Read the book: «В центре циклона: Инструменты Маршалла Маклюэна для анализа медиасред»

© Претер В.П., 2023

© Иллюстрация на обложке. Саврасова И.А., 2023

Благодарности

Я благодарю моего мужа Рому Претера, который все эти годы напролет слушал мои рассуждения о медиа, Маклюэне, медиаэкологии и информационной перегрузке; мою верную подругу Иру Саврасову – за неоценимую моральную поддержку при написании этой книги; моих дорогих коллег из НИУ ВШЭ и ГИИ Анну Алексеевну Новикову и Евгения Викторовича Дукова – за конструктивную критику и множество ценных советов.

Я также благодарю моих коллег по научно-популярному проекту «Центр циклона» (2017–2018): Анну Паукову, Бэлу и Никиту Таловских, Олега Уппита. Название указанного проекта было использовано в названии этой книги с разрешения коллег. Кроме того, очень ценным и вдохновляющим было наше общение о медиа в целом и информационной перегрузке в частности, и оно, несомненно, нашло отражение в этой книге.

И отдельно я хочу поблагодарить Анну Григорьевну Качкаеву за то, что в истории современной России какое-то время просуществовал созданный ею свободный факультет медиакоммуникаций, на котором я начинала работать – в том числе над этой книгой, и Илью Вадимовича Кирию за то, что он в те времена, когда руководил департаментом медиа НИУ ВШЭ, обеспечивал своим сотрудникам (и мне в том числе) атмосферу свободы, уважения разных точек зрения, интереса к настоящей науке.

 
Да разве могут дети юга,
Где розы блещут в декабре…
 

(Илья Эренбург, 1958)

Введение

Первая рукопись данной книги была сдана в издательство летом 2018 года, а финальная версия после правок и редактуры оказалась в издательстве только в декабре 2021 года. Сейчас я дописываю этот первый абзац введения в апреле 2022 года. Я думала, стоит ли внести в рукопись дополнительные правки в связи с происходящим, но решила, что ее стоит выпустить в том виде, в котором она была написана к концу 2021 года, с некоторыми минимальными дополнениями, так как все правки, которые стоит внести, потянут на отдельную книгу. При этом вопросы, поднимаемые в данной книге, оказались в очередной раз актуальными и могут быть важны для читателей: как медиа участвуют в нашей жизни, как на нее влияют; как мы используем медиа; как формируется наша медиасреда; как и почему мы доверяем тем или иным медиа; как на нас влияет информационная перегрузка; как клише циркулируют в медиасредах и участвуют в формировании тех или иных представлений о мире, обществе, других людях, о том, что хорошо, а что плохо. Я хочу предложить читателям этой книги поразмышлять над происходящим через призму идей Маклюэна и их продолжений. Сформированные во время холодной войны ХХ века, идеи Маклюэна не теряют своей важности и актуальности по сей день.

* * *

Сегодня уже не комильфо считать медиа каким-то отдельным миром, противопоставленным миру «обычному». Медиа пронизывают все сферы нашей жизни, они и есть эта жизнь в том смысле, что нет необходимости разделять их и все остальное. Цифровые приложения, иммерсивный театр и видеоконференции участвуют в нашей жизни так же, как, например, столы, стулья, автомобили или одежда. Собственно, все перечисленное – цифровые приложения, иммерсивный театр, видеоконференции, столы, стулья, автомобили и одежду, а также многое другое – можно рассматривать как медиа, и Герберт Маршалл Маклюэн был тем самым первым автором, который отчетливо и подробно проговорил это еще до появления множества новых технологий¹. Также он проговорил и то, что есть некие общие паттерны и принципы, от которых можно оттолкнуться, чтобы проанализировать любые медиа. Спустя полвека со времени публикации его основных работ о медиа многое в области медиаисследований изменилось, и фигура Маклюэна стоит на полке с чем-то далеким или даже устаревшим. Но есть и другой взгляд на него – Маклюэна можно сравнить с Карлом Марксом или Зигмундом Фрейдом, чьи идеи сегодня много раз переосмыслены, однако направления мысли, которые они открыли своими работами, остаются важными, а понятия, введенные ими в научный оборот, до сих пор используются, но в других контекстах, с оговорками, дополнениями и пояснениями.

Данная книга как раз рассказывает о направлении понимания медиа, которое открыл Маклюэн и которое актуально и сегодня. Это направление, позволяющее рассматривать медиа как продолжения человека, а медиасреды, собирающиеся из различных конфигураций медиа, – как постоянно меняющиеся калейдоскопы этих продолжений. Перманентно меняющаяся среда, созданная человеком, – это и есть тот циклон, в центре которого мы находимся.

* * *

Если некоторое время назад медиа воспринимались большинством исследователей как то, что воспроизводит культурные ценности и нормы², то есть участвует в социальных, культурных, политических и других процессах в качестве инструментального, утилитарного средства, то с развитием телевизионных форматов, а также Интернета, компьютерных и мобильных технологий исследователи все больше обращают внимание на то, что роль медиа в этих процессах более сложна, не так прямолинейна и требует более глубокого осмысления.

Маршалл Маклюэн одним из первых обратил на это внимание и проанализировал сложную роль медиа. Однако более известными (переводимыми на другие языки и переиздаваемыми) оказались его ранние работы (первой половины 1960-х годов), в которых нет этого обобщающего посыла трудов позднего периода (второй половины 1970-х). Поэтому хотя его вклад и признается повсеместно, но в связи с вышеназванными обстоятельствами и поэтичностью своих работ Маклюэн до сих пор воспринимается отдельно от основного поля медиатеорий, а его исследования редко используются в качестве теоретической базы. В то же время широко известные фразы и метафоры Маклюэна (например, «глобальная деревня», «медиум есть сообщение», «галактика Гутенберга» и т. д.³), напротив, тиражируются столь избыточно, что смысл их стерся.

При этом многие современные исследования подтверждают гипотезы, в изобилии присутствующие в работах Маклюэна. Это вызвало новую волну интереса к его идеям в 2010-е годы⁴: исследователи медиа, опираясь на его работы и развивая некоторые положения, описывают процессы, происходящие в современных медиа и современной культуре. Данная книга также относится к этой «новой волне» и предлагает реконструкцию инструментов Маклюэна, которые позволяют анализировать медиа с точки зрения того, как они трансформируются, каким способом производят представления о реальности, какие клише используют и какую, исходя из этого, формируют культурную среду общества.

Эта книга не претендует на всесторонний анализ наследия Маклюэна и его концепции. Здесь будут представлены лишь те инструменты Маклюэна, которые, на мой взгляд, могут быть использованы в эмпирических исследованиях современной медиасреды.

Изучение изменений медиасреды занимает значительное место в работах Маклюэна. Более того, ученый считал, что он единственный предлагает «трансформационную теорию медиа», тогда как все остальные – «трансмиссионную»⁵ (под последней имеется в виду модель, в которой медиа только передают сообщение, но не изменяют его). Идея, согласно которой сфера медиа постоянно изменяется, проходит красной нитью через работы Маклюэна разных лет. Вокруг этих изменений выстраивается логика, позволяющая объяснить способ производства представлений о реальности, присущий тем или иным медиа.

Изменения медиасреды, по Маклюэну, соответствуют «циклической парадигме»⁶: производство представлений о мире в медиа проходит через повторяющиеся циклы. Очевидно, что в той или иной культуре можно встретить практически все виды представлений о мире, но в разные эпохи доминируют различные способы репрезентаций, что сопряжено со спецификой медиасреды. Идея рассматривать медиа через такую оптику и обусловливает актуальность концепции Маклюэна для современного читателя: ученый не просто зафиксировал специфику массовой культуры середины XX века, но предложил инструменты, которые можно адаптировать, операционализировать для изучения любой культуры.

Концепция Маклюэна, при всей популярности имени автора, известна фрагментарно: наиболее часто тиражируются его идеи из работ первой половины 1960-х годов, тогда как систематизацию и обобщение своей концепции он осуществил в конце 1970-х. Эти последние идеи введены в научный дискурс (как в мировой, так и в российский, хотя в российской науке эта проблема острее) в меньшей степени. За счет этого, во-первых, концепция Маклюэна используется чаще лишь для обозначения тех или иных явлений в области медиа и массовой культуры, а не для их анализа. Во-вторых, идеи Маклюэна обычно используются для описания культуры его времени, тогда как его работы содержат потенциал для анализа медиа в социокультурной динамике в принципе, а не только в середине XX столетия, что показывают импликации его теории на исследования Интернета. В-третьих, Маклюэн воспринимается большинством научного сообщества как ученый-теоретик, в то время как его поздние работы показывают, что в концепции Маклюэна содержится потенциал не только для анализа медиа на теоретическом уровне, но и для интерпретации эмпирических данных. Настоящая книга ставит целью решить эти проблемы.

Часть I данной книги посвящена реконструкции концепции медиа Маклюэна. Несмотря на известность имени Маклюэна, его концепция далеко не полностью отрефлексирована в современных гуманитарных и социальных науках. Более того, Маклюэн зачастую воспринимается либо как отдельно стоящая фигура, не входящая ни в какие научные школы, кроме Торонтской школы теории коммуникации, либо как представитель жесткого технологического детерминизма. Но это не совсем так, а точнее, даже совсем не так.

Часть II данной книги посвящена эмпирическим исследованиям с использованием инструментов Маклюэна. Она нужна для того, чтобы показать, как концепция Маклюэна может применяться на практике. Я привожу примеры своих исследований, и, безусловно, это лишь небольшая часть того, что можно было бы исследовать через эту оптику.

Часть III книги рассказывает о направлении медиаэкологии и об одной из острых медиаэкологических проблем – информационной перегрузке. Нил Постман, ученик Маклюэна и отец-основатель направления медиаэкологии, одним из первых рассмотрел культурную сторону информационной перегрузки и ее влияния на общество. В последней главе я предлагаю посмотреть на проблему информационной перегрузки через оптику медиаэкологического подхода, а также привожу результаты эмпирического исследования информационной перегрузки в современной России.

* * *

Прежде чем перейти к основной части книги, хотелось бы немного времени уделить понятию «медиа». Особенность данной книги состоит в том, что в большинстве случаев в тексте употребляется именно это слово, а не понятие «средство коммуникации». Однако не все готовы использовать слово «медиа». Например, на предзащите диссертации на кафедре общей социологии НИУ ВШЭ в 2015 году автору был задан вопрос, зачем вводить понятие «медиа», если в русском языке уже есть понятие «средство коммуникации». Однако, по моему мнению, этот термин имеет право на существование не только в индустриальной сфере, но и в академической.

Чуть более сложно в русском языке дело обстоит со словом «медиум». В английском языке, как и в латыни, medium – это форма единственного числа, а media – множественного, тогда как в русском языке слово «медиа» употребляется и как форма единственного, и как форма множественного числа (хотя словари связывают его только со множественным числом). Слово «медиум» в русском языке обычно используется в контексте, так сказать, мистическом. Однако для главного героя этой книги, Маршалла Маклюэна, и его учеников (например, Джошуа Мейровица) есть принципиальная разница в употреблении для одной ситуации слова «медиа» во множественном числе, а для другой – слова «медиум» в единственном. Например, знаменитая фраза Маклюэна звучит так: «The medium is the message». Однако я встречала огромное количество ошибочных написаний этой фразы через «медиа» (media) в различных материалах русскоязычных авторов. Поэтому, когда это важно, я также использую слово «медиум» в непопулярном для русского языка и совсем не мистическом контексте, а как слово «медиа» в единственном числе.

По моему мнению (с ним можно не соглашаться), нет ничего страшного, а, может быть, есть даже много полезного в том, чтобы использовать англицизмы и кальки с английского языка для передачи определенных научных понятий и терминов. Ни один текст не может быть переведен точно и дословно с одного языка на другой, и, придумывая русские аналоги там, где можно обойтись калькой, мы уходим дальше от сути. На мой взгляд, теорию лучше изучать на том языке, на котором она была создана, но это не всегда возможно. Тогда нужно постараться максимально сохранить общую терминологию. Запрещая кальки с оригинала, мы путаем тех, кто изучает научные теории, потому что не всегда русский аналог достаточно очевидно соотносится с оригинальным термином. Знание исходной терминологии позволяет нам лучше понимать коллег, которые тоже работают над этой темой, но в других странах.

Примечательно, что пока я так и не дала никакого определения понятию «медиа», и это неслучайно. Этому посвящена глава 1 данной книги.

Часть I
Теория

Глава 1
Маршалл Маклюэн: основы подхода

Эта глава самая сложная, поскольку в ней я пытаюсь объяснить, что такое медиа в понимании Маклюэна, а, по мнению ученого, медиа – это всё. Без этой главы нам никак не обойтись, если мы хотим не потеряться в водовороте идей Маклюэна. «Водоворот» – это метафора, которую Маклюэн приводит в своей первой книге «Механическая невеста: фольклор постиндустриального человека» (1951), ссылаясь на рассказ Эдгара По «Низвержение в Мальстрём» о страшном приключении моряка, попавшего в водоворот и еле оттуда выбравшегося. С помощью этой метафоры Маклюэн сравнивает медиасреду со страшным водоворотом, а современного человека, обладающего достаточным уровнем медиаграмотности, как мы можем сегодня сказать, – с этим моряком. Моряк в рассказе По занялся включенным наблюдением и обнаружил, что одни предметы уходят на дно, а другие всплывают на поверхность водоворота. Проведя небольшой сравнительный анализ, он выявил сходства и различия этих предметов, затем прицепил себя к предмету, который, по логике его мини-исследования, должен был всплыть наверх, и таким образом спасся. Так и мы попробуем очертить маклюэновское понимание медиа, к которому привяжемся, с тем чтобы не уйти на дно водоворота, а, наоборот, выбраться из него, обретя новое знание.

1.1. Мягкий технологический детерминизм Маклюэна

Одна из ключевых проблем в помещении теории Маклюэна на поле медиатеорий состоит в том, что вплоть до XXI века его подход интерпретировали как разновидность жесткого технологического детерминизма. Критики Маклюэна еще при жизни наделили его этим «жестким» ярлыком, а «после смерти Маклюэн стал чем-то вроде его бугимена⁷»⁸. В XXI веке ряд исследователей, например Джеффри Лисс⁹, Роберт Бейб¹⁰, Роман Онуфрийчук¹¹ и Эдвард Комор¹², подвергают критике такую интерпретацию и пишут о том, что технологический детерминизм Маклюэна не жесткий, а мягкий.

В данном подразделе я приведу аргументы названных исследователей, которые говорят о том, что теория Маклюэна – это скорее мягкий технологический детерминизм, чем жесткий. Этот, казалось бы, спор о терминах имеет очень большое значение для последующего понимания концепций Маклюэна и, что еще важнее, того, как их можно использовать для эмпирических исследований.

Но прежде всего выясним, что такое мягкий и жесткий технологический детерминизм. Дэниел Чандлер так объясняет разницу между указанными понятиями.

Сильный (или жесткий) технологический детерминизм – это крайняя позиция, согласно которой конкретная коммуникационная технология является либо достаточным условием (единственной причиной), определяющим социальную организацию и развитие, либо, по крайней мере, необходимым условием (требующим дополнительных предварительных условий). В любом случае некоторые последствия считаются неизбежными или, по крайней мере, весьма вероятными. <…>

Слабый (или мягкий) технологический детерминизм утверждает, что наличие конкретной коммуникационной технологии является стимулирующим или способствующим фактором, приводящим к тем или иным возможностям, которые могут или не могут быть рассмотрены в конкретных обществах или периодах… Как отмечает историк Линн Уайт, «новое устройство просто открывает дверь, но не заставляет заходить». И Итиэль де Сола Пул заявляет, что «технология формирует структуру сражения, но не каждый результат»¹³.

Отличие в подходах жесткого и мягкого технологического детерминизма можно увидеть на примере дискуссии вокруг влияния Интернета на детей и подростков. Для сторонника жесткого технологического детерминизма наличие в Интернете некоей «вредоносной» информации уже само по себе неизбежно ведет к тому, что дети и подростки могут попасть под ее влияние и воспользоваться ею для совершения каких-либо действий с негативными для себя и общества последствиями. Для сторонника же мягкого технологического детерминизма наличие подобной информации в Интернете воспринимается как «открытая дверь», в которую ребенок или подросток может, безусловно, войти и воспользоваться предоставляемыми советами или даже попасть под влияние угроз и приказов. Но самое важное отличие от жесткого детерминизма состоит в том, что причины, подталкивающие ребенка или подростка заходить в эту «открытую дверь», находятся вне влияния медиасреды. Мягкий технологический детерминизм предполагает, что технология может лишь помочь осуществить то, к чему человек и так имеет склонность или предрасположенность, а эта склонность или предрасположенность формируется уже не технологией, но совокупностью психологических, социальных, экономических и многих других факторов. Мягкий технологический детерминизм полагает, что Интернет – как и, например, обычный камень – это возможность, позволяющая построить дом или использовать этот камень как оружие.

Так какой же детерминист Маклюэн, и почему его логику относительно детерминизма так сложно (было) понять?

Начнем с ответа на второй вопрос. Если кратко, то Маклюэн был банально не до конца понят. Джеффри Лисс анализирует критику Маклюэна как жесткий технологический детерминизм и показывает, что большая часть аргументов его оппонентов строится на недостаточном знакомстве с текстами Маклюэна¹⁴. Эти тексты сложны для понимания, в них действительно трудно разобраться, чтобы до конца понять, что же имел в виду автор. Вот что говорит В.Г. Николаев о переводе книги «Понимание медиа: внешние расширения человека».

Это очень сложная для перевода книга. Первая сложность – она требует такой эрудиции, которая была бы соразмерной эрудиции автора. Там очень многие вещи фигурируют исподволь, очень много скрытых цитат, текст напичкан разного рода невидимыми ссылками, это была колоссальная работа – просто разобраться в этих ссылках, найти все неуловимые отсылки, всякие аллюзии к каким-то текстам. Там нет справочного аппарата, там нет примечаний, там сплошной текст. Это была колоссальная работа со справочной литературой. Очень полезная, конечно, просветительская работа для самого себя. То есть не-обычайное расширение кругозора за привычные пределы. <…> Огромная работа, копание постоянное в литературе, чтобы выяснить, к чему Маклюэн отсылает, что он имеет в виду, что это за люди, что это за понятия, персонажи, факты, кинофильмы, художественные произведения, чего там только нет!

Вторая сложность – собственно, сам текст. Он как бы внутри очень разножанровый, негомогенный. Идут разные виды письма, некоторые очень близкие к стандартным социологическим текстам, были отрывки, главы отдельные, особенно ближе к концу – такие вполне стандартные социологические тексты, а были главы, в которых ничего общего с социологией не было¹⁵.

И это можно сказать практически про все книги Маклюэна, за исключением его экспериментов с визуальной формой, где минимум текста и максимум изображения¹⁶, что, впрочем, не добавляет ясности, а скорее, наоборот, дает еще больший простор для интерпретации.

Элена Ламберти называет подход Маклюэна «мозаикой», говоря и о стиле, и о подходе к рассмотрению предметов изучения. «Нет сомнений, что Маклюэн, будучи образованным человеком, мог писать книги в том же формате, что и мейнстримовые “академики” его времени, – пишет Ламберти. – Но этот мозаичный авангард был намеренным, он стремился пробудить читателя, выдернуть его из привычной ему медиасреды»¹⁷. Он стремится не дать ответ, а скорее – поставить вопросы. В середине своих изысканий в сфере медиа Маклюэн вводит понятие «зондирование»¹⁸ применительно к тому, что он делает с медиа. Эта космическая метафора (далее я подробнее поговорю о месте космических метафор в его творчестве) очень подходит для объяснения того, почему идеи Маклюэна зачастую недопонимались и неверно интерпретировались. Зондирование предполагает сбор проб изучаемого предмета и разного рода манипуляции с ним. Так и Маклюэн пробовал, «крутил» с разных сторон изучаемые медиа, примеряя на них те или иные суждения, многие из которых, если вырвать их из контекста, звучат весьма категорично и спорно.

При этом Маклюэн еще и не был вписан в академический мейнстрим своего времени, не принадлежал к той или иной научной школе или парадигме, то есть для академических сообществ был чужаком, который вторгается в область их компетенции. Сегодня мы говорим о Маклюэне и его коллегах как о Торонтской школе теории коммуникации¹⁹, но ее формирование и расцвет как раз приходятся на время творчества Маклюэна, то есть при его жизни об этой школе еще никто не говорил.

Однако Маклюэну было мало и этого: помимо того, что он был чужаком для академии, писал намеренно сложно, ставил вопросы вместо ответов, так он еще и изучал новые, только-только появляющиеся медиа, что не приближало его к тому, чтобы быть понятым, а скорее отдаляло еще сильнее. Паттерны использования медиа в обществе, о которых писал Маклюэн и о которых, собственно, будет говориться в большей части этой книги, выходящей в свет в 2022 году, в 1960–1970-х годах были если не чем-то из разряда фантастики, то как минимум очень необычным предметом изучения²⁰.

Тем не менее исследователи, глубоко погрузившиеся в сложные и непонятные тексты Маклюэна, утверждают, что жесткого технологического детерминизма они там не обнаружили, и на это у них есть два основных аргумента. Один из них связан с тем, как Маклюэн воспринимает отношения человека и технологии. Второй – с тем, как он описывает влияние медиа на человека и общество.

Что касается человека и технологии, то, как отмечает Роман Онуфрийчук, один из ключевых моментов методологии Маклюэна состоит в том, что он наделяет медиа свойством «энтелехии»²¹, продолжающей человека, создателя медиа. Об этом пишет и Элена Ламберти, рассуждая о гуманизме методологии Маклюэна²². Для нее Маклюэн практически ученый эпохи Возрождения, для которого человек – это центр всего, что он исследует. «Понимание медиа: внешние расширения человека» – так называется в переводе на русский язык самая тиражируемая и переводимая на другие языки книга Маклюэна о медиа. Из одного этого названия видно, что без человека не будет никаких расширений и, соответственно, медиа.

Что касается влияния медиа на человека и общество, то Роберт Бейб проанализировал тексты Маклюэна (на языке оригинала) и показал, что в них практически не встречается утверждений, в которых бы употреблялись слова «определяет», «детерминирует», «обусловливает» и т. д. Чаще в этих текстах использованы слова, говорящие об «усилении», «ослаблении» и подобных процессах²³. Здесь мы не будем останавливаться на этом подробно, так как далее сюжет о влиянии медиа будет развернут на примере отдельных концепций Маклюэна.

Кратко подытожим, что понимание Маклюэна как автора, который считает технологию главной и единственной, все определяющей первопричиной, в большей степени связано с тем, что он был не понят. В то же время если изучить его работы более пристально, то в них мы увидим, что он понимает медиа как то, что «открывает дверь, но не заставляет в нее заходить».

1.2. Медиа – это всё (ну, почти всё): о крайнем универсализме

Нет разницы, что понимать под артефактами или медиа – «аппаратные средства» (hardware) материальной природы, такие как кегли и клюшки, или вилки и ложки, или инструменты, устройства и машины, железные дороги, космическое оборудование, радио, компьютеры и т. д.; либо объекты «программной» (software) природы, такие как теории или законы науки, философские системы, лекарства или даже болезни в медицине, формы и стили в живописи, поэзии, драматургии, музыке и т. д. Все они равнозначно артефакты, равнозначно созданы человеком, равнозначно поддаются анализу, равнозначно вербальны в своей структуре²⁴.

Таким определением медиа начинается книга «Законы медиа: новая наука» (1988), вышедшая уже после смерти Маршалла Маклюэна. Она была написана в соавторстве с его сыном Эриком, который обобщил материал и внес в рукопись пояснения. Эта книга заявлена как обобщение и переосмысление всего, что Маклюэн писал и говорил о медиа за почти тридцать лет. До этой книги он не давал столь обширного определения медиа, описывая лишь какие-то отдельные аспекты.

К такому максимально широкому и универсальному пониманию медиа ведет долгий путь. Каков он был? Начав с рассмотрения прессы, кино, радио и рекламы в книге «Механическая невеста: фольклор постиндустриального человека» (1951), Маклюэн обращается, с одной стороны, к истории печатных медиа, а с другой стороны, к тогдашнему «новому медиуму» – телевидению. Попутно в его рассмотрение включается история литературы и искусства в целом – дает о себе знать первое, литературоведческое образование, а также общение с антропологами, археологами, искусствоведами и литературными критиками. В книге «Понимание медиа: внешние расширения человека» (1964) мы уже встречаем рассуждения об электричестве, колесе, деньгах, системах счисления, одежде и других артефактах, которые лежат где-то за рамками того, что обычно относят к медиа. В поздних работах это дополняется погружением в историю войн и вооружения, а также рассмотрением образовательной и городской среды. Последняя работа Маклюэна – «Законы медиа: новая наука» (1988) уже включает в себя не только материальные артефакты, но и абстрактные концепции, художественные приемы и стили.

В итоге получилось, что для Маклюэна медиа может быть все, что создал человек. И в этом есть свой вызов. Давайте попробуем рассмотреть, что это значит и для чего нужно автору, какие у этого есть слабые места, а также какие полезные суждения можно вывести из такого спорного, категоричного и крайне универсалистского тезиса.

Казалось бы, столь универсальное обобщение не имеет смысла, ведь в результате в одной корзине у нас оказываются и концепция свободы слова, и валенки, и хокку, и World of Warcraft. Но стоит его развернуть в обратную сторону, и все, на наш взгляд, становится на место. Фактически Маклюэн говорит о том, что все созданное человеком может быть использовано им в процессе коммуникации. Причисляя тот или иной предмет или идею к медиа, Маклюэн не стремился дать определение медиа через перечень того, что к ним относится, но хотел, скорее, показать, что у всего в мире может быть коммуникационный аспект.

Попробуйте представить себе предмет или идею, созданные человеком, но которые невозможно использовать в какой-либо ситуации в каком-либо из видов коммуникации. Даже манускрипт Войнича, который до сих пор не могут расшифровать, все равно обладает коммуникационным аспектом – по поводу него спорят, он используется для развития компьютерных технологий и т. д.

Если начать «ощупывать слона» под названием «медиа по Маклюэну», не так-то просто найти то, что не может быть медиа (даже среди того, что изначально не создано самим человеком).

Так, если говорить о теле человека, то оно во многом подвержено искусственным изменениям: гигиенические процедуры, всевозможные украшения и модификации (от макияжа до татуировки, от эпиляции до ирокеза), любые медикаментозные и хирургические вмешательства, трансплантология, протезирование и т. д. Медиа – это «внешние расширения человека». Это продолжение названия книги «Понимание медиа…», которое, впрочем, переведено не совсем точно: слово «внешние» в оригинале отсутствует, Маклюэн пишет только «extensions of the man». По словам исследователя и переводчика этой книги В.Г. Николаева, он специально добавил прилагательное «внешние».

Extensions – расширения, или продолжения, человека. Было добавлено определение «внешние», я даже не знаю… может быть, этого и не надо было делать, но там очень важно было передать этот смысл «внешнего», его тоже нужно было схватить, даже если это прилагательное избыточное, там же целый мостик перекидывается к тематике отчуждения, в том числе в контексте философии техники, социологии техники марксистски ориентированной. Отчуждение, когда человек производит что-то буквально из самого себя – и это становится внешней его частью. Это не просто расширение, которое остается частью человека, а расширение, которое буквально от него отваливается, отпадает, начинает самостоятельно жить… Это очень хотелось передать, поэтому «внешние»²⁵.

Медиа могут расширяться и во внутреннее пространство тела, создавая то же отчуждение, о котором говорит В.Г. Николаев. Например, в работе, посвященной репрезентации мертвых тел в популярной культуре, Рут Пенфолд-Маунс так описывает один из видов использования медиа для рассматривания человеческого тела.

Камера фокусируется на руках Сида Хаммербэка, судмедэксперта, когда он погружает шприц в глазное яблоко, а затем переносит точку зрения внутрь глаза, чтобы дать аудитории посмотреть, как игла вытягивает жидкость из трупа. Рассматривание трупа изнутри и проигрывание ретроспективы того, как ранения были нанесены жертве, чтобы привести к смерти, – это общее место для франшизы «Место преступления». Взгляду дан доступ к таким местам, которые сами герои «Места преступления» могут лишь вообразить или помыслить. Зритель находится в привилегированном положении, позволяющем наблюдать науку в действии, видеть своими глазами, как собираются данные для судебной экспертизы, которые в реальной жизни не могут быть увидены²⁶.

Если говорить о природе, то нам снова придется очень далеко забираться, чтобы потерять из виду следы человека, – речь не только о загрязнении окружающей среды, но и просто, например, о протоптанных тропинках в чаще или о водружении флагов на горных хребтах. Любитель походов в дикую природу при желании легко назовет еще несколько артефактов, которые человек оставляет после себя. Если уехать жить в глухую тайгу, не мыться и не стричься, не смотреть на пролетающие по небу спутники, а также остановить внутренний диалог (никаких «Тургенева восемь томов» – это все медиа), то, вероятно, можно будет оказаться в том месте, где нет медиа в маклюэновском понимании. Наверное, только далекий космос, куда не долетит послание с Земли, пока остается тем местом, где нет медиа.

При этом и тело, и природа, и космос всегда были предметами человеческого интереса, фантазии, романтизации, любви, стремлений, страхов, становились метафорами и аллегориями, играли ту или иную роль в философских концепциях и политических программах – то есть если они не были медиа hardware-природы, то активно эксплуатировались в медиа software-природы.

Запущенный в космос командой Илона Маска автомобиль Tesla с манекеном в скафандре, в наушниках которого играет музыка Дэвида Боуи, – пример того, как артефакт, находящийся в космосе, коммуницирует с нами через свои репрезентации в медиасреде:

This is ground control to major Tom, you’ve really made the grade

And the papers want to know whose shirts you wear²⁷.

По большому счету Маклюэн предпринял попытку рассмотреть всю культуру человечества с помощью универсального мерила – медиа. Этот крайний универсализм, безусловно, уязвим, так как любая отдельная предметная область обладает своей спецификой, без знания которой можно допустить серьезные ошибки.

Говоря об универсализме Маклюэна, опять приходится упоминать сложности его взаимодействия с академическим мейнстримом. Если медиа – это все, что создал человек, то изучать медиа как некий отдельный предмет исследования невозможно в рамках какой-то одной специализации, для этого нужна междисциплинарность, которую Маклюэн и предлагал в своих работах²⁸. Для середины XX века это было достаточно смело; даже сегодня, хотя и много говорится о междисциплинарных подходах к изучению сложных социальных или культурных явлений, далеко не у всех исследователей это получается.

В своих работах Маклюэн пытался сформировать междисциплинарный взгляд на медиа и опирался на исследования в области истории, антропологии, археологии, искусствоведения, социологии, психологии, нейрофизиологии, информатики и т. д. Но то, что из этого получалось, представлялось академическому сообществу фрагментарным, разрозненным, несистемным.

Я начала эту главу метафорой из рассказа Эдгара По «Низвержение в Мальстрём», которую Маклюэн еще в самом начале изучения медиа подбирает для описания своего подхода:

Моряк По спас себя через изучение того, как действует воронка, и через кооперацию с ее течением²⁹.

Можно сказать, что Маклюэн предпочитает идти от частного к общему, от рассмотрения различных деталей и частностей к построению общей схемы. В конце своего пути Маклюэн пишет, что видит труд всей своей жизни как продолжение направления, начатого в книгах «Великое восстановление наук. Новый Органон» Фрэнсиса Бэкона и «Основания новой науки об общей природе наций» Джамбаттиста Вико³⁰. В этих книгах начинается системное изучение индукции как научного метода. Метод Фрэнсиса Бэкона «состоит в том, что мы устанавливаем степени достоверности, рассматривая чувство в его собственных пределах и по большей части отбрасывая ту работу ума, которая следует за чувством, а затем открываем и прокладываем разуму новый и достоверный путь от самых восприятий чувств»³¹.

Необходимо сказать несколько слов о том, что Маклюэн критиковал существовавшую в его время эмпирико-функционалистскую школу изучения массмедиа³². Основная критика состояла как раз в том, что эмпирико-функционалисты выделяют отдельные медиа и не видят того, что все остальное вокруг них тоже медиа, и это должно быть учтено в анализе. Для Маклюэна рассмотрение отдельных медиумов вне более широкого культурного, исторического и, собственно, коммуникационного контекста, которое предлагали эмпирико-функционалисты, было поверхностным. «Беспомощное непонимание природы радио и его воздействия – не личное упущение профессора Лазарсфельда. Это универсальная неспособность, общая для всех»³³, – пишет Маклюэн. Упущение состоит в том, что Лазарсфельд рассматривает радио отдельно от других артефактов, которые тоже имеют коммуникационные аспекты, тоже являются медиа. Мак-люэн также критикует исследование «Телевидение в жизни наших детей», проведенное Уилбуром Шраммом, который анкетировал детей, задавая вопросы об их предпочтениях, длительности просмотра и других «содержательных», как их называет Маклюэн, показателях³⁴. С точки зрения Маклюэна, в этом исследовании упущен анализ среды, в которой происходит телепросмотр, никак не учитываются сочетания телепросмотра с другими медиа, которые доступны детям, и т. д. Ученый заключает:

Будь его методы применены в 1500 году н. э. для выявления воздействия печатной книги на жизнь детей и взрослых, он и тогда бы не смог обнаружить ничего, что касалось бы тех изменений в человеческой и социальной психологии, которые были результатом книгопечатания³⁵.

В критике эмпирико-функционалистского подхода к изучению медиа Маклюэн отчасти сближается с представителями Франкфуртской школы. Например, Теодор Адорно считал, что такой сугубо эмпирический подход использует упрощенные и стандартизированные методы, не позволяющие уловить суть процесса восприятия и использования медиа индивидом.

Само определение «административное исследование» (с разделением труда и определенной стандартизацией интеллектуальной деятельности), безусловно, внутренне отторгалось Адорно. Разделявший установку своих единомышленников по Институту социальных исследований на критику овеществленного разума, он считал невозможным уловить феномен реификации с помощью реифицированных инструментов анализа: анкет, опросов и замеров уже сформированных мнений (понятие культурной индустрии появится в этом кругу теоретиков несколькими годами позднее). Эта внешне объективная «машина» исчисления средних двигалась, по мнению Адорно, глубоко субъективным и даже наивным путем, единственной альтернативой чему должен был стать переход к изучению самого производства культуры³⁶.

Однако Маклюэн не примкнул к Франкфуртской школе и ее последователям, занимавшимся изучением культурных индустрий, объявляя подход Маркса редукционистским и опять же не учитывающим роль контекста и взаимосвязанности медиа в медиасреде: «Маркс никогда не изучал и не понимал причинности. Он не обращал внимания на железную дорогу или пароход»³⁷. При этом (на чем мы остановимся чуть дальше) сам по себе подход Маклюэна, если убрать его нелюбовь к Марксу, довольно близок Франкфуртской школе. Но взаимной «химии» при жизни между ними не произошло.

Кратко подытожим: по мнению Маклюэна, медиа – это все, что создал человек, и этот крайний универсализм, требующий междисциплинарного подхода к изучению медиа, позволяет увидеть коммуникационные паттерны во всех артефактах и технологиях. При этом общая универсальная и междисциплинарная теория Маклюэна о медиа так и не сложилась в цельную и выстроенную систему идей, но зато его рассуждения стали своего рода «открытой дверью в понимание медиа», через которую прошли многие последующие авторы в этой области знания.

1.3. «The medium is the message», и что с ним делать дальше

Маклюэн, пришедший в медиаисследования из литературной критики, привнес в эту сферу приемы анализа языка и, по сути, стал анализировать язык медиа. Медиаисследования Маклюэна отчасти близки к семиотическому анализу, как показывает Марсель Данези³⁸.

Кембридж 1930–1940-х годов, когда в нем учился Маклюэн, представлял собой один из центров, объединявших теоретиков и практиков британского авангарда. Маклюэн писал об этом:

Ричардс, Льюис, Элиот, Паунд и Джойс в течение считаных недель открыли мне двери для понимания поэтического процесса и его роли в приспособлении читателя к современному миру. Мое изучение медиа началось и остается укорененным в исследования этих людей³⁹.

Перечисленные авторы относятся к школе «новой критики». Суть этого направления, если сформулировать одним предложением, состоит в том, что оно «акцентирует зависимость мысли от языка»⁴⁰ и «воспринимает текст как самодостаточный вербальный артефакт»⁴¹. Идея превалирования формы произведения над содержанием, ее важности для анализа художественного произведения была возведена в один из главных принципов этой школы, которая предполагала, что литературный текст необходимо анализировать с точки зрения того, какие средства используются внутри него, а не с точки зрения того, в какую эпоху жил автор, и т. д. ⁴²

Русская формальная школа хотя и отличается от школы «новой критики», но схожа с ней в понимании формы⁴³. Виктор Шкловский, один из ярких ее представителей, писал в своем знаменитом манифесте «Искусство как прием»:

Вся работа поэтических школ сводится к накоплению и выявлению новых приемов расположения и обработки словесных материалов и, в частности, гораздо больше к расположению образов, чем к созданию их⁴⁴.

Приведенная цитата также может быть отнесена и к методу Маклюэна. Развивая идею о том, что произведение искусства – это прежде всего новая интерпретация, новое расположение «вечных» для человечества образов и тем, Маклюэн приходит к выводу, что любой медиум – это прежде всего способ организации передаваемых смыслов, «вербальная структура»⁴⁵ для содержания.

В Университете Торонто Маклюэн знакомится с Гарольдом Иннисом и его идеей bias of communication. В немногочисленной литературе на русском языке об Иннисе эту фразу переводят как «предвзятость в коммуникации»⁴⁶ или «сдвиг коммуникации»⁴⁷, но эти переводы, на мой взгляд, не очень точны. У Маклюэна в переводе В.Г. Николаева встречается такая отсылка к Иннису: «бессознательная культурная предрасположенность»⁴⁸. Поэтому, с моей точки зрения, самый близкий к оригиналу перевод – это «предрасположенность коммуникации», хотя я опять же предпочитаю английский термин.

Иннис впервые использовал этот концепт «в 1935 году в статье об интеллектуальных привычках социальных ученых, задолго до его исследований коммуникации»⁴⁹. Речь в статье шла о том, что научная школа, в рамках которой ученый получал образование и развивался, а также вся культура в более широком смысле слова, к которой он принадлежит, накладывает отпечаток на его видение объекта и предмета и т. д. Также Иннис использовал этот термин в своих экономических исследованиях применительно к технологиям, влияющим на индустриальные производства, полагая bias принадлежащим к конкретной исторической эпохе⁵⁰.

Сам термин «bias» Иннис заимствовал у Торстейна Веблена⁵¹. Но если Веблен понимал его как социальную «предрасположенность к конкретным целям, средствам или методам»⁵², возникающую из «хабитуализированных практик, в которые члены общества исторически вовлечены»⁵³, то Иннис поменял причину и следствие местами. По Иннису, предрасположенность заложена в технологии, которая усиливает или ослабляет склонность к тому или иному общественному, политическому, экономическому устройству⁵⁴.

Эдвард Комор предлагает интерпретировать этот термин применительно к медиа как «узловые точки (nodal points), через которые производится и воспроизводится то, что мы знаем и как мы это знаем»⁵⁵.

Для Маклюэна термин «bias» не является ключевым, но само представление о «предрасположенности коммуникации» позволило ему прийти к тому, что медиа, в силу различий в своих формах, склонны к разным способам производства знаний о реальности.

Гарольд Иннис первым показал, что алфавит является агрессивной и воинствующей формой, поглощающей и трансформирующей культуры⁵⁶.

Помимо Инниса, Маклюэн много общается с антропологом Эдмундом Карпентером и его коллегами, которые изучают особенности устных культур – в Африке⁵⁷, на Тробрианских островах⁵⁸, на крайнем севере Канады⁵⁹ и т. д., а также древние артефакты: наскальную живопись⁶⁰ и пр. Я остановлюсь на этом подробнее в следующей главе. Для владеющих письменностью «западных» людей изучение устной культуры становится практически невозможным без сравнения ее с культурами рукописей и книг, что позволяет выявить принципиальные различия, которые авторы пытаются объяснить через различия устного и письменного слова – orality и literacy. Этот сюжет станет затем одним из ведущих для ученика Маклюэна – Уолтера Онга, который напишет книгу «Устность и письменность»⁶¹.

Так из смеси формализма в литературе, идеи предрасположенности коммуникации и исследований устной культуры появляется знаменитая формула Маклюэна: «The medium is the message» – «медиум есть сообщение». Что она означает? В этой фразе медиум, поставленный на первое место, выражает идею важности способа организации содержания. Именно медиум есть эта форма, наполняемая содержанием и обладающая предрасположенностью.

Медиа, по Маклюэну, выступают в роли переводчиков, которые помогают осуществлять «эксплицирование» форм скрытого знания о социальном устройстве через их «выговаривание вовне»⁶². Внутри индивида происходит «действительный процесс мышления, который сам по себе невербален»⁶³, а медиа – это то, что «усложняет или ускоряет» эти мыслительные процессы, предоставляя «новую форму» для их организации.

А какой месседж тогда несет медиум? Для Маклюэна (как мы покажем далее, говоря о влияниях на него) важно то, как медиа участвуют в производстве представлений людей, которые ими пользуются, о реальности: о времени и пространстве, о жизни и смерти, о теле и природе, о множестве разных других вещей. Месседж медиума состоит в том, что через ту форму, которую он предлагает для содержания, как раз и происходит производство/воспроизводство этих представлений. В главе 3 я введу понятие «паттерн медиа», и именно это понятие, на мой взгляд, позволяет рассуждать о том, какие сообщения несут те или иные медиа. На данном этапе просто учтем то, что форма медиума и форма, в которой мы представляем себе реальность, по Маклюэну, находятся в связи друг с другом. Возвращаясь к сказанному в подразделе 1.1, заметим, что наличие связи не означает жесткой детерминации.

Простой пример, который я обычно привожу в студенческой аудитории, – это возможность посмотреть на столы и стулья как на медиа. Когда мы находимся в аудитории, где парты выстроены рядами, студенты сидят на стульях за ними, а стол преподавателя находится напротив них, то это расположение задает нам одни способы коммуникации и производит определенные представления о том, как должно проходить занятие, в каких отношениях находятся студенты и преподаватели. Если же мы расставим стулья кругом, или будем стоять, или сидеть на столах, или в аудитории будут пуфики, на которых можно лежать, это предложит нам другие способы коммуникации, другие отношения между преподавателем и студентами. В подразделе 1.1 я говорила о том, что расстановка стульев не определяет до конца и полностью нашу коммуникацию, – думать так было бы жестким технологическим детерминизмом, в котором обвиняли Маклюэна, но который едва ли может считаться его кредо. Расстановка парт и стульев, по Маклюэну, дает нам возможности, способы, а что мы с ними сделаем – это уже наше дело. Даже в самой формальной обстановке участники коммуникации могут пересилить ее паттерны. И даже в самой неформальной – не воспользоваться предоставленными возможностями.

Сегодня можно продолжить пример со стульями и столами в ауди-тории еще более наглядным сюжетом, с которым мы все столкнулись в последнее время: это массовый, зачастую вынужденный и поспешный, переход на онлайн-обучение. Думаю, что каждый студент и преподаватель ощутил на себе разницу медиумов при одинаковом месседже. Я имею в виду то, что лекция, проведенная в офлайновой аудитории, и лекция, проведенная в Zoom, по одной и той же теме, с одним и тем же преподавателем, с одними и теми же студентами будут отличаться в первую очередь теми паттернами, с помощью которых будет организована коммуникация между собравшимися.

Таким образом, ставшая практически мантрой в изучении Маклюэна фраза: «The medium is the message» – продолжает быть очень актуальной. Разворачивая заявленный в заголовке этого подраздела вопрос: «И что с ним делать дальше?», я хочу предпринять достаточно смелую попытку связать эту концепцию с акторно-сетевой теорией (АСТ). Это предположение впервые высказал В.Г. Николаев, переводчик «Понимания медиа…» Маклюэна на русский язык, в своем интервью об этом.

Для кого-то большое откровение, например, акторно-сетевая теория, в частности то, что в сети включаются не только человеческие, но и нечеловеческие элементы. Это задолго до этого было у Маклюэна. Да и Маклюэн не был тоже в этом пионером, это было в американском прагматизме, который отчасти на него повлиял – через промежуточные звенья, в частности через идеи Джорджа Герберта Мида. Это то, что Маклюэн называет тотальным мышлением в современном мире, когда нужно мыслить целостности, в которых разные элементы – человеческие, нечеловеческие, технологические – занимают свои места и привносят свою детерминацию⁶⁴.

Первое, что приглашает нас попробовать сопоставить концепцию Маклюэна и АСТ, – это описанный в предыдущем подразделе универсализм его понимания медиа. Как мы помним, для Маклюэна медиа – это все, что создал человек, и это позволяет провести пунктирную параллель с АСТ⁶⁵.

АСТ сама по себе довольно разнообразна, ее нельзя свести к одной теории⁶⁶, и у меня нет задачи разбирать все теории, входящие в нее. В связи с идеей о медиуме, который определяет возможности для месседжа, обсуждаемой в этом подразделе, очень интересна идея Джона Ло о хинтерланде.

Хинтерланд, по Ло, – это «пучок неопределенно далеко распространяющихся и более или менее рутинизированных и затратных литературных и материальных отношений, которые включают утверждения о реальности и сами реалии. Хинтерланд включает в себя устройства записи и учреждает топографию возможностей, невозможностей и вероятностей реальности»⁶⁷.

Ло приходит к необходимости говорить о хинтерланде, изучая то, как в разных ситуациях (постановки труднообнаружимого медицинского диагноза, расследования сложного ДТП, поиска решения культурного конфликта и т. д.) производятся представления об опять-таки сложносоставной реальности, в которой весьма ощутимое материальное переплетается с нематериальным, но очень значимым (о диагнозе, за которым должно последовать изменение судьбы человека; о виновнике ДТП, за которым последует наказание; о праве на ту или иную территорию и т. д.). В этом Ло развивает идею Латура и Вулгара о том, что реальность производится теми методами и инструментами, которыми пользуются ученые. Эту идею можно перевести на маклюэновский язык, пользуясь все той же мантрой «The medium is the message», в которой в качестве медиума будут выступать методы и инструменты ученых, а в качестве месседжа – реальность, которую они производят.

Но самым интересным в идее хинтерланда у Ло является то, что он ставит вопрос о том, сколько существует реальностей в принципе. Позитивистскую идею, согласно которой реальность только одна, он отвергает, но и постмодернистскую идею о множественности реальностей он также отвергает, предлагая свой ответ: реальностей больше одной, но меньше двух⁶⁸. Хинтерланд, таким образом, описывает эту дробность реальности: он «учреждает топографию возможностей, невозможностей и вероятностей», то есть и ограничивает размножение реальности, и позволяет ей быть больше единицы. Если попробовать перевести это на рассуждения о медиуме, который предоставляет возможности для месседжа, то получится, на мой взгляд, очень интересно. С одной стороны, медиум дает нам возможность с его помощью передавать сообщения, но пользователь остается в той или иной степени свободным относительно использования или неиспользования этих возможностей. Применяя идею Джона Ло, можно сказать, что топография медиума очерчивает то, что возможно, что вероятно на основании того, что возможно, а также то, что никак невозможно; таким образом, получается количество реальностей больше единицы, но меньше двух.

Это более наглядно можно показать на примере тех же стульев в аудитории. Наличие стульев дает возможность их использовать: они есть, возможность сесть на них – это производимая ими реальность. Причем использовать их мы можем множеством разных способов. Например, можем сесть рядами, как задумано университетскими правилами, и это будет реальность, которая равна единице, в смысле «единственная реальность». Но мы можем также сесть кругом, можем составить из них пирамиду, можем встать на стулья, попрыгать на них и т. д. – это уже вероятности, которые возможны благодаря наличию стульев в аудитории, потому что университетские правила предполагают «единственную правильную реальность», в которой студенты сидят рядами на стульях. Создают ли эти вероятности множество параллельных реальностей? По Джону Ло, нет, потому что это все те же стулья, которые находятся все в той же аудитории. Студент, прыгающий на стуле, отличается от студента, сидящего на стуле, но не полностью. Мы можем найти на картинке немалое число отличий, но стул будет тот же, студент будет тот же, а также в аудитории будут те же стены, то же окно, та же погода за окном и т. д. – все это не позволит нам создать параллельный мир с помощью прыганья на стуле. Реальность, которую мы произведем, используя медиум иначе, но в пределах его возможностей, отличается лишь частично от «единственной правильной». Отсюда такой математический вывод, что реальностей больше единицы, но меньше двух. Две реальности – это два параллельных мира, у которых не будет ничего общего. Но, по Ло, хинтерланд определяет возможность, вероятность, а также невозможность, то есть то, что никак невозможно при таком раскладе. Если у нас в аудитории есть стулья, но нет квадрокоптера, то из этих стульев при всем креативном подходе мы не соберем квадрокоптер. По крайней мере, на данном этапе развития технической мысли. Таким образом, наличие стульев говорит и о возможности на них посидеть, и о вероятности на них попрыгать, и о невозможности собрать из них квадрокоптер.

Если отставить в сторону стулья, квадрокоптеры и прыгающих студентов, то, например, радио дает возможность передавать звук, но с помощью проводного радио невозможно передать изображение – там просто нет такого материального артефакта. При этом с помощью звука мы можем создавать огромное количество реальностей, которые будут отличаться друг от друга отдельными элементами, но не оказываться параллельными.

Приложение Zoom, в котором с недавнего времени проводится много учебных занятий, еще более наглядный пример. В нем можно вести занятие в общем классе, а можно создавать для учащихся отдельные комнаты. Являются ли эти комнаты параллельными мирами? Скорее нет, так как они находятся под «зонтиком» общего занятия, их централизованно создает преподаватель, нахождение в этих комнатах связано с определенным заданием, да и происходит все это в одинаковом интерфейсе. Таким образом, Zoom с общим классом и отдельными комнатами – это яркая иллюстрация того, что «реальностей больше единицы, но меньше двух».

Причем, когда мы говорим о реальностях, имеется в виду не только звуковое решение; например, речь идет и о новостной повестке. Современная российская публичная сфера все больше начинает напоминать несколько параллельных реальностей, одна из которых постоянно сокращается; казалось бы, одна и та же технология позволяет пользователю оказаться в совершенно непохожих друг на друга мирах со своими образами, ценностями, мнениями. Но, с точки зрения Джона Ло, это не параллельные реальности, так как все эти очень отличающиеся реальности имеют общие элементы, и самый главный общий элемент, который не дает нам говорить о них как о параллельных мирах, – это то, что страна, в которой это все происходит, все-таки одна.