Read the book: «Две королевы»
Рассказ написан по мотивам романа Юрия Верхолина «Fashion — триллер о мести».
Часть I. Приговор
Судья читала ровно и быстро, как читают списки, в которых уже никто не ждёт знакомой фамилии. Алла стояла у деревянного барьера и чувствовала ладонями его гладкость: тысячи рук прошли по этому дереву до неё и отполировали его до тусклого, усталого блеска. Она смотрела на барьер, потому что больше смотреть было некуда. На судью не получалось, а в зал она не оборачивалась с самого утра.
Слова доходили с запозданием, будто звук шёл по длинному коридору. «Признать виновной… назначить наказание…» Слух работал странно, с холодной выборочностью: он вылавливал «статью», «часть», «срок» и складывал их в мозаику без смысла. На левом манжете её блузки торчала нитка. Алла заметила её ещё утром, в тесной комнате с зарешечённым окном, и тогда подумала, что надо бы откусить, да нечем. Теперь пальцы сами тянулись к этой нитке, и она не позволила им, сжала барьер крепче.
Судья сделала паузу, перевернула лист, и мозаика сложилась.
— …к шести годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.
Шесть. Она готовилась к этому числу, как готовятся к холоду, надевая всё тёплое заранее, и всё равно оказалась раздетой. Не то чтобы стало страшно: страх был бы живым, горячим, а это было другое. Кончики пальцев онемели. Колени сделались чужими, словно их одолжили на время и вот-вот потребуют назад. В ушах поднялся тонкий ровный звон, под которым голос судьи продолжал что-то читать про порядок обжалования, про десять суток.
В зале кто-то кашлянул. Мужа там не было, и пустое место на скамье для близких Алла старалась не видеть, как не смотрят на свежий шрам. Не было его и в той жизни, которая ещё вчера называлась домом. Квартира, где пахло её утюгом и распаренным сукном, где в углу у окна стоял её стол с раскроенными, так и не сшитыми чужими платьями, закрылась за ней навсегда, как закрывается крышка швейной машинки: мягко, без стука.
И тогда, сквозь звон, пришли мальчики.
Максим, который по утрам вечно не мог найти второй носок и злился на весь свет, пока она не доставала его из-под кровати. Михаил, который засыпал, только если в коридоре оставляли свет, и делал вид, что вовсе не боится темноты. Они ждали сейчас где-то за этими стенами, на жёстких стульях, рядом с чужой женщиной из опеки. Они ещё не знали числа. А она знала.
Шесть лет. Алла попробовала представить их, и воображение отказалось: оно рисовало только сегодняшних, с их макушками и вихрами. Но за шесть лет мальчики вырастут из каждой одёжки, которую она когда-либо им шила, их голоса изменятся, у них появятся тайны, которые они не принесут ей, потому что некому будет принести. Всё это произойдёт без неё, как бывает с домом, оставленным без хозяйки: непонятно когда, исподволь, и уже не вернуть.
Конвойный тронул её за локоть, осторожно, почти вежливо. Алла вдруг ясно поняла, что слышит собственное дыхание, что оно сбилось и стало поверхностным, как у человека, который плывёт против течения и уже не уверен в береге. Она кивнула, хотя её ни о чём не спрашивали. Барьер выпустил её ладони, и на дереве остались две бледные влажные тени.
Им разрешили проститься. Это слово — «разрешили» — застряло в Алле, как заноза: оказывается, и такие вещи теперь нужно было разрешать.
Комната была маленькой, с казённым столом и стульями, привинченными к полу, и пахла мокрыми пальто. Мальчиков привела женщина из опеки: тихая, в сером платке, с лицом человека, которому приходится делать это слишком часто. Она остановилась у двери и стала смотреть в стену, и за эту деликатность Алла была ей благодарна, как бывают благодарны за чужую варежку в мороз.
Максим вошёл первым и сразу замер, упрямо сжав губы, пытаясь быть старше своих лет. Он продержался ровно три шага. Потом лицо его сломалось, он бросился вперёд и ткнулся ей в плечо, и тело его, угловатое, горячее, затряслось беззвучно, по-мужски, без всхлипов. Михаил подбежал следом и вцепился в подол, в самую ткань, будто собирался держать её этим подолом, как якорем, и плакал громко, взахлёб, по-детски, не стесняясь никого.
Алла опустилась на колени прямо на линолеум и обхватила обоих. Она гладила их по спинам, по затылкам, по мокрым щекам, не зная, куда девать руки, которым вдруг стало невыносимо мало места. От Максима пахло мылом и школьным коридором, от Михаила молоком и вчерашним сном. Она запоминала этот запах всем, что у неё было: кожей, горлом, грудной клеткой. Запоминала, как запоминают выкройку, которую нельзя будет потерять.
— Мама, а ты надолго? — спросил Михаил, икая. — Ты ведь не насовсем?
Максим дёрнулся, будто хотел одёрнуть брата, но промолчал: он тоже ждал ответа.
Алла взяла лицо Михаила в ладони. Одна пуговица на его курточке болталась на последней нитке. Она нашла её пальцами, и, пока говорила, сама не замечая, обмотала нитку вокруг ножки пуговицы, и пришила бы, будь у неё иголка, пришила бы всё, что только можно было пришить.
— Я вернусь, — сказала она. — Обязательно вернусь. Ждите.
Это прозвучало почти спокойно, и она сама удивилась тому, откуда в ней взялась эта ровность. Она повторила ещё раз, глядя уже на обоих: «Ждите», — и увидела, что Максим кивнул, неловко, по-взрослому, а Михаил уткнулся в неё снова, как слепой щенок.
Потом женщина в сером платке негромко откашлялась. Время вышло. Мальчиков пришлось разнимать с ней, и это было самым тяжёлым, тяжелее приговора: ощущать, как их пальцы, один за другим, отпускают её ткань. Дети уходили по коридору, и Михаил оборачивался на каждом шагу, а Максим не оборачивался совсем, только плечи у него стали очень прямыми. Дверь закрылась. Интернат, о котором говорили ещё утром, теперь был не словом, а адресом, куда они шли, держась за чужую руку.
Алла осталась стоять, всё ещё чувствуя на ладонях их тепло, которое уходило быстрее, чем она могла его удержать. В комнате было тихо. Скрипнул стул, звякнули чьи-то ключи в коридоре. И вот тогда, в этой маленькой, пахнущей мокрыми пальто тишине, она впервые по-настоящему ощутила одиночество. Не как отсутствие людей вокруг, а как отсутствие того единственного, ради чего у рук ещё была работа.