Read the book: «Дежурный по КТуркВО»
Командировка за боевой машиной
Из воспоминаний Якоба Деринга
Срочная двухлетняя служба выпала мне в Могилёвском артиллерийском полку, перебазированном в столицу солнечной Туркмении в первые годы после Великой Отечественной Войны. Войсковая часть №02855 располагалась в микрорайоне Кеши на окраине города Ашхабада.
Наш дивизион из сорока-пятидесяти человек имел статус прикомандированного к артполку, располагал казармой в дальнем углу военного городка и отдельными боксами для ракетно-артиллерийских установок, считавшихся секретными. На вооружении десяток боевых машин и восемнадцать отстаивались в боксах НЗ. Другим однополчанам вход на «нашу территорию» был запрещён.
Дедовщины как таковой в полку не было, порядок был установлен обычный для вооружённых сил тех годов. Чем больше солдат отслужил, тем меньше к нему притязаний по поводу обеспечения жизнедеятельности части.
В середине января 1975 г. четыре человека от нашего дивизиона, а именно я, Виктор Недосекин и Анатолий Родионов, под командованием старшего лейтенанта Рената Муртазина были командированы в город Киев за БРДМ-1, находившейся на переоснащении электронных систем и узлов. Учебно-тренировочная машина служила основным тренажёром для обучения солдат применению противотанковых управляемых ракет и была отправлена на доработку ещё до нашего появления в воинской части. Переоснащалась она заводом года полтора, так случилось...
И вот, прямым самолётом с Ашхабада приземляемся на аэродроме города Киева. В полной экипировке, автоматы, на руках пара цинков с патронами. У трапа встречал представитель киевской комендатуры, и на бортовой шишиге отвозил в казарму, где размещали приезжавших за техникой солдат срочной службы. Подселили нас в отдельную комнату, Ренат Муртазин жил в городе в гостинице.
Следующим днём заявляемся на завод по ремонту техники, нам сообщают, что машину выдадут через три дня. А нам только и радость от таких новостей. Муртазин ежедневно выписывал увольнительные, мы гуляли по городу. Знакомились с девчонками, водили их в кино, в кафе, гуляли по Крещатику, спускались осмотреть метро, попивали даже винцо. Старлей не препятствовал, но с негласным условием, чтобы в меру, и чтобы не мутился зрачок!
Вышел срок получать машину, подзывает меня Муртазин: «Якоб, надо сделать, чтобы мы тут на неделю задержались!» «Надо значит надо, тыщ командир!» Что-то я на моторе подкрутил, старлей Муртазин, головастый в таких делах специалист электронику из строя вывел – дополнительной недели, в общем, для себя как-то добились.
День на пятый от приезда у нас закончились финансы. Поистратились, а скоро, так сложилось, два дня рождения. 20-го у Толика, и мой – 25-го января. Исполнялось нам по двадцать лет. Денег и до этого много не было, надо понимать, а теперь и вовсе не осталось. И взять неоткуда.
Отрадно, что с нашим Толиком безденежно пропасть не получилось. Толик Родионов был москвичом, притом, что мама работала начальником почты, отец – директор какого-то знаменитого ресторана. Служил Толик честно, перед сослуживцами не задавался, не мажорил, а в сложившихся обстоятельствах отбил телеграмму родителям. Родители – люди были понятливые, не прижимистые. Получаем перевод, отмечаем его день рождения, гуляем сладостно.
Достаточно весело прогуляв неделю, настал день окончательной приёмки машины. Получив технику, выбиваем сухой паёк на неделю вперёд. На обратную дорогу Толику присылают ещё один перевод. К консервам из сухпая закупаемся на рынке хлебушком и разными овощами.
Машину грузим на железнодорожную платформу, сами занимаем соседний товарный вагон. Пульман казался небольшой, мы поделили его ещё пополам. Навешали плащ-палаток, соорудили нехитрую лежанку командиру и два настила для солдат, так как третий из нас должен был поочерёдно нести охранение машины на платформе.
Первой же ночью перемёрзли. Раскочегарили дровами небольшую буржуйку, к утру пульман остыл, стало, как не топили. Вышли из положения, своровав на перевалочной станции антрацит. А его и надо с гулькин клюв, чтобы горел всю ночь и поддерживал теплоту в вагоне. А сыпнёшь больше, не жалея – буржуйка раскаляется аж докрасна.
На второй, третий ли день пути наступило 25-я января. Мой день рождения. Офицер, добрая душа, подарил бутылочку вина, разрешил немного выпить. Выпили, конечно, накушались харча от пуза, что называется, полегли спать. Недосекин, неспокойная душа, держал охрану платформы и в обиду, что пришлось стоять в карауле ночь, выжег на каком-то фанерном щите свои душевные замешательства – «Мерке х@йня, Воронеж что надо!» Злился человек...
Мерке – небольшой городок в Казахской ССР, расположенный на середине пути между тогдашним Фрунзе и тем Джамбулом, где всегда тепло, где жила мама всем известного Василия Алибабаевича. Я был родом из Мерке, а своею писулькой Недосекин поздравлял меня с двадцатилетием. Я не обижался, но дружеский выпад надо было отражать. Разохотился устроить переписку на той фанерке, уже примысливал, что в ответ хочу написать, но...
В некоем городишке наши платформы ждали перецепа, и тут под предлогом внезапной проверки в наш вагон заявилась военная комендатура во главе с молодым лейтенантом. Проверил он документы, посмотрел тут и там, заглянул, куда голова залезла – непорядка не выявил. Особо придраться было не к чему, а хотелось же?
Уходя, литёха вдруг заметил начало нашей несостоявшейся переписки и встрепенулся: «Что за ерунда у вас тут написана, и почему Мерке х@йня, позвольте испросить?!» Недосекин поведал «по-дружески» подноготную про мой день рождения, про свой караул, про свои детские обиды... Якоб, говорит, парень меркенский, он – воронежский, мы таким способом перешёптываемся любезностями.
Литёха расплывался улыбкой: «Я ж тоже меркенский!» Присмотрелись друг к другу, обменялись ориентирами – а мы встречались в прошлые времена? Даже футбол гоняли вместе! Случаются же такие свидания на бескрайних просторах Советского Союза! На радостях встречи с земляком побратались, естественно, а перед уходом лейтенант ещё подкинул мне деньжат под поводом дня рождения.
Добрались до Узбекистана, под Ташкентом на сортировочном полустанке снова встали на перецеп. Утром будит всех Недосекин, зовёт смотреть нашу секретную машину. Смотрите, мол, на последствия ночной атаки неизвестных лиц. Под утро случилось, рассказывает, едва остановился состав, ватага подростков решила меня подразнить. Шугнул их автоматом, а те раззадорились и в ответ закидали камнями. Бочину располосовали на машине, булыжником разбили боковой триплекс. Стрельнуть в воздух надо было, дескать, сетовал командир, мы прибежали, распугали бы или задержали самых яростных из них хулиганов…
Далее стали охранять свою технику на стоянке по двое. Когда становилось холодно, залезали в машину, заводили мотор, включали печку и грелись. Движок новый, работал безотказно. К времени стоянки под Ташкентом провиант поиссяк, хлеб вообще закончился, а ехать ещё сутки-двое. Огляделись – купить негде. Командир ушёл к машинисту, спросил, сколько, мол, стоять будем, и где можно хлебушком закупиться? Машинист наобещал простоя целых два часа, а за лепёшками, говорит, надо бежать в посёлок. Который там... в километре, в двух ли, если тихим пешим...
Добежали до магазина, закупились, идём обратно. Выходим на прямую видимость, метров двести пройти, а поезд показал последний вагон и благополучно набрал ход.
И что делать, как догонять? Подходим к станционному смотрителю, так и так, дескать, дорогой товарищ, отстали от поезда – как поступить? Смотритель, отзывчивая душа, обещает, что через полчаса пойдёт пассажирский в том же направлении, сделает остановку. Подсадит нас, через два часа нагоним свой эшелон на перегоне. Всё равно загонят ждать его в отстойник, пока этот не пройдёт…
И так вернулись в Ашхабад. Приехали утром, разгрузились, покушали, конечно, пульман и платформу за собою почистили. Старлей пошёл звонить с докладом о прибытии. Вернулся, ругается, что дивизион вышел на учения, приказано немедленно прибыть на полигон. Мы уговаривать, что и так с дороги, и сразу на учения – может, отмазку найдём? Но… приказ есть приказ, сели, поехали…
Вот такая случилась командировка за нашей секретной боевой машиной, схожая с краткосрочным отпуском…
Первая провинность и первые лычки
Из воспоминаний Игоря Кислицина
Одноэтажное здание штаба 2069 отдельного батальона связи в годы моей службы находилось сразу за казармой. Вход был напротив комнаты дежурного по части в центре здания. Планировку коридора можно описать литерой Т, где вертикальная черта вполовину короче накрывающей. В правом крыле коридора располагался малый постамент с застеклённым высоким и узким шкафом для повседневного хранения боевого знамени войсковой части.
На моей памяти знамя войсковой части покидало опечатанную витрину лишь на присягу и общее построение, связанное с прощанием с командиром части майором Мироновым Василием Петровичем, переводимым на другое место службы. Комбат толкал речь и целовал знамя.
С противоположной стороны коридора было спроектировано единственное окно, позволяющее, например, тому же начальнику караула бесшумно, не заходя в помещение проверять состояние часового. Караулка находилась метрах в тридцати от штаба, начкары этим часто пользовались, проверяли пост как минимум раз за ночь. Часовые о том знали, конечно же, положенные два часа крепились и старались бодрствовать. Залётов никому не хотелось.
Штабной писарь Дроздовский, который часто заседал в кабинете после отбоя, рассказывал, не раз слышал звуки шагов, когда засыпающий часовой терял равновесие и устремлялся вперёд, нарушая тишину пустого здания топотом сапог, и с грохотом падал на пол. Многие просыпались в момент пробежки и возвращались на постамент, но были и такие, кто обладал даром спать стоя с открытыми глазами и просыпаться только после удара лицом в пол.
Первые полгода службы, будучи в звании рядового и в состоянии «чижа», когда приходилось заступать в караул, почти всегда меня ставили часовым первого поста. Либо доверяли, либо проверили раз и приклеили навечно. Был я человеком я ответственным и дисциплинированным, на посту держался, не позволял себе спать, но пару раз бывало, так уставал, что тоже «бегал» по коридору штаба. Сон после пробежки, естественно, полностью пропадал.
Но однажды позволил себе расслабиться. Накануне мы вернулись с учений, где второй раз за службу я «прокачивал» связь радиостанцией Р-140, самостоятельно развёртывая или сворачивая аппаратную. Учения тогда длились дней пять, включали в себя один дневной и один ночной марш-поход, во время которых я спал в кабине станции.
Водителем был узбек в статусе «деда», помощи от него не было никакой. По прибытии на место развёртывания он сразу удирал на ПХД, ночью отсыпался в кабине. Канал связи требовалось поддерживать постоянно, отвечать на вызовы без задержек, дежурить следовало бы по очереди, но не в нашем случае. Поэтому, если я и засыпал, то спал достаточно чутко, всегда сидя в кресле с надетыми на голову наушниками в максимальной громкости, чтобы через эфирный шум вовремя распознать вызов.
В общем, днём мы вернулись в расположение, а уже вечером меня назначили в караул на первый пост. В предыдущий раз, бдя на первом посту, видел я писаря Дроздовского, который, выходя с бумагами от начштаба Арефьева, посмотрел на меня, подмигнул, положил два пальца на свой погон и как бы перекинул на мой. Это был знак, что солдат попал в списки таких кандидатов, кому полагалось присвоение звания младшего сержанта.
В батальон я попал без соответствующей учебки, зато увлекался электроникой в школе и неплохо разбирался в технике. Был достаточно знаком с теорией распространения радиоволн, понимал функционал устроения трактов приёма, передачи, усиления, согласования цепи управления и коммутации. Что за что отвечает и что происходит в блоках станции, когда вращаешь на панели управления верньеры или включаешь тумблера. Короче, эти знания позволяли мне быстро осваивать любую технику связи на уровне пользователя. В остальном я был обычным, наивным и честным, точно знаю, ответственным и дружелюбным молодым человеком, далёким от всяких интриг, зависти и прочей мерзости, с которой пришлось несколько раз сталкиваться во время службы.
Итак, в этот раз, заступив на первый пост ночью, находясь на третьей смене охранения, не выдерживаю, приседаю на постамент в обнимку с автоматом и засыпаю. Начкаром был пожилой старший прапорщик из бригады, который всегда спал на топчане в своей каморке, когда меня выводили на пост. Дремлю привычно чутко, и слышу, как открывается входная дверь штаба. К моменту появления начкара в длинном коридоре успеваю вскочить на ноги и стою на положенном месте. Понимая, что мои трепыхания были хорошо слышны, тем более, прежде чем заходить в здание штаба, начкар наверняка посмотрел в окно.
Так и оказалось. Начальник караула вышел в коридор, с назиданием смотрит в мою сторону. Я торчу на посту, как штык на автомате! Прапор не стал подходить, кричать и казнить, и вообще ничего не сказал, только ухмыльнулся, покачал головой, развернулся и ушёл. Жизнь пролетела перед моими глазами, но теперь уже ничего не исправить. О нарушении будет доложено командованию батальона, и моя армейская карьера полетит коту под хвост.
Всё обошлось, прапорщик поговорил со мной наедине, я сказал, что оправдание у меня одно. Что сильно устал на учениях, заступил в караул прямо с колёс, не отдохнувши. И вообще, такая оказия со мной произошла в первый раз, готов стойко понести всю тяжесть наказания.
Прапорщик оказался человеком понятливым, меня пожалел, как сейчас понимаю, командованию батальона докладывать не стал. Свои первые лычки младшего сержанта уже скоро я пришпиливал на погоны, оставляя позади самые тяжёлые полгода армейской службы.
Спиртовой угар и присяга на верность
Из воспоминаний Игоря Кислицина
История произошла летом 1984 года. Первый ПУС 2069 батальона связи вернулся на место дислокации с очередных учений. Технику загнали в боксы, но малая её часть, в том числе и моя аппаратная, была запаркована прямо на территории батальона рядом со спортгородком.
На следующий день должно состояться торжественное собрание части и присяга для солдат весеннего призыва. Курс молодого бойца проходили они на Золотом Ключике под руководством двух сержантов из взвода КШМ. В батальон вернулись днём, командиры зачитали нам задачи и поспешили по домам к своим жёнам. Из офицеров на весь батальон остался один дежурный по части.
День пятничный, сходили в столовку на обед, после чего я с водителем и помощниками отмыли нашу станцию. Дело сделано, чувствовалось скорое наступление скуки. У меня, как человека с незапятнанной репутацией, на станции в канистре хранилась часть спиртового запаса роты. Спиртом я обслуживал аппаратуру, а иногда заимствовал малую долю лекарства для внутреннего употребления.
Время к ужину, сливаю фляжку спирта, прихватываю с собой в столовую. Не особо таясь, но и явно не афишируя, начинаем дербанить её прямо за столом. Я был дедушкой, угощал дембелей, черпаков, но более прочих наугощались тогда трое погодков – я, Вишневский и Смирнов. Набуздырялись достаточно крепко. Слово за слово, Вишневский повёл нас знакомиться с некой пущеницей, имевшей ребёнка лет пяти, жившей прямо за забором части недалеко от штаба корпуса. Такая полненькая хохотушечка, с которой мы допивали сладкие остатки спирта из фляжки.
Пока проходил ужин, и троица связистов отрывалась в самоходе, с учений вернулся Второй ПУС. Хохочем мы так с хохотушкой, слышим стук в дверь. Сослуживцами из батальона был отправлен посыльный, чтобы сообщить нам, что на вечерней поверке присутствовать надлежит обязательно, либо наше отсутствие будет предано каре.
Это были мои последние явственные вспоминания. Что происходило дальше, помню эпизодами или по рассказам сослуживцев. Знаю, в расположение полезли через забор у санчасти, петляли до казармы буквой «зю», поддерживая друг друга, чтобы не упасть на подходах к расположению.
Прибежали, оказалось, что даже раньше. Пришлось ещё ждать команды на построение. Сослуживцы вовремя пихнули нас в задний ряд и подпёрли со сторон, чтобы не падали. Поверка прошла успешно, нас быстренько провели мимо помещения дежурного по части до своего кубрика, где разложили по кроватям. Так как дело было летом, нас уважительно накрыли мокрыми простынями.
Просыпаюсь ночью, простынка сухая, нестерпимо жарко и сушняк во рту. Помню, в той же простыне шарохался в умывальник. Утром пробуждаюсь от того, что на ухо мне что-то орёт старшина второго узла прапорщик Аганин. Он руководил утренней уборкой территорий и неожиданно обнаружил меня спящим в кабине своей станции. Выполз я из машины в трусах и майке, но обёрнутый простынёй. Вокруг суетятся солдатики, срываюсь в умывальник, где основательно умываюсь и жадно хлебаю водичку.
Вода удачно пала на вчерашнюю дозу спирта, мне снова захорошело, и я поспешаю в расположение, где меня с облегчением встречают сослуживцы, гадающие, куда же я мог запропаститься. На табурете из моей одежды штаны, рубаха, панама и носки. Ремень и ботинки отсутствовали. Парни подсуетились, принесли из каптёрки парадные ботинки, но ремня не нашлось. Снимать ремень с кого-то – не вариант. У одного дембелька был «ремень на дембель», но он в станции, которая стоит в боксе. Ситуация патовая. Гонец к соседям-комендачам вернулся со словами, где-то в каптёрке лежал – поищут. Кто-то вспоминает, что вечером на поверке я стоял в хэбэшке уже без ремня.
Выхожу из казармы, бросаю взгляд на свою машину – ботинки надеты на держатели зеркал, но ремня нигде не видно. Обшарил кабину, обогнул машину вокруг – ремня нет. Сходили на завтрак, где мой друган Саня Зубков, который прибыл прошлым вечером из караула на ключике, рассказал, что вечером перед поверкой, увидев меня пьяным, обиделся, что напился без него. Я пожалел его и отдал свой одеколон из станции. Правда, пить одеколон он не смог. Я этот эпизод вообще не помнил, зато понял, что искать ремень надо внутри станции.
В общем, ремень висел на крючке для одежды внутри КУНГа. В вопросе с экипировкой всё встало на свои места. Спустя некоторое время состоялось утреннее построение, в том числе сообщили, сегодня намечается присяга молодых, дали команду разойтись. И тут вводная от начштаба майора Арефьева: «Кислицин, Смирнов, Вишневский, всем за мной!» Арефьев, не оборачиваясь, но неспешно направился почему-то в штаб. Обречённо переглядываясь, мы двинулись за ним. Ну, думаю, видимо накуролесили вчера где-то ещё, и кто-то уже успел об этом нашептать.
Подходим к штабу, Арефьев оборачивается, поднимает руку с указующим перстом и произносит: «Вишневский – несёшь знамя, остальные в сопровождении!» Итак, стояли мы со знаменем на присяге, пребывая в большом облегчении. Меня только всё время мучила жажда...
Далее было торжественное собрание. Замполит вещал про советские атомные подлодки, которые всплыли рядом со штатами с запредельной глубины, где их не могла обнаружить никакая американская разведка. Этим Союз продемонстрировал штатам, что в ядерной схватке его не победить. Предложил задать вопросы. Заметив в графинчике воду, вызываюсь на трибуну. В первую очередь, разбавив дикий сушняк целым стаканом воды, снова завеселел, язык развязался, и в конце торжественного собрания я толкнул речь с предложениями о повышении боеготовности части... Путём более тесного взаимодействия между аппаратными и оснащении радиовзвода Первого полевого узла дизель-электрическим генератором в виде прицепа, чтобы не тратить ресурс штатных генераторов.
Мне зааплодировали, командованию моё предложение понравилось, и о нём забыли уже до конца собрания…
Солдат, любитель мать-природы
Из воспоминаний Игоря Кислицина
Служил в воинской части солдат под фамилией Скакун. Родом из глубокой белорусской деревни, как все сельские жители, он с детства был приученный к тяжёлому труду. По его рассказам, пастушил с малых лет, собирал грибы и ягоды, отлично ориентировался в лесу, ни разу не терялся даже мальцом. Умел ловить птиц и охотиться ружбайкой, силками или капканами. В общем, чисто деревенский смекалистый и ловкий паренёк, которого забрось одного на необитаемый остров, он и там не пропадёт.
Характер Скакун имел добродушный, неспесивый. Ему было легче сделать самому, чем кого-то просить и заставлять. Был он на год, полгода ли старше меня по призыву. Не ведаю причины его перевода из ПУСа на передающий центр, общался с ним более всего на Ключике, прибывая туда в составе так называемого второго караула, выставляемого батальоном для охраны техники НЗ. К этому моменту я уже выходил разводящим. Свободного времени между пересменками хватало не только на отдых, а потому периодически покидал караулку и направлялся к нему «в гости». Ходьбы-то двадцать метров через за угол...
Рабочее помещение передающего центра было достаточно большим, в нём стояли, если правильно помню, пара передатчиков средней, один большой мощности. Такая солидная махина была. Включалась аппаратура и настраивалась обслуживающим персоналом из двух связистов срочной службы, находящихся на передающем на вечной вахте. Передача информации осуществлялась с УС «Автоклуб» по кабелю или с помощью радиорелейной станции с использованием аппаратуры уплотнения связи.
Запасной передатчик Р-140 стоял у нас в части за каптёрками (первые полгода я иногда на нём дежурил).
Скакун дружил, иначе не обрисовать, со всею флорой и фауной предгорий Копетдага, с удовольствием показывал сослуживцам какого-нибудь очередного собственноручно пойманного гада, очень радовался реакции друзей. Прямо как всем известный Николай Дроздов из телепередачи «В мире животных». Самым удачным трофеем нашего любителя природы был огромный серый варан, поговаривали, пойманный совместно с партизанами и на ночь привязываемый к столбу ограждения антенного поля. День он водил его на поводке, а по большей части волочил за собой как собачонку, уговаривал нести службу смиренно и пасть разевать по команде. Варан оказался строптивым, участь пристолбового обитания быстренько просёк, и второй же ночью, сам или помог некто сердобольный, высвободился с привязи и скрылся в ухабах пустыни. Но молве был важен сам факт поимки пустынного гиганта.
Партизаны были из местных, соблазняли Скакуна пойти в горы за дикобразами, которые водятся там недалече. Эти крупные грызуны покрыты острыми шипами или иглами, защищающими от хищников, хотя дурного человека иглы не отпугивают. Браконьеры выслеживают грызунов по следам, похожим на оттиски ноги маленького ребёнка, ловят силками, мясо пускают на продажу, шкурки и иглы на сувениры. Партизаны не раз ходили за дикобразами сами, знают все их тайные тропы и места обитания, единственное условие, что идти надо было ночью.
Скакун и загорелся было приключением, готов был на оставление места службы ради интереса, а не диковинного дикобразьего мяса, но не сложилось. На учения прибыл батальон, а свой боевой пост в обстановке, приближенной к боевой, под сиюминутные хотелки без радиооператора не оставишь. Да ещё и командование расквартировалось в «генеральских покоях», что за стеной в соседнем помещении – вся служба обычно незаметных связистов на виду…
Своим глазом видел в руках Скакуна огромную чёрную короткопалую фалангу – паук ночной и диво достаточно редкое. Как человек любящий природу, хоть родную, хоть далёкую туркестанскую, солдат не имел потворных желаний делать пепельницы из черепах, эпоксидных брелоков и сувениров из насекомых, потому живность не бил. Охота – то одно, говорил он, там всё на питание и про запас, а бесцельно убивать животных рука не поднимается. Поймает вертихвостку, змейку или устрашающего паучища, поиграется бережно, налюбуется для общего познавания, попугает сослуживцев и отпустит безо всяких.
Скакун интуитивно разбирался в травах, собирал разные соцветия по весне, сушил и потом заваривал вместе с чаем или как-то по-отдельности. Взварами угощал сослуживцев. Мне нравился насыщенный вкус отвара чабреца.
Видел я это растение только в засушенном виде, а следующей весной, когда Скакун уже дембельнулся, будучи на очередных учениях, нашёл я и нарвал с виду очень похожих растений. Засушил на крыше аппаратной, собрал в кулёк и уже по возвращению в часть решил порадовать сослуживцев бодрящим напитком. Надо ли говорить, что заварка оказалась не чабрецом, а непонятно чем, и на вкус источала горечь? В тот раз я сознал, что следопыт из меня никудышный, и выживальщик в экстремальных условиях далеко не самый лучший, и вернее, что никакой. Хорошо, хоть не продристались от незнакомых трав…
