник один», рассказывая про «дервиша Революции – поэта Велимира Хлебникова.

Двуязычная стенгазета «РОСТА»: Да здравствует Мирза Кучек-хан, 27 июня 1920 года

Сейчас этого уже тоже никто не помнит, а тогда Орджоникидзе и Раскольников вышли из Баку на судах Волжско-Каспийской военной флотилии и взяли курс на порт Бендер-Энзели, где стояли корабли, угнанные при эвакуации проигравшими белогвардейцами. Тогда приплывшие из Баку трудящиеся Советского Закавказья устроили резню с британскими и белогвардейскими войсками, контролировавшими иранский город, и таки выбили их из порта, вернув себе корабли. А иранские коммунисты под шумок заняли город Решт – столицу провинции Гилян, объявили Персидскую Советскую республику и начали создание Персидской Красной армии.

И во всем этом бардаке чем дальше, тем выше всходила звезда Реза-хана Пехлеви.

Чистокровный перс, Реза родился в семье мелкого помещика-офицера, а в 1900 году поступил на службу рядовым пулеметчиком в Персидскую казачью дивизию. Дело в том, что во время англо-русской борьбы за влияние в Персии была создана Персидская казачья бригада. Командовали «иранскими казаками» русские офицеры и урядники. Одним из самых знаменитых «казачков» и стал перс Реза-хан, начавший службу рядовым «пластуном» и дослужившийся до полковника. В силу этой особенности своей биографии будущий персидский монарх свободно говорил по-русски, и в беседах с советскими дипломатами бывший пулеметчик, а ныне основатель династии Пехлеви очень любил красиво, по-казацки, завернуть отборным русским матом.

За пулеметом – лихой казак Реза Пехлеви.

Впрочем, ко времени появления в Персии нашего героя веселуха начала потихоньку стихать. Реза-хан, который в 1920 году сместил русского командующего казачьей дивизией и занял его место, год спустя с помощью сослуживцев-казаков с боями занял столицу Персии город Тегеран, и был назначен военным губернатором и главнокомандующим, а через некоторое время – военным министром.

Город Тебриз, консулом в котором стал наш герой, имел давние и славные традиции бунта. Не далее как в апреле 1920 года во всем Северном Иране под руководством шейха Мохаммеда Хиабани поднялось восстание против правящих страной «британских прислужников», которое было разгромлено в сентябре этого же года в городе Тебриз. Впрочем, и в 22-м активная борьба за власть в Иране даже и не думала стихать. В ней и принял посильное участие бывший латышский стрелок Макс Думпис.

Вот что пишет в своей диссертации «Коммунистическая партия Ирана, её деятельность и взаимоотношения с Коминтерном» Юрий Александрович Дёмин:

В начале февраля 1922 года в Тебризе началось восстание жандармов в главе с майором Лахути, присутствовавшим в свое время в Баку на Съезде народов Востока. Восставшие потребовали изгнания из Ирана англичан и смещения Реза-хана с поста военного министра. … Но когда жандармы разбили казачьи части и взяли город, то коммунисты решили примкнуть к движению и взять руководство им в свои руки. Консул РСФСР в Тебризе Думбис (так в тексте – ВН), очевидно на свой страх и риск, дал согласие на присоединение коммунистов к восстанию и пообещал им помощь военным снаряжением.

Восстание, естественно, потерпело поражение, Реза-хан предательства советского консула не забыл и в 1923 году, когда Пехлеви стал премьер-министром, Думпису пришлось покинуть Персию. Впрочем, несомненная польза от поездки в Персию была – позже Думпис написал несколько работ о национальных меньшинствах Ирана, которые сделали его видным советским востоковедом и цитируются до сих пор.

В феврале 1923 года произошла очередная победа советской дипломатии – было создано Генеральное консульство СССР в Мазари-Шарифе (Афганистан). Вскоре туда был назначен первый советский консул – Макс Францевич Думпис. В то время советской колонией в Афганистане правили полпред СССР Федор Раскольников (тот самый флотоводец) и его жена Лариса Рейснер – сводящая с ума мужчин «валькирия Революции», прототип женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии» и «самый красивый большевик».

Впрочем, живший на отшибе в Мазари-Шарифе Думпис с супругами почти не знался, а вскоре и власть переменилась – сначала Рейснер сбежала от мужа, а потом и Раскольников был отозван на родину и сменен в должности Леонидом Николаевичем Старком.

Но Думпис, повторюсь, от всех этих интриг был далек. Во время нахождения на посту консула в 1924 году он активно помогал экспедиции академика Н.И. Вавилова, который очень тепло отзывался о нем в письме академику Ольденбургу. Сотрудничество с Вавиловым продолжалось и позже – в 1927 г. М.Ф. Думпис прислал академику богатый материал семян хлопка и льна, собранный им в Кашгарии. Позже эти семена были высеяны на южных опытных станциях ИПБиНК, а растения внимательно изучены Вавиловым перед путешествием в Синьцзян вместе с ботаником М.Г. Поповым в июне–августе 1929 г.

В Афганистане произошло еще одно важное событие – находясь на должности консула в Мазари-Шарифе, Макс Думпис стал официальным резидентом советской разведки, приняв предложение, исходившее от кадрового работника Иностранного отдела ОГПУ Г.С. Агабекова.

Тот работал в Афганистане под прикрытием должности помощника заведующего бюро печати Полпредства СССР в Кабуле. Занятно, что на решение Думписа совмещать дипломатию со службой в другом ведомстве мог повлиять и национальный фактор. Агабеков-то был армянином, а вот высшее руководство разведки на восточном направлении как специально подбирали.

В 1922 году при НКВД РСФСР был создан Восточный отдел в составе Секретного оперативного управления ГПУ. Его начальником был назначен отозванный из Ташкента полномочный представитель ВЧК в Туркестане Якобс (Яков Христофорович) Петерс, заместителем – Волдемарс (Владимир Андреевич) Стырне. Второе отделение Восточного отдела ГПУ, курировавшее Средний Восток и Среднюю Азию (в т.ч. Афганистан) возглавил Теодорс (Федор Иванович) Эйхманс.

Агабеков, ставший позже невозвращенцем (как и Раскольников, кстати), утверждал в своих вышедших в Берлине мемуарах, что Думпис в Мазари-Шарифе никакой разведывательной деятельности не проводил, а «исключительно занимался потреблением кокаина»:

«Я сообщил об этом Старку, и он обещал принять меры к замене Думписа другим лицом. Действительно, спустя месяц после нашего прибытия, Думписа отозвали в Москву» – утверждает Г.С. Агабеков. Это утверждение, однако, плохо согласуется с дальнейшими событиями, так как после Мазари-Шарифа Думпис не только не понес никакого наказания, но и получил назначение на пост генерального консула в Кашгарии. А эта должность, в отличие от только что появившегося консульства в Мазари-Шарифе, всегда считалась одной из ключевых в Центральной Азии – еще с дореволюционных времен. Не случайно первым кашгарским консулом еще в царское время стал матерый волк разведки и дипломатии (и бывший политзэк) Николай Петровский, которым англичане пугали молодых офицеров.

Именно Макс Думпис стал советским наследником русских консулов: по прибытии ему сдал имущество последний оставшийся в Кашгаре сотрудник консульства Российской империи, бывший фельдшер консульской амбулатории А. Ф. Яковенко.

За время нахождения Думписа в Кашгаре (июль 1925 – март 1928) наибольшую известность получила его деятельность по участию в Центрально-Азиатской экспедиции Николая Рериха. Той самой пресловутой «экспедиции про махатму Ленина», которая до сих пор вызывает в Сети ожесточенные дискуссии на тему «Нашли ли Шамбалу, продался ли Рерих ОГПУ и кто был первый слева внизу – чекист Блюмкин или ладакец Рамзана?».

Я не буду рассказывать всю эту историю – иначе эта глава никогда не закончится. Отмечу лишь, что советский консул Думпис активно помогал экспедиции, несмотря на то, что никто из ее участников не был советским гражданином. Как известно, по прибытию экспедиции в Хотан группа Рериха была задержана губернатором Синьцзяна почти на три месяца. В отличие от генерального консула Британии в Кашгаре, майора Г.В.Б. Гиллана, М.Ф. Думпис сначала отказался влезать в конфликт, заявив британскому коллеге, что «не может участвовать в разбирательстве, поскольку ему ничего не известно относительно права профессора на въезд в страну и целей его пребывания».

Однако вскоре советский консул уже ведет активную переписку с Николаем Рерихом, пересылает в Москву все его письма и лично встречается с губернатором Во Инем и добивается от него твердого обещания освободить путешественников из-под стражи. Первым, кому нанес визит добравшийся до Кашгара Рерих, был Думпис. Они проговорили много часов, говорили о разных вещах, обсуждали предложенные Думписом советские газеты и после этого разговора ранее убежденные антисоветчики Рерихи вдруг говорят странные вещи.

Так, из Кашгара Елена Ивановна Рерих писала друзьям в Америку о Советском Союзе: «Прекрасно строительство там, и особенно тронуло нас почитание, которым окружено имя учителя Ленина… Воистину – это новая страна, и ярко горит заря учителя над нею». Считается, что именно через Думписа Николай Константинович Рерих передал знаменитое письмо Чичерину, то самое, которое начинается словами «Вы, вероятно, уже знаете, что ряд лет по поручению Ильича занимаюсь применением религий к коммунизму».

Та самая фотография с «первым слева», или, официально, фотография с экспедиционного паспорта до Пекина, выданного китайским губернатором в Урумчи в 1926 году во время Центрально-Азиатской экспедиции Н. К. Рериха.

Автор книги о Рерихе в серии ЖЗЛ Максим Дубаев прямо связывает отставку Думписа с деятельностью экспедиции: «Однако генерал-губернатор китайской провинции Синьцзян был не так прост, как казалось на первый взгляд. Получив от англичан сведения о якобы антикитайской деятельности Рерихов, он приказал выслать с территории Синьцзяна тех иностранцев, которые помогали Н. К. Рериху и его экспедиции. Первым в этом списке, конечно, стоял советский консул в Кашгаре М.Ф. Думпис, он действительно сумел помочь Рерихам покинуть Хотан и оказаться в Урумчи».

Так или иначе, но в 1928 году бывший стрелок Макс Францевич Думпис уходит с поста генерального консула в Кашгаре и навсегда покидает дипломатическое поприще.

Сюжет третий. Геофизик

«Должен в равной мере быть и геологом, и физиком…»

Что случилось с нашим героем в конце 20-х, почему он начал свою жизнь фактически заново – так и остается загадкой. Выгнали ли его из разведки и МИДа со скандалом после Рериха, ушел ли он сам, догадавшись, что именно эти наркоматы первыми пустят под нож – мне неведомо. Но факт остается фактом – в 1928 году недавний герой Большой Игры мирно работает в секции водного хозяйства Госплана СССР.

А после создания «партийной тысячи» неожиданно для всех поступает в Московскую горную академию.

Похоже, бывший стрелок, дипломат и разведчик вспомнил юношеское стремление стать инженером.

В Горной академии был одним из самых заметных студентов, учится на геологоразведочном отделении, после разделения академии на шесть самостоятельных вузов в 1930 году остается в геологоразведочном институте, геофизический факультет которого и заканчивает в 1932 году. Институт не бросил, остался там же на преподавательской работе. Впрочем, как мы помним, еще в октябре 1931 года студент М.Ф. Думпис был назначен председателем Методического бюро и заместителем декана геофизического факультета.

Деканом (и создателем) геофизического факультета МГРИ был научный руководитель Думписа Александр Игнатьевич Заборовский.

Это один из создателей отечественной разведочной геофизики, основатель московской геофизической школы, чья монография «Геофизические методы разведки» стала первым в Союзе учебником по прикладной геофизике. Они с Думписом, кстати, были практически ровесниками – несколько месяцев разницы, вот только жизнь каждого покрутила по своему и выкрутила к сорока годам – кого в профессора, кого в дипломники.

Вот они, рядышком сидят.

Заборовский, кстати, тоже не в масле катался – этот уроженец села Городец, что в Петербургской губернии, был беден как церковная мышь, и начиная с пятого класса гимназии сам зарабатывал себе на жизнь уроками и чертежными работами. В Санкт-Петербургском университет проучился только три курса, потом из-за материальных затруднений вынужден был бросить учебу. Высшего образования так и не получил, но зато к 1917 году стал одним из лучших магнитологов-практиков страны. Начиная с 1919 года участвует в Охоте На Курскую Магнитную Аномалию, в итоге став одним из главных героев этих эпических поисков крупнейшего месторождения железа на Земле.

Но вернемся к его великовозрастному ученику. В 1932 году ex-резидент, ставший геофизиком, принимает участие в легендарной I Всесоюзной геофизической конференции, выступает там с докладом в прениях.

В конце этого же года руководит комплексной экспедицией физических методов разведки в Якутии – полгода работы в Дальзолото. Вообще, научная карьера у Думписа складывалась неплохо.

Для человека, который путь в науку начал почти в сороковник – даже очень неплохо.

В 1933—1935 гг., продолжая преподавать в МГРИ имени Орджоникидзе (еще одного лично известного ему флотоводца), Думпис работал в Главном геологоразведочном управлении Наркомата тяжелой промышленности.

В 1936 году покинул альма-матер и с декабря 1936 по март 1937 года исполнял обязанности ректора Московского горного института – еще одного осколка Горной академии, ставшего ее правопреемником. На этом посту Думпис, кстати, сменил Александра Митрофановича Терпигорева, о котором я рассказывал в первом томе – бывшего начальника Горно-топливного отдела Управления торговли и промышленности правительства генерала А.И. Деникина, многолетнего декана Горного факультета Академии, полного академика, прославленного в газетах орденоносца и главного советского ученого-горняка.

Думпис, кстати, тоже в итоге ушел в Академию наук – с июля 1937 года исполнял обязанности научного сотрудника АН СССР «с месячным испытательным сроком», через год стал уже старшим научным сотрудником АН СССР по Группе технической физики.

А потом прошлое догнало его и прыгнуло на плечи.

В конце ноября 1937 года взяли группу офицеров советской разведки во главе с Яном Карловичем Берзиным и Оскаром Ансовичем Стиггой. По одному делу с ними пошли:

Звонарев (Звайгзне) Константин Кириллович, 1892 г. рождения, латыш, бывший унтер-офицер, член компартии с 1908 г., в РККА с 1919 г., в Разведупре с 1920 г., полковник, врид начальника 8-го отдела, крупный теоретик разведки;

Озолин Эдуард Янович, 1898 г. рождения, латыш, писарь царской армии, член компартии с 1919 г., в Разведупре с 1927 г., начальник отделения «Ш», полковой комиссар;

Янберг (Перкон) Эрнст Карлович, 1897 г. рождения, латыш, член компартии с 1917 г., в РККА с 1918 г., в Разведупре с 1922 г., заместитель начальника 10-го отдела, бригадный комиссар;

Тылтынь Ян Альфред Матисович, 1897 г. рождения, латыш, бывший подпоручик, член компартии с 1917 г., в РККА с 1918 г., в Разведупре с 1922 г., на момент ареста находился в распоряжении Разведупра.

Тель Вильгельм Максимович (Шульце Георг Максович), 1906 г. рождения, немец, в Разведупре с 1928 г., в РККА с 1929 г., член ВКП(б) с 1930 г., радист Разведупра;

Кирхенштейн Рудольф Мартынович (Князь), 1891 г. рождения, член РСДРП с 1907 г., прапорщик царской армии, награжден орденом Красного Знамени (1931), полковник…

Принцип, думаю, ясен?

Среди арестованных был и Груздуп Вольдемар Христофорович, по биографии – практически близнец нашего героя.

Латыш. Из крестьян. Окончил Рижское городское училище, школу прапорщиков военного времени. На фронте с 1915-го. Командир роты 6-го Тукумского латышского стрелкового полка. В партии с июля 1917. В РККА с 1918. Активно участвовал в формировании частей Красной армии. Воевал в Гражданскую, ходил биться за Латвию (помощник начальника РО штаба армии Советской Латвии), потом в разведывательном управлении РККА. С января 1923-го – уполномоченный 7-го отделения Секретного отдела ОГПУ, консул СССР в Китае, Литве, Японии. На ответственной работе в органах ОГПУ.

В общем, все то же самое, что и у Думписа, только без последней «учёной» развилки.

И вот этот самый Вольдемар Грузуп на допросах не выдержал, и начал колоться. Сводку читать реально тяжело:

ГРУЗДУП – б. работник РУ РККА. Допрашивал НИКОНОВ.

Дополнительно назвал участников шпионско-фашистско-латышской организации, с которыми был связан лично сам: [… ] Кроме того, ГРУЗДУП назвал участников фашистской организации, работающих в гражданских учреждениях:

1. СЕЙСУМ – дипкурьер НКИД; 2. ДУМПИС – инженер, работает в геолого-разведывательном управлении Наркомтяжпрома; 3. КЛЯВА – секретарь зам. наркома иностранных дел СТОМОНЯКОВА; 4. ПЕРЛЭ – артист латышского драмтеатра в Москве; 5. АШАК – зам. наркома соц. обеспечения Белорусской ССР; 6. БРЕДИС – нач. иностранного отдела Главлита РСФСР…

Старший научный сотрудник АН СССР Макс Францевич Думпис был арестован накануне лютеранского Рождества, в ночь с 23 на 24 декабря 1937 года, когда в Москве мягкими хлопьями падал снег.

Через два месяца, 19 февраля 1938 года, он был признан виновным в шпионаже и участии в антисоветской террористической организации. Расстрелян в тот же день на подмосковном полигоне «Коммунарка», разделив судьбу почти всех своих подельников.

***

Над островерхими крышами,

над Даугавой неслышною,

над мостовою булыжною,

над голосящими рынками,

над просветленною Ригою,

сквозь переплеты оконные

на сочинения школьные,

на палисадники бурые,

на электричку до Булдури

падает

снег…

И из него, как из марева,

люди выходят

громадные, -

вовсе не тени

не призраки.

Смотрят

спокойно и пристально,

смотрят

сквозь ветер напористый…

Ждут не восторгов,

не почестей,

не славословий

за подвиги…

Просят о малости:

помните!

Дозиты, Лутеры, Луцисы

отдали все Революции.

Все, что могли.

_______________________________________

В главе использованы стихи Алексея Суркова и Роберта Рождественского.

За кордоном, у буржуев

Итак, Советская власть все более настороженно относится с «царским» инженерам, всячески усиливает процесс пролетаризации студентов технических вузов, при этом в максимально возможной степени увеличивает набор и сокращает сроки обучения инженеров. Наконец, срывает с насиженных мест собственную управленческую элиту и отправляет ее на обучение инженерным специальностям.

Возникает закономерный вопрос – а что тогда с нашими героями, чья безраздельная преданность Советской власти не вызывает сомнений и которые при этом успели получить классическое, а не урезанное инженерное образование у лучших преподавателей страны?

Ответ подразумевается сам собой – они составляют сравнительно небольшой, но при этом очень важный и весомый актив молодой Советской Республики. Поэтому из них начинают целенаправленно растить техническую элиту страны, которая нужна СССР как воздух – особенно в свете стартующей индустриализации.

И для начала едва ли не всех выпускников Московской горной академии отправляют на стажировки за границу – в самые развитые капиталистические страны.

В 1928 году советским руководством было объявлено о решении отправить на стажировку за рубеж 250 молодых специалистов, в 1929 году – уже 600.

Необходимость этого шага весьма поэтично, я бы сказал, описывает в своих мемуарах Василий Емельянов.

«Мы хотели двигаться еще быстрее, еще стремительнее. Ведущееся в стране строительство постоянно испытывало в чем-нибудь нужду. Не хватало машин, приборов, материалов. Многое из того, в чем мы нуждались, в старой России никогда не производилось, и никто из нас не знал, как эти нужные нам машины, приборы и материалы изготовляются.

Промышленность старой России была многочисленными нитями связана с индустрией Запада. На всех наших железных дорогах, например, использовались тормоза американской фирмы Вестингауза, по нашим городам ходили бельгийские трамваи, мы пользовались голландскими телефонами, шили на швейных машинках Зингера, во всех наших лабораториях велись измерения немецкими приборами Сименса и Шуккерта, и все студенты, выполняя свои дипломные проекты, чертили рейсфедерами и циркулями из готовален Рихтера.

Революция разорвала эти связи, что привело к многочисленным затруднениям.

Останавливались машины, так как заменять изношенные или поломанные части было невозможно – их не было, а получить машины там, откуда они поступали раньше, стало или очень трудно, или даже невозможно. Найти нужный для работы прибор, материал или инструмент было проблемой.

Мы практически чувствовали нашу зависимость от Запада и острую необходимость избавиться от нее.

Поставленная задача – индустриализация страны – потребовала не только восстановления и приведения в порядок существовавших производств, но и создания многих новых, таких, о которых мы ранее не имели никакого представления. Мы знали о них только по сообщениям иностранной печати или из рассказов тех, кто бывал за границей и видел их там, да еще по отдельным, случайным образцам, поступавшим к нам из-за рубежа.

В те годы много необходимого покупалось за границей, а молодых специалистов направляли в страны Европы и Америки для изучения нужных для нас производств. …

В середине 1929 года было принято постановление о командировании на обучение за границу большой группы молодых специалистов.

Нашему институту было предложено подобрать одного кандидата. Руководство института предложило поехать мне. Вначале сообщили, что я поеду в США на год, а затем решили послать меня в Германию на семь месяцев. Еще до меня туда выехали несколько моих однокашников, в том числе и Тевосян».

В Эссене на заводе Круппа Емельянов с Тевосяном проработают больше полугода. Тевосян по своему обыкновению блистал перфекционизмом, всячески душнил и не давал людям спать.

Я приехал в воскресенье и застал Тевосяна дома. Рассказав ему последние московские новости, я стал расспрашивать, как проходит у него практика и что интересного на крупповском заводе.

– Сам процесс производства стали не представляет большого интереса. У нас технология ведения плавки поставлена лучше, мы грамотно подходим к этому процессу. А вот разливка стали у них организована очень хорошо. Поэтому я решил изучать разливку.

Тевосян, проработавший два месяца до моего приезда на завод, собрал уже обильный фактический материал по разливке различных марок качественной стали. …

– Вот посмотри, – и Тевосян стал развертывать одну диаграмму за другой, составленные им с исключительной тщательностью. Большое количество нанесенных на диаграммах точек свидетельствовало об огромной кропотливой работе, проделанной им в сталелитейном цехе завода.

– А как у тебя с языком? – спросил я ею.

– С языком? – и он улыбнулся. – Ведь я работаю в бригаде на литейной канаве. Если не знать языка, то не поймешь, что кричит крановщик, и он может или ударить крюком крана или опустить изложницу на ногу. Первый месяц трудно было, теперь ничего, лучше стал понимать, и меня понимают. Но приходится каждый день заниматься, без этого нельзя. Я тебе советую первые два-три дня осмотреться, познакомиться с мастерами, а затем приступать к работе. Начинай работу в дневной смене, с восьми часов утра.

<…>

…Прошло три месяца. Каждый день мы ходили с Тевосяном на завод. Вставали в семь часов утра, быстро съедали свой скромный завтрак – пару бутербродов, выпивали по стакану чаю и направлялись в сталеплавильный цех.

В квартире, где мы жили с Тевосяном, у нас были смежные комнаты, соединенные дверью, по обеим сторонам которой стояли наши кровати. Как-то ночью я услышал голос Тевосяна:

– Ты не спишь?

– Нет.

– Я хочу зайти к тебе. – Он вошел взволнованный и бледный.

– Мне кажется, что все, что я наносил на диаграммы по разливке стали, ерунда. Совсем другие соображения кладутся ими в основу процесса разливки. Я уже давно замечаю, что, когда изложница заполняется металлом, мастер обязательно заглядывает в нее и даже не один раз. Правда, он включает секундомер и отмечает время заполнения изложницы. Но мне кажется, что они руководствуются чем-то другим, а не временем. Сегодня я разговаривал с одним из мастеров – Борхардом. Он обещал мне завтра рассказать кое-что. Если хочешь, пойдем к нему вместе.

Я взглянул на часы, было два часа ночи. Желание раскрыть крупповский метод разливки стали не давало Тевосяну покоя.

На следующий день утром мы направились к Борхарду, опытному мастеру, всю свою жизнь проработавшему в этом цехе…

Как вы, наверное, уже догадались, стажировка Тевосяна оказалась особенно результативной – у Круппа въедливый армянин умудрился даже немцев впечатлить своей скрупулезностью, дотошностью, пунктуальностью и работоспособностью. Кстати, из-за цвета волос немцы наградили Тевосяна прозвищем «schwarz Ivan» («черный Иван»), которое прилипнет к нему на всю жизнь, и однокашники будут подразнивать его «шварцем» до конца дней. Так вот, как вспоминал Емельянов:

«Когда Тевосяна поблизости не было, старик Мелис из лаборатории говорил мне:

– О-о, черный Иван большой человек будет. Думаю, что он директором завода будет.

Самым большим человеком старик Мелис считал директора завода».

После стажировки у Круппа Тевосян объездил все основные заводы Германии, занимавшиеся производством специальных сталей; потом направился в Италию, на заводы военно-промышленной компании «Ансальдо» (Ansaldo) и «Фиат» (FIAT) в Турине, затем в Чехословакию, на заводы, выпускающие качественные стали: Шкода, Витковице и Польди Хютте.

По возвращении молодой инженер завода «Электросталь» Иван Тевосян (как вы помните, он был распределен именно туда) напишет подробнейший отчет о стажировке, где сопоставлялись крупповские и «электростальские» методы производства стали, с практическими примерами, конкретными выводами и рекомендациями. После прочтения отчета тогдашними руководителями тяжелой промышленности Межлауком и Куйбышевым, по их указанию записки Тевосяна были размножены, разосланы по предприятиям и много лет служили в Советском Союзе одним из пособий по металлургии качественных сталей.

А Емельянов, пройдя стажировку у Круппа в 1930-м, в марте 1932 года вновь очутился в Эссене на том же самом заводе, но уже в качестве руководителя советских инженеров и техников, направленных в Германию для изучения крупповских методов производства стали. Где и отработал несколько лет.

Вообще, когда изучаешь биографии однокашников моих героев – полное впечатление, что через зарубежные стажировки на стыке 20-х и 30-х годов прошли практически все выпускники метфака Московской горной академии.

Причем все это «хождение к буржуям за знаниями» абсолютно не скрывалось, более того – недавние практиканты активно делились рассказами о своих поездках. И рассказы эти далеко не всегда возвеличивали Советскую Россию и клеймили буржуев.

Расскажу-ка я вам еще о двух выпускниках металлургического факультета Московской горной академии, законтрактованных после выпуска на знаменитое детище первой пятилетки – Сталинградский тракторный завод.

Люди Сталинградского тракторного

Их было двое, выпускников металлургического факультета Московской горной академии, распределенных после выпуска на существующий только на бумаге Сталинградский тракторный завод, в тот же год уехавших на годичную стажировку в Штаты и отчитавшихся о поездке в книге «Люди Сталинградского тракторного».

Звали их Шейнман Илья Борисович и Кузьмин Василий Алексеевич.

О прошлом Ильи Шейнмана известно немного – он родился в 1900 году в заштатном городе Сергиевск Бугурусланского уезда Самарской губернии, чье население в конце XIX века составляло менее 2 тысяч жителей – приличное село побольше будет.

Отец – Берк (Берко, Борис) Елье-Лейбович Шейнман, мама – Бейла (Берта) Израиловна Шейнман, в девичестве Йохельсон. У Ильи был старший брат Александр (Исраэль) и младшая сестра Анна (Ханна).

Еще известно, что после революции семья перебралась в Москву, а перед поступлением в Московскую горную академию Илья Шейнман работал в знаменитом Дворце труда, где был секретарем месткома и секретарем комсомольской ячейки.

Дворец труда – это бывший Московский императорский воспитательный дом для сирот и подкидышей, построенный на берегу Москвы-реки в районе Солянки еще при Екатерине Великой. Вот он на рисунке Федора Алексеева, справа.

После революции сиротский дом был переименован в «Дворец труда», и его плотно заселили профсоюзы, управление соцобеспечения, Дом охраны младенца в связке с Институтом акушерства и редакции множества газет.

В том числе – и знаменитой газеты «Гудок», где в 20-е годы несколько лет отработали молодые, талантливые и голодающие писатели Михаил Булгаков, Илья Ильф и Евгений Петров. Благодаря этому обстоятельству Дворец Труда прочно вошел в классику русской литературы. Правда, в «12 стульях» авторы переименовали его в «Дом народов». Ну, вы наверняка помните:

«Мелкая птичья шушера, покрытая первой майской пылью, буянила на деревьях. У Дома Народов трамваи высаживали граждан и облегченно уносились дальше.

С трех сторон к Дому Народов подходили служащие и исчезали в трех подъездах. Дом стоял большим белым пятиэтажным квадратом, прорезанным тысячью окон. По этажам и коридорам топали ноги секретарей, машинисток, управделов, экспедиторов с нагрузкой, репортеров, курьерш и поэтов. Весь служебный люд неторопливо принимался вершить обычные и нужные дела, за исключением поэтов, которые разносили стихи по редакциям ведомственных журналов.

Дом Народов был богат учреждениями и служащими. Учреждений было больше, чем в уездном городе домов. На втором этаже версту коридора занимала редакция и контора большой ежедневной газеты «Станок».

Именно по бесконечным коридорам Дворца Труда и гонялась за «попавшим под лошадь» Остапом Бендером безутешная вдова Грицацуева. Но вернемся к бывшему секретарю месткома Илье Шейнману.

Он поступил в Московскую горную академию на металлургический факультет, в 1929 году был выпущен в числе первых пяти специалистов в СССР по ковке и горячей штамповке металла, законтрактован Сталинградским тракторным строительством и послан на практику в Америку.

Что касается Василия Алексеевича Кузьмина, то это был совершенно иной типаж. Товарищ Кузьмин был представителем России деревенской – носительницы пресловутой сермяжной правды, она же посконная, домотканая и кондовая.

Нет, на самом деле он родился в древнем городе Касимове, что стоит на берегу реки Оки.

Но корни его – во Владимирской губернии, в деревне с красивым названием Двоезёры, потому как вместилась деревня аккурат между двумя небольшими озерами – Васильим и Нашим.

Именно здесь сыграли свадьбу 17-летний Алексей Кузьмин и сосватанная ему родителями 16-летняя Наталья Зайцева из соседней деревни Двойниково. Из деревни тогда многие уходили на промыслы, вот и наши молодожены нанялись в Муроме на лесопильный завод: Алексей – пильщиком, а Наталья – кухаркой в артель. Алексей был трудолюбив, весьма неглуп и к тому же грамотен – выучился в деревне у дьячка. Перспективного работника заприметил хозяин, и поставил его сначала старшим над рабочими, а после перевел в Касимов управлять хозяйской лесопилкой.

Там у Кузьминых в 1894 году и родился первенец – будущий инженер-металлург Василий Алексеевич Кузьмин.

Впрочем, единственным ребенком Василий оставался недолго – деревенские рожали много, и с детьми у Кузьминых не задерживалось. Вслед за Василием на свет появились Григорий (1898 г.р.), Владимир (1900 г.р.), Сергей (1902 г.р.), Анна (1905 г.р.), Варвара (1907 г.р.), Клавдия (1909 г.р.) и родившиеся перед войной в 1913-м сын Александр и приемная дочь Евдокия.

Сразу после начала войны главу семьи забрали на фронт, а наличие 9 детей никоим образом этому не препятствовало. Впрочем, старшие сыновья к тому времени давно уже жили самостоятельно. Благодетель-хозяин лесопилки устроил их в Муромскую техническую школу при железнодорожных мастерских. Вот на железной дороге все до Сергея включительно и работали, потому имели бронь и на фронт не попали.

В 1916-м отец вернулся с войны по ранению, а в стране к тому времени уже черт-те что творилось. Забастовали московские железнодорожники, к ним присоединились муромские, началась заваруха, жандармы ловили зачинщиков, и Василий с Владимиром от греха подальше подались в бега – в Москву, к брату Григорию, который еще после училища перебрался в старую столицу. Вот в его комнату в Грохольском переулке и «уплотнились» братья. Едва устроились – а тут уже и 1917 год, революция и полный бардак по всей стране.

Отец вывез жену и младших из Касимова обратно в Двоезёры – там оно спокойней будет. Да только сам в деревне не усидел – в стране уже голод начинался и слух прошел, что в Сибири хлеба куры не клюют. Вот Алексей с соседскими мужиками и поехал закупаться, да в начавшейся смуте все «закупщики» потерялись с концами.

Наталья, чтобы дети с голоду не умерли, пошла батрачить – молоть хлеб и убирать лен. Но из-за отвычки от крестьянского труда все только хуже стало: мать простудилась на холоде, слегла, 3 дня поболела и умерла.

Детей соседи отвезли в город и сдали в приют, в деревне только Евдокия осталась. Малая да пригожая девчонка, к тому же приемная, глянулась одной семье, вот ее и забрали себе соседи-благодетели.

Младшие отцу того отъезда так и не простили никогда.

А старшие тем временем уже все вчетвером за бедняцкую власть воевали. Василий встретил Октябрь на броневике солдат-фронтовиков в Москве, вступил в Красную гвардию, освобождал Кремль от юнкеров. Они с Владимиром вступили в партию еще в 1919-м, Григорий и Сергей – чуть позже, в начале 1920-х. Все четверо ушли на Гражданскую добровольцами, а там братьев раскидало по разным фронтам.

В 1919-м Василий был в осажденном Уральске, а в 1920 г. его перевели на польский фронт. Как он сильно позже узнал, где-то рядом тогда обретался и брат Владимир, который к тому времени стал уже командиром роты в Красной армии. Братке не повезло – после «чуда под Вислой» красноармейцы попали в плен к белополякам. Те выкрикнули коммунистов. Вышли четверо, в том числе и Владимир – все равно каждая собака знала, что он большевик. «Партейных» тут же порубили шашками, остальных погнали в плен.

Так сгинул первый из братьев.

Василий же свою тогдашнюю жизнь описывал так:

«В Минске, где стояла наша часть, я с группой солдат отправился искать штаб коммунистической организации. С отрядом Красной гвардии под командой Каменщикова мы дрались с белополяками. Под станцией Осиповичи они ранили меня, и я пешком вернулся в Минск.

В зиму 1919 года я был в осажденном Уральске в частях Чапаевской дивизии, отражавшей удары белых до тех пор, пока они не были разбиты, отброшены на юг, в степи. В 1920 году, когда меня перебрасывали на польский, я уже был членом партии. Мы добрались до Ломжи, наступление продолжалось, до Варшавы оставалось всего лишь тридцать километров, нас оттеснили, и мы отступили до Августова, где нам предложили интернироваться в Германию. Но мы отказались, захватили поезд и добрались до Гродно, а оттуда в свою страну. На врангелевский фронт мы не доехали. Врангель был уже сброшен в море».

К тому времени Василий уже узнал о трагедии в семье. К тому же нашелся брат Григорий – тот отвоевал Гражданскую в Сибири, в армии Блюхера, командиром моточастей. В конце 1920-го оба старших брата берут отпуск и едут на малую родину – собирать младших, которых они искали по всем окрестным детским домам, приютам и коммунам.

Нашелся и отец: у него к тому времени уже была новая семья, а у мачехи – свои дети. Вскоре Алексея Антоновича выберут председателем колхоза «Заря», за что его сильно невзлюбят местные кулаки. В 1924-м его «поучат» до полусмерти и придется Сергею, который после Гражданской сверхсрочно служил в Москве, в 1924 году переезжать в деревню и помогать увечному отцу.

А Василий после поездки за братьями и сестрами возвращается в Красную армию, в родную Чапаевскую дивизию. По рекомендации Фурманова проверенного коммуниста Кузьмина назначают комиссаром полка, а когда открылась вакансия начальника связи дивизии – переводят на эту должность, поскольку мастеровитый Кузьмин еще в бытность железнодорожником получил специальность механика телеграфа, и хорошо знал телеграфные аппараты Бодо, Юза и другие.

Все в том же 1921 году, как и моим главным героям, чапаевцу Василию Кузьмину предложили отправиться на учебу в Москву. Поскольку образование у него было сильно хуже, то сначала был рабфак имени Артема, а только потом – металлургический факультет Горной академии, где он учился вместе с Тевосяном, Емельяновым, Апряткиным, Завенягиным, братьями Блохиными и многими другими уже известными вам людьми.

В Москве он женится на Антонине Дикаревой, а в 1924 году забирает к себе из деревни «дважды приемыша» – 11-летнюю Евдокию, у которой жизнь в новой семье как-то совсем не задалась.

В 1929 году Василий Кузмин заканчивает Академию по специальности «инженер-металлург» со специализацией «термическая обработка», отправляется на Сталинградский тракторный завод, где только собирались начать стены возводить, а оттуда новенького советского инженера посылают за полсвета киселя хлебать – ажно в саму Америку на стажировку на завод Форда в Милуоки. Вместе с однокашником Ильей Шейнманом и еще двумя молодыми инженерами – Куксо и Зыбиным.

Вот к их рассказам о поездке в Америку мы и обратимся.

За кордоном (продолжение)

Как я уже говорил, оба моих героя порознь рассказали о своей поездке в книге «Люди Сталинградского тракторного», а Илья Шейнман, кроме того, написал целую книгу с названием «Что я видел в Америке. Что я сделал в СССР», изданную в 1934 году.

Бесценный источник, между прочим!

И даже не столько об Америке накануне Великой Депрессии. Для меня гораздо интереснее оказалась вторая часть книги – о попытках Ильи Борисовича применить полученные в США знания на Сталинградском тракторном. Очень мало я видел столь же откровенных рассказов о том, как в Советском Союзе делалась индустриализация. Но об этом чуть позже.

А пока – о поездке в Америку.

Что меня искренне удивляло при чтении рассказов выпускников МГА о зарубежных стажировках – это практически полное отсутствие официоза и скучного идеологического занудства. А ведь их писал правоверный коммунист, кровью заплативший за свои убеждения.

Василий Кузьмин совершенно точно видел в своей жизни столько, что не дай бог нам хотя бы краешком соприкоснуться с тем адом, что он прошел. Но этого совершенно не чувствуется в тексте!

И его, и Шейнмана записки дадут изрядную фору сочинениям сегодняшних тревел-блогеров. И по умению изложить свои впечатления, и по уверенности в том, что жизнь прекрасна, а будущее – светло, да и по неповторимому чувству юмора – тоже.

Впрочем, судите сами. Вот небольшие выдержки из отчета о поездке Василия Кузьмина, на момент публикации мемуаров – заместителя главного металлурга Сталинградского тракторного завода (на снимке слева).

Английского языка мы не знали. Правда, начальник строительства В.И. Иванов заставлял нас изучать английский и сам ходил с нами заниматься. «Это вам здорово там пригодится». – говорил он. Выехали мы в Америку 1 ноября 1929 года и в автобусе отправились из Нью-Йорка в Пифия Иллинойс на завод «Катерпиллар-Компани».

Мы впервые увидели Америку из окна тряского автобуса. Дороги проходили вдоль огороженных проволокой участков земли, милю ферм и городов. В сумерки второго дня мы прибыли в город; на противоположной стороне реки Иллинойс был завод «Катерпиллар».

Первый раз мы подошли к заводу пешком, молча обошли его кругом, но войти в контору почему-то смалодушничали.

– Чего ж ты?..—спросил я товарища.

– Знаешь что, – неожиданно предложил он, – подъедем на автомобиле к конторе, это имеет больше веса, чем когда подходишь просто так, пешком.

Второй раз мы подъехали к конторе завода на автомобиле и смело вошли в подъезд. В главной конторе нас представили инженеру Адамсу, который говорил по-русски и после оказывал нам большие услуги.

В наше распоряжение был дан заводский архив, мы накинулись на сосредоточенное в нем богатство, на чертежи и фотографии оборудования и эскизы технологического процесса. Я интересовался оборудованием термопечей и обнаружил синьки чертежей этих печей в трех экземплярах.

Это был богатый материал! Меня интересовала термическая обработка, которая должна улучшить качество стальных изделий, подвергающихся различной тепловой обработке в специальных печах. Термообработка для нас дело новое. Старая Россия имела чрезвычайно захудалые термические мастерские с допотопным оборудованием без контрольного режима. Обычно режим определялся мастерами на-глазок, и даже профессор Минкевич в Горном учил нас ориентироваться по цвету каления: вишнево-красный цвет – это приблизительно значит 800 градусов, светло-красный – 900 и т. д. В Америке я впервые увидал абсолютно механизированное оборудование, гарантирующее безошибочный режим.

Я увидел и запомнил такую массу «мелочей» производственного процесса, которые достигаются большой технической культурой. Заводские лаборатории для скорых анализов находятся тут же в цехе и дают быстрый и точный ответ на любой вопрос, возникший в процессе производства. К деталям относятся бережно; шестерни, например, висят, как гроздья, на специальных штырях, чтобы они не бились друг о друга. Впервые я увидел автоматические цементационные печи. Ничего подобного я раньше не видал!

На все, что нам ни попадалось в цехах завода, мы набрасывались с жадностью. По вечерам нас навещал Адамс. Он страдал одной неискоренимой страстью: любил играть на трубе! Но я привык к его душераздирающим музыкальным упражнениям. Я заставил себя примириться с ними: Адамс был полезный человек.

Несмотря на то, что воспоминания Кузьмина были напечатаны во вполне пропагандистской книге «Люди Сталинградского тракторного», в них повествуется отнюдь не только о преимуществах социализма над капитализмом. Там даже девочкам место нашлось.

«Мистер Бойлер повез нас в Мильвоки, мы увидели «Долину промышленности», над ней шевелился в высоте черный дым. В немецкой части города нас поселили в доме христианской молодежи. «Это хорошее место для таких молодых людей, как вы», пояснил нам Бойлер и представил нас как верных христиан, которые любят только церковь и девочек. Когда с нами заговаривали о политике, мы быстро заводили речь о девочках и кончали разговор.

В вечерние часы мы играли в футбол, плавали в прекрасном бассейне. Мы садились на неподвижный велосипед, вертели ногами так яростно, что создавалось впечатление, будто едешь. Я увлекался гребным спортом: садился в лодку, прикрепленную к полу, брал в руки огрызок весла и греб с силой, испытывая иллюзию сопротивления воды.

Все шло хорошо, но христиане давали о себе знать. Однажды ко мне вошел представитель общества молодых ханжей. Он приступил к пропаганде возлюбленных и священных своих идей.

– Видите ли, дорогой брат, – прервал я его бормотанье, – мне очень жаль, но я вынужден вас огорчить. Я располагаю слишком краткими сроками для освоения огромного производства, чтобы выкроить еще время на молитвы.

Последовали возражения: можно ли истинному христианину пренебрегать столь высокими благами, как духовное единение с господом? Как бы ни был человек занят, никогда душа его не насытится в такой мере…

– Простите… Что, если я сделаю вам такое предложение?

Я приготовился к решительному ходу:

– Что, если вместо членских взносов в ваше общество я буду платить за комнату немного дороже?

– На сколько больше? – спросил молодой христианин после некоторой паузы.

– Скажем, на доллар.

– На два.

– Идет.

Больше нас не беспокоили».

По большому счету автор этих записок – попавший в чужую далекую, но богатую страну молодой человек, абсолютно нормальный, и потому отдающий должное нормальным человеческим удовольствиям.

Летом тридцатого года Мак-Кормик перешел на трехдневную работу в неделю. Оказалось много свободного времени, мы приводили свои наблюдения и записи в порядок, консультировали земляков из Челябинска и- Харькова, разъезжали по соседним заводам. У меня был шестицилиндровый автомобиль; он был, правда, старомодный, с большими колесами, но скорость я развивал на нем отличную. Товарищи боялись со мной ездить: Панков ни разу не сел в мою машину. Самое трудное для меня было проехать Чикаго. Он тянется на 60 миль, и такую же скорость надо набирать. Если едешь медленней, рискуешь быть выброшенным с дороги.

На обратном пути из Детройта я набрал еще большую скорость. В одном месте дорога поднималась в гору, и мне не было видно, что творится за склоном. Если взять левее, можно было налететь на встречный автомобиль, а правее стоял грузовик, который разбрасывал мелкий гравий. Я сразу дал тормоз. Что-то затрещало, машина наклонилась и встала, чуть не упершись в грузовик. Я вылез. Смотрю—задних колес нет. Они оторвались вместе с мостом и остались сзади. Машина села на кузов. Я влез под машину и стал осматривать, что с ней случилось.

После этой истории охота к путешествиям у меня не пропала.

Это, разумеется, не значит, что в мемуарах только шутки и приколы – все-таки Кузьмин и Шейнман были в Америке, где уже практически началась Великая Депрессия. Поэтому в записках хватает и грустных, и даже трагических историй обычных заводских работяг, с которыми они познакомились и подружились.

Но это не имеет отношения к пропаганде! Это просто честный рассказ о том, что человек видел. В этой книге 1933 года и в помине нет дурацких идеологических клише времен позднего социализма с их обязательными душнилками про «город контрастов» и «невеселы лица простых американцев». Америка там не загнивающая, а вполне живая, во-многом и здоровая, у которой поучиться не грех.

«В конце 1930 года мы собрались к отъезду. Утром последнего дня пребывания в Мильвоки я поднялся на мост, вздымающийся над «Долиной промышленности». В молчании я стоял, разглядывая предприятия, лежавшие внизу. Я хотел сфотографировать долину, но черный дым стелился над ней.

И знаете, что я навсегда запомнил, что особенно волнует меня, едва я вспомню Мильвоки, – это величайший в мире завод Смита, где изготовляются автомобильные рамы-шасси. Автоматически, почти без участия людей изготовляются они. Это нечто величественное!

Вы понимаете, людей так мало, они едва-едва заметны, а по конвейерам движутся точно нарезанные, железные полосы. Если одна из них несколько длиннее или толще стандартной, она автоматически вышвыривается. Железная полоса поступает на конвейер, движущийся равномерно вперед и назад; сбоку приближаются машины на подвижных платформах. Они закладывают и вгоняют в полосы заклепки. Полосы движутся дальше. Попадают под пресс, стоящий наготове, один сильный удар, и готовая рама тотчас выскакивает. Рамы выскакивают непрерывно.

Я долго стоял у этого мощного пресса. Босс Булл, который «тук эй пойзен» (принял яд), сказал бы: «Здорово, а?..».

Честное слово, это действительно здорово».

Что касается записок Шейнмана, то они еще неформальнее. Если Кузьмину был просто не чужд юмор, то Илья Борисович хохмил напропалую. Его рассказ о поездке начинается фразой:

«Перед отъездом из СССР у нас было слабое представление о том, что нас ожидает. Мы, собираясь, как во всякое другое путешествие, взяли с собой мыло, полотенце, зубную щетку. Мой товарищ, также только что окончивший вуз, привязал к огромной корзине, наполненной технической литературой, большой металлический чайник, купленный нами вскладчину.

С чайником мы и двинулись в Берлин. По перрону заграничных станций ходили гуськом.

На первой же польской станции моего друга арестовали, так как он подозвал к себе носильщика, назвав его «товарищем».

Шейнман обстоятельно рассказывает обо всех фейспалмах и лулзах, учиненных за границей четырьмя советскими практикантами. Особенно ярко, если ему верить, отжигал Кузьмин:

«В Берлине мы вздыхаем свободней. Времени мало, – завтра выезжать в Голландию. Мы заняты поисками магазина, чтобы одеться по-европейски. Мы меняем все с ног до головы. Бегаем по этажам, так как времени мало – магазин должны скоро закрыть. Все обращают на нас внимание. Продавцы бегут за нами, суют счета, передают из одного в другое отделение наши поручения. Магазин закрыт, мы бегаем по нему одни. Со всех концов нам несут покупки, свертки – носки, галстуки, рубашки, уже укороченные пальто, подшитые костюмы. Нагруженные бесконечным количеством свертков, выходим к такси. Смеемся, глядя друг на друга, на наши новые костюмы, шляпы, жилеты. Особенный смех у нас вызывает белое с черными крапинками пальто, приобретенное Кузьминым».

<…>

«Несмотря на наше упорство в изучении английского языка, на пароходе мы испытываем много бед. Мы не можем объясниться ни с кем, назвать необходимые вещи, заказать блюдо. Мы не знаем порядков цивилизованной Европы, не знаем, в каких костюмах выходить к обеду, завтраку, ужину. Кузьмин надевает вязаный свитер, больше всего понравившийся ему, и выходит к столу. Дамы шепчутся, указывая на него, сервант сообщает что-то на ухо нашему соседу. Сосед, говорящий по-английски и по-русски, передает Кузьмину, что необходимо надеть темный костюм. Красный, как рак, Кузьмин вылезает из-за стола и идет переодеваться».

<…>

«Автостроевцы усиленно начинают приобретать автомобили. Это все старые машины, самых допотопных моделей. Товарищ Кулешов купил старый «Эсекс», который невероятно трещит, мотор «Эсекса» дает перебои, кузов настолько изношен, что скрип его можно слышать за целую улицу. Кузьмин ездит на стареньком «Рио». Это высокая машина, напоминающая карету Петра I. Когда сидишь в ней, кажется, что сидишь на высоком фаэтоне. Покачивания из стороны в сторону создают ощущение, что сейчас вылетишь совсем. Все время приходится хвататься за раму окна или за стенки машины.

Куксо приобрел за 75 долларов невероятного вида «гроб». Если машина Кузьмина отличается своей высотой и ее можно видеть за целую улицу, то автомобиль Куксо неимоверной длины и ширины. Это целый «санаторий». К тому же он так дымит, что едущие сзади начинают гудеть и стараются его обогнать. При выезде Куксо наливает в радиатор огромное количество воды.

Автостроевец Соловьев учится на стареньком Форде. Это та самая модель, которую называют «негритянской машиной». Однажды мы встретили Соловьева. Он едет по широкой гладкой дороге, возвращаясь из Детройта. От Детройта до Дирборна 14 миль. Соловьев начал свой пробег в 9 часов утра, а сейчас около 2 часов дня. Капот радиатора открыт, и «Форд» гремит на весь поселок. Из радиатора валит пар как из хорошего тульского самовара. Соловьев сидит в машине потный, взъерошенный и красный, будто и в самом деле выпил целый самовар чая. Мы окружаем его и расспрашиваем, откуда это облако пара. Соловьев говорит, что радиатор «немножко» греется.

Вскоре мы устанавливаем действительную причину происшествия. Весь путь от Дирборна до Детройта и обратно Соловьев проделал на второй скорости. Он говорит, что ездит второй день – вчера он учился ездить на первой скорости, сегодня на второй. Мы буквально падаем с ног от смеха».

Но при всей легкости текста перед нами что угодно, только не тревел-блоги с приколами. Это записки людей, которых отправила учиться за золото полуголодная и нищая страна. И которым по возвращению придется решать задачи, масштабности которых позавидовал бы и Геракл.

И это очень чувствуется.

Именно поэтому 80% текста – про заводы, про чертежи и про рациональное обустройство производства.

Эти люди точно знали, что живут в лучшей в мире стране, и именно поэтому могли себе позволить отдать должное Америке. Все равно же мы сделаем у себя сначала также, а потом намного лучше. Поэтому Шейнман не побоялся подытоживая, «лить воду на чужую мельницу»:

«В Горной академии почти каждому из нас приходилось кроме учения работать. Сверх того, многие имели колоссальную общественную нагрузку. Приходилось работать в десятках разных комиссий. Все это не позволяло нормально учиться. Занимались напором. К началу зачетной сессии садились на месяц и «зудили» днем и ночью. Чертили иногда по двадцать часов подряд.

Каждый год я бывал на практике. Бывал на Ревдинском, на Надеждинском, Сормовском, Тульском заводах, знакомился с московским заводом «Серп и молот». Однако эта практика мало подготовляла для работы на таком заводе, как Сталинградский тракторный.

Я даже не могу представить себе, что делал бы сейчас в цехе, если бы не побывал в Америке. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с каким-нибудь технологическим вопросом, я должен в поисках ответа на него обращаться к тому, что мне дала американская практика».

На этом мы, пожалуй, остановимся, хотя именно по зарубежным поездкам информации мои герои оставили очень много, про родные бы заводы столько писали.

Мне кажется, уже понятно, как готовили выпускников Московской горной академии к выполнению той практически невозможной задачи, которую именно им предстояло решить.

Осталось понять – в чем же конкретно заключалась эта задача, что им предстояло сделать в индустриализацию и почему делать пришлось именно это. Последний вопрос можно сформулировать и иначе: «Почему индустриализация в Советском Союзе проходила именно так, как она проходила?».

Вопрос на самом деле нетривиальный и очень дискуссионный.

Индустриализация обошлась СССР очень дорого – во всех смыслах этого слова – и неудивительно, что сегодня политику советского правительства по форсированному развитию экономики очень сильно критикуют.

И потому нам опять приходится от человеческих жизней обращаться к государственной политике.

Почему режим «турбо», или Загадка разбитых очков

Мы уже выяснили, что стране необходимо было проводить индустриализацию, то есть – активно развивать промышленность. Тогда же в русском языке появилось слово «пятилетки» – в СССР разрабатывался план действий на ближайшие 5 лет и ставились, как бы сказали сегодня, KPI – показатели роста, которых необходимо было добиться.

Вот по поводу показателей и разгорелся жаркий спор – какими они должны быть? Щадящими или практически непосильными?

По мнению экономистов, проводить индустриализацию можно было двумя способами. Либо, условно говоря, в нормальном режиме, спокойно развивая промышленность в рамках НЭПа, не делая резких движений и по одежке протягивая ножки. Второй вариант – делать индустриализацию в режиме «турбо», с максимальным ускорением, затягиванием поясов и вложением огромных средств, с предельным напряжением сил.

Свои сторонники – и весьма влиятельные – были у каждого подхода. Умеренный вариант отстаивали Бухарин и его сторонники, на формированной индустриализации настаивал Троцкий и близкие ему вожди.

Поначалу верх одерживали умеренные, считавшие что план индустриализации должен составляться на основе объективных закономерностей развития экономики.

Причем эта точка зрения превалировала практически до самого конца. К примеру, директивы по составлению первого пятилетнего плана были утверждены на XV съезде ВКП(б) – это декабрь 1927 года. Вот что пишет о содержании этих директив Г.И. Ханин в своей статье «Три варианта первого пятилетнего плана экономики СССР: от реализма к утопии»:

«В силу служебного положения и профессиональных интересов авторами резолюции, несомненно, были Бухарин и Рыков. Рыков как глава правительства и делал доклад о директивах по пятилетнему плану. С политической точки зрения резолюция исходила из сохранения нэпа при усилении в экономике обобществленного сектора, но с сохранением преобладающего частного сектора в сельском хозяйстве и в гораздо меньшем объеме в торговле и мелкой промышленности. Другой политической и экономической предпосылкой было сохранение товарно-денежных отношений.

С точки зрения народнохозяйственных пропорций предусматривалось сбалансированное развитие промышленности и сельского хозяйства, накопления и потребления населения».

Возможно, вы удивитесь, но к «умеренным» поначалу принадлежал и товарищ Сталин, именно в те годы набиравший все большую власть в партии и, соответственно, в стране.

Так, в 1926 году в своем знаменитом докладе активу ленинградской организации, оставшемся в истории под названием «О хозяйственном положении Советского Союза и политике партии» он не только не требовал сворачивания НЭПа, но и говорил об индустриализации, как об одной из стадий развития продолжающейся новой экономической политики:

«Основной факт, определяющий нашу политику, состоит в том, что в своем хозяйственном развитии наша страна вступила в новый период нэпа, в новый период новой экономической политики, в период прямой индустриализации. <…>

Теперь мы вступили во второй период нэпа. Самое важное и самое характерное в состоянии нашего хозяйства состоит теперь в том, что центр тяжести переместился теперь в сторону индустрии. Ежели тогда, в первый период новой экономической политики, нам надо было начинать с сельского хозяйства, ибо развитие всего народного хозяйства упиралось в сельское хозяйство, то теперь, для того, чтобы продолжать строительство социалистического фундамента нашего хозяйства, для того, чтобы двинуть вперед хозяйство в целом, необходимо сосредоточить внимание именно на индустрии. Теперь само сельское хозяйство не может двигаться вперед, ежели вовремя не подашь сельскохозяйственных машин, тракторов, изделий промышленности и т. д.».

Но всего лишь через пару лет, в 1929 году его позиция резко изменилась.

Свою знаменитую статью «Год великого перелома» Иосиф Виссарионович начал с того, что похоронил НЭП. Товарищ Сталин, апеллируя к Ленину, сообщил, что введение новой экономической политики было «временным отступлением», а вот теперь большевики, наконец, собрались с силами и сами перешли в наступление:

«Партия сумела целесообразно использовать наше отступление на первых стадиях новой экономической политики для того, чтобы потом, на последующих ее стадиях, организовать перелом и повести успешное наступление на капиталистические элементы.

Ленин говорил при введении нэпа:

Мы сейчас отступаем, как бы отступаем назад, но мы это делаем, чтобы сначала отступить, а потом разбежаться и сильнее прыгнуть вперед. Только под одним этим условием мы отступили назад в проведении нашей новой экономической политики… чтобы после отступления начать упорнейшее наступление вперед» (т. XXVII, стр. 361−382).

Итоги истекшего года с несомненностью говорят о том, что партия с успехом выполняет в своей работе решающее указание Ленина».

Что же произошло за это время, что так изменило воззрения будущего вождя?

Произошел 1927 год.

И если 1929-й назвали «Годом великого перелома», то 1927-й вполне заслуживает названия «Года разбитых розовых очков».

Но прежде чем напомнить вам о злоключениях Родины в 1927-м, мне придется вспомнить еще одну проблему.

Это проблема финансирования индустриализации. Выяснить, «за чей счет банкет?», грубо говоря. Ведь за одни только металлургические заводы-гиганты, которые собирались строить большевики, стране придется выложить гигантскую сумму.

И здесь я вновь предоставлю слово самому Иосифу Виссарионовичу образца 1926 году, благо, в вопросе финансирования его позиция не изменилась. Вновь цитирую доклад «О хозяйственном положении и политике партии».

«История знает различные способы индустриализации.

Англия индустриализировалась благодаря тому, что она грабила десятки и сотни лет колонии, собирала там «добавочные» капиталы, вкладывала их в свою промышленность и ускоряла темп своей индустриализации. Это один способ индустриализации.

Германия ускорила свою индустриализацию в результате победоносной войны с Францией в 70-х годах прошлого столетия, когда она, взяв пять миллиардов франков контрибуции у французов, влила их в свою промышленность. Это второй способ индустриализации.

Оба эти способа для нас закрыты, ибо мы – страна Советов, ибо колониальные грабежи и военные захваты в целях грабежа несовместимы с природой Советской власти.

Россия, старая Россия, сдавала кабальные концессии и получала кабальные займы, стараясь таким образом выбраться постепенно на путь индустриализации. Это есть третий способ. Но это – путь кабалы или полукабалы, путь превращения России в полуколонию. Этот путь тоже закрыт для нас, ибо не для того мы вели трёхлетнюю гражданскую войну, отражая всех и всяких интервенционистов, чтобы потом, после победы над интервенционистами, добровольно пойти в кабалу к империалистам.

Остаётся четвёртый путь индустриализации, путь собственных сбережений для дела промышленности, путь социалистического накопления, на который неоднократно указывал тов. Ленин, как на единственный путь индустриализации нашей страны.

Итак, возможна ли индустриализация нашей страны на основе социалистического накопления?

Есть ли у нас источники такого накопления, достаточные для того, чтобы обеспечить индустриализацию?

Да, возможна. Да, есть у нас такие источники».

Товарищ Сталин, как всякий политик, разумеется, немного не договаривал. Дело не только и не столько в благородном отказе от «неправильных» способов финансирования.

Просто никаких других способов не существовало.

Индустриализация под девизом: «А Моня не гордый, Моня пьет на свои» была единственным возможным вариантом. Грабить молодому Советскому Союзу было некого – ни колоний, ни побежденных, а продаваться в кабалу элементарно не получилось бы. Ни о каких займах на внешнем рынке большевики не могли и мечтать, особенно после отказа от выплаты царских долгов.

Вот и пришлось стране проводить индустриализацию «на свои».

Но тут есть нюанс – на свои-то на свои, но для проведения индустриализации нужна была валюта, много валюты и ничего, кроме валюты.

Если мы собираемся создавать у себя современную промышленность, все – от заводов до инженеров – нам придется закупать за границей, либо за валюту, либо за золото.

А с золотом были проблемы. Большие проблемы.