Read the book: «Отведи всему начало»

Памяти Виктора Губина

Часть первая
«СВИДРИГАЙЛОВ»

Отыщи всему начало, и ты многое поймешь.

К. Прутков

1. ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА

– Витька, привет! С выздоровлением!

Виктор, разглядывавший расписание уроков, от неожиданности вздрогнул. Он не заметил, как они подошли и остановились рядом – Светка Белова и Алька Кабирова.

– Бледненький какой! Слабенький! Губенками шевелит…

– Здравствуйте, девушки! – подчеркнуто вежливо поздоровался с одноклассницами Виктор, почему-то испугавшись, не догадаются ли девушки про его интерес к расписанию уроков отнюдь не родного 10 «В», а параллельного 10 «А», и торопливо включил чувство юмора: – Это у меня осложнение после болезни. Нервный тик.

– Возьми направление к невропатологу, – посоветовала Алька.

– А может, сразу к психиатру?

Светка, вспомнив, наверное, что она блондинка, кокетливо поправила белокурые локоны и рискнула над Тороповым приколоться:

– Без невропатолога еще туда-сюда, а к психиатру – возьми обязательно. И вообще я думала, ты давно у психиатра не на учете.

В натуре блондинка: полгода проучилась с ним в одном классе, а все еще не поняла, что нельзя вот просто так прикалываться над Тороповым!

– Увы, – с легкостью согласился Виктор. – Вынужден признать, я действительно бываю не совсем адекватен, когда ты так близко рядом. Не могла бы ты отойди от меня метра на полтора, а лучше на два?

– С чего бы? – удивилась Белова.

– Понимаешь, Светка, кажется, у меня гормональный взрыв…

Светка, услышав про «гормональный взрыв», отпрыгнула в сторону – не на два метра, естественно, и не на полтора, но на метр точно.

– Ничем помочь не могу, извини!

– Тебе повезло: день сегодня для твоих гормонов подходящий, – улыбнулась Алия.

– Да ну?! – удивился Виктор. – Или я чего не догоняю? Просветите отсталого одноклассника, а то стою и тупо думаю, чем сегодня от прочих дней отличается?

Алька указала Виктору на плакат, который он почему-то сразу не заметил: «14 Февраля, в день Святого Валентина, поздравляем всех влюбленных».

– То-то, я смотрю, цирк в школе. И ведь что характерно, нам-то Святой Валентин с какого боку? Типа мы католики? – Виктор театрально всплеснул руками. – Блин, как быстро меняется мир! Стоит человеку проболеть пару недель и заявиться преисполненным жаждой знаний в стены любимой школы, а в школе черт-те что творится. Клоуны какие-то ряженые бегают…

– Посланники Амура. Каждый может через них передать валентинку тому, кто ему нравится, – пояснила Алия, а Светка ехидно добавила:

– Для тех, у кого гормоны, самое то!

Виктор ахнул, развернулся и уставился на Светку.

– Чего глаза выпучил? – спросила та, как всегда не подумав о последствиях.

За что очередной раз и поплатилась:

– Про «самое то» – это предложение? Вообще-то ты не в моем вкусе, но я подумаю…

Алия прыснула.

– Нахал! – возмутилась Светка. – Да я с тобой!..

Виктор тут же сделал виноватый вид:

– Не продолжай! Понял. Осознал. Больше не буду.

В школе праздничное настроение реально чувствовалось. Девчонки, даже пигалицы из младших классов, ходили нарядные, сосредоточенно серьезные. У парней, как обычно, эмоции проявлялись в толчках, беготне, резких движениях. Адресные номерки у ряженых почтарей брали все, и почти каждый держал ворох валентинок в руках.

Виктор от номерка отказался категорически. А почему – объяснил только давнему другу и нынешнему соседу по парте Сашке Карпинскому в кабинете литературы после того, как они от души отвалтузили друг друга в честь тороповского выздоровления:

– Смысла не вижу. Письма, которое хотел бы, мне не получить, а другие… хм!

– А ты сам ей напиши!

– Легко сказать, – вздохнул Виктор и замолчал, делая вид, что занят приготовлением к уроку.

Прогремел звонок.

– Готовился? – спросил Сашка.

– Не очень, чтобы очень. Но у меня отмазка: я болел.

– А на Митрича отмазки не действуют!

– Как-нибудь перебьемся.

– Только бы меня, ешкин кот, не спросил: что-то мне Достоевский в лом…

– Теперь обязательно спросит.

– Не каркай, ворона!

Виктор, изображая сочувствие, горестно вздохнул.

– Причем здесь я? От тебя такие флюиды ужаса и неуверенности в себе исходят – за километр видно.

Вошел слегка растрепанный и весьма энергичный Максим Дмитриевич Чимбарцев – учитель литературы, личность для школы колоритная. Даже слишком: его язвительные замечания и шутки, на которые он был великий мастер, били по самолюбию нерадивых учеников весьма болезненно.

– Приветствую, красавцы и красавицы, садитесь! Итак, поговорим о двойниках Раскольникова, – Митрич зловеще помолчал, выбирая жертву, продолжил: – Для начала послушаем нашу умную Машу. Потом кого-нибудь из тех, кто попроще… – и с выражением заранее ожидаемого разочарования уставился на Николаеву.

Маша, вспыхнув, вскочила…

На Чимбарцева не обижались. И не потому, что обижаться на таких – грех. Назвав Машу умной, он отнюдь не издевался: «Кому многое дано – с того и спросится». Издевался он над теми, кто попроще.

– В рамках метода фантастического реализма, в произведениях Федора Михайловича Достоевского огромную роль играют второстепенные персонажи, в характере которых отражаются отдельные черты, присущие главным героям. Их можно условно назвать двойниками, потому что благодаря им точнее раскрывается идея романа. Двойников мы видим и в окружении Родиона Раскольникова, и в окружении Сони Мармеладовой… – затараторила умная Маша, заглядывая в рабочую тетрадку.

Виктор усмехнулся. Предположить, что Николаева когда-нибудь окажется не готовой к уроку, можно с такой же степенью вероятности, как снежную метель в африканской пустыне Калахари. Поэтому он слегка расслабился и, как выяснилось, напрасно. Митрич по поводу Николаевой, похоже, был того же мнения:

– Достаточно! Почетное право назвать «двойников» поименно предоставляется… Александру Карпинскому.

Сашка встал, возложил длань на плечо Виктора: «Прощай, друг, не поминай лихом!» – и обвел тоскливым взглядом стены.

– Ну, к двойникам Раскольникова относится… этот… как его… – он наморщил лоб, демонстрируя временное помрачение памяти.

– Который? – ласково спросил Митрич.

– Ну этот… Разумкин?

– Разумихин, чучело! – подсказал шепотом Виктор.

– Ага, – подхватил Сашка. – Извините, я оговорился… Разумихин.

– Кто еще? – продолжал вопрошать настырный Митрич.

С подачи Виктора Сашка назвал Лужина и Свидригайлова.

– И какую же роль играют Лужин и Свидригайлов в сюжете романа?

Сашка молчал.

– Все-таки как-нибудь охарактеризуйте их, юноша. Хоть одним словом.

Сашка встрепенулся:

– Одним словом могу! – терять Сашке было нечего, и он довольно похоже спародировал небезызвестного политического деятеля: – Все они подонки, однозначно!

– Садитесь, Шурик, – Митрич вздохнул, скорбя от бестолковости подрастающего поколения. – Выдвинутый предыдущим оратором тезис развить попытается… Торопов Виктор.

Теперь уже Сашка сочувственно пожал Виктору руку.

Виктор встал.

– Повторите, пожалуйста, вопрос, Максим Дмитриевич.

Митрич величественно откинулся на спинку стула.

– Соблаговоляю повторить! Извольте, сударь, на примере одного из поименованных Александром Карпинским подонков, исключая Разумихина, естественно, – объяснить, как они помогают нам, читателям, правильно понять и оценить характер Раскольникова и сущность его теории.

– Извините, но я первый день после болезни и…

– Поздравляю с выздоровлением! Юноша, вы молчали так сосредоточенно, что нам показалось, будто вы способны изречь нечто умное, – Митрич посмотрел в журнал. – А между тем у вас были целых две недели на ознакомление с шедевром Федора Михайловича в наиблагоприятнейшей обстановке – авторитетными людьми (в том числе и мной) неоднократно проверено: лучше всего художественный текст усваивается в горизонтальном положении. И оценку я поставлю соответствующую глубине ваших знаний. И не обязательно «два», о чем некоторые подумали. Я готов дать вам шанс, юноша, изменить мое нелестное мнение о ваших умственных способностях. Если ответите на один единственный вопрос. Скажите, что вам показалось наиболее удивительным и непонятным в этих героях, чем они, может быть, вас поразили?

Виктор задумался.

– Вот Свидригайлов, например. Я не считаю его подлецом. Как можно называть подонком того, кто совершил больше добрых дел в романе, чем все прочие вместе взятые?

Про добрые дела Свидригайлова Виктор прочитал в одной умной книжке – а читать он любил, еще в начальных классах сообразив, что любовью к чтению при прочих равных достоинствах (и даже отсутствии таковых) способен заслужить особое уважение сверстников, – но мнение свое озвучил как внезапно снизошедшее на него озарение.

Митрич заулыбался и стал похож на кота Матроскина, рассуждающего о том, что две коровы лучше, чем одна.

– Браво, Торопов! Классная тема для доклада: «Свидригайлов – русский человек в его развитии». Вот и займитесь. К следующему уроку, аюшки?

– Постараюсь, Максим Дмитриевич.

– А уж постарайся, голубчик! – Митрич посмотрел на Виктора поверх очков и многозначительно постучал указательным пальцем по классному журналу.

– …Итак, красавцы и красавицы, «двойники» в романе – важнейшее доказательство тому, что теория, оправдывающая преступление, преступна. Жить и процветать по ней могут лишь законченные и прожженные подлецы, вроде Лужина – кстати, обратите внимание на говорящую фамилию вышеназванного господина. Потому что даже Свидригайлов, не будучи законченным подлецом – о чем весьма справедливо изволил заметить мсье Торопов, – не выдержал и покончил с собой…

Взгляд Виктора устремился в окно, на памятник Красноармейцу с поднятой в руках шашкой, на покрытую снегом гладь пруда, сопки на горизонте. До конца урока оставалось меньше пятнадцати минут. Еще немного – и он увидит ее.

С первого сентября, когда в актовом зале на торжественной школьной линейке их взгляды случайно пересеклись, мимолетные встречи с Галей для Виктора превратились в смысл существования. Вернее, он убеждал себя, что ему, кроме этих встреч, больше ничего и не надо. Видеть её хотя бы мельком, хотя бы раз, но каждый день – и уже можно жить. О прочем он старался не думать. Прочего просто не могло быть.

В тетради его рука непроизвольно выводила четыре буквы ее имени, и он сразу заштриховывал их, пряча даже от Сашки, которому полтора месяца назад на новогоднем школьном балу отрылся, как на исповеди.

 
Моя любовь проходит мимо,
Как стороной проходит дождь;
Она тебя не опалила —
Что не горит, не подожжешь…
 

С удивлением посмотрев на написанное – он все еще не переставал удивляться недавно открытому в себе умению оформлять мимолетные мысли рифмованными строчками, редко признавая их чем-то похожими на настоящие стихи, Виктор косым крестом зачеркнул написанное и с досадой захлопнул тетрадь.

Митрич продиктовал домашнее задание уже после звонка, но задержке Виктор обрадовался. Так легче удавалось выйти из класса последним. Он словно невзначай уронил дневник, долго и тщательно укладывал в рюкзак учебник, тетрадь, потрепанный библиотечный томик Достоевского…

И дождался: в кабинет по одному потянулись «ашники».

В дверях Виктор церемонно поручкался с Костей Илониным, давнишним своим знакомым еще по младшей группе детского сада:

– Буэнос диас, амиго Константэн!

Костя притянул его за лацкан пиджака и оттащил на шаг в сторону:

– Слушай, Виталька с тобой хотел поговорить! Он тему придумал, послушай, – Костя напел: – Та-да-ти-та та-та та-да-ти-та-та… Та-да-ти та та-та та-та-та… Классная песня может получиться!

Они стояли не в дверях, но все равно мешали входившим в кабинет «ашникам», и, разговаривая с амиго Константэном, Виктор видел Галю, о чем-то расспрашивавшую ряженого пятиклассника, который принес ей наверняка не первую уже валентинку.

– Мелодия интересная. Послушай, если влет, может, так:

 
По асфальту стучало и капало,
По витринам и крышам мело…
 

– Круто! – оценил начало будущего шлягера Костя. – Ты, короче, на следующую репетицию подваливай. И желательно с готовым текстом, если сможешь. О'ка?

– Йес, сэр! – Виктор шутливо прикрыл правый глаз двумя сложенными вместе пальцами.

Они разошлись, и Виктор чуть не столкнулся с Галиной и поспешно – слишком поспешно – отвел глаза.

В рекреации он догнал «гонца Амура»:

– Эй, пацан, гоу ту до мэнэ!

Пацан остановился.

– Слушай, почта, ты девчонке записку передавал. У кабинета литературы только что. От кого?

Пятиклассник геройски надулся, как партизан на допросе в гестапо.

– Не скажу! Не имею права! Нас обязали хранить тайну переписки!

– Обязали, говоришь? Молодец, пацан! У тебя чистые валентинки есть? Да и номерок за одним давай.

Примостившись на подоконнике, он начертал прыгающими буквами: «Я счастлив тем, что есть на свете ты».

Подумал – и витиеватым росчерком подписался: «Свидригайлов, Аркадий Иванович».

Перегнув записку пополам, торжественно вручил «почтальону».

– Отдашь девчонке, про которую я тебя спрашивал. Запомнил ее? Смотри, не перепутай. Не сейчас, а на следующей перемене. Да, и вот еще… Если она спросит, от кого, молчи. Сам говорил: фирма тайну гарантирует. Все, свободен!

На истории Сашка спросил:

– Ты в конкурсе «Сударь и сударыня» участвуешь?

Виктор вспомнил, как «сударем» обзывался на него Митрич, и удивился:

– А это что за на?

– Мероприятие к 23 Февраля. Нужно подготовить сцену объяснения в любви из литературного произведения. Победители объявляются королем и королевой бала. Короче, мне Танька Кольченко предложила с нею выступать, и у нас проблема, какую сценку выбрать. Не подскажешь?

Виктор усмехнулся:

– Инсценируйте «Отелло».

– ?!

– А что? Ты – вымазанный сапожным кремом, в белой простыне, она – в пеньюаре, на кровати. Ты подходишь, говоришь: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» – и начинаешь ее душить, а Танька красиво бьется в конвульсиях, эротично взмахивая ногами…

Сашка обиделся:

– Я серьезно спрашиваю!

– Ах, значит, ты серьезно?! Ладно, не нравится «Отелло», инсценируйте признание Базарова Анне Сергеевне Одинцовой. Митрич будет в экстазе.

– А вот это классно! Балшойе сепсибоу, дарагой таварисч! – одобрил его выбор Сашка и призадумался, прокручивая в уме, каким из него получится Базаров.

Задумался о своем и Виктор.

Он и не предполагал, что когда-нибудь решится на объяснение с Галей, и испытывал неожиданное облегчение, выплеснувшись наболевшим на валентинке, как брадобрей в тростниковых зарослях из сказки про царя с ослиными ушами.

Вторая точка пересечения в расписании уроков 10-го «А» и 10-го «В» у кабинета математики не принесла ничего, кроме возможности увидеть Галю еще раз. Виктор не надеялся на ответ, наоборот, боялся его, но все равно испытал разочарование.

Перед шестым уроком ему передали единственную за день валентинку: «Мальчик! Почему ты всегда такой одинокий и печальный?» – и обратный адрес внизу, он же подпись: «№ 118-28-049-25». Прочитав и сходу уловив интонационный отсыл столь вычурного своей сложностью номера к «Евгению Онегину», Виктор записку порвал, а клочки высыпал в мусорную корзину в рекреации третьего этажа.

2. «А ПОДАТЬ СЮДА СВИДРИГАЙЛОВА!»

Зато следующий день запомнился ему на всю оставшуюся жизнь.

Уже в вестибюле школы он увидел Галю. Она стояла в дверях у вахты и у каждого старшеклассника напористо и бесцеремонно спрашивала:

– «Свидригайлов» – это ты?

Виктор умудрился прошмыгнуть мимо незамеченным, но он слышал вопрос и его ноги стали ватными.

Два урока он мучился. Схлопотал «пару» по геометрии, от физички нарвался на реплику о том, что неплохо бы некоторым, задумчивым и мечтательным, перестать грезить наяву, витать в облаках, а вернуться в реальный мир, существующий благодаря физическим законам, данным нам в ощущениях и объясняемым как соответствующими параграфами учебника, так и сию минуту словами учителя. Даже незлопамятного и на самом деле не очень обидчивого Карпинского заставил надуться своим нежеланием оценить и прокомментировать Сашкины прожекты по поводу предстоящего празднования Дня Защитника Отечества.

На третьей перемене не выдержал и у кабинета биологии остановил одного из «ашников»:

– Калинину позови!

Галя вышла, удивленно приподняла брови и покрутила головой налево и направо: нет ли за спиной Виктора еще кого.

– «Свидригайлов» – это я!

Она долго рассматривала его, отчего Виктор превратился в камень, а потом растекся каплей, как робот из второго «Терминатора».

– Ладно, – почему-то со вздохом сказала Галя и изобразила нечто вроде книксена. – Разрешите представиться: Раскольникова, Авдотья Романовна!

Виктор попытался по-гусарски щелкнуть каблуками, что у него почти получилось, и пролепетал:

– Оч-приятно!

– В общем, так… Твое идиотское послание я получила, и у меня возникла идея. Про конкурс «Сударь и сударыня» слышал? Ты – Свидригайлов, я – Дуня в сцене их последнего объяснения. Надеюсь, у тебя нет оснований для отказа?

– Я не смог бы тебе отказать и в большем.

Галя размазала его взглядом.

– Мне сказать или сам догадаешься? Короче, репетировать начнем сегодня же. У меня. Адрес знаешь?

Виктор кивнул, а она почему-то не удивилась его подозрительной осведомленности.

– Приходи часам к пяти. И книжку с собой захвати!

– Обязательно, – он сумел улыбнуться. – А шампанское, шоколад, фрукты?

– Пренепременно-с! И, главное, ананас не забудь. До скорой встречи, Аркадий Иванович!

Дома от избытка чувств он не находил себе места, являя собой иллюстрацию к известной поговорке «Дурная голова ногам покоя не дает». Голова от неслабого завихрения самых противоречивых мыслей реально гудела. Но даже в запредельно смелых мечтах Виктор не мог поверить в то, во что верить ему очень хотелось. В то, что Галя предложила ему участие в конкурсе не просто так и что совместные репетиции изменят к лучшему ее отношение к нему.

Однако и самого страшного не случилось. Что он герой не ее романа, Галя дала понять сразу, но к этому пока еще он мог относиться спокойно. Чему быть, того не миновать, но это будет не сегодня.

Потом Виктор взялся за «Преступление и наказание». Читал с неожиданным интересом и внезапным волнением, что с ним редко бывало при чтении произведений из школьной программы.

Через полтора часа, отложив книгу, Виктор замер, вытянулся на диване в полный рост, устремив глаза в потолок: «Интересно, а убивал Свидригайлов Марфу Петровну или нет?»

И его внезапно обожгло: «А ведь убил! Не зарезал, не застрелил, не задушил – убил, может, резким словом, упреком. Тем, что, узнав про сплетни о Дуне, на Марфу Петровну в сердцах кулаком замахнулся…»

Во двор Галиного дома он вошел, сутулясь от страха быть увиденным – неважно кем. Осенью, когда быстро темнело и улица Майданова погружалась в непроглядную черноту (из 12-ти расположенных по длине улицы фонарей в лучшем случае горели два-три), Виктор часами стоял напротив Галиных окон, но лишь дважды осмеливался торопливо, опустив накрытую капюшоном голову, пройти через двор мимо ее подъезда. В тот самый, в который, стиснув зубы и сжав кулаки до побеления, вошел сейчас. Медленно поднялся, не отрывая руки от перил, которых наверняка касалась ее рука, на площадку четвертого этажа, замер перед дверью с заветным номером.

(Галин адрес он узнал нечаянно, не осмеливаясь спросить его ни напрямую, ни намеком у общих знакомых. И ему просто повезло. В конце первой четверти, когда у учителей извечная запарка с заполнением классных журналов, на уроке истории Анна Григорьевна попросила Виктора отнести журнал 10-го «А» в учительскую. И он, пока шел по двум рекреациям, успел на последних страницах журнала прочитать данные о Галине Калининой: день рождения, имя-отчество родителей, место жительства…)

Позвонил.

Услышав за дверью шаги, на лице неимоверным волевым усилием вылепил выражение независимое, слегка ироничное.

– Приветик, заходи! – Галина посторонилась, пропуская его в прихожую. Он вошел, всерьез опасаясь, не осыпалась бы штукатурка от биения его сердца.

Чуть легче стало, когда он молча и торжественно протянул Галине средних размеров ананас, купленный в овощном отделе магазина «Меркурий», куда он по наитию завернул по пути.

Галя, взяв в руки подарок, округлила глаза и потеряла дар речи. Правда, ненадолго.

– Вау!!! – сказала она, машинально – или демонстративно с намеком? – пытаясь зеленую метелку ананаса понюхать.

– Как и обещал, – пробурчал с неловкостью Виктор.

Про цветы он думал и даже знал, где можно купить в городе самые свежие и красивые розы, но заявиться с цветами к Гале на этот раз не решился.

– Не стесняйся, будь как дома, но держи себя в руках и контролируй… свои бурные эмоции, господин Свидригайлов! А то знаем мы вас. И про гормональный взрыв наслышаны-с! А я девушка беззащитная, родителей дома нет, на помощь прийти некому…

Галя, не оглядываясь, первой прошла в комнату – домашняя, раскрепощенная, в легких домашних брючках и в обтягивающей тело оранжевой футболке с короткими рукавами; а Виктор, пока расшнуровывал ботинки и пристраивал куртку на гардеробную вешалку, мучительно искал ответ на вопрос: а зачем она это делает, зачем позволяет себе кокетничать, если на самом деле он ей безразличен, и как ему ответить на Галины слова про «беззащитную девушку»? Сообразил и, презирая себя за ернический тон, в комнату входя, выдал:

– Но позвольте, Авдотья Романовна! Ежели мы собираемся репетировать, то я по роли вроде как обязан схватить вас в объятия, обнаруживая явную нескромность и преступную пошлость своих намерений!

Слово «намерений» он произнес с ударением на третьем слоге, что, как ему казалось, соответствовало 19-му веку.

– Размечтался!

– А что ты сделаешь? «Так значит, выстрелишь, зверок хорошенький?»

– Мы уже репетируем? Проходи, садись, я сейчас, – она вышла, а Виктор перевел дух и огляделся: «Покажи мне, как ты живешь, и я скажу, какая ты…»

Комната и все, что ее заполняло, вызывали у него болезненный интерес: в девичий дортуар он попал впервые.

Книжный шкаф в углу, содержимое которого возбудило в нем чувство зависти, как и компьютер с пузатым монитором на столе у окна. (Компьютеры в их городке, несмотря на то, что весь мир уже второй год проживал в двадцать первом веке, были редкостью и все еще считались символом достатка). Музыкальный центр рядом с диваном, гитара и плакат с Виктором Цоем на стене… Фотографии за стеклом на полках в книжном шкафу, одну из которых, где Галя была запечатлена в легком летнем платьице, ему нестерпимо захотелось украсть…

Галя вошла, церемонно вкатывая сервировочный столик с двумя чашечками дымящегося кофе и тарелочкой домашнего печенья.

– Угощайся!

– Роскошь! Блаженство! Тронут! Весьма!

Галя пояснила:

– Гостей, прежде чем говорить о деле, принято поить чаем или кофе. Говорят, это позволяет создать легкую непринужденную обстановку. И учти… Судя по содержанию твоей записки… – договаривать она не стала.

Ее слова были намеренно обидными в расчете на то, чтобы он не смел сокращать ту дистанцию, которую она между ними определила и которая ее вполне устраивала. И вопрос, а почему она позволяет себе слегка кокетничать с ним, для Виктора разъяснился окончательно: а просто так! По привычке.

Странное дело, из-за невысказанного Галей, но легко угадываемого по поводу его записки, Виктор пожалел, что у него не хватило смелости вместо одной строчки написать все четыре:

 
Я сам не знаю, что со мною,
Попавшим в плен несбыточной мечты;
Но счастлив я, что встретился с тобою,
И счастлив тем, что есть на свете ты.
 

Вслух же на недосказанное Галей он ответил:

– Понял. Кстати, у Льва Гаврилина есть забавная миниатюра: «Приглашал кот соловья в гости: «Прилетай запросто: может, и споешь… Если успеешь!»

Галя улыбнулась, взяла чашку, кивком приглашая Виктора угощаться, села рядом.

Виктор, смущаясь, кофе пригубил, отломил кусочек печенья…

Его трясло от ее присутствия, отнюдь не образно обдавало жаром. И он, наверное, умер бы, догадайся она, что именно он чувствует. Но в то же время Виктор испытывал непередаваемое блаженство, о котором и мечтать не осмеливался еще несколько часов назад.

Галина между тем – не врут люди про женскую интуицию! – о его переживаниях догадывалась.

– Кушай печеньице, Витенька, не стесняйся! Сама, между прочим, готовила!

– Из твоих рук, милая, я готов выпить даже яд, – пробормотал Виктор, не переставая про себя удивляться: и с чего его вдруг понесло игривым тоном озвучивать всякую фигню?

Галя всплеснула руками:

– Ну вот! Гадюкой обозвал! – и легонько ударила его кулачком в бок.

На несколько секунд Виктора замкнуло – точно так же, как в начале октября, когда на субботнике по очистке школьной территории расшалившийся Валерка Карасик нечаянно толкнул Галину в его сторону.

Потом он с удивлением подумал: «Фигня фигней, а действует!» – и почти расслабился.

Он пытался шутить. Вернее, не в силах преодолеть смущение, утрировал его, якобы юмористически смущение изображая:

– Да что ты, Галя! Гадюки – они, хотя и красивые, но маленькие. Я сравнил бы тебя с анакондой, которая душит жертву, обнимая.

Галя с наигранным испугом отодвинулась от него в угол дивана, черные, с антрацитовым блеском глаза ее с прыгающими в глубине веселыми бесенятами выразительно сощурились.

– Про «обнимая» не по сюжету. С вами все ясненько, Виктор Свидригайлович, – она обличительно погрозила пальчиком. – Потаскун! Кто про что, а вшивый все про баню!

– Неправда ваша, – Виктор «обиженно надул губы». – И не вшивый я вовсе.

– Ага! Значит, насчет потаскуна не против?

– А чё сразу потаскун? Вполне здоровая реакция, между прочим, юношеского организма на присутствие очаровательной девушки, – Виктор, чем дальше, тем больше обалдевал от того, что способен говорить с Галей в привычной ему насмешливой манере, которую давно уже выработал для общения с другими девчонками и которую озверело ненавидел, потому что не мог не презирать девчонок, позволявших разговаривать с ними в подобном тоне.

– Та-а-ак… Еще слово на эту тему, и мы услышим звук пощечин!

Виктор поднял руки:

– Сдаюсь, верю, молчу! – снял с гвоздя гитару, провел по струнам, проверяя настройку, и с чувством пропел:

 
Я играла в мяч ручной
За спортивные награды,
И была я центровой,
И ударчик был что надо!
 
 
Я авосечку свою
Из руки переложила,
Кавалеру моему
Меж букашек засветила!¹
 

– Надо же, он еще и поет! – удивилась Галя.

– Ага, – скромно сказал Виктор, – пою я классно. А знала бы ты, как я танцую. Ой! Это нечаянно вырвалось, прошу прощения, больше не буду! – он испуганно закрыл обе щеки ладонями.

Галя рассмеялась.

– Ладно, – сказала, убирая поднос в сторону, – хватит пустяками заниматься. Поговорим о деле. Платье я для сценки придумаю, а вот твой наряд нужно обговорить.

– А чё там оговаривать? Сделаю цилиндр из бумаги…

– Цилиндра мало, – она скептически осмотрела его. – Свидригайлов погрузнее тебя будет. Ему ведь около пятидесяти? Оденешь под белую рубашку толстый свитер. Поверх рубашки какой-нибудь жилет, вместо галстука – черный бант из узкой ленты. Морщины я тебе подрисую, бакенбарды и усики тушью подведу. Здорово бы лысину сделать…

– То-то народ, меня с лысиной увидев, обхохочется.

– Слабо шевелюрой пожертвовать?

– Мне за ради искусства шевелюры не жалко! А знаешь, чего она мне стоила?

Галя оживилась.

– Ну-ка, ну-ка! Это не та история со справкой?

– Выходит, я уже знаменит?

– Рассказывай! Я хочу иметь информацию из первоисточника, а то говорят всякое!

– Только держи себя в руках. Есть один нюанс… Это я насчет пощечин.

– Да ладно!

– Короче, дело было так. Нарвался я однажды в коридоре на Великую Екатерину, – Виктор перевел дыхание, собираясь с духом в прямом и переносном смысле, и его вдруг не просто понесло, а так понесло, как никогда прежде: реальный эпизод из биографии зазвучал у него как отрывок из авантюрного романа:

– Горыныч-обэженщик накануне Екатерине наябедничал, что его увещеваниям по поводу приведения юношеских голов в порядок накануне допризывной комиссии я, единственный из класса, не только не внял, а вообще имел наглость вслух над его пламенной речью пострематься. Мол, с головой у меня порядок полный, и на окружающую действительность я, в отличие от некоторых, привыкших строем ходить, реагирую вполне адекватно. Ну а Екатерина Великая из учительской солидарности решила надавить на меня своим мощным авторитетом. Подманила она как-то раз на перемене меня небрежно пальчиком и объявила громким шепотом, чтобы, кто рядом стоял, услышали, типа я прической напоминаю ей евнуха. Понятно, тут даже не в Горыныче дело – вернее, не только в Горыныче. Есть у меня подозрение, что и она на свой манер так надо мной постремалась. Но по-любому плохо мне стало – не передать! Недели две на стену лез. А тут в натуре допризывная комиссия. Собрали нас штук семьдесят гавриков в конференц-зале поликлиники и заставили голыми по кругу от стола к столу между врачами-специалистами бегать. В конференц-зале и голыми – это чтобы побыстрее и без лишней волокиты…

– Представляю! – улыбнулась Галя.

– Вряд ли. Тут надо особо изощренное – или извращенное? – воображение иметь… Короче, когда перед хирургом стоял, меня и осенило: «Доктор, а не могли бы вы мне справку выписать, что с этим у меня все в порядке?» Доктор сперва чуть очки не уронил, но чуть погодя дико развеселился: они же, которые по гениталиям, все юмористы и циники, – и бумагу выписал. С печатью и все как положено: «Настоящая справка выдана Торопову Виктору Владимировичу для предъявления по месту требования в том, что…» Ну, что с этим самым у меня… это самое… все тип-топ, короче.

Галя еще сдерживалась, кусала губы, но сдерживалась из последних сил.

– Я потом полдня в школе по этажам бегал, Екатерину выискивая. Дождался. Подошел, поздоровался и вежливо объяснил, что она насчет евнуха не права и у меня по этой теме официальный документ имеется.

Галя, всхлипнув, закрыла лицо руками.

– Потом биология… После звонка входит классная, пополам от хохота согнувшись. На меня пальцем показывает: выйди вон отсюда, а то я урок вести не смогу. Мол, в учительской цирк: Екатерина капли глотает: «Наглец! Дурак! Шпана невоспитанная!» – а педагоги под столами от смеха ползают и Екатерину увещевают: не вздумайте Торопова дураком обозвать – бесполезно: он вам еще одну справку принесет!

Ему самому было неловко и странно выставляться перед девчонкой этаким курлыкающим павлином, распушившим хвост. Но когда, отсмеявшись, Галя как-то странно посмотрела на него, чувство неловкости пропало.

– Хорошо, береги свои локоны! Лысый Свидригайлов – пожалуй, действительно перебор.

Галя поднялась с дивана, укатила из комнаты столик, вернулась, взяла с полки книжку.

– Нуте-с, молодой человек, приступим. Текст придется сокращать. Лучше, я думаю, начать отсюда… Дуня входит первой. Ее реплика: – «Хоть я и знаю, что вы человек… без чести, но я вас нисколько не боюсь. Идите вперед…» – она перевернула несколько страниц. – Ага, вот твои слова, читай!

Показывая, откуда читать, Галя наклонила голову так, что Виктор легко мог коснуться губами ее волос и шеи. Страшась напугать ее неловким движением, он прочитал:

– «Если бы вы не верили, то могло ли сбыться, чтобы вы рискнули прийти одна ко мне? Зачем же вы пришли? Из одного любопытства?»

Галя подхватила:

– «Не мучьте меня, говорите, говорите…» Здесь не совсем понятно… Ага, нужно добавить: «Вот ваше письмо… Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещались доказать: говорите же! Но знайте заранее, что я вам не верю! Не верю!..»

Вернувшись домой, он снова ни секунды не мог оставаться неподвижным, суетился, бегал по квартире, отчего родные смотрели на него с удивлением, а ехидный братец Сашка выразительно крутил указательным пальцем у виска. Чтобы не шокировать домочадцев, Виктор заперся в ванной, потом ушел в их с братцем общую комнату, выгнав сожителя смотреть сериал по телевизору, и завалился на кровать. Блаженно улыбаясь, долго восстанавливал в памяти подробности случившегося, иногда морщился от стыда, понимая, каким он был жалким, нескладным; воображал, как можно было показаться Гале более умным, ненавязчиво ввернуть комплимент, спровоцировать на более откровенный и нужный ему разговор…

Проснулся Виктор среди ночи, оттого что плакал во сне.

Наяву он не плакал давно. Разучился после позапрошлогоднего случая, когда его в очередной раз (и, как оказалось, в последний) попыталась накрыть компания Гарела.

Драться до тринадцати лет он не умел, и его не били только ленивые. Внешность располагала – до седьмого класса Виктор был упитанным наивным ботаником с мечтательным кротким взором, предпочитавшим любую проблему разрешать словами. Это его и подводило: речевая ущербность оппонентов заставляла их очень скоро переходить на более понятный им язык жестов, а первый удар Виктор обязательно пропускал, ожидая более интеллектуальных доводов. Гарел в этом смысле от прочей гопоты ничем не отличался – разве что повышенным в среде ему подобных гуманоидов авторитетом: из своих семнадцати лет он два года отмотал на зоне для малолеток.

Испытанное тогда чувство жгучего стыда и унижения Виктор никогда не забудет, как бы ни старался забыть. Не забудет, как стоял в закутке между штабелями порожней тары за овощным павильоном – жалкий, всхлипывающий, недоумевающий: «За что?!» Как Гареловские шестерки, хекая от удовольствия, поочередно били его по лицу – не в полную силу, а так, чтобы продлить удовольствие, а сам Гарел согнутой в локте рукой удушающим захватом держал его из-за спины за шею и сквозь зубы комментировал происходящее: «Ах, Витеньке больно! Ах, Витеньке, пухленькому, обидно!» Такое не забывается – особенно ощущение липкой вонючей слюны, когда Гарел, зарвавшись, сделал то, чего ему ни в коем случае делать не стоило: плюнул Виктору в лицо…

Именно поэтому Виктор разучился плакать от боли наяву – вернее, думал, что разучился, пока еще не подозревая, что слезы не всегда бывают от боли и унижения. Но про страх перед кем бы то ни было он забыл окончательно и бесповоротно. Потому что после Гарелова плевка его вышибло в какое-то другое измерение, где замедлилось время, пропали все чувства и где он будто бы со стороны почти спокойно наблюдал, как его двойник, только что давившийся приглушенными всхлипами, вдруг взорвался, схватил обеими руками два овощных ящика и превратил их в щепки синхронным ударом с двух сторон по голове Гарела. Потом схватил еще два ящика. Потом еще…

Потом Гарел, рыдая навзрыд, ползал по земле, а лицо его напоминало раздавленный помидор; один из шестерок стоял на коленях и, прикрывая руками голову, пронзительно верещал: «Витька, не надо!!!» – третьего из Гареловой кодлы вообще в поле зрения не наблюдалось: смылся, как последняя дешевка. А Виктор в полном ступоре стоял в куче деревянных щепок, медленно приходя в себя – не того себя, каким был тринадцать с четырехмесячным хвостиком лет, а в себя другого, нового и почему-то ему самому пугающе неприятного.

С тех пор любой намек на уличную разборку с его участием – а в их захолустном городке, будучи подростком, нельзя прожить, чтобы не вляпаться в уличные разборки меньше двух-трех раз за год, – превращал Виктора в чудовище. Почти один в один с тем, как добропорядочный доктор Джекил из повести Стивенсона оборачивался мистером Хайдом. Единственное, чем Виктор оправдывал себя за последствия, – он безошибочно угадывал, будет именно разборка или мирный пацанский разговор, пусть бы даже и на повышенных тонах. По тому, как холодело у него в низу живота и возникало ощущение слюны на лице – фантомное, но явственно ощутимое. Так запоминается жирный плевок на перилах, когда нечаянно проведешь по нему рукой: десять, двадцать раз вымоешь руки с мылом, а ощущение остается.

И еще с тех пор он старался не откликался ни на «Витю», ни на «Витька», ни даже на «Витечку», и большинству его знакомых пришлось перейти на простое русское имя «Виктор», которое в переводе с латыни, как известно, означает «Победитель».

По ночам же его иногда прихватывало. Ночью не было необходимости быть Виктором, и он становился обыкновенным мальчишкой, ничем не отличавшимся от сверстников, и жалел себя, несчастного, по-детски без оглядки, без опасения показаться слабым, потому что его жизнь катастрофически – то есть всего лишь по касательной – пресеклась с жизнью Гали Калининой.

Его чувство к ней было большим, чем юношеское томление, спровоцированное романтическими фантазиями и тем самым гормональным взрывом, о котором, отшучиваясь, он говорил накануне Светке Беловой. Оно было настолько сильным, настолько неземным, что не могло реализоваться в обыденной жизни, не разрушившись при этом. Но и признать свою любовь одной из тех, что описываются в романах, вроде «Тристана и Изольды», или трагедиях Шекспира, и которая как величайшее счастье дается избранным раз в сто лет, Виктору мешало не слишком высокое самомнение и достаточно развитое чувство юмора. Лишь в герое рассказа Александра Куприна «Гранатовый браслет» он видел подобного себе, поэтому рассказ перечитывал постоянно и помнил почти наизусть.

Сон перебило окончательно. Виктор ворочался, следил за бегущими по стенам и потолку перечерченными крестом квадратами, когда свет от фар проезжающих внизу машин ударял в окна, думал о пережитом накануне, мечтал, вспоминал о первой и очень странной встрече с Галей на торжественной первосентябрьской линейке…

Десятые классы в Третьей школе традиционно сборные, и он сам перевелся сюда, закончив девятый в Четвертой. Не в погоне за качеством знаний, чего уж греха таить, а потому, что Третья находилась в сотне шагов от его дома и в ней учились многие его дворовые друзья-приятели, в том числе и Сашка Карпинский, с которым Виктор не разлей вода подружился, еще когда они были соседями по стандартному дому в Новом поселке.

Поэтому 1-го сентября на общешкольной линейке ему все было интересно: свежеокрашенные стены, высокие окна с темными тяжелыми портьерами в актовом зале, лица знакомых и незнакомых ребят.

Потом его словно ударили палкой по голове. Вроде бы только что спокойно пересчитывал ленивым взглядом лица стоявших напротив «ашников» – и вдруг перед глазами закачалась потолочная люстра.

Только с третьего захода, как сапер, осторожно подбираясь к опасной мине, он определил причину сверзившейся на него беды – черные с антрацитовым блеском глаза, в которых, как отражение в разбившемся зеркале, рассыпалась его прежняя жизнь.

И начались метания на переменах в поисках нечаянных встреч, обморочные столбняки, когда он нечаянно сталкивался с Галей в дверях на входе-выходе из кабинетов. Даже самое простое – узнать ее по имени, удалось Виктору лишь в результате многоходовой игры в вопросы-ответы, которая сделала бы честь изощренному в конспирации «партайгеноссе» Штирлицу, потому что без обиняков спросить: «А кто это у вас такая красивая с черными глазами?» – он никогда бы не решился даже у Кости Илонина.

Тогда же появилась у Виктора странная потребность выплескивать невысказанное и маниакально скрываемое от всех рифмованными строчками на бумагу – именно выплескивать: сразу готовыми строфами, чему он сам изумлялся до обалдения, природы этой неизвестно откуда в нем взявшейся способности не осознавая.

И еще была дикая и глупая на любой посторонний взгляд авантюра, которой он втайне безмерно гордился.

Когда осенью десятиклассники в плане занятий общественно-полезным трудом высаживали деревья на пустыре по улице Союзов ниже «Кировского» универсама, он ночью, вздрагивая, как диверсант-подпольщик, от каждого шороха, пересадил одно из посаженных им днем деревьев рядом с тем, которое посадила она.

Воспоминания о днях минувших плавно перетекли в мысли о Свидригайлове, с которым Виктор вдруг почувствовал ту самую «точку общую», отвергнутую Раскольниковым. И обнаружилась, таким образом, в сотканном фантазией Достоевского персонаже для Виктора мучительная и притягательная загадка, разгадать которую хоть отчасти он был обязан, поскольку их судьбы так причудливо переплелись.

3. «КАЖДЫЙ ЛЮБИТ, КАК УМЕЕТ»

Через два дня они репетировали в школе.

Галя дежурила по классу и назначила Виктору встречу в кабинете истории на четыре часа. Впрочем, полноценной репетиции не получилось. Во-первых, они были не одни, а Луна (прозвище, под которым за круглое лицо Виктор закодировал в мыслях Галину соседку по парте Ленку Волынцеву) подчеркнуто вела себя так, будто присутствовала на любовном свидании. Во-вторых, Галина сразу взяла на себя диктаторские полномочия, нисколько не считаясь с мнением партнера.

– Ты ничего не понимаешь! – возмущалась она. – Покажи сущность Свидригайлова, вот и все, что от тебя требуется. Это так просто, что я поражаюсь твоей тупости!

Услышать про себя, как про тупого – причем не в виде оскорбления, а в качестве якобы простой констатации факта, Виктору было в диковину. Поэтому и отреагировал он на услышанное довольно сдержанно:

– А в чем его сущность, по-твоему?

– Способен на любую мерзость – это раз! Мотивы его поведения по отношению к Дуне абсолютно прозрачны – это два! Ему ни за что не стыдно, – это три! Вот и играй похабника: нахмуренными бровями, сладострастным потиранием рук, интонацией…

Луна, намывая доску, язвительно заметила:

– Не придирайся, Галька! Он правильно все делает. Ты только приглядись, как у него нижняя губа оттопырилась – никакого сладострастного потирания ручонок не надо!

Виктор, для которого в эмоциональном плане намек Луны очень интересно наложился на недавнее высказывание Калининой про тупость некоторых присутствующих, внутренне вскипев, улыбнулся:

– Ой, беда, беда! Неужели заметно? Храни нас, Господь, от умных… – «умных» он выделил особо, – подруг наших возлюбленных, а от прочего мы как-нибудь и сами убережемся!

Галя поморщилась, среагировав на его слова как на очередную пошлость из разряда вполне от него ожидаемых, но Луна вдруг замерла, медленно повернулась…

– Да ну его! – Галя с досадой махнула рукой. – Тормозит на каждой реплике! Знала бы, век бы не связывалась!

Виктор оперся рукой на парту, ощутив чьи-то ледяные пальцы на своем сердце. Ее слова били насмерть еще и потому, что он не мог ей ответить, как ответил бы (а он знал, чем ответить) любой другой на ее месте.

– Что же ты тогда Лёшеньке своему не предложила сценку подготовить? – проговорилась Луна, то ли забыв о присутствии Виктора, то ли нисколько с его присутствием не считаясь, то ли в расчете, что он должен обязательно ее услышать.

– Значит, есть на то причина! – обрубила подругу Галя, взглядом намекая не распространяться на эту тему.

До Луны словно бы дошло не сразу.

– А-а… Ты все ему простить не можешь, как он на дне рождения Таньки Зиминой… – сказала она и, не договаривая, многозначительно посмотрела на Виктора.

Виктор все понял. Он предполагал нечто подобное и даже не удивился, загоняя на потом пронзившую его ревность. Ревность его еще достанет, но не сейчас. Не сейчас… Только бы не сейчас!

– Девушки, – проговорил он нараспев. – Вы о своем, о девичьем после пошепчетесь, лады? Или мне, как вызвавшему всеобщее разочарование, таки уйти?

– Да нет, Витька, репетиция – дело святое, – Луна с доской закончила и попрощалась: – Не буду вам мешать. А ты, Галька, к Торопову не придирайся: из него Свидригайлов классный выйдет. Пока!

Галя вздохнула…

– Давай ещё раз отсюда: «Оставьте меня! – проговорила она в отчаянии, – Клянусь, я опять выстрелю… Я… убью!»

– Так, значит, выстрелишь, зверок хорошенький?! – отозвался Виктор, не заглядывая в текст.

Галя в сердцах хлопнула раскрытой книгой о парту.

– Почему ты постоянно повторяешь эти слова? У Достоевского… – она процитировала: – «…Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький. Ну, и стреляй!»

Виктор пожал плечами:

– Сам не пойму… Привязалось. Хорошо, давай по тексту…

Не без накладок и споров, не удовлетворенные тем, что получалось – а вернее, тем, что не получалось, – дошли до финальной сцены.

– «Бросила!» – прочитал Виктор и замер.

– Ну?! – Галя вышла в проход к доске. – Чего стоим, кого ждем?

Виктор, оставаясь на месте, словно бы оправдываясь, вслух прочитал: «Он подошел к Дуне и тихо обнял ее рукой за талию. Она не сопротивлялась, но вся трепеща как лист, смотрела на него умоляющими глазами. Он было хотел что-то сказать, но только губы его кривились, а выговорить он не мог».

– И в чем проблема?

Виктор – вылитый Свидригайлов! – начал медленно надвигаться на нее, зажмурившись, вытянув вперед руки…

С резким скрипом открылась дверь.

– Что здесь происходит?!

Виктор шарахнулся в сторону. Галя рассмеялась.

– Не подумайте плохого, Екатерина Васильевна! Мы сценку репетируем!

– Да? – Великая Екатерина поправила очки. – Как бы вам не дорепетироваться, молодые люди. Шли бы домой, поздно уже! – и величаво, не закрывая дверей, удалилась.

– Вляпались! Представляешь, Витька, что ей могло прийти в голову?

– Ничего другого в ее голову не могло прийти, кроме того, что пришло, – Виктор торопливо вытер ладонью вспотевший лоб. – И, согласись, у нее есть основания беспокоиться, не станет ли наша образцово-показательная школа рассадником разврата.

– А разве есть?

– Ты, естественно, вне подозрений, а за себя не поручусь. Боюсь, слишком глубоко в образ вошел. Конкретно по системе Станиславского: «я в предполагаемых обстоятельствах», – блеснул эрудицией Виктор.

Галя улыбнулась, но сказала совершенно серьезно:

– Увы, репетицию придется считать законченной. Как-нибудь на сцене разберемся. Заранее такое репетировать действительно не стоит… Проводишь меня?

Бархатно-фиолетовая уральская ночь с редким кружением в воздухе мохнатых снежинок настраивала на лирический лад.

– О чем задумался, Аркадий Иванович?

– Естественно, о любви, Авдотья Романовна.

– О любви?! Странно слышать от человека, имеющего определенную репутацию.

– Просто у нас с вами, Авдотья Романовна, разные представления о любви.

– Охотно верю, Аркадий Иванович. Ни одна уважающая себя девушка никогда не согласится иметь с вами что-либо общее. А с вашими представлениями о любви – тем более.

Виктор с деланно циничной – то есть свидригайловской – интонацией заметил:

– Да что уважающая себя девушка знает о любви?! Кроме слезощипательных описаний ее в романтических историях, в которых нет правды ни на грош, потому что нет настоящей страсти?

На очередной волне прорезавшегося в нем красноречия он тут же надрывным всхлипывающим голосом поведал историю про бедного пажа, который каждое утро бросает букет свежесрезанных роз в окно королевской спальни. И как однажды, гуляя в саду, королева вдруг видит его, стоящего на коленях и с рыданиями лобзающего ее, королевы, портрет. И как она, тронутая его слезами, бросается в его объятия. Закончил, понятное дело, цитатой из Игоря Северянина, у которого, собственно, историю и сплагиатил:

 
Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерЭзать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.
А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа…
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пЭна и соната пажа.
 

Галю ни красноречие его, ни цитата из Северянина не впечатлили:

– И что, чистых возвышенных чувств вообще не бывает?

Виктор попытался заглянуть в ее глаза, но не выдержал колдовского их мерцания, а когда увидел, как тает снежинка, нечаянно зацепившаяся за Галины ресницы, вздрогнул, словно его ударило током.

– Бывает, – пробормотал он в сторону и замолчал секунд на десять, пережидая, пока сердце, удушливо клокочущее в области горла, вновь опустится в грудную клетку. – Но то, о чем говоришь ты, может быть основой не любви, а только хорошей во всех смыслах дружбы.

– А по-твоему как?

– Пока не знаю, а вот у Свидригайлова… Понимаешь, Галя, его беда в том, что он любит, как умеет, – сказал Виктор, а про себя подумал: «Ну нифига себе, как сказал!»

Она остановилась и взглядом обратила его в желе.

– Не поняла. Объясни!

Виктору понадобилось еще десять секунд и пять шагов, чтобы придумать ответ:

– Чего тут объяснять: кто как мычит, тот так и телится. Свидригайлов не понимает, что с ним происходит. Он привык получать, чего хотел. А с Дуней у него – осечка…

– Еще бы! – хмыкнула Галя.

– А не так все просто! Воспринимая Дуню обыкновенной женщиной, он легко добился бы от нее того, в чем других женщин не знал отказа.

– Врешь! Дуня умна и порядочна!

– Разумна, то есть? Ничего не имею против. С точки зрения разума, полюбить развратника значит возлюбить разврат. Только чувство любви разумному объяснению не поддается: оно безумно по определению. Любим не за что-то, а потому, что не любить не можем. Конечно, люди создают семьи и вообще в жизни неплохо устраиваются, когда между ними царствуют уважение и осознанное представление о долге, и живут они в полном согласии, являя пример идеальной супружеской пары, но это не совсем то. Даже совсем не то!

Он снова замолчал – от волнения и еще потому, что они шли по крутому подъему улицы Красноармейской. Но в то же время он испытывал странное облегчение, словно по частям, кусками сбрасывал гнетущую тяжесть, имея возможность выговориться, подбирая слова, что-то объясняющие и ему самому.

Галя как-то странно посмотрела на него и спросила:

– Ты специально умничаешь, чтобы взрослее казаться?

Виктор скривился, как от приступа зубной боли. Такого рода реакция на него, насмешливо удивленные взгляды по поводу: «Какой-то ты странный, на других не похожий, разговариваешь не так и вообще выпендриваешься!» – его порядком достали. И бесполезно объяснять, что книжек он прочитал раз в двадцать, а то и в пятьдесят больше многих своих сверстников и благодаря этому очень рано думать научился.

– Почему Свидригайлов пытается совратить Дуню, если любит?

– Именно потому! Представь, какое омерзение вызовет паук у того, к кому он попробует приласкаться? А паук не виноват, что пауком родился, как не виноват Свидригайлов в том, что чувство возвышенной любви омрачено в нем темной страстью…

– Боюсь, мне этого не понять. Очень уж мудрено ты заговорил, Витя, – перебила его Галина с неожиданными кокетливыми нотками в голосе, да и голова ее почему-то с большей, чем оно того стоило, доверительностью склонилась к его плечу. – Ты такой умный!

Она рассмеялась приглушенным нервным смехом, который в девчонках Виктор озверело ненавидел.

– Здравствуй, Галя! – услышал он и только сейчас заметил Шедукова из 11-го «Б» и Леху Велетова, признанного красавчика из 11-го «А», про которого с завистью (некоторые) говорили, будто бы он кадрил каждую мало-мальски симпатичную девицу в городе.

– Здравствуй, Алешенька, – откликнулась Галя, демонстративно вцепившись в рукав тороповской куртки. – Как поживаешь? Как успехи в личной жизни?

Валет с понтом прикурил сигаретку, поверх пламени зажигалки бросив на Виктора многообещающий взгляд.

– Насчет личного… Есть что обсудить!

Галя удивилась – слишком театрально, чтобы этого не заметить:

– Обсудить? Со мной? Боюсь, сейчас не получится, – она кивнула на Виктора.

Валет развел руками.

– Не буду настаивать! В любое удобное время, йес?

– Договорились. Спокойной ночи, мальчики!

– До свидания, – вежливо попрощался с Галей Валет и снова посмотрел на Виктора.

Оставшуюся сотню шагов до поворота на улицу Майданова они шли молча. Свернув во двор, Галя решительно отцепилась от его руки.

– Знаешь, Торопов, репетировать больше не будем. Выступим, как получится. Ты только слова выучи!

– Выучу.

– Тогда спокойной ночи!

Виктор дождался, когда она войдет в подъезд, и с мучительным стоном вцепился в очень кстати оказавшийся рядом обледенелый ствол тополя, чтобы не упасть.

И отцепился лишь тогда, когда в голове законченным четверостишием отзвучало:

 
Я утонуть хочу в мерцанье глаз твоих.
И для меня теперь важнее всех молитв
Мольба о том, чтоб ты хотя бы раз
Взглянула на меня, не закрывая глаз.
 

4. ТАНЦЫ С ВОЛКАМИ

Валет с Шедуковым поджидали его за углом, на перекрестке.

– Ну чё, клоун, поговорим? – насмешливо пропел Валет, которому и в страшном сне не могло привидеться, чем обернется для него и насмешка, и сквозь зубы процеженное «клоун».

Виктор страха не испытывал ни малейшего, даже наоборот. Он давно обдумывал теорию, согласно которой когда несколько человек нападают на одного, подсознательно они чувствуют: один на один с противником им ловить нечего, и сейчас ему выпал случай проверить свою теорию на практике. Странно, но Валета с Шедей его спокойствие не насторожило, как любого другого, кто поумнее, окажись они на их месте. Слишком уверены в своем численном и возрастном превосходстве, наверное, да и в обычном своем поведении до взрыва Виктор мало отличался от того мальчика-ботаника, каким перестал быть два года назад.

Он машинально коснулся начавшей гореть левой щеки и с готовностью шагнул в темноту переулка с освещенной фонарями улицы. Сказал вежливо – то есть в такой велеречивой и издевательской манере, которая у агрессивных гоблинов вызывает реакцию один в один с реакцией гусей на красные носки:

– Я вас внимательно слушаю. Чем обязан и нельзя ли в виде кратких тезисов обозначить предмет нашей беседы?

– В натуре клоун! Будут тебе, урод, и тезисы, и аргументы! – загоготал Валет, подмигивая приятелю, и развязно взял Виктора двумя пальчиками за воротник. – Значит, так… Еще раз возле Гальки увижу, ноги вырву – и по морде! Усёк?

Виктор также двумя пальчиками с воротника его руку снял.

– Смысл вашего предложения, амиго, предельно ясен, но есть один нюанс…

– Во тормоз, а? Я ж тебе русским языком говорю: отвянь от Калининой, а то я тебя горбатым и щербатым сделаю!

Валет выпятил вперед челюсть и попытался изобразить зверское выражение на лице, а Виктор окончательно убедился: напыщенным самодовольством и неспособностью даже предположить, что кто-то может оказаться не таким, каким кажется, Валет ничем от дешевки Гарела не отличается.

– Данная концепция кажется мне весьма спорной.

– Валет, а ведь он не просто тормоз, он борзый тормоз! – вмешался в их содержательную беседу Шедуков – и этим подписался на свою порцию этих… мягко говоря, неприятностей.

Валет завелся – то есть повел себя, как Виктор и рассчитывал, предсказуемо:

– Ты чё, клоун, на грубость нарываешься?!

– Это не я нарываюсь, а ты, мой милый друг, нарвался, – Виктор широко заулыбался, сложил руки одна на другую, напрягся, обхватывая пальцами локти. – Если ты со мною поговорить хотел, то ты все сказал. Дальше что? Я тебя внимательно выслушал – самое время разойтись. А ты стоишь, дорогу загораживаешь. Да еще и не один… Или Шедя у тебя на любой случай доверенное лицо, даже с бумажкой наготове в нужном месте покараулить? А коли так, то вызывающе грубый тон и угрозы в мой адрес, типа я чмо, а ты крутой мачо, понятно, чем объясняются! Терпеть не могу, когда сосиска из себя сардельку изображает… – не договорив, он резко вскинул руки, как плеткой, хлестко вмазывая расслабленными кистями Валета и Шедукова по физиономиям, и пошел вниз по улице не оглядываясь.

Оглядываться было незачем: удар расслабленной кистью по лицу наотмашь снизу вверх – страшная штука. Впервые Виктор узнал об этом из американского фильма про банду уличных подростков «Воины» и уже проверял на деле прошлым летом в трудовом школьном лагере в деревне Кедровка, когда местные парни придумали себе фишку, будто бы смогут безнаказанно погонять городских.

Ни довольства собой, ни гордости он не испытывал, словно с разбегу вляпавшись во что-то грязное и липкое.

«Так, значит, выстрелишь, зверок хорошенький? Стреляй же! Ну?! Не медли, не жалей, и жизнь мою, как анекдотец пошленький, своей рукою зачеркни скорей…»

5. МУЗЫКА И ПЕСНИ. БЕЗ ТАНЦЕВ

В воскресенье, как и обещал, в шестом часу вечера он пришел в ДК на репетицию «Квинты», чтобы обговорить с Виталиком Грубиным слова новой песни.

В заваленной старым наглядно-агитационным хламом и пустыми банками из-под пива прокуренной подсобке, кто как приспособившись на подоконниках, на рваном кожаном диване и на бог весть откуда взявшемся здесь парикмахерском кресле, сидели «квинтовские» лабухи и лениво терзали инструменты. Знакомством с ними Виктор был обязан Косте Илонину, игравшему в «Квинте» на бас-гитаре. По каким-то «левым» спискам в администрации ДК в составе группы Виктор числился тоже, но учиться играть на гитаре он только начинал и его участие в группе ограничивалось правом постучать в бубен на заказных свадьбах и сочинением текстов. Песен на его стихи было уже штук десять, в том числе и ставшая местным шлягером:

 
Да будет все, как пообещано,
И складно, и легко, и тонко,
И что-то от парижских женщин
И в наших городских девчонках!²
 

Худощавый, похожий на Джона Леннона прической и очочками в круглой оправе Виталик Грубин приходу Виктора обрадовался и потащил его через темный проход за сценой в малый зрительный зал к пианино.

– Послушай! – он наиграл действительно неплохую мелодию. – Слова, что ты Косте продиктовал, тютелька в тютельку ложатся:

 
По асфальту стучало и капало,
По витринам и крышам мело…
 

– А дальше я от себя добавил, оцени:

 
Ты не думай, я вовсе не плакала,
А ресницы? Их вымочил дождь.
 

Виктор оценил:

– Жесть! Лучше и не надо.

– Правда?

– Точно тебе говорю! Слушай, Виталька, коли тема пошл а, ты давай сам. Я помогу, конечно, если надо, рифму подобрать…

Грубин, оказавшийся падким на лесть, воодушевился:

– Думаешь, получится?

– А то!

– Ну, в общем, у меня уже есть две строчки, забивающие куплет, а вот две верхних, чтобы с рифмой…

– Покажи!

Виталька под собственный аккомпанемент напел:

 
Может быть, из кино этим вечером
Ты другую домой провожал.
 

– Одна заморочка – песенка-то выходит девическая. Есть на примете девчонка из музыкальной школы, Наташка Бердникова. Хотим ее солисткой 22 февраля в Клубе имени Шиханова попробовать. А то придется самому. В голубом галстуке, писклявым голосом…

Виктор, представив Виталика с писклявым голосом, при голубом галстуке, в рубашке с рюшечками, усмехнулся.

– Фигня! Воткнем вставочку, типа: «Мне не забыть эти летние ночи, когда серебристая луна заливала призрачным светом беседку в парке, где мы встречались с тобой, любимая! Не забыть трели соловья, певшего о нашей любви лучше, чем сумел бы спеть о ней я. Не забыть о счастье, подаренном мне каждым взглядом твоих обрамленных пушистыми ресницами глаз… Но прошло лето, наступила осень. Холод и дождь разлучили нас. И лишь вчера я получил твое письмо, и понял, что ты по-прежнему любишь меня. И я вновь и вновь перечитываю твое письмо, считая дни и часы до нашей новой встречи…». От этого девицы визжат, плачут и мелкими гвоздиками… хм! Выдашь в начале под наигрыш перебором – и нормалёк! А насчет рифмы… Попробуй так:

 
Ожиданием сердце отмечено,
Я не знаю, где ты пропадал,
Может быть, из кино этим вечером
Ты другую домой провожал?
 

Виталик, крутанувшись на винтовом концертном табурете, вполголоса пропел весь куплет.

– Улёт! И речовку под такую мелодию… – он наиграл, под какую именно. – Ты только запиши слова. Еще пару куплетов добавим, припев ударный забацаем – и получится хит! Слова Виктора Торопова, музыка Виталия Грубина.

– Скромный, да? Я к чужой славе не примазываюсь.

– Разберемся! А пока пойдем к ребятам, пока те не сообразили за пивком сбегать. Пропала тогда репетиция. Новенького, кстати, ничего не принес?

Виктор передал Виталику сложенный вчетверо листок.

– Есть кое-что. В общем, ерунда. И показывать бы не стал, если бы ты не спросил.

Грубин листок развернул уже в репетиционной. Почитал, задумчиво поплямкал губами и сказал без особого энтузиазма:

– Для танца на манер босановы пойдет. Парни, врубайтесь!

Он подошел к синтезатору и через пять минут выдал музыку, на которую легко ложились написанные Виктором слова:

 
Когда все это было, не вспомню никак,
Но крепко память этот момент сохранила:
Несла букет фиалок девчонка в руках,
Чему-то улыбаясь насмешливо, мило.
 
 
А мне вдруг захотелось дурачиться и петь;
Мир показался радостным, добрым, красивым…
Еще казалось: мог я солнце рукою задеть
И радугу накинуть на плечи любимой…
 

Дальше случилось то, что Виктор на репетициях «Квинты» более всего ценил – музыканты, занятые делом, его оставили в покое.

Привычно ругался на облажавшихся лабухов Виталька Грубин, добиваясь идеального звучания; запоминающими движениями терзал струны бас-гитары Костя Илонин; сосредоточенно вел основной ритм Вовка Стариков; напряженно стучал палочками Пиня, девятиклассник из Третьей школы; менял у синтезатора и на соло-гитаре Витальку второй лидер в группе – Сашка Маленьких…

Виктор же сидел тишком в углу, слушал, думал о своем, не отводя взгляда от грифа Вовкиной гитары и пытаясь запомнить аккорды и приемы игры в каждой песне, – как бы у всех на виду и никто не упрекнет в отрыве от коллектива; никто не пристает, не заставляет говорить банальных, ни к чему не обязывающих слов, не требует делать того, чего тебе делать в данный момент совершенно не хочется.

Иногда он пробовал подбирать слова к будущим песням, но быстро забил на это дело в виду его полной бесперспективности.

Сочинять стихи на заказ он не умел. Они всплывали в его сознании в самые неподобающие моменты, и чтобы творимое довести до ума, требовалось не прибавлять, а убирать лишнее.

Виктор встрепенулся, когда услышал первые такты из лучшей композиции Грубина, которую тот никогда не исполнял на заказных свадьбах и обычных дискотеках, ревниво приберегая для особо торжественных случаев. Мелодия действительно была красивой, достаточно сложной, пронзительно-печальной, она не требовала слов, и от нее сладко щемило сердце. Втайне от Витальки Виктор все-таки пытался сочинить на не текст, но на этот раз дальше первой строчки у него не получалось: «Помню, помню, вижу я во сне, как наяву…»

И он как будто со стороны увидел себя шестиклассником, бегущим в распахнутом пальто и сбитой набекрень шапке с книжками в руках по обрамленным радужным сиянием на гранях многочисленных сосулек весенним улицам; прыгающим через две ступеньки на парадной лестнице Дворца Культуры, стоящим перед запертой дверью с табличкой «Детская библиотека ГБРУ» и бросающим нетерпеливые взгляды на большие круглые часы над парадным входом, где стрелки медленно приближались к десяти.

А потом увидел, как разрумянившаяся девчонка с двумя выбившимися из-под вязаной шапочки косичками, внучка библиотекарши, безнадежно пытается провернуть в замочной скважине ключ. Вспомнил ее странный с антрацитовым отблеском взгляд, когда он, не говоря ни слова, взял у нее ключ и одним движением дверь открыл.

Про этот взгляд в калейдоскопе быстро бегущих дней он забыл на долгих десять месяцев, пока здесь же в ДК на детском Новогоднем утреннике вновь не наткнулся на колдовской его завораживающий блеск, в одном из танцевальных номеров клубной самодеятельности заметив девчонку из библиотеки в костюме пингвиненка. Ее лицо под черно-белым капюшоном, словно бы светящееся изнутри; ее движения в танце – плавные, сосредоточенные, как будто она боялась себя расплескать, плотно сжатые губы, сдерживающие улыбку, – произвели на тогдашнего Виктора впечатление ошеломительное. Ни в малейшей степени не отдавая отчета, что с ним происходит, он не мог оторвать от девчонки глаз и впал в черную меланхолию, когда номер с пингвинами закончился. Из меланхолии он вышел на финишном аккорде утренника – в зрительном зале на спектакле театральной студии ДК по пьесе Евгения Шварца «Два клена», когда в девчонке, изображавшей левую «курью ножку» у избушки Бабы Яги, узнал все ту же черноглазку.

Недели три после Виктора донимала навязчивая идея: а не записаться ли ему в драматический кружок? – так и оставшаяся неосуществленной, ибо до вхождения в пубертатный возраст был он стеснителен и ленив. И еще месяца полтора-два одолевали его фантастические видения, в которых он спасал девчонку от банды уличных хулиганов, вытаскивал тонущую из воды, лихим партизанским набегом освобождал из гитлеровских застенков, рубился рыцарским мечом с басурманами на пороге ее княжеского терема, умирал с ее именем на устах на арене Колизея… Ближе к лету образ черноглазки из его фантазий выветрился: была еще фора времени до гормонального взрыва и почти до конца восьмого класса девчонок в целом он воспринимал в качестве странных и непонятных существ, наличие которых в природе мироздания его большей частью дико раздражало. И лишь первого сентября нынешнего учебного года, когда Виктор увидел знакомые антрацитовые глаза…

Эхом на его мысли лабухи из «Квинты» вдарили русскоязычную перепевку на битловскую «And I Love Her», которой, по традиции, заканчивали репетиции и все публичные выступления:

 
Еще вчера не знал,
Что жизнь чудесна,
Стихов не понимал.
Не верил песням.
Теперь я верю.
 
 
Мир изменился вмиг:
«Пришла любовь» —
Понятен стал вдруг смысл
Знакомых слов,
И я в них верю!³
 

6. «ВИКТУАР, Я ТАЩУСЬ ОТ ТВОЕЙ ЭРУДИЦИИ!»

Из ДК они с Грубиным вышли последними. Лабухи разбежались раньше, а Виталию, как главному и отвечающему за все и за всех, приходилось запирать подсобку и отчитываться перед вахтером.

Погода переменилась: днем подкапывало с крыш и яркое солнце предупреждало о близости весны, сейчас же им в лицо с клубного порога ударила колючей ледяной крошкой пурга-поземка, когда, оглядываясь, видишь, как в мгновение ока стираются и исчезают в снегу ямки, только что вытоптанные ногами.

Шли дворами – так ближе. Почти половину пути молчали. Говорить было не о чем и неудобно. Но чтобы молчание не стало тягостным и неловким, а отнюдь не потому, что его это действительно волновало, Виктор спросил:

– Давно я тебя с Катькой не видел. У тебя с ней как?

– А никак! – с веселой злостью ответил Виталик.

– Не понял?

– Сейчас поймешь, ты же у нас сообразительный! Представь: вот ты встречаешься с девчонкой несколько месяцев, и вдруг она в один прекрасный день заявляет, как ей за тебя стыдно перед подружками, которые над тобой смеются из-за того, что ты не модно подстрижен…

Виктор остановился. Сказал вкрадчиво:

– Ты драться не полезешь, если я прямо скажу, что о такой на самом деле думаю?

– А вдруг у нас мысли сходятся? Ну-ка давай хором, на счет «три». Раз, два, три!

И оба на всю улицу заорали:

– Беспутая!!!

(Это ужасно нравившееся им слово Виктор привез из Кировской области, где гостил у родственников позапрошлым летом, и произносить его нужно было по-вятски, слегка растягивая последние гласные).

– Такие вот, Виктор, дела. И ничего объяснять не надо.

– Объяснять нечего, все понятно, но в голове не укладывается, – Виктора потянуло на откровенность. – У вас же так все классно было, я, если честно, даже завидовал…

– В смысле, тебе Катька нравилась?

– Да нет. Просто, когда на вас глядел, надеялся: когда-нибудь и у меня что-то подобное будет. В смысле, чтобы девчонка, которая мне нравится… – сообразив, что вот-вот проговорится, договаривать он не стал.

– Нашел, чему завидовать! Тем более, тебе и рано еще. А подрастешь – убедишься: девиц на свете немеряно, с какой-нибудь да повезет.

– Ага! – усмехнулся Виктор и процитировал: – «Не сейчас, так потом, не здесь, так там, ибо ничто не вечно под луной и нет ничего нового под солнцем…»

Получилось слишком высокопарно и не совсем к месту, как это обычно с начитанными мальчиками бывает, но Виталька развернулся, раскрыл рот, пару раз вздохнул и, только восстановив дыхание, смог восхищение по поводу озвученной цитаты Виктору выразить:

– О-ба-на! Какой изящный слог! Какая мудрая мысль! Сам придумал?

– Отнюдь, – поскромничал Виктор, – Всего лишь слегка перефразировал известные в рамках банальной эрудиции слова из Библии.

– От твоей банальной эрудиции я дико тащусь, Виктуар! Только к чему ты это сказал?

Виктор пожал плечами и не ответил.

За магазином «Алекс» на улице Горняков они свернули во двор, где через скверик до Виталькиного дома оставалось метров триста по прямой. В скверике горел, слегка раскачиваясь, одинокий фонарь, освещая ледяную горку, на которой резвилась мелкая ребятня, а рядом из припаркованной «ауди» громко бухала хорошими низкими частотами старая песня Валерия Ободзинского:

 
Мне сегодня немного взгрустнулось:
Вновь я вспомнил далекую юность,
И как ты мне светло улыбнулась,
Когда повстречала меня…
 

Не сговариваясь, остановились, метрах в пяти от машины. Дослушали песню до конца:

 
Где-то скрипка вздыхала влюблено,
И кусты олеандров зеленых
Зажигали под вечер бутоны
Тихонько росою звеня.
 
 
Нелегко и непросто наверно
Позабыть о любви своей первой
И о ласковой скрипке, что пела
Тогда для тебя и меня…⁴
 

– Вот ведь, блин, – сказал задумчиво Виталька, – старье и ничего особенного, а от одной мелодии улетаешь просто. А если такое лет через двадцать услышать, то и на слезу, пожалуй, пробьет…

– Если будет, о чем вспомнить, – кивнул головой Виктор.

– Судя по горестной интонации, у тебя будет?

Виктор торопливо зашагал вниз по тротуару:

– Пошли уже, а то стоим тут!

Виталька догнал его и зашагал рядом.

– Рассказывай – все равно проговорился. А то, понимаешь, буквально пять минут назад втирали тут мне некоторые, будто бы их девицы не интересуют!

И Виктор решился…

Правда, заговорил он не совсем о том, о чем ему на самом деле говорить нестерпимо хотелось:

– А я и не говорил, что они меня не интересуют! Просто они меня так интересуют, что мне до полного не могу от своего интереса тошно становится.

– Как это?

– А так! Жил себе спокойно, а последние года два вдруг колбасить начинает, когда девчонок рядом вижу или о них подумаю. И ведь, блин, больше всего колбасит, когда думаю! Раньше не думал, а сейчас только и делаю, что думаю, и никак не пойму: а нафига, собственно, думаю-то? Типа мне больше думать не о чем!

– Стоп! – сказал Виталька и потер виски пушистыми вязаными варежками с вышитыми на них солнышками, которые носил по приколу вместо перчаток. – В сказанное вами, достопочтенный сэр, я так сразу не въезжаю… Время требуется, абы глубину ваших суждений, мистер, нам, простым и незамысловатым, постичь! – он помолчал секунд десять, изображая напряженную работу ума, потом заулыбался и спросил: – Значит, не понимаешь? Даже чисто теоретически?

– Теоретически наслышаны-с. И начитаны-с! И даже нашлись такие нехорошие товарищи, которые мне, наивному, кое-что поучительное на эту тему показали-с! – съязвил Виктор.

– А я здесь причем? – удивился Грубин.

Виктор возмутился:

– А у кого, спрашивается, прошлой весной меня заставили по видику кассету смотреть со всяческими безобразиями?

– Заставили?!

– А то! Вообще-то старшие должны младших от подобной информации оберегать…

– Ты еще мальчиком из интеллигентной семьи начни прикидываться – одним из тех, кто в аистов верит или что люди вегетативным способом размножаются, а младенчиков в капусте находят. Тоже мне, малолетний, мля!

– А вот бы здорово было, если бы люди действительно вегетативным способом размножались. До омерзения не хочется даже чисто теоретически самому себе объяснять, что со мной происходит, когда девчонки рядом. Противно себя тварью физиологической ощущать… – Виктор стушевался и замолчал в поисках нужных слов, которых не было.

– Эх, жаль, диктофона нет – такие перлы записывать надо! Сам-то понял, чего наговорил?

– А ты не понял? – обиделся Виктор.

– Скорее, догадался. Если бы ты так экспрессивно ручонками не размахивал…

– Да ну тебя!

– Ладно, не обижайся! Просто тебя реально переходный возраст грузит. Не переживай – к двадцати годам пройдет.

– Тебе же восемнадцать!

– А типа я себя не помню?! Мне вообще в четырнадцать-пятнадцать лет все девчонки дурами казались, особенно красивые, вроде Мальвины из фильма про Буратино. Ни одного дела с ними по-путнему не получается, ни в чем доверять нельзя…

– Знакомо, – вздохнул Виктор.

– Только у меня за два года кое-что изменилось. Даже несмотря на то, что у нас с Катериной вышло, теперь я точно знаю: не все такие.

– Не все? – переспросил Виктор – переспросил машинально, потому что подумал о Гале и переспрашивать стало незачем.

– Не все, – убежденно ответил Грубин.

– Ага! Кроме тех, которых мы сами себе придумываем. Наш Митрич на уроках постоянно в одну тему упирается. В воспитательных, так сказать, целях, обеспокоенный чрезмерной, на его взгляд, гендерной информированностью нынеших старшеклассников. Будто бы у подростков должны быть романтические представления, потому что склонность к идеализации – это и есть главное качество нормального подростка.

– Блииин, диктофон в студию!!! Или повтори еще раз – может, получится запомнить, а дома я твои слова в тетрадку перепишу! А насчет идеализации… Скажешь, нет?

– Не скажу. Только выходит одно из двух: или я ненормальный подросток, или уже не подросток…

– В натуре, кореш, хрень какую-то гонишь. Не зря же говорят: «Любви все возрасты покорны…»

– А еще говорят: «Влюбился, как мальчишка!»

– Так и я о том же! Только, влюбившись, как раз мальчиком-то быть перестаешь. – Виталька ехидно прищурился. – Сначала в психологическом смысле, а уж потом, если повезет, то и в том, о котором ты сразу подумал. В общем, расслабься, Виктуар: ты из-за своей любви как бы что-то среднее между подростком и очень глупым взрослым!

– Спасибо, утешил! Сам я ничего хорошего в себе нынешнем не вижу. Во мне действительно возвышенных романтических чувств дефицит образовался. Не хочу и мне по-настоящему плохо от этого, но чем дальше, тем больше почему-то кажется: все они… особи женского пола одинаковые. За что же мы их… вернее, что мы в них любим? Чем сами себя мучаем?

Виталька слушал внимательно, кивал, соглашаясь.

– Из-за того, что много лишнего придумываем. Но и без этого нельзя. Как-то не по-человечески. Человеку без самообмана не обойтись. Да и не получится.

– Мечтать не вредно. Даже когда в мечтах себя на страдания накручиваешь. Тяжело потом разочаровываться. И не потому, что не из-за тех страдали, а потому, что вдруг рано или поздно выясняется: вообще никаких поводов для страданий не было. А коли так, то и слава Богу!

Грубин расхохотался, остановился, от избытка чувств хлопнул Виктора по спине.

– Кто бы нас со стороны послушал: идут два придурка и философские разговоры разговаривают! Тоже мне, знатоки женской психологии!

Виктор удивился:

– А разве кто из нас что-то не то сказал? И с какой балды ты женскую психологию приплел?

– Смотрю я на тебя, а в мозгах мысль крутится: шибко умный, однако, – убивать пора. А еще в голову цитата лезет, не помню, откуда: «Вы неисправимый романтик, Виктуар»!

– Я романтик?!

Виталик процитировал:

– «Мне надо на кого-нибудь молиться…» И правильно. А иначе кто мы? Без этого ты бы ни одной строчки не сочинил, а я бы ни одной мелодии не придумал. Помнишь, ты мне первые свои стихи показывал?

– Это цикл я назову «Из ранних», – усмехнулся Виктор.

– Мне запомнилось: «Тот любит искренне и нежно, кто любит с болью, безнадежно». В самую точку. И теперь мне понятно, кто здесь у нас безнадежно влюбленный такой!

– А, ерунда! Лучше, чем у Франсуа Вийона, не скажешь: «От жажды умираю над ручьем». Легко напиться, но скорее сдохну, чем напьюсь не из твоих ладоней…

Они подошли к Виталькиному дому.

– Ты только не заиграйся, Виктор. Как бы тебе не начать беспричинно все на боль поворачивать, потому что она у тебя в привычку войдет.

– Уже.

– Что «уже»?

– Уже вошла. Ты прав. Если честно, в глубине души я и сам понимаю, что заигрался. Тут ведь такое дело… Когда сам себя коровой назовешь, рано или поздно замычишь обязательно. Есть девчонка, перед которой я готов на колени встать и молиться на нее, как на икону. По-другому она мне, боюсь, не интересна будет. И от этого страшно. Я, Виталька, больше всего разочарования боюсь. А если все-таки (во что не верю) мое чувство ее впечатлит и она ко мне… того… снизойдет, в общем? Что тогда? Разочарование? Вполне реально. И даже почти неизбежно: не получится уже на коленях и – с молитвой. И вот тогда я себя конкретно предателем и подонком почувствую…

Подошли к Виталькиному подъезду.

– А это уже мазохизм. Полный дурдом получается: себя зазря терзаешь и девчонку мучаешь.

– Да нет, пожалуй. Вернее, не совсем так… Предавать и подонком быть мне сильно не хочется. Поэтому и надеюсь, что все не зря, что эти переживания станут для меня главным условием, чтобы не по-сволочному жизнь прожить. Афоризм Козьмы Пруткова слыхал: «Отведи всему начало – и ты многое поймешь»? Вернее, у Прутвова не «отведи», а «отыщи», но «отведи» мне почему-то больше нравится…

У Виктора забрезжило предчувствие очень нужного ему сейчас в разговоре поворота на исповедальность, с которой начинается и чем дорога настоящая мужская дружба – та, которая из юности и навсегда. Еще секунда, и имя Гали было бы названо…

Имя прозвучало, но было названо не им.

– Ты не только романтик, ты еще и в натуре философ. Без хи-хи, серьезно! Только вот был один на тебя нынешнего похожий, и ты знаешь, чем все закончилось. Так что подумай хорошенько: стоит ли быть «философом в осьмнадцать лет?»

– Мне шестнадцать только в июне, – машинально поправил приятеля Виктор.

Виталька, вытянув голову, секунд пять рассматривал Виктора в упор, после чего они оба расхохотались.

– Ладно, Виктор, скромности тебе, конечно, не занимать, но, в общем и целом, парень ты все-таки неплохой! – Виталька взялся рукой за ручку двери. – Кто знает, а вдруг и правда такое твое горькое счастье? И кстати… Я ведь даже рад, что у меня с Катериной все в раскосец пошло. Ну, ходили бы с ней, ссорились по пустякам, потом мирились… А поскольку нынче я свободен, – Виталька мечтательно закатил очи горе, – есть у вас в школе одна черноглазая, в 10-ом «А» учится… Галей зовут. Познакомишь?

Виктор, обледенев изнутри, кивнул.

Попрощались.

Виктор распахнул пальто и размотал шарф, подставляя колючему ветру перекошенное лицо. Криво усмехнулся, вспомнив про мазохизм, зашагал, забирая по широкой дуге к киноцентру «Октябрь», на улицу Майданова.

Из памяти по наитию с недавно услышанным «Олеандром» Ободзинского, всплыло: «Если ж случится, что друг мой влюблен, а я на его пути, – уйду с дороги, таков закон: третий должен уйти».

Слова показались дурацкими. Потому что в подобной, еще не свершившейся, но более чем вероятной ситуации именно так он и поступит. И не ради испытания чувства боли. Это с Валетом все ясно и просто. Но с участием Грубина традиционный любовный треугольник: «Я люблю ее, а она любит того, кого я ненавижу», – превращался в вытянутый ромб, где Виктор оказывался на самом дальнем от Калининой расстоянии. Соперник-враг и соперник-друг находились гораздо ближе и в равных условиях. В Витальке же он не мог не признавать качеств, делающих его более достойным Галиной любви, потому что сам этими качествами не обладал.

Зайти в ее подъезд он, как обычно, не решился и, стоя в тени дома напротив, уже далеко не в первый раз долго смотрел в освещенные окна ее комнаты.

А песня с древней пластинки в его голове сменилась такой же старой, но включенной лабухами «Квинты» в свой «гастрольный» свадебный репертуар, где голосом Витальки Грубина, пробивая на ностальгию пятидесятилетних родственников новобрачных, звучали слова:

 
Твердят друзья, что сошел с колеи,
Что пьян все время я, а я пьян от любви;
От слов ее и взоров я пьян без вина,
От улиц, по которым прошла она!
 
 
Я пьян от шторы в квадрате окна —
Окна, откуда мне улыбалась она;
От тополей и кленов, что в солнечный день
ее укрыли в тень…⁵
 

7. «И ВО ВЛАСТИ НЕСБЫТОЧНЫХ ГРЕЗ…»

В ночь на двадцать второе февраля Галя приснилась ему во сне. Такое случалось редко – гораздо реже, чем он того хотел. Поэтому в отличие от обычных снов, которые забывались почти сразу, эти он помнил и вспоминал постоянно. Точно так же, как и моменты их реальных быстротечных встреч. Ничего особенного в снах этих не было, но взгляд у приснившейся Гали был чуть-чуть другим. Более приветливым и добрым, когда она, приснившаяся, смотрела на него.

Он лежал в постели с широко раскрытыми и затуманенными влажной паволокой глазами, стараясь удержать ускользающее видение и испытывая невыносимое отчаяние от невозможности пережить приснившееся в действительности.

– Витька, подъем! – крикнула мать из прихожей. – Вставай, будущий защитник Отечества, в школу опоздаешь!

Отец с матерью, пока промышленность в городе была практически не убита, работали по сменам – мать на ДОФ-3, отец на аглофабрике, смены их редко совпадали, и волей-неволей Виктор научился ценить одиночество. Вот и сейчас мать уходила к восьми часам на суточное дежурство в поликлинику, а отец должен был вернуться с АЗС, где подрабатывал автослесарем, не раньше девяти. Братец Сашка бессовестно дрых на соседней кровати – то есть чувствовать себя одиноким Виктору воспрепятствовать никак не мог. В общем, в запасе оставался почти час, чтобы не торопясь собраться в школу и без помех подумать о своем.

– Щас встану! – Виктор демонстративно, до хруста выворачивая кости, потянулся – и тут же тихонько свернулся под одеялом, отчаянно цепляясь за ускользающие образы из приснившегося, пока они не истаяли окончательно.

 
И во власти несбыточных грез
От ее поцелуев я замер,
И глаз ее, влажных от слез,
Я касался своими губами…
 

Он поморщился: вновь получилось нечто банальное, приемлемое разве что для попсовой песенки, а не индивидуальное, сокровенное, характеризующее только его, Виктора Торопова, с его неповторимой, ранимой и тонкой душевной организацией.

И решительно, рывком поднялся с кровати. Как есть, в трусах и майке метнулся к письменному столу на всякий случай записать промелькнувшее. Может, когда-нибудь да во что-нибудь и оформится.

После общения с Музой времени оставалось в обрез. Он умылся, похватал приготовленный матерью завтрак. В прихожей, скорчив рожу в зеркале, пропел, меняя интонацию, на два голоса: «– А-зе, сто-зе вам и здеся на-а-адо? – А ничего, брат, здравствуй! – Здеся не места. – Я, брат, еду в чужие краи. – В чужие краи? – В Америку. – В Америку?… А-зе, сто-зе, эти сутки здеся не места! – А почему же бы и не место? – А потому-зе, сто не места. – Ну, брат, это все равно. Место хорошее; коли тебя станут спрашивать, так и отвечай, что поехал, дескать, в Америку…» Приблизил лицо к зеркалу вплотную, приставил указательный палец правой руки к виску, щелкнул языком, изображая выстрел. Оделся, повесил на плечо школьный рюкзачок и вышел из квартиры.

В школе первым делом он проверил, висит ли на стенде плакат с сообщением, что 22-го февраля, в честь Дня Защитника Отечества в актовом зале с 18-ти часов проводится тематический бал-конкурс для старшеклассников под названием «Сударь и сударыня». Плакат висел.

Поднялся на третий этаж, где у кабинета физики томился 10 «А», и увидел Галю, о чем-то весело щебечущую с одноклассницами. С якобы независимым безмятежным видом прошагал мимо и по противоположной лестнице спустился на второй этаж к кабинету истории и обществознания.

На уроке истории он почему-то вспомнил про беднягу Валета и у сидевшей перед ним Насти Леденевой поинтересовался:

– Не знаешь, куда Леха Велетов делся? Я его третий день в школе не вижу.

Леденева удивилась:

– А почему ты о нем у меня спрашиваешь?

– А у кого еще? – Виктор сподобился на наглую лесть. – У кого про нашего красавчика спрашивать, как не у главной красавицы в школе? Так все-таки что с ним?

Услышав про себя как про «красавицу», Настя подобрела и ответила на этот раз с гораздо большей приветливостью и теплотой в голосе:

– Если тебя интересует, есть ли у нас с Велетовым отношения, то можешь не волноваться, – здесь она почему-то сделала паузу и как-то странно на Виктора посмотрела. – Но Танька Зимина как раз утром про Лешку вспоминала. Короче, с Валетом ничего такого – просто заболел.

– Заболел?!

– А он что, особенный? Простудился, наверное. И вообще, а тебе-то он зачем? Вы с ним, вроде, ни с какого перепугу не друзья?

– Хотел ему анекдот рассказать… Научился ежик попой дышать – сел на пенек и задохнулся!

Леденева минуту беззвучно тряслась, потом не выдержала, фыркнула и со словами: «Извините, Анна Григорьевна!» – с хохотом выбежала из класса.

– Что с ней? – ткнул Виктора в бок Сашка.

Виктора понесло:

– Фантазия разыгралась! Есть такой тест на воображение. Про карлика. Показать?

– Покажи.

Виктор ниже уровня парты протянул в его сторону ладонь.

– Представь: у меня на руке стоит карлик. Только хорошенько представь, как он выглядит, какого цвета на нем курточка, какой колпачок, пуговицы на курточке… Представил?

– Ну…

– А теперь возьми его за нос!

Сашка с уморительно серьезным видом вытянул вперед сложенные щепотью пальцы.

– Взял. Что дальше?

Виктор другой рукой показал расстояние от ладони в два раза большее.

– А карлик-то вот такой!

Сашка задумался.

– И в чем прикол?

Виктор умилился:

– Какое у тебя здоровое ассоциативное мышление! В отличие от некоторых! Ты на перемене этот тест кому-нибудь из наших девчонок покажи – увидишь, в каком направлении их ассоциации работают!

– Думаешь, ст оит? – с сомнением спросил Сашка.

Виктор жестом показал – ст оит!

На втором уроке, на ОБЖ, он неожиданно помрачнел, отвернулся к окну, задумался…

Сашка – он таки рискнул протестировать на перемене, да не кого-нибудь, а Веру Рашковец, Верочку, пай-девочку из 10 «Б», и, естественно, был назван гнусным пошляком, – демонстративно дулся и медитациям Виктора не мешал.

«…Подумайте об этом: судьба вашего брата и вашей матери в ваших руках. Я же буду ваш раб… всю жизнь…»

Слова вспоминались легко с любого места. Важнее было придумать нужную интонацию, правильную мизансцену, чтобы у них с Галей получился сыгранный дуэт, в котором каждый подыгрывал бы партнеру, а не просто подбрасывал ему реплики.

Украдкой он достал томик Достоевского, раскрыл:

«…Черт возьми! Народ пьянствует, молодежь образованная от бездействия перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях…»

Отложил книгу – и: «Так значит, выстрелишь, зверок хорошенький? Стреляй же! Ну?! Не медли, не жалей! И жизнь мою, как анекдотец пошленький, своей рукой перечеркни. Скорей!» – строфа за строфой выстраивались на бумаге легко и быстро…

Перед английским их пути с Галей впервые пересеклись.

– Привет, – сказал Виктор, потому что надо было что-то сказать.

– Здравствуй, – ответила Галя, потому что должна была что-то ответить.

– Ты не передумала?

– С чего бы?

Виктор, извиняясь за глупый вопрос, развел руками.

– Ну, мало ли!

Галя, зацепив его за локоть, отвела в сторону.

– Слова выучил?

– Выучил, но…

– Что «но»?

Разговор получался странный, для Виктора неприятный, что стало уже почти традицией в его общении с Галиной. Он стерпел бы от нее и большее, но Галино высокомерие объяснялось только одним: в ее глазах он выглядел полным ничтожеством, с которым можно не церемониться. И что обиднее всего – она, походя и не задумываясь, унижала его и тем унижала себя, не вписываясь в тот возвышенный его любовью образ и низвергая себя с пьедестала, который он воздвиг для нее в своих мечтах в область прежних циничных представлений Виктора о девчонках, верить которым он уже не хотел.

– Прогнать бы сценку надо.

– Ерунда! Я в драмкружке шесть лет занималась и знаю: для актера главное – импровизация и кураж!

– Уверена, что получится, и при этом сомневаешься в моих способностях?

– Достаточно того, что я уверена в себе! Ладно, часов в пять, а еще лучше в полпятого приходи в кабинет истории. Костюмы надо проверить, насчет грима сообразить. Разок, может, и прогоним. Только не опаздывай!

Перемена заканчивалась, и они разошлись.

В общем, день начинался весело. Даже слишком. Наверное, потому, что Виктор предчувствовал, чем для него этот день закончится. А если точнее, то не предчувствовал даже, а знал наверняка.

8. «МНЕ СЕГОДНЯ НЕМНОГО ВЗРУСТНУЛОСЬ»

До назначенного времени Виктор успел доделать из бумаги цилиндр; пришил к светлым летним брюкам снизу две широкие резинки, предполагая, что именно так выглядели штрипки; на диване повалялся с «Преступлением и наказанием», преисполненный благих намерений.

И проснулся в пятнадцать минут пятого. Заметался по квартире, собирая вещи…

Спускаясь по лестнице подъезда, он почему-то вспомнил про Валерку Курганова, с которым учился в Четвертой школе и который чуть было не стал его другом.

Сблизил их интерес к книгам – а Виктор мало в ком из сверстников таковой интерес видел, и случилось это в пятом классе, до которого они просто мирно сосуществовали в одном времени и пространстве. Но однажды Виктор увидел на парте у Валерки своего любимого «Властелина колец» Толкиена, и у них стало, как говорят в жемчужине у моря славном городе-герое Одессе, «о чем поговорить». В процессе разговора Валерка проболтался, что у его родителей имелась обширная библиотека: полные собрания сочинений Фенимора Купера, Вальтера Скотта, Стивенсона, шеститомник Джека Лондона и восьмитомник Конан Дойла, почти полный набор книг знаменитой серии «Библиотека современной фантастики» и до полутора тысяч отдельных томов на любой самый изощренный и взыскательный вкус. Потрясенный такой роскошью, Виктор напросился к Валерке в гости и позже под любым предлогом старался как можно чаще бывать у него дома.

Книги Валерка давал неохотно, но Виктор продолжал ходить к нему, радуясь самой возможности потрогать и полистать антикварные фолианты, поговорить с понимающим человеком о вещах, его, Виктора, действительно интересующих, невольно подстраиваясь под Валеркину правильную речь, напрочь лишенную традиционного уральского оканья и чёканья и не обремененную тинейджерскими «как бы», «вааще» и прочими «типа» и «короче».

И еще Валерка поражал его своим интересом к парусным кораблям, модели которых заполняли его рабочий стол и места на полках, свободные от книг…

В начале летних каникул Виктор решил доверить ему величайшее и сокровеннейшее из всего, что у него тогда было, – свое Тайное Убежище.

Старый обитый кровельным железом снаружи и деревянный изнутри кузов машины-хлебовозки, давным-давно сброшенный в отвалы Старых выработок на территории Центральных ремонтных мастерских ГБРУ, нечаянно нашли Ленька Чикишев и Юрка Кондратьев – пацаны из стандартного дома, где Тороповы жили до переезда в новую квартиру на улице Строителей. Пацаны были старше Виктора на пять и четыре года соответственно, но терпели его постоянное присутствие рядом, потому что Виктор делал все, чтобы его присутствие терпели.

С Убежищем (как с легкой руки Чики они стали называть кузов) им просто дико повезло – до него не добрались даже охотники за металлоломом, очистившие город от любого бесхозного (и не только) куска железа величиной больше проржавевшего сапожного гвоздика в середине девяностых. Территория ЦРМ строго охранялась, за завалами бракованных деталей и станков заросший бурьяном овраг можно было увидеть, лишь стоя на самом его краю, а с противоположной стороны над обрывом в линию сливались задние стены построек гаражного кооператива.

Стараниями ребят Убежище более чем соответствовало своему названию. Первым делом Юрка с Чикой натащили сюда всякой всячины, обили стены ящичными рейками, поверх которых натянули половики и гобелены, брошенные при переезде жителями постепенно один за другим сносимых стандартных домов Нового поселка, сколотили стол, пару лежанок-лавок, обзавелись старой электроплиткой и алюминиевым чайником. Ушлый на выдумку и на все руки мастер Чика даже умудрился от ближайшего столба линии электропередач на территории ЦРМ незаметно протянуть трехжильный с заземлением кабель.

Когда Чика и Юрка разъехались по новым адресам, Убежище перешло к Виктору, и он оставался единоличным его владельцем на протяжении почти четырех лет. Он украсил стены вырезками из глянцевых журналов с фотографиями известных рок-музыкантов, притащил две связки старых роман-газет, которые мать хотела выбросить на помойку, потом выцыганил древний катушечный магнитофон «Иней-203» у соседа, волокущего его на ту же помойку. Сосед обрадовался: надрываться с оттаскиванием на помойку двух огромных коробок с бобинами ему не пришлось – их Виктор, естественно, тоже прихватизировал.

Четыре года, начиная с конца апреля и почти до середины октября (зимой к Убежищу пробираться было слишком затруднительно), он наслаждался чувством собственника, обладающего волшебным дворцом. Богатое воображение легко трансформировало заброшенный кузов хоть в замок Монте-Кристо, хоть в сераль восточного владыки (правда, без одалисок – про одалисок тогда еще Виктор не думал). Здесь же запоем он перечитал без малого семьдесят выпусков роман-газеты с 1976 по 1984 год; переслушал все хрипящие и местами заедающие от склеек магнитофонные записи, отчего новомодным современным исполнителям и сейчас предпочитал старый добрый рок уровня «Led Zeppelin», «Uriah Heep» и «Deep Purple» и что позволило ему год назад сблизиться с Виталькой Грубиным и лабухами из «Квинты».

И вот всем этим богатством – не без сомнений и тягостных раздумий – он решил поделиться с Валеркой Кургановым. Потому что настоящая дружба требует жертв.

К удивлению Виктора, Валерка к его тайне отнесся скептически и насмешливо уже на подходе к Убежищу. Путь был нелегок: приходилось продираться через оставленный для опоры фонарного столба узкий закуток между гаражами, потом проползать через промоину под огораживающей Отвалы бетонной плитой, скользить по крутому склону, цепляясь за стебли чертополоха и молочая. То есть брезгливому чистюле Курганову хватило, чтобы испачкаться и прийти в дурное настроение. Но когда он, хмыкая и скептически морщась, разглядывал тороповские богатства, Виктор боковым зрением ловил его странно настороженный взгляд…

Через три дня он обнаружил Тайное Убежище оскверненным и варварски разрушенным, словно здесь несколько часов резвилась стая павианов. Все что можно сломать, варварски отодрать от стен, разорвать – было сломано и разорвано. Оставшиеся постеры на стенах, на которые он не пожалел клея и которые отодрать у павианов не получилось, испещрены матерной руганью. Раскуроченный магнитофон в обрывках перепутанных лент наверняка специально долго били чем-то тяжелым и пинали ногами.

Совсем плохо про Валерку Виктор ни тогда, ни после старался не думать. Предполагал самое вероятное – то, что Валерка, не в силах сдержаться, просто нечаянно проболтался соседским мальчишкам, показал им дорогу и, возможно, потом даже уговаривал их не пакостить. Но Курганов решительно и навсегда перестал для него существовать. Виктор стер его со своего жизненного горизонта, игнорируя не только «словом и делом», но и взглядом, и пока учился с ним в одном классе, и потом при редких случайных встречах на улицах города. Как человек, смотрящий в окно, оконного стекла в нем не замечает.

Поднимаясь на школьное крыльцо, Виктор спросил себя: а с чего бы воспоминание о Курганове посетило его бедную голову именно сейчас, будто бы именно сейчас его бедной голове думать не о чем? В качестве версий годилась только одна, но если бы не Митрич с его привычкой перемежать уроки литературы лирическими отступлениями «за жизнь», не было бы версий вообще. А Митрич однажды между делом на одном из уроков по трилогии Толстого «Детство. Отрочество. Юность» обмолвился, что с ощущения предательства в дружбе ребенок становится подростком, а детство окончательно заканчивается с первой болью отвергнутой любви.

Криво усмехнувшись, Виктор процитировал не совсем, но подходящие к его случаю строчки из Иосифа Бродского: «Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня…»

Потом подумал, что до «старца» ему еще далеко и даже на прощание с детством есть у него еще чуть больше года форы, так как официально школьники считаются детьми вплоть до выпускного; тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и решительно потянул на себя дверь.

9. «КАК ХОТИТЕ, НО ЗАМЕТЬТЕ, Я ГОВОРИЛ ЕЩЕ ТОЛЬКО В ВИДЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ»

Школа преобразилась, как это всегда бывает, когда приходишь в школу не на учебу: плакаты в честь Дня защитника Отечества, гирлянды в дверных арках и разноцветные воздушные шарики на стенах создавали удивительное и ни с чем не сравнимое праздничное настроение. Со стороны актового зала слышались грохот барабанов и вой настраиваемых гитар. По рекреациям носились девчонки, от которых волнами исходил аромат дорогого парфюма; несколько восьмиклассников усердно таскали мебель, отрабатывая право присутствовать на дискотеке для старших.

Виктор, сделав озабоченное деловое лицо (потому что на самом деле не знал, чем заняться в оставшееся время), поднялся к кабинету физики, спустился на второй к Воспитательскому центру, прогулялся до актового зала, помахал рукой Грубину, который возился на сцене с клубком кабелей, спустился в гардероб, где, наконец, и встретил только что пришедшую Калинину.

Галя всучила ему два объемистых пакета, кивком приглашая следовать за ней.

Дыша ей в спину на лестнице, он якобы равнодушным тоном спросил:

– А разве на вечере «Квинта» играть будет?

– Тебе какая разница? Танцевать собираешься?

– Обижаете, сударыня! – оскорбился Виктор. – Кстати, осмелюсь напомнить-с: вторая мазурка – за мной. Обещали-с!

– Когда?

– Не помните-с? Ничего, бывает – все в делах, в хлопотах… Достаточно подтверждения вашего согласия оставить вторую мазурку за мной.

– А почему не первую?

– Это я постеснялся и поскромничал. К тому же не имею чести состоять в родстве с членами августейшей фамилии, а ведь только вышеупомянутые могут претендовать на первый танец с королевой бала…

– Да? – Галя задумалась. – Тогда ладно.

Виктор очередной раз с грустью про себя заметил: а ведь прав Свидригайлов! Ни одно девичье сердце не устоит перед грубой лестью, и как легко решались бы все его проблемы, научись Виктор льстить без иронии. Но – увы. В его представлении лесть ничем не отличалась от вранья, целью которого по отношению к девушке всегда оставалась циничная пошлость откровенного ее, девушки, домогательства. Да и Галина не казалась ему настолько глупой, чтобы он мог позволить себе и дальше оскорблять ее пошлыми комплиментами.

Входя в кабинет истории вслед за Галей, он, как ему ни досадно было, пояснил:

– Я ведь чего про «Квинту» спрашивал… Они сегодня должны в Клубе имени Шиханова выступать. Мне Виталька Грубин говорил…

– Отменили в «Шиханова» концерт – там сегодня зрительный зал ветераны для торжественного собрания арендовали, с Шихановским же оркестром народных инструментов в качестве музыкального сопровождения их ветеранского хора. А разве ты знаком с Грубиным? Это для меня новость!

Виктору не понравилась интонация, с которой она произнесла Виталькину фамилию, и наводить мосты для ее будущего с Грубиным знакомства, выполняя обещанное Витальке, ему резко расхотелось.

В кабинете Галя выразительно посмотрела на него:

– Ну?

– Чего «ну?» – ступил Виктор.

Галя, уперев руки в его плечи, решительно развернула недотепистого Торопова лицом к двери:

– Никого не пускай и не оборачивайся!

Виктор замер, боясь пошевелиться. Биение сердца казалось оглушительней буханья басового барабана в актовом зале, но не заглушало характерный шелест снимаемой и одеваемой Галиной одежды.

– Все, уже можно!

Явно красуясь и гордясь собой, она, как на подиуме, прошлась по проходу между партами и в повороте взметнула подолом юбки.

Выразить восхищение ее внешностью Виктору не составило труда: он обалдел не меньше Разумихина из «Преступления и наказания» в эпизоде на лестничной площадке в номерах купца Бакалеева.

Вряд ли Дуня Раскольникова могла быть более красивой, чем Галя Калинина в белоснежной блузке, в строгого покроя шерстяной плиссированной юбке, в накинутом на плечи пуховом платке, с черной лентой, вплетенной в волосы, убранные в корону на затылке с двумя вьющимися по вискам локонами.

– Впечатляет? – Галя кокетливо провернулась, еще раз взвихрив подол и сверкнув ногами в белых чулочках и модных полусапожках на высоком каблуке.

Виктор, не отрываясь, смотрел на нее и сказал то, что сказал, лишь потому, что сказанное могло сойти за юмор:

– Один ваш поцелуй, сударыня, – и умирать не страшно!

Галя взглядом стерла его в пыль и утрамбовала под плинтус.

– Помнится из Чернышевского: «Никогда не давай никому поцелуя без любви»…

Виктор схватил ее за руки:

– Так, значит, не любишь?

Галины руки напряглись, угольные глаза обдали его таким холодом, что Виктор чуть не застонал.

Дождавшись, когда он отпустит ее, она тихо сказала:

– Мы уже репетируем?

– Конечно! А ты о чем подумала?

– А ты?

Виктор опустил голову.

– «…Как хотите, но заметьте, я говорил еще только в виде предположения… А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?»

– Стоп! Так дело не пойдет! Я в тебе Свидригайлова в упор не вижу. Переодевайся!

– Тогда теперь ты стой на стреме, а то заявится, как в прошлый раз, Екатерина Великая, – и пропала твоя репутация! Заметь: твоя, а не моя. Я ей справку предъявлю. В том, что намерения имел самые серьезные и даже готов на тебе жениться.

– Трепло!

Она приоткрыла дверь, выглянула, снова закрыла, не отпуская ручку.

– Начинай – в Багдаде все спокойно!

Виктор торопливо стащил через голову свитер, достал из рюкзака и надел другой, серого цвета, потом белую рубашку, потом поверх рубашки жилет от отцовского костюма-тройки, выпростал из обшлагов брюк до времени спрятанные штрипки, натянул их на туфли, накинул на плечи из отцовского же старого плаща переделанный сюртук и нахлобучил на голову цилиндр.

Хлопнул в ладоши:

– Оп ля ля, а вот и я – весь в коричневом, местами в белом!

Обернувшись, Галя его наряд одобрила:

– А ничего получилось. Похож!

Виктор шмыгнул носом и с подозрением спросил:

– Это комплимент или оскорбление?

Достал из рюкзака маленький игрушечный, но видом как настоящий револьвер, белые нитяные перчатки, какие обычно раздают на весенних субботниках, и полуметровую тросточку, для набалдашника которой он накануне раскурочил отцовскую отвертку с наборной пластиковой ручкой.

С намеком на изящество натянул перчатки. Покрутил тросточкой, изображая великосветского хлыща, револьвер же отдал Галине, предупредив:

– Осторожнее: он заряжен. Бабахнет неслабо.

– Ну и шуточки у вас, Аркадий Иванович! Не опасно?

– Я же не идиот заряжать его по-настоящему, зная, что целиться ты будешь в меня. Там просто пистон особой конструкции.

– Он еще и пиротехник! Недавний пожар в кабинете химии случайно не твоих рук дело?

– Нет, про кабинет химии – это не ко мне. А вот когда у обэженщика стул взорвался…

– Странно. Получается, я о тебе так мало знаю…

– А ты меня совсем не знаешь, Галя, – испугавшись, не выплеснулась ли его тоска через интонацию наружу, он надул грудь и выпятил вперед подбородок. – Во мне такое обилие достоинств, что на их фоне даже присущие мне недостатки кажутся милыми и симпатичными!

Галя ответила именно так, как традиционно на подобное отвечают:

– А не является ли, сударь, склонность к хвастовству главным вашим достоинством?

– Отнюдь! – Виктор выдержал паузу. – Это всего лишь самый большой и оттого самый милый мой недостаток. О главном же моем достоинстве по причине исключительной, феноменальной и не имеющей аналогов в мировой истории скромности, местами даже переходящей в застенчивость, я промолчу.

– Вроде бы и шутишь, а… Знаешь, я давно поняла: больше всех иронизируют над собой люди с комплексами. О чем ты сейчас на самом деле думаешь?

– О чем думаю? – «Неужели не догадываешься?!» – и, отвернувшись, он полушепотом продекламировал:

 
От жажды умираю над ручьем,
Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя;
Куда бы ни пошел, везде мне дом;
Пустыня – мне страна моя родная!
 

– Не поняла?

– Был во Франции в пятнадцатом веке поэт, Франсуа Вийон…

Галя посмотрела на часы.

– Причем здесь Франсуа Вийон? До начала меньше часа! Давай хоть текст прогоним!

Каждое мгновение из оставшихся минут Виктор вбирал в себя, как ныряльщик воздух, прежде чем погрузиться в холодный омут, понимая, что именно эти воспоминания, возможно, останутся единственным связующим звеном между ним и Галей уже через несколько часов.

И он страстно желал, чтобы репетиция длилась вечно. Пусть даже при том нескрываемом пренебрежении, насмешках, обдававших его ледяным холодом и будто бы ставящих его на место, которого он в ее глазах заслуживал. Пусть через унижение в готовности воспринимать любую ее прихоть и угождать ей во всем – в том числе и в ситуациях, когда он видел ее неправоту и уверенно знал, как сделать лучше. Лишь бы она была рядом, лишь бы видеть ее глаза, слышать ее голос…

– «…Я возьму еще вам паспорт… вашей матери… зачем вам Разумихин? Я вас также люблю… Я вас бесконечно люблю. Дайте мне край вашего платья поцеловать, дайте! Дайте! Я не могу слышать, как оно шумит. Скажите мне: сделай то, и я сделаю! Я все сделаю. Я невозможное сделаю. Чему вы веруете, тому и я буду веровать. Я все, все сделаю! Не смотрите, не смотрите на меня так! Знаете ли, что вы меня убиваете…»

– Не переигрывай! У тебя мексиканское кино получается! «Санта-Барбара» какая-то! Не стоит делать Свидригайлова большим шутом, чем он есть на самом деле.

– Я делаю его шутом? – удивился Виктор. – А тебе не кажется, что именно так он и должен вести себя, если по-настоящему ее любит?

– Любит?! Эту жалкую истерику ты называешь любовью?!

Сравнение любви с истерикой, в общем-то, правомерное не только по отношению к чувствам Аркадия Ивановича Свидригайлова, но и к чувствам любого человека, в том числе и его, Виктора Владимировича Торопова, почему-то Виктора так задело, что из него вырвались слова, которым он сам после долго не переставал удивляться:

– А любое искреннее чувство надрывно по определению и со стороны всегда истерическим или пафосным кажется! Особенно любовь в восприятии нелюбившего! Настоящую любовь со стороны не понять и в существование ее почти невозможно поверить, потому что настоящая любовь – это потребность принести себя в жертву ради счастья любимого человека. Понимаешь? По-треб-ность! Того же порядка явление, как потребность дышать! Которая никакому объяснению не поддается, а просто вдруг возникает – и все тут! Независимо от того, порядочного человека она вдруг накрывает или прожженного циника и почти подлеца.

– Почти? Ты хочешь сказать: Свидригайлов – подлец не до конца, а типа подлец наполовину? С ума сойти! А тебе не говорили, Торопов, что оправдывать негодяя может лишь тот, у кого с негодяем много общего? А я-то удивляюсь…

– Не говорили, но мысль понятна! Правда, в одной умной книжке написано: «Высшая степень понимания человека человеком – это умение найти оправдания его поступкам, когда они возможны, и пожалеть, если оправданий нет».

– Честному и порядочному человеку оправдывать не в чем и незачем!

– Насчет порядочных и честных согласен, но…

– Что «но»?

– Не могу объяснить, но чувствую: нельзя героя на сцене изображать одной краской. Тогда действительно «Санта-Барбара» выходит. Да я так и не смогу, а главное, не хочу! И Свидригайлов, что бы ты ни говорила, не законченный подлец. Законченный подлец чувства настоящей любви никогда не сподобится. А в Свидригайлове нравственное чувство до конца не убито. Пускай он в своих чувствах к Дуне истеричен и жалок, они его человеком характеризуют. Вызывающим жалость и сострадание! И его не просто корежит всего, а выпрямляет! Понятно, он так закостенел, что быстрее сломается, чем…

– Снова умничаешь? – перебила его Галя. – Странно подобные речи от мальчика слышать! Стою с тобой рядом и тупо думаю: я со сверстником разговариваю, который под мудрого старца молотит, или с мудрым старцем, который школьником прикидывается?

Никогда Виктор не понимал выражения «скрипеть зубами», а тут вдруг у него это почти получилось. Прежде удивительная способность девчонок ни на гран не сомневаться в своем превосходстве над парнями-одногодками его только забавляла и служила поводом для достаточно изощренных над такими девчонками издевательств. Сейчас же ощущения от Галиной реплики у него были почти один в один с теми, как когда третьеклассником его угораздило в конце марта провалиться под лед городского пруда. Но и признать, что Галя права, он тоже не мог. Потому что никогда не сумел бы понять и тем более объяснить, что с ним происходит в ее присутствии рядом, если бы в последние дни так много не думал и несколько минут назад не заговорил о Свидригайлове.

– Надо же, под какую философскую базу обыкновенного развратника подвел! – не унималась Галина. – «Корежит, выпрямляет…» Сам-то понимаешь, что гонишь?! Это все равно, что подкараулить девушку в ночи, выйти из-за угла и напугать ее до полусмерти воплем: «Я люблю тебя!» Свидригайлов Дуню просто домогается! И ради Бога, вот только твоих «Каждый любит, как умеет» не надо!

– Если бы он хотел ее взять, взял бы! Помнишь его слова Раскольникову о потаенных струнах женской души? Он сорвался, испугал ее своею страстью. И в номерах ему никто не мешал завалить ее в кровать. Она же после выстрела чувств лишилась, обмякла вся, а для насильников это именно то состояние, когда они по отношению к женщине мужскую силу проявить способны!

– Ого, удивительная осведомленность про насильников! Интересно, откуда?

– От верблюда! Плод моих эротических фантазий! А сможешь отмахнуться от моих слов, будто они гроша ломаного не стоят? Мужчина в любимой видит большее, чем она собою представляет, и получить от нее мечтает больше, чем она, как женщина, способна ему дать! Это может устрашить девушку, показаться чем-то грязным…

– В таком случае, это пока не для меня, – снова, не дослушав, холодно перебила его Галя. – И если ты с первого раза не понял, еще раз повторяю: терпеть не могу пацанов, которые изо всех сил пыжатся, пытаясь доказать, что они взрослее и умнее, чем есть на самом деле!

Виктор содрогнулся. Хотелось выть, лезть на стену, выброситься из окна. Все зря…

Послышался настойчивый стук в дверь, и в класс заглянул… Валет.

– Галя, можно тебя на минутку?

Галя с готовностью кивнула.

– Извини, Виктор, я скоро!

Виктор с беззвучным рычанием рухнул на стул у ближайшей парты.

Она вернулась минут через пять, слегка возбужденная, раскрасневшаяся…

– Продолжим?

– Подожди, – глухо, продавливая в горло комок, сказал Виктор. – После того, чему я невольно оказался свидетелем, мне нужно придти в себя.