Read the book: «Судьба Адъютанта Его Превосходительства»

Читатели старшего поколения помнят замечательный фильм «Адъютант Его Превосходительства», а юным читателям будет повод познакомиться с одним из шедевров советского кинематографа.

У фильма была не простая судьба. В 1969 году, когда картина была уже готова, руководство Гостелерадио категорически запретило её к показу. Мол белые генералы показаны, как умные, порядочные люди, не чуждые обычным человеческим чувствам. Такого цензура не могла пропустить и фильм отправили на полку…

Афиша фильма 1970 г.

Там бы фильм и пролежал до перестройки, если бы режиссёр фильма Евгений Ташков (сыгравший в нём роль одного из руководителей советской разведки Мартина Лациса), вместе с директором картины не решились на активные действия. Зная о том, что заместитель председателя КГБ СССР Семён Цвигун человек достаточно либеральный, они решили показать фильм ему лично. Цвигун тогда проходил лечение и фильм повезли ему прямо в Кремлёвскую больницу. Картина ему очень понравилась и главный чекист страны приложил все усилия, чтобы уже в 1970 году фильм вышел на экраны. А в 1971 году опять же благодаря активности КГБ «Адъютант его превосходительства» был удостоен Государственной премии РСФСР. Первый вариант сценария «Адъютанта», по словам режиссёра, «был ужасен и по-графомански написан, поэтому ему пришлось полностью переписать его.

Полковник КГБ Георгий Северский автор сценария фильма.

Он даже не хотел указывать авторов в титрах, но Игорь Болгарин и Георгий Северский «подняли такой шум, закрутили такую интригу, что мне легче было поставить их фамилии в титры, чем вести с ними борьбу». Полковник Г. Л. Северский был одним из руководителей партизанского движения в Крыму. Там он и познакомился с Павлом Макаровым – прототипом главного героя фильма Павлом Макаровым, который ещё в 1927 году написал биографическую книгу «Адъютант Май-Маевского», изъятую впоследствии из открытого доступа в библиотеках страны и помещённую в спецхран, отрывки из которой будут представлены Вашему вниманию.

Биография Павла Васильевича Макарова

Родился он 18 марта 1898 в Скопине, Рязанской губернии, в семье кондуктора Сызрань-Вяземской железной дороги, в 6 лет осиротел, подростком, рабочий, потом, со всей семьей (матушка и два брата) «переехав в Крым, торгует газетами от редакции газеты «Южное слово», но затем меняет работу на кондуктора трамвая». В 1917, окончив 4 класса реального училища, накануне достижения призывного возраста поступил в Тифлисскую школу прапорщиков, которую заканчивает в 1917 году и распределяется на Румынский фронт в составе 5-й роты 134 Феодосийского полка.

Павел Макаров. 20 лет. Адъютант Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. Генерального Штаба Ген. – Лейт. Май-Маевского.

После развала фронта в 1917 году, прапорщик Макаров распустил подчиненных и сам покинул окопы. Вернувшись в Крым (в январе 1918 года), он примкнул к большевикам»– поступил в большевистские революционные отряды, как и его брат Владимир. Оба работали при Севастопольском ревкоме, а брат Владимир вступил в РКП(б). Весной 1918 Павел Макаров был послан тем же Севастопольским ревкомом на север Крыма и в Северную Таврию, организовывать и объединять тамошние красные силы, оказался в Мелитополе тогда, когда к нему подходили немцы, а через него проходили на восток дроздовцы – и тут же, на месте вступил в отряд Дроздовского. Каковы были обстоятельства и цель этого вступления – дело темное. Его могли помнить как прапорщика участники дроздовского отряда (и он, и они были с Румфронта) – Выдержка из приказа о назначении Макарова адъютантом Май-Маевского как комкора в февр. с.с. 1919: – "приказ № 27 от 26.02.1919. по 2 Армейскому Корпусу: … Офицерского генерала Дроздовского полка подпоручик Макаров назначается личным адъютантом командира корпуса с 15.02.1919. (РГВА, ф. 39673 – штаб 2 Армейского корпуса, оп. 1, д. 9, л. 32), Повышение в капитаны ему устроил Май-Маевский летом 1919 г. – как своему адъютанту и доверенному лицу. Макаров в штабс-капитаны был произведен лишь 18 июня 1919 года, а капитаном стал в течение лета.

Генерал Май-Маевский со своим адъютантом П.В. Макаровым.

По просьбе брата, Павел устроил Владимира в ординарцы к Май-Маевскому в сентябре 1919 года. Тогда же, Макарову удалось освободить из лап контрразведки шестерых офицеров уклонявшихся от мобилизации: поручик Сагиров, капитан Дзирныс, подпоручик Левченко, поручик Пестелов, прапорщик Самойленко, капитан Трайно. Сагиров на белой службе в попал в тюрьму по обвинению в большевистской пропаганде, сбежал и сколотил красно-зеленый партизанский отряд, а после победы большевиков стал начальником евпаторийской милиции (а в конце концов – начальником управления исправительно-трудовых лагерей Крыма). Вот он и свидетельствовал позднее перед Советской властью, что Макаров, беседуя с ним накануне освобождения, будто бы сказал ему, что связан с подпольным комитетом большевиков. В середине декабря 1919 г. уволенный в резерв Май-Маевский вместе с Павлом Макаровым прибыл в Севастополь, где уже находился в отпуске Владимир. С этого момента действительно начинается история, подтвержденная крымскими подпольщиками и проверенная Истпартом. Севастопольский Ревком назначил восстание на 23 января 1920 г, но контрразведка флота, работавшая в Севастополе, напала на след большевистского севастопольского заговора: его выдал некий Василий Микалов. В ночь с 20 на 21 января / 2 на 3 февраля 1920 года морская контрразведка арестовала по квартирам севастопольских подпольщиков-большевиков, включая Владимира Макарова. Она была осведомлена о заговоре еще ранее и лишь ждала полной подготовки к восстанию, чтобы накрыть всех разом. При обыске у брата Владимира в день ареста нашли открытку 1918 года от Павла, в которой тот обнаруживал, что являлся тогда ревкомовцем и красногвардейцем, – и вот тут контрразведка изготовилась его брать. Павел Макаров об этом немедленно узнал от жены арестованного Владимира и с утра 21 января с.с. пытался, используя свое положение при Май-Маевском, добиться от него содействия в освобождении брата, будто бы замешанного в дело без основания, но Май-Маевский не сказал ничего определенного. Тем временем в ночь с 21 на 22 января с.с. в Симферополе поднял восстание Николай Орлов. Подавлено это восстание было одними угрозами ровно через сутки, в ночь с 22 на 23 января с.с.: Орлов бросил Симферополь и с небольшим конвоем бежал к Ялте. 23 января 1920 г. в Севастополе при участии лично Май-Маевского Павел Макаров был арестован сухопутной контрразведкой и отправлен в крепость. В тот же день 23 января – Владимира Макарова и его товарищей по заговору судили военным судом. Владимира и еще 8 человек приговорили к расстрелу и казнили, еще одного арестованного по этому делу (некоего Иодловича) оправдали. Павел понимал, что надежды на спасение нет и при помощи невесты М. Удянской через несколько дней он вместе с шестью другими арестованными бежал из тюрьмы, надеясь найти Орлова и присоединиться к нему. Орлова он не нашел, а вскоре сколотил собственный отряд "красно-зеленых" и далее совершал налеты на белых, дожидаясь появления красных. Эта партизанско-разбойничья одиссея Макарова тянулась почти год и завершилась с окончательным приходом большевиков в Крым в ноябре 1920 года (под началом Макарова к тому времени было 280 человек). После этого его назначили командиром Истребительного отряда по борьбе с бандитизмом при Крымском ЧК. Тогда же он вступил и в партию. Верная Мария Удянская вышла за него замуж. В 1921 году П. Макаров пришёл пьяным на чистку партии, за что был уволен из ЧК и исключён из партии. Работал в милиции, а в 1926 г. перешёл на работу в Наркомюст Крыма. Из за пьянства от Макарова в 1928 году ушла жена, из-за наветов «доброжелателей» он был вычеркнут из списков красных партизан и книгу изъяли из открытого доступа в библиотеках. В 1937-м он был арестован вместе со своим младшим братом, Сергеем. Арестовали его 31.01.1937 с формулировкой: ««приняв во внимание, что гр. Макаров Павел Васильевич, 1897 года рождения, уроженец г. Скопин, женат, б/п, быв. капитан белой армии, достаточно изобличается в том, что имел частые поездки в Москву к члену контрреволюционного троцкистско-зиновьевского центра троцкисту Гавелу, был близко связан с троцкистом Ротальским (двоюродный брат Макарова), осужденным по делу убийства т. Кирова, вел троцкистскую пропаганду, рассчитывая на войну, проповедовал переворот Советской власти – … привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58 п. п. 10 и 11 УК РСФСР». Казалось бы, с такой датой ареста и по такому обвинению пережить 1937/38 нельзя, но нет – под следствием оба брата Макаровы сидели два года и пересидели Большой террор и Ежова. В итоге Сергей умер в тюрьме 29 марта 1939, а Павла на пять дней раньше, 24 марта 1939 года, приговорили за те самые пропаганду и агитацию, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти, ст. 58–10,11 – но приговорили всего на два года лишения свободы, после чего сразу и освободили, ибо он и так отсидел дольше под следствием. 17 июня 1939 г. «определением судебной коллегии Верховного суда РСФСР Макаров П.В. был оправдан за отсутствием в его действиях состава преступления, лжесвидетели и работники госбезопасности были привлечены к ответственности.

Награды П.В. Макарова

В годы ВОВ Павел Васильевич Макаров, вновь становится одним из руководителей партизанской войны в Крыму. Фашисты в отместку за деятельность Павла Макарова в их тылу, расстреляли его мать Татьяну Саввичну, а также повесили родителей и невестку жены Макарова. Павел Васильевич Макаров был награжден орденом Боевого Красного Знамени сразу после эвакуации из Крыма на Кавказ в октябре 1942 года. К концу войны он получил медаль «Партизану Отечественной войны» I степени и в 1967 году Орден Красной Звезды.

Поистине удивительна судьба Павла Макарова. От прапорщика на румынском фронте в Русской Императорской армии, до красного агитатора при Севастопольском Ревкоме, одним из руководителей которого был его брат Владимир. От арестованного дроздовцами подозрительного дезертира, до адъютанта Главнокомандующего Добровольческой армии. От беглого арестанта Севастопольской тюрьмы до командира красно-зелёного партизанского отряда, громившего белогвардейцев. От командира Истребительного отряда по борьбе с бандитизмом при ЧК Крыма в 1921 году, до заключённого тюрьмы НКВД в 1937 году. От начальника административного сектора УИТУ при Наркомюсте Крыма в 1932году, до заместителя ректора по хозяйственной части Крымского Пединститута в 1968 году. И до директора бани в 1970 году…. Умер П.В. Макаров 16 декабря 1970 года в возрасте 72 лет.

П.В. Макаров в последние годы жизни.

Многие исследователи критично отнеслись к мемуарам П.В. Макарова. В частности, известный украинский публицист Олесь Бузина, на примерах и с цитатами из эмигрантских мемуаров доказывает факт запойного пьянства генерала Май-Маевского и участие в этих оргиях его молодого адъютанта, умеющего добывать закуску и спиртное в условиях жесточайшего дефицита во время Гражданской войны и разрухи. Но перед нами не стоит задача критического разбора мемуаров. Главное – донести до читателя рассказ незаурядного человека, прожившего бурную и полную опасностей жизнь, а сделать выводы читатель сможет и сам.

Часть первая

Из организатора Красной армии в адъютанты белого командарма

В начале 1918 года я и товарищ Цаккер Иван, будучи организаторами и агитаторами Красной армии при Севастопольском Областном Революционном штабе, были командированы в район Евпатории, Перекопа и в Федоровку. Нашей задачей была организация частей Красной армии на местах и втягивание в ее ряды красногвардейских отрядов. Прибыв в Евпаторию, мы написали несколько воззваний к рабочим и крестьянам с призывом идти в ряды Красной армии. Эти воззвания мы отпечатали в одной из типографий города и отправились в уезд. Во многих деревнях провели митинги и разбросали летучки. Агитационная, кампания проходила успешно.

Товарищ Цаккер, неплохой оратор, говорил от имени рабочих, о земле, помещиках, о старом режиме, о том, каким будет новый строй, а я повествовал о бесцельности гибели сотен людей тысяч во время империалистической бойни и о гнусных целях капиталистов, затеявших эту войну. Митинги происходили при большом стечении народа, шумно приветствовавшего нас. После непродолжительных поездок по району мы прибыли вечером в деревню Пришиб. Подойдя к Ревкому, заметили большую суматоху. Какие-то люди, торопясь, клали вещи на стоявшие у Ревкома подводы. Брань, ругань резко нарушали вечернюю тишину. В Ревкоме, в первой комнате, озаряемой тусклым светом керосиновой лампы с закопченным стеклом, мы увидели картину полного опустошения. Вещи были разбросаны в беспорядке, на полу валялись бумажки. Всюду царил хаос. Все это без слов говорило о совершившихся неожиданных событиях. Пока мы разглядывали пустую комнату, до нас долетели слова:

– Товарищи, давайте кончать. Надо торопиться.

Мы вошли в смежную комнату. Там сидело около десяти человек за небольшим столом. Лица были угрюмые, напряженные… При нашем появлении они, точно по команде, все смолкли и устремили пытливый взор на нас. – Здравствуйте, товарищи, – обратились мы к ним, – мы представители Севастопольского Областного Ревштаба. Что здесь происходит?

Председатель (фамилию его не помню), не проверяя наши мандаты, нервно объяснил нам, что наступают немцы и гайдамаки, нужно спешно эвакуироваться. Эта неожиданная новость легла на нас тяжелым бременем. Перед нами стал вопрос «что делать?». На отряды Красной гвардии надежды не было. Район, где мы находились, был кулацким. С эвакуацией Ревкома и приближением немцев кулаки могли бы поднять голову. Оставаться было опасно. Цаккер предложил поехать на подводе в Бердянск, а оттуда на пароходе в Крым. Я не согласился и, в свою очередь, предложил отправиться к Мелитополю, так как немцы еще неизвестно где и нам всегда удастся проскочить в Крым. Цаккер не согласился, и мы с ним расстались.

Я ехал на подводе. Быстрой рысцой бежала лошаденка, подгоняемая кнутом возчика. На рассвете я прибыл в Мелитополь. Что мне бросилось впервые в глаза, это большие толпы обывателей на перекрестках улиц. Я слез с повозки, расплатился с крестьянином и направился по улице. Выяснилось, что город эвакуирован, в виду приближения немцев, и ночью был бой в районе Акимовки. Я никак не мог понять, кто мог драться на станции Акимовке, тогда как станция находилась южнее Мелитополя. У меня сложилось твердое убеждение, что наши отряды не поладили между собой, в результате чего произошло столкновение. В тот период времени этого можно было ожидать.

С такими мыслями я направился на вокзал, где по улице я был неожиданно захвачен дроздовцами. Помню, меня обступил конный отряд и пехота. Штабс-капитан грозно спросил:

– Кто вы такой? – Колебаться было некогда:

– Штабс-капитан, представленный в капитаны по румынскому фронту.

– Кто командир полка? Какой полк?

Вопросы частили, как из пулемета. Не отставал и я:

– 134 Феодосийский полк. Командир полка Шевердин. Полк стоял по реке Серет.

– Правильно!

Штабс-капитан поверил, рассыпался в любезностях и немедленно зачислил меня в 3-ю роту. Позже я узнал, что фамилия штабс-капитана Туркул.

В городе Бердянске мне, вновь испеченному «дроздовцу», привелось встретиться с т. Цаккером. Трудно объяснить удивление т. Цаккера, еще так недавно знавшего меня как товарища по формированию Красной армии, а теперь увидевшего во мне врага – белогвардейца в форме офицера-дроздовца.

Выслушав историю и цель моего превращения в «дроздовца», т. Цаккер заразился той же идеей и высказал мне свое намерение вступить в отряд Дроздовского выдав себя за поручика. Зная характер т. Цаккера, а в особенности его незнакомство со специфическими особенностями офицерской среды, я отсоветовал ему вступать на этот рискованный путь, грозивший неминуемым провалом. Цаккер согласился, на прощение я ему сказал: – «Мое пребывание у Дроздовского храни в тайне. Обо мне услышишь. Мы еще увидимся… Так мы с ним вторично распрощались.

Офицеры 2-го Дроздовского конного полка Добровольческой армии.

Дроздовский отряд, выйдя из Румынии, именовался авангардом офицерского корпуса генерала Шербачева». Я не знал, что собою представляет этот отряд, пока мы не дошли до станицы Мечетинской. Здесь дроздовцев встретил генерал Алексеев, стоявший вместе с Деникиным во главе жалких остатков «Ледяного похода» корниловцев. – Я думал, что мы одни отрезаны от всего мира, – сказал ген. Алексеев в приветственном слове. – Но нет! Где-то далеко, в глухой Румынии, сохранилась от большой армии горсть храбрых русских людей. В них бьется такое же горячее сердце за великую единую Русь. Конечно, целый корпус генерал не назвал бы «горстью». Позже, по всем действиям дроздовцев, сделалось понятным, что офицерский корпус существует лишь в воображении белых генералов – для поощрения и устрашения жителей. Бежать было бы не так уж трудно, но во мне созрело решение – проникнуть в штаб дроздовцев и связаться с подпольной большевистской организацией. Я удачно воспользовался болезненным состоянием (я, действительно, был тяжело контужен и ранен). К счастью, мне было знакомо шифровальное дело, и полковник Дроздовский прикомандировал меня штабным офицером в шифровально-вербовочный отдел. Штаб стоял в Ставрополе. Сюда прибыл и генерал Май-Маевский. Он прославился редкой храбростью еще в империалистическую войну. Генштабист по образованию, Май-Маевский командовал первым гвардейским корпусом, был награжден Анной, Владимиром, Станиславом I степени, имел золотое оружие и георгиевские кресты 3-й и 4-й степени. В «керенщину» под Тарнополем, Май-Маевский первым вышел из окопов навстречу врагу, увлекая за собой солдат. За это генерал получил солдатского Георгия с веточкой. Убежденный монархист, Май-Маевский был тверд, не любил заниматься интригами. В добровольческую армию вступил на Кубани. Предполагалось, что, по взятии Москвы добровольцами, Май-Маевский получит пост военного и морского министра. Когда полковник Дроздовский выбыл из строя из-за ранения, Деникин назначил Май-Маевского врид начдива. Дроздовцы встретили нового начальника враждебно. Май-Маевский не участвовал в «Ледяном походе», не сражался в рядах Дроздовского.

Генерал Ковалевский в исполнении Владислава Стржельчика, и реальный генерал Май-Маевский.

– Генерал прибыл на готовое и хочет окопаться! – ворчали офицеры. В штабе, не стесняясь, высказывались: – Уж лучше бы назначили Витковского (участника дроздовских походов). Даже солдатский Георгий трактовался как подлизывание к солдатским массам и вызывал насмешки. Я решил использовать настроение офицеров для своих целей. С новым назначением мне угрожал перевод из штаба – сердца белогвардейщины – в строй. Чтобы избежать этого, надо было войти в доверие к новому начдиву. Осторожно, постепенно я начал передавать генералу офицерские «разговорчики». Ясно, что я, не стесняясь, преувеличивал нелестные отзывы. Май-Маевский все охотнее меня выслушивал, обещая: – Спасибо вам! Я вас не забуду!

Штабные офицеры обедали вместе с начдивом. Я использовал и эти часы, много рассказывая о боевой жизни фокшанского и окненского направлений. Часто генерал одобрительно вставлял: – Геройски! Молодцевато! Скоро он начал всячески отличать меня. После смерти полковника Дроздовского, Май-Маевский сделался начдивом. Он сразу вызвал меня в кабинет и подробно расспросил о моем происхождении. Пришлось отлить пулю, что мой отец – начальник Сызрано-Вяземской железной дороги, что у Скопина расположено наше большое имение. Совсем неожиданно для меня Май-Маевский спросил:

– Хотите быть моим личным адъютантом? Я скромно ответил:

Удостоверение Адъютанта Командующего ВС Добровольческой Армии.

– Ваше превосходительство, я польщен вашим вниманием, но ведь есть участники корниловского похода… Май-Маевский перебил – Я имею право назначить кого мне угодно. Вы будете моим адъютантом. Сегодня я отдам в приказе.

На другой день я приступил к исполнению своих новых обязанностей. А вскоре генерал Май-Маевский принял корпус и армию, и я сделался адъютантом командарма.

ОРГАНИЗАЦИОННЫЙ ВОПРОС УЛАЖЕН КАК НЕЛЬЗЯ ЛУЧШЕ

Адъютантская работа не представляла для меня ничего сложного. Я лишь боялся, что меня выдаст малограмотность. Май-Маевский часто диктовал мне приказы и распоряжения. Иногда он брал у меня из рук лист, качал головой и укоризненно восклицал: – Капитан! Почему вы так безграмотно пишете?! Будьте же внимательнее! Я довольно несвязно ссылался на тяжелую жизнь и контузию. Однажды в приказании начальнику штаба я написал «сурьёзно». Начальник штаба генерал Ефимов старательно переправил «у» на «ю».

– «Сюрьёзно!» – прочитал удивленно Май-Маевский, – А кто же так поправил? – поинтересовался он смеясь, – Начальник штаба, ваше превосходительство. И, воспользовавшись удобным случаем, «обелил» свою малограмотность: – Ваше превосходительство! Я полагаю, мне простительно. Имение разграблено, все время на фронте. Не до книг и культуры. Генерал Ефимов и тот делает ошибки! После этого случая Май-Маевский примирился с моей «грамматикой».

Отныне у меня была одна забота – связаться с подпольной большевистской организацией.

ВЫРУЧАЛИ АКСЕЛЬБАНТЫ

Часто пробегала дрожь от мысли «вдруг сорвется». Ведь приходилось лавировать среди высшей аристократии: князей, графов и родовитого дворянства. Я не умел «вращаться в свете», но «вращаться» приходилось.

Мне приходилось усваивать элементарные понятия вежливости, учиться целовать дамам ручки, расшаркиваться, щелкать шпорами и раскланиваться соответственно чинам, званиям и положениям. Очень многие «блистательные орлы» не раз у меня спрашивали, не являюсь ли я родственником адмирала Макарова, погибшего на «Петропавловске», на что я, как бы неохотно, отвечал: «Да, какой-то дальний родственник». И сразу же менял тему разговора. Вообще при разговорах я был сдержан, больше молчал и слушал, что говорят другие. Мое пребывание у генерала Май-Маевского дало мне много жизненного опыта, там я увидел прогнившее нутро буржуазно-дворянской аристократии. Я наблюдал, как холопски преклонялись перед позолоченной мишурой и высоким положением. Как прыгали графы, князья, генералы и вся аристократия перед диктатором Май-Маевским. Они боялись не только его, но и меня, близко стоящего к нему. Со мною однажды был такой случай: прохожу я по Сумской улице в Харькове, вдруг окликает какой-то генерал: – Прапорщик, почему вы не отдаете честь? Я остановился и проговорил назидательным тоном: – Прежде всего я не прапорщик, разрешите доложить, я – капитан, вас я не заметил, ваше превосходительство.

Генерал повышенным тоном буркнул:

– Солдатская отговорка, следуйте за мной в комендатуру.

Я предложил генералу: – Ваше превосходительство, зачем нам идти пешком, прошу поехать. Генерал недоуменно оглядывался по сторонам, бурча: – Как поехать, на чем поехать? Я крикнул: – Поручик, дайте машину!

Я всегда ездил на машине; если мне приходилось идти пешком, машина шла всюду за мной. Каково было удивление генерала, когда он увидел лучшую машину «Паккард» с двумя флагами: добровольческим и георгиевским.

Автомобиль Главкома В.С.Ю.Р. генерал А.И. Деникин.

Генерал растерялся и в присутствии публики смущенно пробормотал:

– Позвольте, капитан, это машина командующего войсками.

– Да, а я старший и личный адъютант командующего. Пожалуйста, садитесь. Поручик открыл дверцу автомобиля, а генерал пролепетал:

– Нет, нет, господин капитан, прошу извинить, здесь недоразумение.

Подобный же случай был в Ростове.

Май-Маевский приказал передать пакет генералу Витковскому и вызвать его на три часа дня к себе в кабинет. Витковский находился в Московской гостинице и телефон почему-то не работал. Я сел на машину и поехал к нему. Поднимаясь по лестнице, я на площадке встретил шикарного гвардейского полковника в кругу трех дам, любезно с ним разговаривавших. Я прошел мимо и вслед услышал грозный оклик: – Па-аррручик. А ч-честь забыли отдать?! Не обращая внимания, я продолжал подниматься по ступенькам. Полковник вышел из себя и решил блеснуть властью перед дамами: – Я вам приказываю остановиться! Я ответил: – Полковник, я сейчас вернусь, и тогда мы объяснимся, – и направился в номер Витковского.

Выйдя от генерала, я увидел раскрасневшегося полковника, с пеной у рта, который злобно закричал: – Поручик, безобразие, я вам покажу! Я подошел, дамы окидывали меня презрительными взглядами. Я снова сказал:

– Полковник, в чем дело? Он перебил меня:

– Я вам не полковник, а господин полковник, и надо стать как полагается! Я хладнокровно заявил:

– Прежде всего я не поручик, а капитан. Вы любезничали с дамами, а я был занят оперативным делом и по занимаемой должности имею право вас назвать просто полковник, без добавления господин. Я – старший и личный адъютант командующего войсками добрармии генерала Май Маевского.

Куда девались его гонор, гордая осанка. Глаза полковника расплылись виноватой улыбкой, и он невыносимо слащавым голосом начал оправдываться: – Я вас не знаю. Конечно, по занимаемой должности вы должны быть на месте полковника генерального штаба. И я вполне вас понимаю, что вы прибыли к генералу Витковскому по оперативному делу. Я прошу извинения. Разрешите представиться и познакомьтесь, пожалуйста, с дамами. Все улыбнулись. Я поздоровался с ними и снисходительно улыбнулся. – Простите, господа, я занят. До свидания.

Таких случаев было много. Все заискивали и боялись меня.

Лишь один генерал – командир Корниловской бригады оказался более стойким, но только на первый раз. Однажды он «подтянул» меня за упущение. Узнав, что я адъютант командующего войсками, сказал: «Тем более вы должны в корне пресекать разгильдяйство, вводить дисциплину, а вы допустили, чтобы солдаты на ваших глазах дебоширили».

Пришлось «козырять» и извиняться. Мы с ним разошлись.

Но я не забыл этого генерала. В связи с приездом английского представителя генерала Брикса Корниловская бригада выстроилась на Николаевской площади, окруженная тесным кольцом буржуазии, в ожидании приезда генерала Май-Маевского. Май-Маевский подъехал на автомобиле и направился вдоль фронта выстроенных войск. Я шел в двух шагах справа от Май-Маевского. Поравнявшись с тем генералом, который меня «тянул», я сделал шаг вперед к Май-Маевскому и, нагнувшись, сказал: – Ваше превосходительство, обратите внимание на образцовую стойку.

Смотр 2-го Корниловского полка в Харькове.

Май-Маевский, по обыкновению, в таких случаях бросал пытливый, пронизывающий взгляд. Едва он посмотрел на генерала, я остановился, окинул этого служаку надменным взглядом и пошел за генералом. Прибыл Брикс на банкет. Ко мне подсел тот самый генерал, который «тянул» меня, и со словами: «Господин капитан, простите меня, вы на меня не сердитесь. Давайте с вами выпьем на брудершафт, – заключим мир». Не малую выдержку мне пришлось проявить по отношению к богатым и знатным невестам. Их было очень много и все они благосклонно относились ко мне. Я поражался, как люди могут унижаться перед блеском и положением. Во время парада по случаю прибытия Май-Маевского в Харьков, буржуазия нас буквально засыпала цветами. Целая вереница фотографов, кино-операторов, тянулась хвостом за командармом.

По окончании парада, ко мне подошел городской голова Харькова: «Господин капитан, мои дочери просили вас уделить им внимание. Хоть бы 5—10 минут», – добавил он умоляюще. Я сослался на неотложную работу и уехал с Май-Маевским. Всю дорогу я мысленно смеялся над чудаком.

Некоторые профессора любезно дарили мне свои научные произведения с надписью «от автора». Да, аксельбанты адъютанта действовали магически. Подхалимничали не только перед «самим», но и перед адъютантом.

БЕЛЫЕ ГЕНЕРАЛЫ

Штаб ген. Май-Маевского находился в сердце Донбасса— в Юзовке. Генерал старался удержать в своей власти угольный район и, не считая средств и жертв, вырывал с корнем, как он выражался, «пролетарский дух». За малейшую симпатию к советской власти людей расстреливали и вешали. Контрразведка раскинула густую сеть по всей территории, занятой Добрармией. Горнопромышленники, вернувшиеся к своим заводам и шахтам, особенно кровожадно издевались над рабочими. Под угрозой смертной казни, за ничтожные гроши их заставляли работать с утра до поздней ночи в шахтах, на заводах и на транспорте. Отказ работать рассматривался Май-Маевским как призыв к восстанию; участь таких несчастных решала пуля или петля.

На кровавом фоне белогвардейщины вырисовывалась грузная, высокая фигура генерала Май-Маевского. Он сидел в кабинете и смотрел из окна на горизонт, откуда доносился гул орудийной канонады. – На пепле развалин строится новая единая, неделимая Россия, – убежденно сказал он, внимательно разглядывая цветные флажки, расположенные кольцеобразно на оперативной карте. Затем отдал распоряжение своему штабу перейти на станцию Криничную. Май-Маевский поставил дело крепко: стоило ему нажать клавиши правления, как под мастерскую игру генерала плясали и правые и левые. Уезжая на ст. Криничную, генерал был спокоен за тыл.

Шли беспрерывные бои, железнодорожные станции переходили из рук в руки. У Май-Маевского было немного войск. Но, перебрасывая их с одного участка на другой, генерал вводил в заблуждение красных. Одним и тем же частям белых войск в течение дня приходилось участвовать во многих боях и разных направлениях; для этой цели был хорошо приспособлен подвижной состав транспорта. Такая тактика и удары по узловым станциям были признаны английским и французским командованием выдающейся новостью в стратегии. Май-Маевский в течение недели раз пять выезжал на фронт, поднимая своим присутствием стойкость бойцов. Войска его уважали, называя вторым Кутузовым (фигурой генерал был похож на знаменитого полководца).

Штабной вагон Главкома В.С.Ю.Р. генерала Май-Маевского.

Главную роль в успехе Добрармии играло обилие обмундирования, значительное количество артиллерии, пулеметов, снарядов и патронов, присылаемых союзниками. Конечно, союзники снабжали армию недаром; за один транспорт снарядов они увозили восемь транспортов сырья, к тому же бесконтрольно пользовались нефтяными промыслами. Деникин не только не чинил союзникам препятствий, но даже помогал им грабить народное достояние, так как он всецело зависел от иностранного капитала.

Буржуазная пресса признавала Май-Маевского талантливым полководцем, героически ведущим борьбу. Но как ни старался Май-Маевский через буржуазных писак «Освага» уверить население в том, что белые не монархисты, а борцы за благо родины и народа, – каждый шаг Добрармии вперед вызывал ужас у населения. В занятых местностях назначались прежние губернаторы. Помещики, под крылышком Добрармии, творили всяческие насилия. Со станции Криничной штаб генерала Май-Маевского продвинулся на станцию Иловайскую. Здесь генерал, проделав ряд успешных операций, получил телеграмму из ставки Деникина о выезде его в Иловайское.

Отдав распоряжение приготовиться, Май-Маевский подошел к окну вагона и задумался, глядя в широко расстилавшуюся степь. Ему исполнилось 52 года. На белокурой коротко остриженной голове блестела лысина. Голубые глаза смотрели через пенснэ проницательно и прямо. Вошел князь Адамов, начальник конвоя. Начальником конвоя у генерала Дроздовского состоял князь Мурат. Он был известен среди населения Кубани, Дона и в особенности Юзовки, а также среди войск, как кровожадный палач. От его рассказов дрожь пробегала по телу. Когда попадались пленные, он собственными руками отрезал тесаком уши, вырезал звезды на теле, после чего рубил шашкой. Его зверства вселяли ужас и отвращение, но у Дроздовского он пользовался полным доверием. Когда я спросил Мурата, почему он так озлоблен против большевиков, он мне показал на свой стеклянный глаз, который, якобы, был выколот в бою; с тех пор он стал мстить. Ко мне Мурат относился с недоверием, и я искал способа отделаться от белого инквизитора.

Личный конвой Главкома В.С.Ю.Р.

По принятии Май-Маевским дивизии и назначении меня адъютантом в городе Юзовке, я в первую очередь повел усиленную агитацию против Мурата, наговаривая Май-Маевскому, что этот князь занимается темными делами и старается подорвать авторитет генерала. «Он говорит, ваше превосходительство, что Май-Маевский не соответствует своему назначению, всячески вас ругает среди офицеров, а когда является к вам, лебезит перед вами, выказывая свою преданность, что может подтвердить офицер конвоя Адамов». Май-Маевский, не поверяя, приказал отдать в приказе об отстранении князя Мурата, одновременно спросил меня, кого можно назначить на эту должность. Я указал на Адамова, с добавлением, что он тоже князь, какой-то кавказский, «предан вам и боевой офицер». Май-Маевский приказал позвать его. Я, зная хорошо, что Адамов имел личные счеты с Муратом, передал Адамову о предполагающемся его назначении и посоветовал, как нужно держаться перед генералом и что говорить. Адамов явился к Май Маевскому и рассказал ему, где он принимал участие в боях. Май-Маевский расспрашивал Адамова о личности князя Мурата. Адамов указал на ряд случаев грабежей и насилий при Дроздовском; между прочим упомянул Май-Маевскому, что Мурат любит и ценит Дроздовского, а других генералов, в том числе и Май-Маевского, не уважает. Май-Маевский подписал приказ. И палач князь Мурат поехал на передовыю, где и сложил свою голову. – Ваше превосходительство, поезд главнокомандующего вышел с последней станции. Генерал глубоко вздохнул и, повернув ко мне крупное лицо, сказал:

– Капитан Макаров! Сейчас поезд подойдет, позовите ко мне Прокопова и поставьте в известность начальника штаба. Когда я вернулся, Май-Маевский стоял посреди вагона в парадной форме. Ординарец Прокопов расправлял складки мундира, образовавшиеся от сильно затянутого пояса. В этот момент шумно пролетели мимо окон вагона два огромных паровоза с вереницей вагонов. Паровозы остановились, тяжело дыша, отплевываясь белым паром. Май-Маевский вышел к стоящему на платформе почетному караулу.

Встреча на вокзале генерала А.И. Деникина.

Из вагонов прибывшего состава сошел Деникин, сопровождаемый генералами Романовским, Врангелем, своим адъютантом, полковником Колташевым и другими штаб-офицерами свиты. Оркестр грянул встречный марш. Генерал-лейтенанту Деникину, главному сподвижнику генерала Корнилова, было 54 года. Коренастый, выше среднего роста, шатен, с карими глазами, с большими усами, небольшой бородкой, он напоминал зажиточного помещика. Окончив академию генштаба, Деникин командовал в империалистическую войну железной дивизией на Карпатах, имел много наград. Он был храбр, но слабохарактерен и честолюбив. После смерти генерала Алексеева Деникин всецело находился под влиянием Романовского, начальника штаба, и генерала Лукомского, который играл решающую роль в особом совещании. После женитьбы Деникин занялся семьей и, в общем, мало интересовался фронтом. Генерал Романовский, крайне несимпатичный, с быстрыми лукавыми глазами, держал себя вызывающе не только с рядовым офицерством, но и с высшими начальниками. Он создал целую сеть интриг вокруг ставки; главным сподвижником его на этом поприще был ген. Лукомский, которому симпатизировала буржуазия за работу в особом совещании, особенно, по аграрному вопросу. Генерал-лейтенант барон Врангель по происхождению немец был крупный собственник. Высокого роста, худощавый, он неизменно сохранял суровый вид. Академию генерального штаба не окончил, в империалистическую войну находился в гвардейских частях, расположенных ближе к ставке, и мало участвовал в боях. Но Врангель был храбр, тверд и весьма тщеславен. В погоне за местом Деникина он не брезговал интригами. В Добровольческой армии он находился еще в бытность Корнилова. Деникин назначил Врангеля командующим Кубанской армией. По взятии Москвы белыми барон предназначался в инспекторы кавалерии. Не доходя трех шагов до Деникина, Май-Маевский остановился и отрапортовал: – Ваше превосходительство, незначительный бой идет в районе Харцызска. В остальных направлениях без перемен. Деникин пожал руку Май-Маевскому и поздоровался с почетным караулом. Затем пригласил Май-Маевского, начальника штаба и меня к себе обедать. Вагон Деникина состоял из двух небольших комнат, комфортабельно обставленных: мягкая мебель, дорогие ковры. В одной из комнат по стенам были развешаны оперативные карты и различные схемы, в другой же стояли два небольшие стола, покрытые белоснежной скатертью. Среди обилия изысканных закусок выделялись графины с водкой, настоянной на лимонах. Деникин пригласил садиться за стол. Когда все расселись, он встал с бокалом в руках и обратился к Май-Маевскому: – Дорогой Владимир Зенонович. Я очень рад поздравить вас с новым высоким назначением. Знаю вашу доблесть, честность и твердость характера, всю героическую борьбу, которую вам пришлось вести в течение нескольких месяцев по удержанию Донецкого бассейна. Родина повелевает назначить вас на пост командующего армиями. Я уверен, вы с честью выполните возложенные на вас задачи; так же твердо, как и раньше, поведете и выведете ваши доблестные части из Донецкого бассейна на широкую московскую дорогу. По русскому обычаю я поднимаю бокал и пью за ваше здоровье. Ура! Ура! Ура!

Деникин опрокинул бокал до дна и расцеловался с Май-Маевским.

– Да здравствует единая, неделимая великая Россия и ее верные сыны. Ура! ура! ура! – ответил мой начальник. – У р а! – подхватили мы.

Несколько бокалов развязали языки: начались оживленные разговоры. После длинного обеда подали ликеры.

– Антон Иванович, – сказал Май-Маевский, – положение на фронте в данное время не завидное: красные оказывают сопротивление, обмундирования не хватает, пополнение поступает слабо. – Полно вам, дорогой, беспокоиться, – перебил Деникин – на этих днях прибывают несколько транспортов с обмундированием, снаряжением и, главное, с танками. Наше счастье, если эти танки окажутся пригодными в боевой обстановке, тогда успех обеспечен. Я их лично не видел, но, по словам союзников, танки производят колоссальнейшее моральное действие на противника. Под прикрытием их мы вышлем конницу Шкуро.

– Кто же будет управлять этими танками? Ведь у нас нет инструкторов, – спросил Май-Маевский. – Мы условились. Первое время в боях будут участвовать англичане. А потом, когда наши подучатся управлять танками, мы их сменим. Все заулыбались. Только Май-Маевский оставался задумчивым.

– Я хотел сказать относительно аграрного и рабочего вопроса. По мере продвижения, мы обязательно столкнемся с этим явлением. Сидевший рядом с Деникиным Врангель с злорадной улыбкой ответил: – Я думаю, пока мы не дойдем до седых стен святого Кремля и не услышим колокола Ивана Великого, эти вопросы решать не будем. Май-Маевский перебил: – Необходимо учесть, что большевистская зараза разнуздала мужика и засела в голове рабочего. Это наблюдается в занятых нами местностях. Врангеля точно передернуло от слов Май-Маевского. Он ответил: – На случай, если эта сволочь, темная масса взбунтуется, у нас есть молодая гвардия (молодой гвардией назывались части корниловцев, марковцев и дроздовцев). Пушки, пулеметы и снаряды пришлют союзники. Видя, что разговор между Врангелем и Май-Маевским может обостриться, генерал Романовский вмешался:

– Владимир Зенонович, Антон Иванович разрешил вам формировать Белозерский полк, но без ущерба для остальных частей. Необходимо подтянуть Шкуро, ограничить его самостоятельность. Май-Маевский утвердительно кивнул головой. Деникин встал с кресла. – Но довольно об этом, поедемте на фронт, посмотрим, что там делается, – предложил Деникин. – Антон Иванович, зная, что вы поедете на позицию, я приготовил паровоз и два вагона. Всем поездом ехать не рекомендуется: не вполне исправные дороги, – доложил Май-Маевский.

Через несколько минут паровоз с двумя вагонами двинулся на фронт, на станцию Харцызск. На фронте было затишье, изредка слышалась ружейная перестрелка. Генералы прошли вдоль фронта редкой цепи лежавших рядами бойцов. Появление целой группы золотопогонников привлекло внимание красных. Вспыхнула густая перестрелка, затрещали пулеметы. Один из свиты Деникина был убит наповал, смертельно ранило стрелка из цепи; схватившись руками за раненый живот, он бессмысленно смотрел на Деникина, бормоча бессвязные слова. Генералы, не взглянув на раненого, продолжали обход фронта. Только Май-Маевский сказал одному из штаб – офицеров. – Плохо, когда нет достаточной медицинской помощи. Красные не на шутку обстреливают нас, мы служим для них хорошей мишенью. Рискованно, ваше превосходительство: может случиться несчастье. Пуля не разбирает никого. Не лучше ли пойти к бронепоезду? Оттуда хорошо наблюдать. В этот момент Деникин отдал распоряжение наступать. Врангель протяжно заорал:

– Кор-ни-лов-цы, впе-ред, бей-те крас-ную сво-лочь!

Бронепоезд белой армии

Деникин крикнул: – Да здравствует единая неделимая Россия! – Ура, ура, ура! – пронеслось по фронту. Пулеметы затрещали сильнее. – Антон Иванович, смотрите, смотрите: на левом фланге красные бегут, – сказал Май-Маевский. – Отступают по всему фронту. Около будки еще держатся. Скажите, чтобы бронепоезд продвинулся вперед и фланкировал огнем будку, – отрывисто кидал Деникин, осматривая в бинокль общее положение фронта. Бронепоезд из пулеметов и легких орудий обстреливал будку. Красные не выдержали сильного огня и отошли – Ну, теперь нам делать нечего. Мы свое сделали, поедемте, – сказал Деникин. Вблизи вокзала, в садике, офицеры снялись группой, с Деникиным в центре. Затем поезд под звуки оркестра двинулся в Ростов.

Генерал-бандит и танки

На станции Иловайской в вагон к Май-Маевскому вошел генерал Шкуро.

– Отец! Ты с своей стратегией не… (крепкое ругательство). Мои терцы и кубанцы – не твои солдатики, которых ты бросаешь туда-сюда! – Успокойся, Андрюша, в чем дело? – перебил его Май-Маевский. – Я туда не поеду, куда ты посылаешь. Ты знаешь отлично, если кубанцы и терцы не пограбят, так и воевать не будут. Мне нужны винные заводы, поместья, а на черта сдались красные голодранцы! Май-Маевский начал успокаивать генерала, а я исподтишка рассматривал этого бандита. Генерал-лейтенант Шкуро был среднего роста, блондин, 31 года, с голубыми хитрыми глазами, курносый. В империалистическую войну он служил есаулом. Настоящая фамилия его – Шкура; для благозвучности сменил «а» на «о». Шкуро оказывал огромное влияние на раду, заставил ее произвести себя в полковники, а потом в генералы. Он устраивал дикие оргии и отличался бандитскими наклонностями. По взятии Москвы, Деникин предполагал разжаловать Шкуро и предать суду за грабежи и самовластие. Шкуро, небрежно выслушав ряд доводов, объясняющих значение операции, сказал:

Генерал Шкуро со своим штабом.

– Ну ладно. Посмотрим на эти танки. Отец, хочешь обедать? Поедем. Девочки есть, цымес. Хорошо проведем время. – Нет, Андрюша, мне немного нездоровится. В следующий раз как-нибудь, – протягивая руку, уклонился Май-Маевский. – Как хочешь. Поедешь – не пожалеешь, – ответил Шкуро, уходя из вагона. – Прибыли танки! – весело сообщали добровольцы друг другу, толпясь у прибывшего поезда, состоявшего из нескольких пульмановских платформ. Грозно смотрели стальные чудовища, четыре больших, остальные поменьше. Рядом с танками стояли англичане и инструктора. Надменно, с сознанием собственного превосходства они смотрели на толпу любопытных. Железнодорожники и рабочие стояли небольшими безмолвными группами: на их лицах лежал отпечаток скорби. По приказанию Май-Маевского танки двинули на станцию Ханженково, куда одновременно пошел и поезд Шкуро. С Ханженкова должно было начаться общее наступление, под прикрытием танков. Поезд генерала Шкуро состоял из нескольких хороших вагонов, гремели два оркестра музыки: симфонический и духовой. В вагоне, где помещался Шкуро с Май-Маевским, находилась целая свора разодетых шансонеток; с утра до вечера у Шкуро не прекращались оргии. Шкуро полулежал на диване; не обращая внимания на Май-Маевского, который одиноко сидел за небольшим столиком и пил водку, бандит запел свою любимую песенку: – Со своею ватагой я разграблю сто городов…Лейся да лейся белое вино, Ты на радость нам дано… Владимир Зенонович, ай-да молодец, прибыл к нам, прибыл, наконец, – подхватывали шансонетки, держа бокалы, а остальное офицерье пело: – У нас теперь одно желание – Скорей добраться до Москвы, Увидеть вновь коронование, Спеть у Кремля – Алла Верды…

1919 г. Отправка английских танков Уиппет и Мк-V со станции Иловайская

Поезд подошел к платформе под песни пьяной ватаги. Здесь собралась толпа запыленных, грязных шахтеров, молча слушавших песнь пьяных генералов, строителей «единой, неделимой России». Шкуро, стоя у открытого окна, поднял высоко бокал с шампанским и пьяно крикнул: – Рабочие и крестьяне! Да здравствует великая Россия, пью за ваше здоровье, ура!

Выпив бокал до дна, генерал бросил его на платформу. Рабочие угрюмо молчали, а волчья сотня генерала Шкуро вопила: ура, ура, ура!

Май-Маевский вышел из вагона и долго по-французски беседовал с англичанами. Спустя несколько часов, управляемые англичанами танки шли на фронт, а за ними вслед двигалась орда кубанцев и терцев под начальством Шкуро. Он ехал во главе своей волчьей сотни и громко неистово кричал: – Доблестные мои кубанцы и терцы! За мной, вперед! И лава кавалерии двигалась вперед, уничтожая всех, кто попадался навстречу, грабя не только отдельных граждан, но целые деревни и поместья. Всякое сопротивление пресекалось поголовным расстрелом, виселицами, нередко поджогами целой деревни. Генерал Шкуро любил сам наблюдать за поркой рабочих, неизменно приговаривая: – В назидание потомству всыпь ему еще двадцать пять!

1919 г. Екатеринослав. На балконе А.Г. Шкуро с кордебалетом

С Шкуро почти всегда ездил кинооператор и снимал картины расстрелов, повешений пленных китайцев… Такие снимки имелись в «Осваге» и просматривались только офицерами. Благодаря мощной поддержке англичан, наступление белых развивалось успешно. Каждодневно Красная армия оставляла пункт за пунктом, а белые, опьяненные победой, перли вперед. Май-Маевский переехал в Ростов, откуда стал управлять армией. В Ростове состоялся и парад кубанцам. Шкуро принимал парад. Сливки высшего общества преподнесли генералу серебряный поднос: в цветах пестрела кипа донских денег. Шкуро небрежно взглянул на деньги, подозвал рукой одного из казаков, стоявших в строю, и, передавая ему кипу, сказал: – На тебе, сходишь к б… Потом прохватил буржуазию: – Что это вы вздумали преподносить мне несчастные гроши?! Я вам обеспечиваю покой, проливая кровь. Разве столько нужно денег?! Ростовской буржуазии пришлось раскошелиться: десять миллионов рублей получил Шкуро на нужды корпуса!

Появляясь у Май-Маевского, Шкуро вел себя дерзко и вызывающе, несмотря на подчиненное положение. Не для Шкуро писались приказы! На одном из секретных заседаний, в присутствии генералитета, Романовский обратился к Деникину: – Антон Иванович, в корпусе генерала Шкуро идут грабежи, пьянство, неподчинение, полнейшая вакханалия. Нужно обратить внимание, так дальше продолжаться не может! – Андрюша, пора бы покончить с расхлябанностью и восстановить порядок, – мягко сказал Деникин.

Знаки «Волчья сотня» личной гвардии генерала Шкуро.

Шкуро, стоявший возле небольшого столика, быстро прошелся несколько раз по комнате, нервно похлопывая хлыстом по сапогам, остановился, смерил присутствующих угрожающим взглядом и дерзко произнес: – Я знаю, что делаю! Хотите, завтра не будет ни Деникина, ни Ленина, ни Троцкого, а только батько Махно и батько Шкуро?! Угроза генерала напугала собрание. Около генерала Шкуро находилась безотлучно волчья сотня, а весь корпус, сильно расположенный к Шкуро, по первому его требованию стал бы делать все, что заблагорассудится бандиту. Зная его характер, Деникин, Май-Маевский и Романовский долго уговаривали Шкуро, что все сказанное в отношении корпуса не серьезно. Еле-еле удалось умилостивить Шкуро! Но, впоследствии, пылая ненавистью к ставке Деникина, Шкуро действительно писал Махно, предлагая совместные действия. Махно дал ответ через газету «Набат»: он ругал Шкуро и указывал на то, что с генералами ничего общего не имеет.

Немножко о Махно

В те дни Махно причинял большой вред войскам Май-Маевского. Командующий боялся Махно больше, чем красных: Махно появлялся всегда неожиданно и тем самым мешал Май-Маевскому развивать наступление.

Комбриг Нестор Махно и командир Заднепровской дивизии П.Е. Дыбенко. 1919 год. Мариуполь.

Генерал выделил для борьбы с махновцами специальные части войск под начальством генерала Ревишина. Его штаб стоял на станции Волноваха, куда не раз приезжал Май-Маевский. Генерал Ревишин был старателен и энергичен, но справляться с Махно ему удавалось только в мечтах. – Ну, как дела? – спрашивал Май-Маевский. Борьба идет успешно. Скоро поймаю Махно и представлю его в ваше распоряжение, – неизменно отвечал Ревишин. Май-Маевский улыбался: – Я не сомневаюсь в ваших способностях, но поймать Махно вряд ли вам удастся. Я слежу за его действиями и не прочь бы иметь на своей стороне такого опытного начальника. Ваше превосходительство, как я узнал, Махно оперирует исключительно среди малоземельных крестьян, привлекая дезертиров грабительскими действиями. Он мне напоминает Пугачева. Мое мнение – надо сжечь его резиденцию, Гуляй-поле. – Нет, нет, дорогой! Такие меры не годятся, вы воздержитесь от них. С крестьянством надо считаться и быть осторожным, – советовал Май-Маевский и, помолчав, добавлял: – Повесить или расстрелять кого нужно – против этого я ничего не имею.

Генерал Ревишин выражал полное удовлетворение.

Дни белых побед

Добровольческая армия с каждым днем продвигалась вперед, занимая пункт за пунктом. Был взят Екатеринослав, Полтава… Харьков красные защищали упорно; на подступах города в течение месяца шла беспрерывная орудийная канонада, трещали пулеметы, заглушая стоны и крики раненых. Дроздовцы неоднократно переходили в наступление, но Харьков держался. В конце концов, красные, под натиском превосходных сил и техники, отступили. Ликование дроздовцев вылилось в жестокую расправу над рабочими. Расстрелы были обыденным явлением. Харьковская буржуазия устроила Май-Маевскому торжественную встречу. Генерал здесь и остался, сюда же перешел штаб армии. Как-то Деникин с Май-Маевским собрались в Екатеринослав. Железнодорожный мост был взорван, и генералам предоставили легкие катера.

– Хорошая прогулка по Днепру! Посмотрим, как они нас встретят, – говорил Деникин Май-Маевскому. – Чудная местность! Взгляните на эти отлогие берега, – восхищался Май-Маевский. – Да, исторический край. Когда-то здесь были запорожцы, – заметил Деникин. – Антон Иванович, что делает теперь Скоропадский? Не мечтает ли он опять занять Украину?

– Что вы, Владимир Зенонович, немцы достаточно пограбили Украину. К тому же у них внутри не спокойно. Что касается Петлюры, то этот мерзавец претендует на пост гетмана. Мы ему скоро охоту отобьем, – пообещал смеясь Деникин. – Я смотрю на вас, капитан, и думаю: как вы молоды, а уже капитан. Я в ваших летах был только поручиком, – обратился ко мне Деникин.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, я долгое время был на фронте, командовал ротой, участвовал в тяжелых боях Окненского-Фокшанского направления. Имею Анну, Владимира и был представлен к ордену св. Георгия. Но вследствие революции получить его не мог.

– Не беспокойтесь, капитан, в Москве вы будете иметь возможность установить по документам или свидетельским показаниям, и этот орден от вас не уйдет.

Обращаясь к Май-Маевскому, Деникин проговорил:

– А вы знаете, Владимир Зенонович, как нас опередила молодежь: 26-ти лет капитан может быть генерал-майором. Май-Маевский, смеясь, ответил:

– Нет ничего удивительного, была война прапорщиков. Они вынесли на плечах всю ее тяжесть, и вполне заслуживают этого. И генералы стали делиться впечатлениями. Катер подошел к берегу. Здесь находился почетный караул, а у специально выстроенной к приезду Деникина арки из зелени собралась вся городская буржуазия, приветствуя своего освободителя. После парада и блестящего банкета, Деникин вернулся в ставку. Через некоторое время Деникин с Май-Маевским посетил Полтаву. Деникин любил посещать взятые города, «пожинать лавры», как выражался генерал Май-Маевский.

Генерал Кутепов в строю на встрече А.И. Деникина. 1919 год.

– Сегодня будет Деникин, необходимо подготовить торжественную встречу. Проезд – по Екатерининской улице, – сказал Май-Маевский губернатору Щетинину. – Ваше превосходительство, по этой улице ехать не рекомендуется. Лучше объявить, что поедете по Екатерининской, но следовать по другой. Гораздо безопаснее. Что касается встречи, то я приложу все меры, – ответил Щетинин. – После приезда и парада состоится банкет, пригласите духовенство, – добавил Май-Маевский, протягивая руку Щетинину и давая этим понять, что тот может идти.

Деникина буржуазия встретила восторженно, на Екатерининской улице ему бросали под машину цветы. У собора, из-за скопления публики, машина двигалась медленно, и вся дорога перед автомобилем буквально была усыпана цветами. Когда букеты стали попадать в автомобиль, Деникин сказал вполголоса: – Владимир Зенонович, смотрите, как бы нам вместо цветов не бросили бомбу. – Да, это можно ожидать… – согласился Май-Маевский.

Автомобиль остановился. Деникин, сопровождаемый свитой, поздоровался с войсками. Громовое «ура» войск и буржуазии слилось с перезвоном колоколов. Из собора вышло духовенство в полном торжественном облачении, во главе с епископом, который осенил Деникина крестным знамением, – так встречали раньше монархов. После долгого моления о даровании победы над красными, Деникин пропустил войска и поехал на банкет. Шампанское лилось рекой, провозглашались бесконечные тосты. Деникин беседовал с Май-Маевским: – Как ни говорите, Антон Иванович, нам приходится считаться с силой красных. Недавно я просматривал в «Осваге» картину «Выпуск красных курсантов», где Подвойский перед выпуском говорил напутственную речь. Представьте, какая образцовая дисциплина! Это не то, что было раньше: настоящие юнкера!

Откуда у Троцкого такой талант в военном деле?! Надо отдать справедливость, у него есть организаторские способности, – сказал Май-Маевский. Деникин тупо посмотрел на бутылки с шампанским, потом, слегка повернувшись и качнув головой, с озлоблением ответил: – Да, эта жидовская морда имеет большую голову! Если бы он попался в плен, я бы не иначе, как в Москве, произвел его в генералы и повесил на площади. – И, помолчав, добавил: – Два заправилы – Ленин и Троцкий. Один управляет, другой уговаривает тыл. Генералы смолкли. – Ну их ко всем чертям, давайте выпьем за скорейшее прибытие в Москву, – предложил Деникин и чокнулся с Май-Маевским.

Прощаясь, Деникин озабоченно распорядился: – Вы все-таки, Владимир Зенонович, не очень-то двигайте ваши доблестные части. Колчак подходит к Вятке, перейдет Волгу, займет Нижний-Новгород, а там и Москва. Мы можем остаться за бортом, пусть его немного осадят. А Москву мы всегда успеем взять.

Шкуро производит себя в генерал-лейтенанты

Когда генерала Покровского произвели в генерал-лейтенанты, Шкуро пришел к Май-Маевскому в кабинет и еще с порога закричал: – Отец, что это значит?! Покровский произведен, а я что, хуже его, что ли? Завтра к девяти часам произвести меня в генерал-лейтенанты! Иначе, сам знаешь, что может получиться. Потом я тебе заявляю, пусть ставка… (тут он скверно выругался); доведут они меня, что я с корпусом вместо фронта поеду в Екатеринодар и кого надо повешу. – Успокойся, успокойся! Что с тобой, Андрюша? Ты был представлен вместе с Покровским, но почему-то его произвели раньше тебя. Я сегодня буду говорить по прямому проводу о положении на фронте и, в частности, справлюсь о твоем производстве. Шкуро мрачно молчал.

Духовенство благославляет Андрея Г. Шкуро. Харьков.1919 год.

– Андрюша, я забыл сказать… слышал такую чушь про тебя, – никак не могу поверить. Говорят: ты производишь в офицеры по своему усмотрению, помимо ставки. Правда ли это? – спросил Май-Маевский. – Отец, а что если – не чушь, а действительность? Как ты на это смотришь? – засмеялся Шкуро. – Я считаю, что такое явление в армии недопустимо. Представь картину, если комкоры начнут производить самостоятельно в своих частях. Получится такая неразбериха, всякие награды и чины потеряют значение! – уже зло объяснил Май-Маевский. – Отец, какое имеет право Деникин производить? Я хуже его, что ли? Я так же могу производить, как и он. И в этом не вижу ничего плохого. Цель оправдывает средства, – сказал Шкуро.

– Но позволь! Почему же ты настаиваешь на своем производстве через ставку? Ты мог бы надеть погоны, какие тебе нравятся, и все дело. – Нет, отец, ты меня не понимаешь. Мы в трех соснах заблудились. Старшинство необходимо. Я же не произвожу в генералы, – это дело ставки. Но произвести в хорунжие и есаулы – это другое дело. Тут уже ничего не поделаешь: нужно, и делу конец, – твердо сказал Шкуро. – Нет, нет! Я с тобой не согласен. Ты меня прости, это – произвол. Зачем нужны формальности твоего производства? – раздражался все больше Май-Маевский. – Ха-ха-ха, я не хочу разговорчиков: «Шкуро произвел себя в генералы». Когда по моему положению мне нужно было быть полковником и генералом, я, будучи на Кубани, сказал раде: произвести меня! И моментально был генерал-майором. Хотя и артачились немного, но это не важно.

Никто не может сказать, что я сам себя произвел. Меня произвела рада.

– Другими словами, ты, пользуясь давлением на раду, сам себя произвел, – засмеялся Май-Маевский, Шкуро встал с кресла, самодовольно улыбаясь:

– Оставим эти ненужные разговорчики. Повторяю: цель оправдывает средства. Лучше скажи, где думаешь провести сегодня время? Не поедешь ли ты к добрым армянам? (крупные богачи в Ростове), – сказал Шкуро. – А тебя, что, приглашали? – иронически спросил Май-Маевский. – На что! – смеясь, ответил Шкуро. – Чудишь ты, отец. Те времена прошли. А на что у меня Федька? Встал я сегодня утром и думаю, где бы хорошо время провести? Крикнул: «Федька, бери машину, поезжай к армянам и скажи, что генерал Шкуро в три часа приедет в гости». Вот и дело. А ты думаешь, отец, не приготовят ликерчики? О, все на ять будет: музыка, девочки. Что то особенное! – С удовольствием бы, Андрюша, поехал, но у меня много оперативных дел. Шкуро перебил: – Брось, отец! У тебя вечно операция и операция. Не торопись: в Москву всегда сумеем попасть. Ты знаешь, отец, если хочешь, я сразу буду в Москве. Твой Мамонтов против меня ничего не стоит. – Что ты, Андрюша, шутки, что ли, шутишь?! Ну, прорвешь фронт, я в этом не сомневаюсь, пойдешь вперед, даже славируешь, так что попадешь в Москву, ну а потом? – А потом три дня попьянствую, повешу кого надо, и пулю в лоб. – Но ведь это безумие! Сам погибнешь и корпус погубишь.

– А для чего мы живем?! За такие минуты удовольствия я всегда готов жизнь отдать. Но мы с тобой заговорились долго. Если хочешь, то я Федьку пришлю. Он тебя отвезет на вечер. – Нет уж, Андрюша, поезжай ты. А я, сказал тебе, очень занят. В следующий раз с удовольствием. Выйдя из кабинета, Шкуро крикнул: – Федька, машина готова? – Есть!

Я посмотрел в окно. Кубанцы подняли шашки на подвес. Шкуро садился в автомобиль и наказывал своему адъютанту: – Федька, ты такой же караул ставь всегда и везде, где я остановлюсь. Машина тронулась. Шкуро полулежал на мягких подушках авто, шинель распахнулась, бандит выставлял напоказ красную подкладку. После ухода Шкуро, Май-Маевский впал в раздумье, выкуривая папиросу за папиросой. Встав, прошелся по комнате, обернулся ко мне: – Скажите машину подать и позовите ко мне Прокопова. Мы сейчас поедем в штаб. В штабе Май-Маевский подошел к прямому проводу. Здравия желаю, ваше превосходительство. Я только что говорил со Шкуро: его необходимо по телеграфу произвести в генерал лейтенанты. Я ему сказал, что он с Покровским представлен одновременно. Я думаю, Антон Иванович, производство роли не играет. Вы поймете меня. Дела на киевском направлении очень успешны. Падение Киева – вопрос ближайших дней, необходимо поторопиться с обмундированием. По взятии Киева, я выеду туда. – Владимир Зенонович, вам направляется обмундирование. Я твердо уверен: с падением Киева последует падение и ряда других городов. Относительно Шкуро, я сейчас же отдам распоряжение произвести его в генерал-лейтенанты. Велю передать это распоряжение по телеграфу. Желаю вам полнейшего успеха. Спустя несколько часов штаб армии получил телеграмму Деникина о производстве генерала Шкуро в генерал-лейтенанты.

Пир во время чумы. Банкет в гостинице «Метрополь». 1919 год.

Эта телеграмма была немедленно передана Шкуро. Самовластный бандит надел приготовленные заранее погоны с тремя звездочками и отдал распоряжение своему корпусу праздновать три дня. Алъютант Федька объехал кое-кого из генералов, приглашая на «торжество по случаю назначения». В гостинице «Метрополь» собрались все артистические знаменитости, и с приездом генерала Май-Маевского открылся банкет. Раскаты нескольких оркестров духовой музыки сливались с пьяными выкриками, шумом моторов и резкими рожками автомобильных сирен в фантастический концерт, от которого уставали барабанные перепонки. Шкуро сидел на большом диване. На его коленях уютно устроились две молодые женщины с бокалами в руках. Шею бандита обвили руки известной певицы Плевицкой. Шкуро, полупьяный, сказал: Надюша, легче! Задушишь… Плевицкая, смеясь, отвечала: – Я тебя люблю больше всех! И осыпала Шкуро горячими поцелуями.

Надежда Плевицкая и её муж генерал Скоблин (агенты ОГПУ).

В разгаре этого «пира во время чумы», на улице против «Метрополя» собралась большая толпа граждан. В атмосфере, насыщенной алкоголем, на балконе второго этажа гостиницы появился генерал Май-Маевский. Он произнес короткую речь, кончив ее словами: – Россия создается кровью Добровольческой армии и будет опять великая, неделимая. Ура! Вышел и Шкуро. Покачиваясь, крикнул: – За великую Россию! Ура!

После его речи стали выступать по очереди пьяные ораторы. Толпа харьковской буржуазии, не давая окончить речь оратору, кричала беспрерывно в неописуемом энтузиазме: – Ура! Ура! Ура!

А в это время корпус терцев и кубанцев генерала Шкуро пьянствовал и дебоширил. Начальство не обращало никакого внимания на их безобразие. Пьяные терцы и кубанцы с гордостью заявляли:

– Мы обмываем третью звездочку нашего батько Шкуро!

В «освобождённом» Киеве

Через три дня прибывший в Ростов Май-Маевский поехал на скачки. Здесь собралась вся ростовская буржуазия, которая устроила шумную овацию генералу. В этот момент Май-Маевский получил телеграмму о взятии Киева. Обращаясь к буржуазии, он сказал: – Граждане, Киев взят. Да здравствует единая великая Россия! Прогремело в ответ многотысячное, несмолкаемое «ура». В ложу, где сидел Май Маевский, принесли несколько роскошных букетов. В Киеве буржуазия устроила Май-Маевскому бурную встречу. На параде генерал произнес длинную речь, закончив словами: – На груде развалин строится новая великая Россия. После парада мы поехали в Киево Печерскую лавру. Нас встретили монахи и повели в пещеры лавры. В узких подземных коридорах, в боковых стенных выемках, в дорогих парчевых тканях хранились мощи. Здесь почивали Варфоломий, Илья-Муромец и двенадцать братьев под стеклом в небольшом ящике… Все они были чудотворные! Май-Маевский остановился и спросил: – Когда были большевики, неужели они оставили все в порядке и не трогали мощей?

Киев, 1919 г. Май-Маевский изгнал Петлюру и принимает парад.

Митрополит, указывая на мощи, сказал: – Ваше превосходительство, мощи по закону нельзя раскрывать, но вы являетесь правителем России. И его императорское величество, посещая лавру, тоже поинтересовался мощами.

Вот перед нами мощи, – при этом монах показал на один из великолепных гробов, где лежало нечто человекоподобное, в светлых пеленах. Когда прибыли большевики, то в пещеру вошли два матроса и хотели вскрыть мощи. Едва они коснулись святыни – случилось чудо: руки у них парализовались, уста онемели. Мы перевезли грешников в общежитие монахов, где, после двух недель мучения, они умерли. Мы похоронили несчастных за оградой у входа на кладбище. Май-Маевский внимательно слушал, и чуть заметная улыбка играла на его губах. А монах разливался соловьем: – Под воскресенье Христово приходит сюда отец Абрамий и говорит: «Христос воскресе», а ему в ответ отвечают: «Воистину воскресе».

Май-Маевский попросил вскрыть мощи. Монах долго молился, прося всевышнего отпустить ему грех, который сейчас совершит, потом взял ножницы и осторожно снял покрывало. Взорам присутствующих представился почерневший череп, как бы обтянутый кожей или выкрашенный черной краской. Черны были и руки; кисти руки мне показались очень тонкими и неодинаковыми.

В узком проходе монах обратил наше внимание на углубление в медной плите. В углублении дрожала вода, а возле стояла небольшая миска, тоже наполненная водою. Митрополит зачерпнул серебряной ложечкой и поднес Май-Маевскому: – Это целительная вода от всех болезней. Выпейте одну ложечку, ваше превосходительство. Генерал, не желая компрометировать монахов своим отказом, раскрыл рот и выпил жидкость, как противное лекарство. Митрополит рассказывал о происхождении «святой водички», а Май-Маевский незаметно отвернулся и выплюнул остаток воды на мощи.

Обход продолжался около часа, после чего нас всех пригласили к митрополиту на «скромную трапезу». По обыкновению полились рекою вина всех сортов, кончая шампанским и ликерами. Не умолкали тосты в честь великой России. За красивыми словами скрывалась личная заинтересованность. После обеда Май-Маевский принял у себя генерала Бредова, который высказал свой взгляд на петлюровцев и большевиков:

– Они нам не страшны, поскольку мы имеем общую цель борьбы с красной заразой. Но повадки петлюровцам не следует давать, так как они нарушают принципы строительства единой России. С большевиками я борюсь решительно, пощады не даю. С падением ближайших к Киеву городов, большевики сами по себе утихомирятся. Май-Маевский предупредил: – Гвардейские части поют открыто гимн; что считаю преждевременным. Необходимо пресечь это пение в целях приближения победы. – Понимаю, ваше превосходительство, постараюсь предпринять меры в этом направлении. А теперь, не желаете ли поехать в государственный театр? Ставят «Фауста». Театр был переполнен. Появление Май-Маевского в ложе, где когда-то сидел Николай II, вызвало бурю восторгов. Буржуазия и военщина не уставала посылать в ложу генерала цветы. Май-Маевский крикнул; – Граждане города Киева! Приветствую вас с освобождением Киева от красной нечисти. Недалек тот день, когда многострадалица Россия опять будет великой и неделимой. Раздался взрыв рукоплесканий и загремело «ура». Когда возбуждение несколько стихло, Май-Маевский приказал начинать представление. Артисты почтительно поклонились Май-Маевскому; так же они кланялись когда-то Николаю II. Май-Маевский рассеянно слушал оперу; он с генералом Ефимовым вспоминал убийство Столыпина, указывая при этом на кресло, где сидел министр, и направление выстрела Богрова. Когда разговор коснулся жертв чрезвычайной комиссии, Май-Маевский распорядился:

– Отдайте распоряжение «Освагу» путем широкой агитации оповестить население о зверствах большевиков. Можно разукрасить события. Это необходимо сделать как можно скорее, потому что вызовет озлобление населения против красных. – Я завтра утром все сделаю, – ответил генерал Ефимов. На следующий день Май-Маевский принимал представителей дворянства. После приема был дан блестящий банкет.

Установление связи со своими

По возвращении в Харьков, я нашел письмо на мое имя от старшего брата Владимира из Севастополя. Военные действия надолго прервали нашу переписку.

Крейсер «Гебен» на рейде Севастополя. 2 мая 1918 года.

Я несказанно обрадовался письму и, забыв все окружающее, углубился в чтение. Брат убедительно просил приехать к нему на несколько дней по очень важному, неотложному делу. Брат состоял членом РКП (б), и я не сомневался в серьезности дела. Не теряя времени, я отпросился у генерала на две недели, под предлогом болезни матери. Через сутки я радостно здоровался с братом. Владимир с удивлением посмотрел на мой мундир. Насмешливо улыбнувшись, поинтересовался: – Каким образом ты – капитан? Я, смеясь, ответил: – Это надо уметь: из газетчика сделаться прапорщиком. Быть организатором Красной армии, попасть в плен к белым и стать капитаном и адъютантом Май-Маевского. – Я рассказал мои похождения и о том, как тщетны были мои усилия связаться с ростовскими большевиками. Брат облегченно вздохнул: – Павлуша, а я думал вначале, что ты изменил нашему делу; продался за блеск «мишуры». Я счастлив, что ошибся. Тебе необходимо установить связь с нашими. Тогда можно работать. Ты не догадываешься, зачем я вызвал тебя? – Ясное дело! Знаю хорошо, что приехал к тебе не для одних радостей свидания. Брат рассказал, что ему не удалось уехать с отступающими товарищами из-за поломки машины на шоссе, в 15 верстах от Севастополя. Нельзя было идти ни вперед ни назад; пришлось несколько дней скрываться в пещерах инкерманских скал. Возвратясь в город, он заметил, что за ним началась слежка; два раза немцы делали у него безрезультатный обыск. – Положение создалось критическое, – продолжал брат, – я не могу работать, потому что каждый мой шаг известен. И не могу бездействовать, когда так нужна наша работа. Я должен ехать с тобой в Харьков. Ты устроишь меня в штаб, и мы будем вместе работать. После долгой беседы, наметив план действий, мы поехали в Харьков. На харьковском вокзале я увидел Май-Маевского. Он, по обыкновению, участвовал в каком-то торжестве. – Капитан, как здоровье вашей мамаши? – Поправляется, ваше превосходительство. На лице Май-Маевского отражалось плохое настроение. Нужно было выбрать удачный момент. Вечером брат отдыхал, а мы с генералом поехали в гости к известным харьковским богачам Жмудским. На следующий день, разобрав оперативные сводки, я вышел в приемную Май-Маевского. Меня обступили золотопогонники и штатские. Почтительно, наперебой, просители сообщали свое звание, фамилию, дело, просьбы доложить командующему армией. Не глядя на все эти заискивающие, ожидающие лица, я бросил привычное: – Подождите, доложу! Прошел в кабинет Май-Маевского. Генерал сидел, развалившись в кожаном кресле. Он опирался на левую руку и бессмысленно глядел на папки с докладами. – Капитан, скажите всем, что сегодня приема нет: я занят оперативными делами. – Ваше превосходительство, среди ожидающих – губернатор Щетинин. Просит принять по неотложным делам, – отрапортовал я. Генерал сделал кислую гримасу и с досадой сказал: – Ну его к чёрту! У него вечно «неспокойно в губернии». Дрожит за свою шкуру. Начнет пискливым голосом: «то там, то тут назревает опасность». А сам мер принять не может. Пусть придет завтра. – Слушаюсь, ваше превосходительство. Еще просит принять по личному делу княгиня Осланова. – Пусть войдет. После этого я буду завтракать. Осланова пришла просить о переводе мужа в другую часть. Генерал очень любезно ее принял, а меня попросил выйти. Спустя полчаса раскрасневшаяся княгиня с опущенной головой вышла из кабинета. Я спросил ее: – Генерал сделал для вас что-нибудь? Она прошептала: – Да, я очень благодарна, – и ушла. В это время раздался звонок. Генерала в кабинете не было, через открытую дверь я увидел его в спальне, он сидел за маленьким столиком и пил водку. – Принесите и прочтите сводки, – приказал генерал. – «За одни сутки белые потеряли шесть тысяч людей». Генерал буркнул: – Не важно, пополнятся! Я продолжал читать: – «Корниловцы успешно продвигаются в орловском направлении. Занят ряд селений. Красные не выдерживают натиска, поспешно отступают, но местами оказывают упорное сопротивление…» Генерал, как бы не слыша, углубился в размышления, устремив свой взор на постель и допивая водку. – Довольно читать, – оборвал он меня: – я и без сводок знаю все, что делается… А вы заметили, капитан?.. Аня во мне души не чает… Я сильно был пьян и совсем не помню, как уехал. Благополучно все? – Так точно, ваше превосходительство. Князь Адамов и сам Жмудский помогли усадить вас в автомобиль. А Анна Петровна, по-моему, вас очень любит. Доказательство – целый ряд примеров. Она ревнует к каждой женщине. Когда вы уезжали, просила передать: сегодня вечером быть у нее. – Хорошо, вечером поедем. Я сейчас лягу спать. Если придет начальник штаба, скажи ему: пусть придет завтра. – Слушаюсь.

Генерал позвонил, вошедший ординарец Франчук стал раздевать и укладывать генерала в постель. В приемной дежурный офицер по штаб-квартире доложил, что меня ожидает брат. Мы с братом заперлись в моей комнате и долго совещались о наших планах. Играть роль поручика Владимир наотрез отказался, ссылаясь на незнание офицерской среды. Тогда я предложил ему числиться младшим унтер-офицером из вольноопределяющихся, на что брат согласился. Мы прошли в оперативную комнату и по карте, усеянной разноцветными флажками, долго рассматривали общее положение фронта. Задребезжал телефон: – Квартира генерала Май-Маевского. Адъютант командующего слушает.

– Павел Васильевич, говорит начальник штаба. Генерал может меня принять? – Ваше превосходительство, генералу нездоровится. У вас что-нибудь важное? – Да… Когда генерал проснется, скажите ему, что я разработал новую операцию. Необходимо ехать сегодня в киевском направлении. – Слушаюсь, доложу. О результате сообщу по телефону.

Повесив трубку, я вызвал по городскому телефону квартиру Жмудских. К телефону подошла Катя Жмудская. Эта немного легкомысленная девушка относилась ко мне благосклонно. А Май-Маевский ухаживал за Анной Петровной, приемной дочерью Жмудских. Через Катю Жмудскую я имел большое влияние на Анну Петровну, а последняя заставляла Май-Маевского исполнять все ее прихоти. Мы условились с Катей, чтобы Анна Петровна пригласила Май-Маевского по телефону вечером к себе. Кончив разговор, я напомнил брату; При появлении Май-Маевского вытянись по-военному, отвечай: «так точно», «никак нет». Не проговорись: «да», «хорошо».

Генерал сидел у стола за Диккенсом, когда я почтительно вошел в кабинет: – Как ваше самочувствие, ваше превосходительство? – Немного голова болит. Настроение паршивое. – Ваше превосходительство, ко мне приехал мой брат Владимир. Он не успел кончить военное училище вследствие революции, так и остался младшим унтер-офицером из вольноопределяющихся. Разрешите зачислить его на службу в конвой или охранную роту. – Чудак вы этакий! Скажите дежурному генералу, чтобы он его зачислил в ординарцы для личного моего сопровождения. Где ваш брат? Позовите его. – Благодарю, слушаюсь. Генерал протянул руку Владимиру и пригласил его сесть. Расспрашивал, отчего он до сих пор не офицер. Брат, подготовленный мною, рассказал генералу свои похождения из тысячи одной ночи. Телефон прервал приятную беседу. – А, это ты, проказница… так, так… конечно… обязательно… даю слово… в шесть обязательно…

Татьяна Иваницкая в фильме «Адъютант его превосходительства» балерина ансабля имени Пятницкого

Генерал, улыбаясь, повесил трубку. – Ваше превосходительство! Начальник штаба передавал по прямому проводу о новом плане операций. Вам нужно выехать на фронт киевского направления сегодня же. – Скажите ему, капитан, что я сам знаю, когда проводить новую операцию и когда выезжать. Пусть придет с докладом завтра. Позовите Франчука и прикажите через полчаса подать машину. Затем Май-Маевский приветливо сказал брату: – Вы сегодня зачисляетесь моим личным ординарцем. Приступите к исполнению своих обязанностей. Инструкции не сложны, спросите у брата. Вставая, добавил: – Капитан, возьмите брата с собой к Жмудской.

Генерал в компании и на работе

Спустя десять минут мы приехали к Жмудской. Навстречу вышли: сам Жмудский, Катя, Анна Петровна и молодой инженер, муж одной из дочерей. Стол был уже накрыт. Май-Маевский не любил долго засиживаться за пустыми разговорами. Он жмурился, неохотно и несвязно отвечал на вопросы, а за едой был весел, любезен, остроумен, неизменно овладевая вниманием всего общества. Жмудские хорошо знали эту манеру генерала. Не успел Май-Маевский раздеться, – к нему подошел хозяин и, взяв под руку, повел к столу. Зазвенели бокалы, завязался легкий разговор, смех. Бесконечно чокались, много раз сменялись кушанья, вина. Часы летели незаметно, и, когда часовая стрелка показала два, генерал был уже сильно пьян. Он сидел, покачиваясь, в кресле и весело смотрел на свою «обожаемую Аню». Заметив, что генерал начинает терять рассудок, я предложил князю Адамову и брату увезти генерала. С большим трудом мы втиснули грузное тело в автомобиль. Генерал проснулся в 11 утра. Приемная была переполнена важными персонами. Я вошел к генералу. Он сидел одетый на постели. Подойдя к зеркалу, генерал пробурчал: – Ну и вид же у меня, точно я десять ночей не спал! – Так точно, ваше превосходительство. Вам необходимо выпить стаканчик, тогда вы придете в нормальное состояние. – Ты прав, скажи Прокопчику, чтобы принес стаканчик водки и чего-нибудь острого. Много ли народу меня ожидает? – Так точно, много, но все по ерундовским делам. – Ох, как они мне надоели! Пошли их ко всем чертям! Начальник штаба здесь? – Так точно. Прокопчик принес водку, маслины и сыр. Генерал выпил несколько глотков, закусил маслиной. – Проси начальника штаба. Генерал Ефимов доложил о положении на фронте и сообщил, что в Харьков едет глава великобританской миссии по делам России, генерал Брикс. Май-Маевский отдал распоряжение выставить для встречи Брикса почетный караул из корниловцев. Об операции Ефимова Май-Маевский не хотел слушать. – Это не так важно. Можно потом, а сейчас будем встречать Брикса. Что-то он нам скажет хорошего? По уходе начальника штаба, я доложил: – Просят принять: губернатор Щетинин и полковник Щукин. – Щетинину скажи, что главноначальствующий приказал городу быть в образцовом порядке в виду приезда генерала Брикса. Полковника Щукина проси. Для остальных приема нет. Я вышел в приемную; графы, князья и привилегированная аристократия кинулись навстречу, прося доложить генералу. Я не мог отказать себе в удовольствии окинуть их небрежным взглядом и вызывающе сказать: – Генерал занят, приема не будет, за исключением губернатора Щетинина и полковника Щукина. Щетинину я передал приказание генерала в одной из смежных комнат, а полковника Щукина провел в кабинет. – Здравия желаю, ваше превосходительство, я к вам по важному делу. – Щукин мигнул на меня Май-Маевскому, но генерал сказал: – Ничего, можете говорить при адъютанте. – Разрешите доложить, у нас в штабе армии, по-видимому, несмотря на все принятые меры, работают коммунисты. Об этом говорят почти на всех перекрестках Харькова! Исчезают оперативные сводки, распускаются разнообразные слухи, ведется усиленная агитация. Кто-то старается подорвать ваш авторитет.

Генерал, молча выслушав полковника Щукина, твердо сказал: – Полковник, о моем авторитете вы меньше всего беспокойтесь. Больше уделяйте внимания войсковым частям. Да будет вам известно, в настоящее время армия на восемьдесят процентов состоит из пленных, что является постоянной угрозой: при малейшей неудаче армия может лопнуть, как мыльный пузырь. Вот там-то ищите, искореняйте заразу разложения. Остальное ерунда! – Ваше превосходительство, подпишите смертные приговоры уличенным в большевизме. Генерал, не рассматривая, подписал: «Утверждаю. Май-Маевский». Я возмутился. Когда полковник Щукин ушел, я не сдержался: – Ваше превосходительство! Как же вы подписываете, не читая? Ведь из-за личных счетов могут подсунуть любой смертный приговор. О Щукине ходят плохие слухи. – Что вы мне ересь говорите, капитан! Я ему верю, а красной сволочи пощады быть не может. Позовите лучше Франчука. Я позавтракаю, а потом поедем встречать Брикса. Я успел перемолвиться с братом о сообщениях Щукина. Оперативные сводки мы в то время еще не уничтожали; по-видимому, в штабе кто-то, кроме нас, работал подпольно.

Встреча английского генерала Брикса.

Подали машину, и на Сумской мы встретили четыре автомобиля с англичанами. Май-Маевский встретил Брикса и повел по фронту выстроенных войск. Англичанин шел впереди, а Май-Маевский, как подчиненный, сзади. Брикс на ломаном русском языке крикнул: «Здравствуйте, герои-корниловцы!» – Здравия желаем, ваше превосходительство, – ответили войска, а буржуазия неистовствовала: – Ура! Ура-а! Брикс разговаривал с Май-Маевским по-французски, с его длинного лица не сползала самодовольная улыбка. После церемониального марша, Брикс с Май-Маевским уехали в штаб армии (в гостиницу Гранд-отель), на банкет. Сюда собрались высшие чины штаба, духовенство и особо привилегированная аристократия. Все внимание было сосредоточено на Бриксе, точно он был правителем России. Шампанское лилось рекой, произносились бесконечные тосты. Музыка играла английский гимн, кричали «ура» королевскому правительству. Брикс пил очень мало; выражение лица говорило о том, что он чувствовал себя хозяином, а присутствующих милостиво соглашается считать своими слугами. Но дикая пляска джигитов с кинжалами расшевелила даже высокомерного англичанина. Он пришел в восторг. После банкета высокого гостя повезли в государственный драматический театр. Опять овации и цветы от буржуазии. Во время действия я шепнул генералу: – Ваше превосходительство. Вероятно, генерал Брикс любит цыган, а в «Буффе» имеется сейчас хороший хор. Май-Маевский обрадовался: цыгане были его любимым развлечением. Мы уехали в «Буфф» со второго действия. Князь Адамов, посланный раньше, приготовил генералам встречу. Мы подкатили к ресторану, и оркестр грянул патриотический марш. Прохожие останавливались и озлобленно смотрели на пьяную ватагу. Брикс с Май-Маевским разошлись и полураздетым женщинам за восточные танцы бросали большие деньги. В пьяном угаре и пляске офицерьё орало вместе с цыганами: «еще раз, еще раз, еще много, много раз…». В это время на фронте рекою лилась кровь.

Май-Маевского и Брикса уложили в автомобиль в невменяемом состоянии и развезли по квартирам. На другой день в саду, в здании коммерческого клуба, собрались все гражданские власти и представители буржуазного общества. Генерал Брикс произнес приветственную речь на английском языке. Слушатели осыпали Брикса вопросами о положении на юге России; переводчик еле справлялся. Брикс спросил: «Есть ли у вас сырье и в каком количестве?..», – больше он ничем не интересовался. Из клуба генерал Брикс пригласил Май-Маевского к себе на интимный вечер. За столом Брикс торжественно сказал: – Владимир Зенонович, от имени своего правительства поздравляю вас со званием «лорда». За вашу доблесть и новую стратегию вы награждаетесь орденами св. Михаила и Георгия. Ваш вензель будет отныне красоваться в церкви св. Михаила в Лондоне.

Подняв стакан с виски, Май-Маевский в сильно возбужденном состоянии засвидетельствовал свою преданность английскому королю Георгу в лице ген. Брикса. Брикс пообещал выслать ордена в ближайшем времени. Разговор генералов принял совсем дружественный характер. А мы с адъютантом англичанина беседовали о способах борьбы белых и красных. На другой день я спросил генерала: – Ваше превосходительство, как видно, Брикс остался доволен. О чем вы говорили? Май-Маевский был в хорошем расположении и с улыбкой ответил: – Они Россией интересуются постольку, поскольку имеют личные выгоды. Англичане – народ хитрый! Заменить гарнизонную службу цветными войсками Брикс категорически отказался, ссылаясь на одесский случай. Англичан интересует исключительно экспортный вопрос.

Брикс уехал, а Май Маевский отбыл на фронт орловского направления. Вблизи станции Глазуновка стояли колонны корниловцев. После оглушительного «ура» и торжественной встречи генерал громко спросил: – Доблестные корниловцы сколько верст до Москвы? – Четыреста. – Четыреста двадцать. – А сколько корниловских переходов? – Двадцать! – Восемнадцать! Май-Маевский громко крикнул: – За восемнадцать – ура!

– Ура, ура, ура! – прогремело в ответ.

На обратном пути в Харьков Май-Маевский разговаривал с генералом Ефимовым. – Подъем у корниловцев есть. Продвигаемся быстро. Если красные не учтут момент, – успех обеспечен. Судя по газетам, Каменев все силы бросил на Колчака. Меня пугает, как бы эти силы не обрушились на нас. – Владимир Зенонович, я предполагаю, Деникин учитывает положение на колчаковском фронте. Еще ряд ударов вызовет у красных панику, и они безусловно будут принимать меры к приостановке нашего движения. – Плохо, что у нас нет резервов, которые можно было бы бросить, в случае нажима, – сказал Май Маевский.

– В этой войне нужно иметь сноровку. Бои идут исключительно по линиям железных дорог, и резервы необходимы. Скажите, Владимир Зенонович, ваше мнение о Брусилове? Мне кажется, он играет большую роль у красных? – Помимо Брусилова, у красных служат Гутор, Клембовский, Поливанов, Заиончковский и много других генералов. Все они, по занятии нами Москвы, будут оправдываться невозможностью перехода. Несомненно, Брусилов помогает Троцкому. Я удивляюсь, почему Деникин церемонится с ген. Болховитиным? Такого мерзавца давно нужно было повесить. Он послужил бы хорошим примером для тех, кто находится в Совдепии и служит красным. – Я также не понимаю Деникина. Колчак просил офицеров. Почему не послать? Небольшой ущерб для нас. – Конечно, хорошо занять Москву прежде Колчака, – раздумчиво сказал Май-Маевский: – я с этим согласен. Но представьте картину, если нам не удастся. Ведь вся вина ляжет на Деникина и Романовского. – Да, Владимир Зенонович, я с вами согласен. Вероятно, Деникин уверен в успехе. – Ваше превосходительство, прибыла делегация от горнопромышленников, желающих поднести вам шашку, – доложил я Май-Маевскому. В садике штаб-квартиры тотчас же выстроилась почетная рота с оркестром. Май-Маевский вышел в садик. Через несколько минут появилась делегация, возглавляемая капиталистом Рябушинским. Оркестр заиграл марш, и Май-Маевскому была вручена шашка. После церемонии состоялся роскошный обед из личных сумм Май-Маевского (в его распоряжении было двадцать миллионов). После обеда генерал долго любовался шашкой. А на этой шашке была выгравирована надпись: «Генералу Май-Маевскому, Владимиру Зеноновичу, от горнопромышленников юга России». «Георгий Победоносец когда-то ударом меча сразил змея, мы твердо верим, что Вы так же, как и св. Георгий, покончите с большевизмом. «От героической борьбы в Донецком бассейне – к быстрому продвижению к нашей матушке России – Москве», История этой шашки началась в бытность Май-Маевского в Ростове. На банкете в Европейской гостинице ко мне обратился известный миллионер Рябушинский со словами: – Скажите, капитан, что если мы преподнесем ген. Май-Маевскому какой-либо подарок? Как он на это посмотрит? Случай был подходящий, и я, не задумываясь, ответил: – Ему необходимо поднести золотую шашку. Я обещал подготовить почву. Выбрав минуту, я сказал Май-Маевскому. – Ваше превосходительство, вас очень любят горнопромышленники и в знак солидарности, а также за борьбу в Донецком бассейне хотят преподнести вам шашку. Клинок ее имеет большую давность: он, кажется, принадлежал раньше какому-то видному мусульманскому вождю. Май-Маевский изъявил свое согласие. На другой день я передал Рябушинскому, что рукоятку и ножные кольца шашки необходимо вылить из золота, а клинок достать старинный. – Если такого не окажется, – добавил я смеясь; – надо сделать его старинным! После поднесения Май-Маевскому шашки Владимир начал распространять слухи, что Май Маевский под видом подарков собирает золото. Подобный подарок ему преподнесли «Белозерцы»: золотой портсигар, усыпанный дорогими камнями. В беседах с братом я предлагал уничтожить несколько генералов, в том числе и Май-Маевского путем взрыва или отравления. Это было бы не трудно организовать. Владимир был против террора: – Такие меры никуда не годятся: вместо Деникина и Май-Маевского будут другие, не лучше их. Нет, нужно подрывать их авторитет, чтобы внести дезорганизацию, чтобы рядовое офицерство и обманутые солдаты потеряли веру в своих вождей. Чем больше оргий будет в высших сферах, тем скорее наступит крах. Одновременно с этим нужно уничтожать оперативные сводки. Эту работу я беру на себя. Через несколько дней, в период интенсивного наступления белых по всему фронту, стало необходимым отвлечь Май-Маевского от оперативной работы. Вечера у Жмудских уже не давали результатов. Я решил использовать для этой цели офицерство. Поехал в гостиницу к полковнику Туркул, который регулярно приезжал с фронта на два-три дня «отдохнуть». Я рассказал Туркулу, что командующий за последнее время очень грустен: его необходимо развлечь.

– А придет ли командующий к нам в ресторан? – Об этом можете не беспокоиться, – уверенно ответил я и условился с ним, как нужно действовать. Полковник Туркул послал со мной группу офицеров. Я бодро вошел в кабинет генерала: – Ваше превосходительство! Вы не можете себе представить, как уважает вас офицерство. Оно скоро будет носить вас на руках. Недаром они называют вас вторым Кутузовым. Сейчас прибыли представители Дроздовского полка и очень просят вас пожаловать на скромный обед. По лицу Май-Маевского пробежала довольная улыбка. – А удобно ли мне ехать к ним и куда? – Обед будет в Гранд-отеле, внизу, где наш штаб. Ваш приезд для них будет большой радостью. Ваше отношение к офицерству – для них все. В ваше распоряжение они сознательно вверяют свою жизнь. Май Маевский приказал офицерам войти. Приветливо встал с кресла, поочередно пожимал руки, а офицеры робко пригласили командующего обедать. Для виду Май-Маевский сослался на неотложную работу, но после вторичной просьбы, – согласился. Через два часа началось кабацкое веселье. Когда Май-Маевский нагрузился, я спросил: – Ваше превосходительство, не пригласить ли начальника штаба? Генерал пьяным голосом ответил: – Да, да, нужно… Хорошо, что напомнили… это необходимо… позовите его… Вскоре явился генерал Ефимов. Май-Маевский предложил ему садиться, тот, поблагодарив, отказался, ссылаясь на работу. Май-Маевский махнул рукой: – Не бойтесь. На фронте все благополучно. Начальник штаба пробовал было заговорить, но Май-Маевский, взяв его за руку, усадил его в кресло и потянул стакан с водкой. Спустя час Ефимов был пьян. Шатаясь, он попрощался с Май-Маевским, а генерал остался пировать до поздней ночи. Как всегда, пьяного генерала вынесли на руках и отвезли на квартиру. Пьянство самое дикое и разнузданное господствовало в офицерской среде. Под пьянку проходили безнаказанно многие преступления. Случалось, банкет обходился до полумиллиона.