Read the book: «Костяной дом»

Глава 1. Дыхание Великой Матери

Тур почуял стадо прежде, чем разглядел. Запах шёл низом, от реки: густой, тёплый, похожий на парное молоко, с кислинкой мокрой шерсти и земли. Он вжался грудью в замшелую кочку, колени утопил в снегу и знаком велел Велу залечь. Мальчишка, разумеется, высунулся — он всегда высовывался, будто без него мир не обойдётся.

— Тур, — прошелестел Вел за спиной, — сколько их?

— Много. — Тур не обернулся. — Молчи.

Стадо выходило из‑за излучины, где берег обрывался крутым глинистым склоном. Сначала показались бивни — белые, лоснящиеся от влаги; они качались над кустами, как голые ветви мёртвого леса. Потом появились тяжёлые головы в свалявшейся рыжей шерсти. Мамонты шли медленно, продавливая снег до земли, и каждый шаг отзывался в груди Тура низким гулом, будто грубо били в огромный барабан.

Он насчитал двенадцать взрослых животных. Между ними держался молодняк — смешной, коротконогий, с хоботами, ещё не обросшими шерстью. Самки шли по краям, прикрывая детёнышей. Вожак, старый самец с бивнем, загнутым вверх крюком, держался в середине. Левый бивень был сломан у основания, и Тур знал этот скол, эту белёсую полосу. Прошлой зимой он сам вырезал его изображение на клыке, когда впервые встретил вожака у Солёного ручья.

— Вожак тот же, — прошептал Вел. — Смотри, Тур, тот же!

— Вижу. — Тур сжал копьё. Отполированное ладонями древко холодило пальцы. — Не дыши так громко.

Стадо замерло. Вожак поднял хобот, потянул воздух и издал короткий вопросительный звук — не трубный, а скорее кашляющий, будто прочистил горло. Самки сбились плотнее. Молодой самец без бивней попятился и едва не наступил на детёныша.

Тур выжидал. Он знал этот миг — когда стадо перестаёт быть стадом и становится единым существом, огромным и настороженным. Охотники рода Яра называли его «дыханием Великой Матери». Мамонты дышали вместе, и это дыхание ощущалось кожей, будто ты стоял не в снегу, а внутри огромной живой пещеры.

— Пора, — сказал Тур.

Он поднялся из-за кочки. Слева, из-за валунов, встал Ост — долговязый, с вечно недовольным лицом; он держал рогатину обеими руками, и снег на его плечах уже подтаял. Справа зашевелились ещё четверо молодых охотников — те, кому старейшины доверили загон.

Вожак повернул голову. Его маленькие глубоко посаженные глаза, обведённые морщинистой кожей, смотрели прямо на Тура. И Тур почувствовал укол в груди — не страх, а другое, отчего рука, державшая копьё, дрогнула.

«Ты убиваешь меня, — будто сказал вожак. — И я это знаю».

— Хэй! — заорал Ост и первым бросился вперёд, размахивая рогатиной.

Стадо дрогнуло. Самки сбились в кучу, детёныши запищали, вожак развернулся, и его бивень прочертил в воздухе дугу. Охотники с криками побежали по краям, загоняя мамонтов к обрыву — туда, где берег падал в реку, а вода ещё не промёрзла до дна.

Тур бежал, не чувствуя ног. Снег, грязь, сучья летели из-под шагов, а он смотрел только на вожака. Тот прикрывал отход: стадо уходило к излучине, где стояли главные силы — старейшины и Яр, его отец, с тяжёлыми копьями.

Всё было как всегда. Как сотни раз прежде. Загон, крики, свист, грохот копыт. Тур знал эту охоту с тех пор, как себя помнил. Знал, куда бежать, где встать, как ударить, чтобы бивень не достал, чтобы не попасть под ноги, чтобы в суматохе не потерять своих.

Он не знал одного: почему вожак не бежит.

Старый самец стоял на месте. Остальные уходили — самки, молодняк, даже молодой самец без бивней, — а вожак развернулся мордой к людям, опустил голову и шумно выдохнул. Пар из его хобота поднялся облаком, и в этом облаке Тур увидел то, отчего у него перехватило горло.

Вожак не защищал стадо. Он просто устал быть главным.

— Тур! — заорал Ост слева. — Он один! Бей!

Тур не двинулся. Он стоял в десяти шагах от мамонта, и мамонт стоял, глядя на него, и время растянулось, как шкура на распялке.

— Тур! — уже ближе, сзади, голос Вела. — Что ты стоишь?

Вожак сделал шаг. Не вперёд, а в сторону. Медленно, тяжело переставляя ноги, он повернул к реке и пошёл — не бегом, не в панике, а той походкой, которой ходят старые животные, знающие, что за ними никто не пойдёт.

Мамонт уходил. На север, вдоль берега, туда, где река делала петлю и скрывалась в низких, заросших ивняком берегах.

Тур смотрел вслед. Ветер донёс тот же запах, что и в начале, но теперь в нём появилось ещё что-то. Тошнотворное. Будто внутри огромного тела что-то гнило.

— Ты почему не ударил? — Ост подбежал запыхавшийся, злой. — Он ушёл! Ушёл, Тур!

— Замолчи.

— Что значит «замолчи»? Мы его упустили! Яр нам головы поотрывает!

Тур обернулся. Ост стоял вплотную; от него пахло потом и снегом, а в глазах была не злость, а растерянность. Ост не понимал. Никто бы не понял, кроме опытного охотника.

— Он ушёл на север, — сказал Тур. — Ты видел, куда он пошёл?

— Ну на север. И что?

— Мамонты не ходят на север зимой. Там нет травы. Там снег до брюха.

Ост сплюнул на снег.

— Может, он больной. Старый. Сдохнет где-нибудь под кустом — нам же лучше.

Тур промолчал. Он смотрел на цепочку следов, уходившую вдоль берега, и думал о линии на бивне, которую вырезал прошлой зимой. Он помнил каждый скол, каждую бороздку — рука сама вела резец, будто кость подсказывала, где провести линию. Тогда, зимой, вожак казался ему огромным, как мир. Сейчас — старым и больным.

Мамонты уже скрылось за поворотом. Охотники возвращались — кто ругался, кто молчал, кто сплёвывал снег. Ост ушёл вперёд, к отцу, объяснять, почему загнали стадо не туда. Вел подошёл сзади, тронул Тура за локоть.

— Тур. — Мальчишка смотрел снизу вверх, и в его глазах было что-то взрослое, чего Тур раньше не замечал. — Он же не убежал. Он ушёл.

— Угу.

— Как будто ему всё равно стало. Как будто он нас больше не боится.

Тур положил руку на плечо брата. Ладонь была в снегу, и Вел вздрогнул.

— Пошли. Нас ждут.

Они шли вдоль берега, и Тур считал шаги. Один. Два. Три. Снег скрипел под ногами, ветер тащил с реки запах мокрой глины, а где-то далеко, на севере, за низкими ивняками, за пологими холмами, за всем, что Тур знал и любил, только что исчез мамонт. Просто ушёл. Не убежал, не спрятался, не попытался сбить охотника с ног. Ушёл, как уходят из дома, где больше нечего делать.

У стоянки их встретили молчанием. Женщины уже знали — по лицам, по походке, по тому, как охотники несли копья, а не туши. Рада, мать Тура, стояла у входа в жилище из мамонтовых костей — низкого, длинного, обтянутого шкурами. Она ни о чём не спросила. Только посмотрела на сына, и Тур опустил глаза.

Яр вышел из-за костяной стены. Он был стар — седые волосы, тяжёлые плечи, лицо, будто вырезанное из бивня: твёрдое, с глубокими трещинами морщин. Он не кричал. Он никогда не кричал.

— Не взяли? — спросил он.

— Один ушёл, — сказал Ост. — Вожак. Тур его упустил.

Яр посмотрел на Тура. Долго. Тур знал этот взгляд — так отец смотрел на треснувший резец или на плохо выделанную шкуру. Не зло, а с сожалением.

— Потом поговорим, — сказал Яр. — Сначала — совет.

Совет собирался у большого костра в центре стоянки, где снег был вытоптан до чёрной земли. Старейшины сидели на шкурах, подложив под себя сухие ветки. Кречет, шаман, стоял у огня, и его тень плясала на костяных стенах — огромная и неровная. Он был в маске из черепа волка, но Тур знал его глаза: маленькие, острые, они смотрели на всех сразу и ни на кого в отдельности.

— Духи молчат, — сказал Кречет. Голос у него был тихий, но его слышали все. — Великая Мать отвернулась от нас. Мамонты уходят. Вы видели это сегодня. Они уходят, потому что мы недостаточно благодарили их.

Тур сидел на краю круга, и в нём поднималась злость — горячая, как угли под пеплом. Он хотел сказать: «Он ушёл не поэтому. Он был больной. Старый. В нём гнило что-то». Но молчал. Слова застревали в горле, как кость.

— Что ты предлагаешь? — спросил Яр. Он сидел напротив Кречета, и между ними полыхал огонь.

— Жертву. Большую. Лучшие бивни из хранилища. И белого оленя, если найдём.

Старейшины зашевелились. Кто-то кивнул, кто-то нахмурился. Тур видел, как Ост, сидевший неподалёку, закатил глаза.