Read the book: «Хроноинквизиция. Стажёр»
1
1
В коридоре перед залом хронокапсул пахло казёнщиной и чужим страхом.
Матвей Волин стоял пятым в очереди из курсантов-выпускников и старательно делал вид, что его не тошнит. Пол под ногами вибрировал мелкой дрожью — где-то в недрах комплекса работали капсулы, разгоняя частицы времени до скорости, при которой законы физики начинали истерически хохотать и пить валерьянку.
— Трясёшься? — раздалось над ухом.
Матвей покосился налево. Степан, его единственный друг за все пять лет учёбы, стоял рядом, хотя его очередь давно прошла. Круглолицый, с вечно взъерошенными волосами и пятном от утреннего кофе на лацкане парадной формы, он походил на нашкодившего пуделя. Только что пуделя этого уже успели похвалить и отпустить с миром.
— С чего мне трястись? — Матвей попытался изобразить безразличие. Получилось плохо — голос предательски дрогнул на полуслове.
— Ну да, ну да, — Степан понимающе кивнул. — Экзамен, где любая ошибка может создать временной парадокс, который сотрёт твою прабабку из реальности. После чего ты просто исчезнешь посреди коридора, и никто даже не вспомнит, что ты был. — Он похлопал друга по плечу. — Так что да, чисто технически это немножко волнительно.
Матвей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Или это просто зуд? Пальцы чесались так, будто он сунул руки в гнездо шершней. Дар «чувствительного» — единственное, чем природа наградила его сверх нормы, — перед прыжками всегда обострялся до безобразия.
— Сдал-то как? — спросил Матвей, чтобы отвлечься.
— На отлично, — Степан расплылся в довольной улыбке. — Прыгнул в девятьсот пятый, постоял у Исаакия, посчитал голубей и вернулся. Никто даже не чихнул. — Он понизил голос до заговорщицкого шёпота: — Главное — не смотри никому в глаза. В прошлом люди чуют чужаков за версту. У них прямо на лице написано: «Этот не отсюда». Смотри в землю, на витрины, на свои ботинки — куда угодно, только не в глаза.
— А если кто-то сам подойдёт?
— Прикинься глухонемым. Или шведом. В девятьсот пятом в Питере полно шведов. Или немцев. Короче, лопочи что-нибудь на любом языке, кроме русского, и быстро уходи. Главное — не стой на месте.
Матвей кивнул, мысленно повторяя инструкцию: не смотреть, не разговаривать, не трогать, не дышать лишний раз. В Академии учили по-другому: «Вы — тени. Ваша задача — наблюдать, не вмешиваясь». Но советы Степана пахли жизнью, а не казёнными методичками. Методички, как известно, пишут люди, которые сами в прошлое прыгают только в уборную.
Очередь двигалась медленно. Перед Матвеем стояли четверо: долговязая девушка с косичками — Лика, лучшая по теории вероятностей и, кажется, единственный человек в Академии, кто действительно понимал, как работает время; два парня-близнеца, которых вечно путали (и они сами, кажется, от этого устали); и хмурый тип с нашивками старосты, которого все боялись, потому что он записывал нарушения в специальную тетрадочку.
Лика зашла в зал первой. Минут через пять вышла — бледная, как стена, но довольная. Близнецы зашли вместе (им разрешили парный прыжок как эксперимент — видимо, начальству было интересно, не раздвоятся ли они окончательно). Вышли через десять минут — оба зелёные, но живы и даже узнавали друг друга. Староста зашёл, пробыл дольше всех — минут двадцать — вышел с каменным лицом и сразу уткнулся в планшет, делая пометки дрожащей рукой.
— Двадцать три минуты, — шепнул Степан. — Его, наверное, на сложный сценарий отправили. Может, прямо в гущу событий.
— Каких событий?
— Ну, девятьсот пятый — год неспокойный. Кровавое воскресенье, революция, баррикады... Могли проверку на стрессоустойчивость устроить. Зашвырнуть куда-нибудь, где стреляют, и посмотреть, не обделается ли.
Матвею захотелось в туалет. Сильно. И одновременно выпить воды. Организм, предчувствуя прыжок, начинал потихоньку сходить с ума.
— Волин! — рявкнул динамик над дверью. Голос был такой, будто его пропустили через старую радиолу и забыли вытащить. — Кадет Волин, заходите.
Степан хлопнул его по спине так, что Матвей едва не сложился пополам.
— Давай, герой. Если что — буду помнить тебя вечно. Ну, или пока парадокс не сотрёт.
— Спасибо, — выдохнул Матвей. — Поддержка что надо.
Он толкнул тяжёлую металлическую дверь и шагнул внутрь.
---
Матвей сделал шаг, и тяжёлая металлическая дверь закрылась за спиной с мягким, почти ласковым шипением. Звукоизоляция здесь была отличная — гул коридора, голоса, топот ног — всё исчезло, будто отрезало ножом. Осталась только тишина. И этот гул. Низкий, вибрирующий гул, который чувствовался уже не ушами, а всем телом — грудной клеткой, позвоночником и кончиками пальцев. Так гудит трансформаторная будка. Так гудит зверь перед прыжком.
Зал оказался больше, чем Матвей представлял. На тренировках они пользовались учебными капсулами в другом корпусе — попроще, поменьше, с пластиковыми панелями и ярким освещением, как в больнице. Здесь всё было иначе.
Капсула стояла в центре круглого помещения, окружённая пультом управления и клубками проводов, которые будто росли прямо из стен, оплетали пол, тянулись к потолку и исчезали в вентиляционных шахтах. Стены были выкрашены в тёмно-серый цвет — практичный и немаркий, под цвет формы. Свет лился откуда-то сверху, холодный, белый, безжалостный, выхватывающий каждую пылинку в воздухе.
Но главное — капсула.
Учебные образцы, на которых Матвей тренировался последние два года, были почти изящными — обтекаемые формы, хромированные детали, стекло, подсветка. Они походили на дорогие автомобили или аппараты для томографии. Эта была другой.
Она была меньше боевой — Матвей видел боевые капсулы только на картинках в учебниках, и представлял, какие это махины — но всё равно внушительной. Медные дуги, толстые, в руку толщиной, оплетали стеклянную капсулу, образуя сложный геометрический узор. Медь потускнела от времени, покрылась зеленоватым налётом, но всё равно чувствовалось: это не декор. Это — антенны, накопители, контуры, по которым бежит энергия, разрывающая ткань реальности.
Сама капсула — прозрачный колпак из толстого стекла, исцарапанного, с мелкими трещинками по краям. Сколько людей сидело внутри? Сколько смотрело на этот мир в последний раз перед прыжком? Сколько не вернулось?
Матвей сглотнул. Мысли были не те. Совсем не те.
— Долго будешь в дверях стоять? — раздался скрипучий голос.
Инструктор сидел за пультом управления — массивной тумбой, утыканной рычагами, тумблерами и лампочками. Часть лампочек мигала, часть горела ровным светом, часть, кажется, давно перегорела, и на них просто забили. Рядом стояла кружка с не то чаем, не то чем-то покрепче — пар над ней не поднимался, значит, остыло давно.
Инструктор был сухой, как вобла, старик. Лет семидесяти, а может, и девяноста — у хрононавтов с возрастом всё сложно, иные после долгих прыжков выглядят старше своих дедов. Морщинистое лицо, глубоко посаженные глаза, седые волосы, собранные в жидкий хвостик. На груди — китель, увешанный нашивками так густо, что левый карман оттопыривался и тянул плечо вниз. Матвей насчитал четыре ряда — это десятки прыжков, сложные задания, ранения, благодарности. Ветеран. Настоящий, живой ветеран, каких в Академии показывали только на голограммах.
— Подойди, — инструктор махнул рукой. Жест был резкий, командный. Он явно привык, чтобы его слушались с полуслова.
Матвей подошёл. Босые ноги ступали по холодному металлическому полу — он только сейчас заметил, что разулся ещё в предбаннике, как положено. Форма осталась за дверью, в специальном шкафчике. Сейчас на нём были только казённые трусы и майка. Холод пробирался под кожу, заставляя мурашки бежать по спине табунами.
— Волин? — инструктор даже не взглянул на него, продолжая что-то настраивать на пульте. Костлявые пальцы с обкусанными ногтями порхали над тумблерами.
— Так точно. Кадет Волин Матвей Андреевич, группа 47-Х, специализация «полевые наблюдения».
— Ага, — старик хмыкнул. — Полевые наблюдения. Значит, в герои не рвёшься, в архиве сидеть хочешь. Это правильно. Герои долго не живут.
Он наконец поднял глаза. И Матвей увидел, что глаза у него не стариковские — не выцветшие и мутные, а молодые, цепкие, ярко-синие, с хитринкой. Такие глаза бывают у людей, которые много видели, но не разучились смеяться.
— Разделся уже? Молодец. Соображаешь. Бывали тут идиоты, которые в форме лезли. Потом полгода чипы из ткани выковыривали. — Он кивнул на капсулу: — Садись давай. Времени нет.
Матвей подошёл к капсуле. Стеклянный колпак был поднят, открывая кресло внутри. Обычное на вид кресло — чёрный пластик, подголовник, подлокотники. Только ремни — не автомобильные, а широкие, металлические, с массивными пряжками, похожие на те, что используют в психушках для буйных.
Он забрался внутрь.
Пластик оказался ледяным. Матвей едва не подпрыгнул — ощущение было такое, будто он сел на глыбу льда. Ягодицы мгновенно онемели, холод пополз вверх по позвоночнику.
— Пристёгивайся, — инструктор уже стоял рядом, нависая над капсулой. — Ремни затяни потуже. Если болтаться будешь — в прыжке шею сломаешь. У нас такие случаи были.
Матвей потянул ремни. Металл звякнул. Пряжки защёлкнулись с громким щелчком. Он затянул их так, как учили — чтобы дышать можно было, но не больше. Ремни впились в грудь, в живот, в бёдра. Пошевелиться почти невозможно.
— Хорошо, — инструктор одобрительно кивнул. — Не дурак.
Он отошёл к пульту и начал нажимать кнопки в какой-то замысловатой последовательности. Лампочки на пульте замигали чаще, гул усилился. Где-то в недрах пола заурчало, зашипело — включалось охлаждение.
— Координаты знаешь? — крикнул инструктор, не оборачиваясь.
— Санкт-Петербург, 1905 год, Исаакиевская площадь, 14 октября, 14:30, — отчеканил Матвей. — Задание: зафиксировать показания хронометра в условленном месте и вернуться. Наблюдение, без вмешательства.
— Заучил, — инструктор хмыкнул. — Это хорошо. Значит, есть шанс, что не наделаешь глупостей. Но я тебя умоляю, Волин, — он резко обернулся и ткнул в Матвея костлявым пальцем, — если увидишь что-то интересное — не лезь. Если услышишь что-то важное — не записывай. Если кто-то позовёт на помощь — беги в другую сторону. Ты там не спасатель, ты там — прибор для снятия показаний. Понял?
— Понял.
— Повтори.
— Я — прибор для снятия показаний. Не спасатель.
— И не вздумай ни с кем разговаривать. Даже если к тебе подойдут и спросят, который час. Даже если это будет сам император. Ты — глухонемой швед, у которого болит живот. У тебя нет языка, нет времени, нет желания общаться. Ты пришёл, замерил, ушёл. Ясно?
— Ясно.
Инструктор ещё раз хмыкнул и вернулся к пульту. Матвей видел его спину — сутулую, но крепкую, с выступающими лопатками. Нашивки на кителе поблёскивали в холодном свете.
— Четырнадцатое октября — день обычный, — бормотал старик, вводя координаты. — Никаких особых событий. Император в Царском Селе, революционеры по подвалам сидят, погода дрянь — дождь со снегом, как обычно в Питере. Твоя задача — сунуться в тайник, снять показания и вернуться. Запомнил?
— Запомнил.
— Молодец. Хронометр в тайнике закреплён, подносишь свой прибор и снимаешь данные. Показания запишутся автоматически. Потом убираешь прибор, уходишь, активируешь возврат. Всё.
— А если тайник заложен?
— Не бойся. Наши люди следят. Но если вдруг — возвращайся сразу. Без данных и без ничего. Живой стажёр лучше мёртвого героя. — Инструктор нажал последнюю кнопку и выпрямился. — Всё, готово.
Он подошёл к капсуле и положил руку на стеклянный колпак.
— Слушай, парень. Я тут сорок лет работаю. Тысячи стажёров через меня прошли. Некоторые не вернулись. Некоторые вернулись не теми, кем были. Один вообще вернулся до того, как родился — до сих пор в дурке лежит, бормочет что-то про серых людей. — Он вздохнул. — Время — это не игрушки. Это даже не оружие. Время — это стихия, как вода или огонь. Его надо уважать. И бояться. Если перестанешь бояться — ты труп. Запомни это.
Матвей кивнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.
Инструктор нажал кнопку на боку капсулы. Стеклянный колпак начал медленно опускаться, отсекая Матвея от внешнего мира. Последнее, что он увидел — как старик поправляет нашивки на груди и шевелит губами, беззвучно отсчитывая секунды.
---
Матвей всегда думал, что слово «герметизироваться» звучит как-то по-больничному — стерильно, безопасно и скучно. На деле это оказалось похоже на то, как если бы тебя заживо запаяли в консервную банку. Только банка эта была ледяной, вибрирующей и явно собиралась сделать с содержимым что-то нехорошее.
Стеклянный колпак отделил его от внешнего мира. Инструктор за пультом превратился в размытое пятно — медь, нашивки, седой хвостик — а потом исчез совсем, потому что стекло запотело мгновенно. Сначала мелкой рябью, потом плотной белой пеленой.
— Херассе, — выдохнул Матвей, и его дыхание тут же превратилось в облачко пара.
Холод наступал. Он не просто понижал температуру — он атаковал. Пальцы на ногах онемели первыми, потом перестали чувствоваться ступни целиком. Матвей попытался пошевелить пальцами рук и с ужасом понял, что не понимает, пошевелил или нет — ощущения пропали напрочь.
— Это нормально, — зачем-то вслух сказал он. — Это нормально, так и должно быть, в методичке написано, двадцать седьмая страница, раздел «Физические ощущения при хроно-переходе», подраздел «Температурный режим»...
Он замолчал, потому что голос звучал жалко и тонко, как у нашкодившего котёнка.
Гул охлаждающих систем нарастал. Сначала это был просто звук — низкий, басовитый, от которого вибрировали зубы. Потом он стал громче, проник в грудную клетку, заставил сердце биться в такт. Матвей чувствовал вибрацию каждой клеткой — казалось, внутренности вот-вот разжижатся и начнут плескаться где-то в районе желудка.
— Пожалуйста, не надо, — шепнул он неизвестно кому. То ли капсуле, то ли инструктору, то ли высшим силам, которые отвечают за сохранность идиотов-стажёров.
Ответа не было. Гул превратился в вой. Мир за стеклом начал расплываться. Сначала медленно, будто кто-то лил воду на акварельный рисунок. Потом быстрее. Серые разводы, чёрные кляксы, белые всполохи — всё смешалось в однородную дымку, которая не имела ни цвета, ни глубины.
Матвей зажмурился. Это было единственное, чему его научили на тренировках: «В момент перехода глаза бесполезны. Картинку мозг всё равно не обработает, только лишняя нагрузка. Закрой глаза и думай о чём-нибудь приятном».
О чём приятном можно думать, когда тебя выворачивает наизнанку?
Выворачивало, кстати, знатно. Ощущение было такое, будто его пропустили через мясорубку, собрали обратно грубой ниткой и снова пропустили. Только мясорубка была не механическая, а какая-то пространственно-временная, и нитку использовали ржавую.
Матвей чувствовал каждую свою клетку. Буквально каждую. Они разлетались в разные стороны, как муравьи из разорённого муравейника, а потом сбегались обратно, чтобы построить новый муравейник, но уже в другом месте.
— А-а-а-а! — заорал он, сам не заметив как.
Звук собственного голоса — искажённый, тонкий, будто через вату — немного отрезвил. Если он может орать, значит, он ещё есть. Значит, не рассыпался окончательно.
Где-то на грани слышимости, сквозь вой и гул, пробился голос инструктора. Слова разобрать было невозможно, но интонация угадывалась: «Терпи, щенок».
Или «Сдохни, щенок».
С инструкторами никогда не поймёшь.
Потом вой достиг пика — такой высокой ноты, что, казалось, лопнут барабанные перепонки, — и резко оборвался.
Тишина.
Абсолютная, звенящая тишина.
Матвей открыл глаза. И чуть не заорал снова, потому что вокруг больше не было капсулы. Не было стеклянного колпака. Не было ремней, впивающихся в грудь. Не было холода, от которого сводило судорогой мышцы.
Была подворотня. Самая настоящая, старая, обшарпанная подворотня где-то в городе, который определённо не был штаб-квартирой Хроноинквизиции.
Матвей стоял на булыжной мостовой в одних казённых трусах и майке. Ноги босые, ощущали холод и сырость камней. Над головой нависали стены доходных домов — тёмно-красный кирпич, облупившаяся штукатурка, водосточные трубы с ржавыми подтёками. Где-то наверху хлопнуло окно, и чей-то голос крикнул что-то неразборчивое, но очень недовольное.
Воздух… Здесь пахло так, как не пахло ни в одном времени Матвея.
Мокрый камень — это да. Тяжёлый, холодный запах, которым пахнут старые европейские города после дождя. Лошадиный навоз — свежий, ядрёный, с нотками сена и пота. Дешёвый табак — кто-то курил рядом, и дым висел в воздухе сизым облаком. И пирожки. Горячие, только что из печи, с капустой и луком — запах, от которого у голодного стажёра свело желудок.
— Я здесь, — прошептал Матвей.
Голос прозвучал хрипло, но вполне реально.
— Я в девятьсот пятом. Я сделал это.
Он оглядел себя. Руки — на месте. Ноги — на месте. Пальцы рук и ног шевелятся (он специально проверил). Голова, кажется, тоже не отвалилась.
— Живой, — констатировал Матвей с облегчением. — Ну, почти.
Тут он вспомнил, что на нём только майка и трусы, и до него дошло: а как он, собственно, пойдёт на Исаакиевскую площадь в таком виде? В девятьсот пятом году? Где люди одеваются прилично, дамы носят длинные платья, а мужчины — костюмы-тройки и шляпы?
— Блин, — сказал Матвей.
Согласно инструкции, одежда должна была материализоваться вместе с ним — специальный хроно-костюм, подстроенный под эпоху. Но, видимо, в учебной капсуле экономили на опциях, и теперь он стоял посреди Санкт-Петербурга начала двадцатого века в нижнем белье казённого образца.
— Блин, блин, блин.
Из подворотни донёсся звук шагов. Кто-то шёл, громко топая по булыжнику. Матвей вжался в стену, молясь, чтобы это оказался не городовой. Или не дай бог какая-нибудь барыня с чувствительными нервами.
Мимо прошёл мужик в рваном тулупе, с мешком за плечами. Он даже не взглянул на Матвея — скользнул взглядом и пошёл дальше, бормоча что-то про «барина голого, напился, поди, с утра».
— Я не пью! — возмутился Матвей шепотом. — Я вообще не пью!
Мужик не обернулся.
Матвей выдохнул. Ладно. Значит, не все здесь приличные. Значит, есть шанс, что в трусах и майке его примут за местного алкаша, а не за пришельца из будущего. Хотя алкаш тут, в девятьсот пятом, — это, наверное, тоже не самая почётная роль.
Он осторожно выглянул из подворотни. Улица была оживлённой. Грохотали колёса пролёток, цокали копыта лошадей, сновали люди — мужчины в котелках и картузах, женщины в длинных юбках и шляпках с перьями. Кто-то тащил корзину с рыбой, кто-то вёз на тележке бочку с квасом, разносчик газет орал во всё горло что-то про «новости с маньчжурского фронта».
Исаакиевский собор — огромный, золотоглавый — возвышался в конце улицы, подавляя всё вокруг своей монументальностью.
Матвей сглотнул. До тайника надо было как-то добраться. В трусах.
— Ладно, — сказал он себе. — Я — местный сумасшедший. У нас, сумасшедших, прав не спрашивают. Главное — не смотреть никому в глаза и быстро топать к собору.
Он сделал шаг из подворотни. И в этот момент краем глаза заметил странное движение справа.
Человек.
Мужчина, стоящий у стены соседнего дома. Обычный с виду — тёмное пальто, шляпа, трость. Но что-то в нём было не так.
Он смотрел прямо на Матвея. Смотрел и улыбался.
А лицо у него... лицо плыло.
То морщинистое, как у старика. То гладкое, молодое. То снова старое. И глаза — то карие, то голубые, то белые совсем, без зрачков.
Матвей замер. Внутри похолодело сильнее, чем в капсуле.
Человек сделал шаг к нему.
И Матвей, забыв про инструкции, про приличный вид, про всё на свете, рванул прочь со всех ног, только пятки засверкали.
Надо было уносить ноги. Срочно. Прямо сейчас.
---
Матвей вылетел из подворотни как ошпаренный. Сердце выбивало что-то на огромном барабане, ноги несли быстрее, чем на любых кроссах в Академии, а в голове билась только одна мысль: «Беги, беги, беги!».
Он пробежал полквартала, прежде чем сообразил, что странный человек даже не погнался за ним. Матвей резко затормозил, едва не врезавшись в пролётку, и обернулся.
Улица была пуста в том направлении. Только обычные прохожие, извозчики, разносчики. Никакого человека в тёмном пальто с плывущим лицом.
— Привиделось? — прошептал Матвей, пытаясь отдышаться. — С перепугу? С недосыпу? С хроно-похмелья?
Он привалился к стене дома, чувствуя, как холодный кирпич холодит спину через тонкую майку. Мимо прошла пожилая дама в кружевной накидке, окинула его брезгливым взглядом и демонстративно перешла на другую сторону улицы.
— Да идите вы, — буркнул Матвей. — Я тут вообще-то задание выполняю.
Дама не оценила.
Матвей заставил себя успокоиться. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Он жив. Он цел. Никто за ним не гонится. А то, что он видел... ну, мало ли что мерещится после первого прыжка. В методичке написано: «Возможны зрительные и слуховые галлюцинации в течение первых пятнадцати минут после материализации». Так что всё в порядке. Нормально. Бывает.
Он отлепился от стены и осторожно двинулся в сторону площади. Исаакиевский собор вырастал перед ним, занимая полнеба.
Матвей видел его на картинках, на голограммах и в учебных фильмах. Но то были картинки. А это — живой, настоящий, огромный собор из жёлтого камня, с тёмными колоннами и золотым куполом, который горел в лучах осеннего солнца, несмотря на хмурые тучи. Громада. Махина. Тысячи тонн камня, вознесённые к небу волей архитекторов и рабским трудом.
— Хренассе, — выдохнул Матвей.
И тут же одёрнул себя. Не отвлекаться. Не глазеть. Он здесь не турист.
Площадь кишела народом.
Извозчики — лихачи в синих кафтанах, ваньки в рваных армяках — выстраивались в ряд у собора, предлагая проезжим свои услуги. Лошади прядали ушами, звенели сбруей, били копытами о булыжник. Пахло лошадиным потом, кожей и дёгтем.
Дамы в длинных платьях — шуршащих, с турнюрами и кружевными зонтиками — прохаживались под руку с господами в котелках и сюртуках. Мелькали студенческие тужурки, городовые в шинелях, мальчишки-газетчики с сумками через плечо.
Крики, грохот, цокот, звон конок — всё сливалось в один огромный, живой, пульсирующий шум, от которого у Матвея закладывало уши. Он чувствовал себя пришельцем с другой планеты.
Так оно, в общем-то, и было.
— Не смотреть, — шептал он себе под нос, пробираясь сквозь толпу. — Не смотреть никому в глаза. Ты — местный. Ты — алкаш. Ты — больной. Тебя нет.
Люди шарахались от него, кто-то фыркал, кто-то крестился, кто-то просто отворачивался. Мужик в трусах и майке посреди Исаакиевской площади — зрелище, конечно, то ещё. Но в девятьсот пятом, судя по всему, видали и не такое. Или просто не хотели связываться с сумасшедшим.
Матвей прокладывал путь к памятнику.
Памятник — бронзовый всадник на коне — высился в центре площади, окружённый чугунной оградой. Николай Первый, вспомнил Матвей из учебников. Дед последнего императора. Тот самый, который подавил восстание декабристов и вообще был тот ещё жук.
Скамейка, которая была нужна, стояла чуть поодаль, у самой ограды. Обычная чугунная скамейка, каких полно в парках. На ней сидела пожилая пара и кормила голубей.
Матвей подошёл, встал рядом и сделал вид, что рассматривает собор.
Старушка покосилась на него, что-то шепнула мужу. Тот хмыкнул и отвернулся. Через минуту они поднялись и ушли, волоча за собой мешок с провизией.
Скамейка опустела. Матвей выждал ещё минуту — для приличия — и сел.
Скамейка была холодной, чугунной, с деревянными планками. Матвей поёжился — трусы не спасали от холода совсем. Но делать нечего. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, запустил руку под сиденье.
Пальцы нащупали шершавый камень, потом гладкий металл. Тайник. Маленькая ниша в основании скамьи, прикрытая отвинченной планкой. Матвей нашарил внутри предмет — твёрдый, холодный, размером с кулак.
Хронометр. Он вытащил прибор и положил на колени.
Хронометр был похож на карманные часы — толстые, тяжёлые, с крышкой и цепочкой. Только циферблат светился слабым зелёным светом, и вместо стрелок на нём бежали цифры. Показатели временного потока, энтропии, резонанса. В Академии учили снимать показания с закрытыми глазами.
Матвей достал свой прибор — точную копию того, что лежал на коленях, только поменьше, компактнее, личный. Приложил один к другому, нажал кнопку сбоку.
Приборы пискнули, мигнули, обменялись данными. Цифры на экране побежали, замерли, выдали результат.
Матвей сверил с инструкцией. Всё сходилось идеально. Абсолютный ноль отклонений. Время в этой точке текло ровно так, как должно было течь. Никаких аномалий, никаких парадоксов.
— Есть, — выдохнул Матвей.
Он убрал свой прибор, спрятал чужой хронометр обратно в тайник, задвинул планку.
Всё. Задание выполнено. Можно возвращаться.
Он уже собрался активировать браслет возврата — узкое металлическое кольцо на запястье, которое должно было перенести его обратно в капсулу, — как вдруг краем глаза заметил движение. Кто-то стоял у ограды памятника.
Матвей поднял взгляд. И сердце снова ухнуло в пятки.
Тот самый человек.
В тёмном пальто, со шляпой в руке. Он стоял в десяти шагах, прислонившись к чугунной ограде, и смотрел прямо на Матвея. Не мигая.
А лицо… Лицо у человека плыло.
Вот оно обычное — мужчина лет сорока, с усами, с аккуратной бородкой, интеллигентное лицо. Вот оно меняется — морщины прорезаются глубже, глаза западают, кожа обвисает — старик. Вот снова молодеет — усы исчезают, лицо становится гладким, юношеским, почти мальчишеским. И снова старик. И снова молодой.
Как будто по лицу пробегали волны времени, сжимая и разжимая кожу, меняя черты, играя в странную, жуткую игру.
Глаза — то карие, то голубые, то белые совсем, без зрачков, как у варёной рыбы.
Человек улыбался. Улыбка была спокойная, даже ласковая. Но от неё по спине Матвея побежали такие мурашки, что майка стала влажной от пота.
— Ух, мать твою, — прошептал Матвей.
Человек сделал шаг к нему.
Матвей вскочил со скамейки, готовый бежать куда глаза глядят. Ноги дрожали, руки тряслись, пальцы судорожно шарили по запястью в поисках кнопки возврата.
Но человек не приближался. Он стоял и смотрел. Улыбался. И лицо его плыло, плыло, плыло — старик, юноша, старик, юноша, младенец, труп...
А потом он поднёс палец к губам.
Тсс-с.
И исчез. Просто растворился в воздухе, будто его и не было.
Матвей моргнул.
На месте, где только что стоял человек, теперь была только чугунная ограда, голуби, копошащиеся в пыли, и дама в зелёном платье, кормящая птиц с ладони. Никакого человека. Никакого пальто. Никакой шляпы.
— Мерещится, — выдохнул Матвей. — Точно мерещится. Глюки. Первые пятнадцать минут. Всё по методичке.
Он сел обратно на скамейку, потому что ноги отказались держать. Сердце колотилось как бешеное, в висках стучало, во рту пересохло.
— Надо валить, — сказал он себе. — Надо валить отсюда, пока крыша не поехала окончательно.
Он поднял руку с браслетом, нащупал кнопку активации. И замер.
Потому что сзади, прямо над ухом, раздался тихий, вкрадчивый голос:
— Не спеши, мальчик. Мы ещё не познакомились.
Матвей резко обернулся.
Никого.
Только голуби, толпа, извозчики, собор. И холод. Ледяной холод, пробирающий до костей, хотя солнце светило вовсю.
---
Браслет на запястье Матвея мигнул красным.
Это было единственное, что он успел заметить, прежде чем паника взяла верх над остатками рассудка. Палец сам вдавил кнопку активации — с такой силой, что, кажется, чуть не сломал. В висках стучало, сердце колотилось, перед глазами всё ещё стояло это плывущее лицо и тихое «тсс».
— Назад! — заорал Матвей, сам не зная, кому адресован этот крик. — Назад, назад, назад!
Мир дёрнулся. Исчезла Исаакиевская площадь. Исчезли извозчики, дамы, голуби, холодный камень скамейки. Исчез собор, давящий своей громадой. Всё схлопнулось в одну точку — яркую, болезненно пульсирующую — и взорвалось серой дымкой.
Серый тоннель. Матвей летел сквозь него — или не летел, а падал, или его несло, как щепку в бурном потоке. Он перестал понимать, где верх, где низ, где он сам, а где окружающее пространство. Тело снова выворачивало наизнанку, каждую клетку выкручивало, как мокрую тряпку. Кости, казалось, стали жидкими, мышцы превратились в кисель, мозг плавился в черепной коробке.
— А-а-а-а! — заорал он, но звук не вышел — только беззвучный крик, утонувший в серой мгле.
Сколько это длилось? Секунду? Час? Вечность?
Потом — удар.
Резкий, болезненный, такой, что из лёгких выбило весь воздух разом. Матвей открыл глаза и обнаружил, что сидит в капсуле. В той капсуле, из которой улетел пять минут назад. Стеклянный колпак был поднят, над ним нависало морщинистое лицо инструктора, и это лицо выражало... скуку.
— Живой? — спросил инструктор.
Матвей попытался ответить, но изо рта вырвался только хрип. Он судорожно вдохнул — воздух показался обжигающе холодным после серого тоннеля. Потом ещё раз. И ещё.
— Дыши-дыши, — инструктор похлопал его по щеке. Не больно, но ощутимо. — Первый раз всегда так. Привыкнешь.
Матвей сфокусировал взгляд. Инструктор стоял рядом, в руке у него была всё та же кружка с остывшим чаем. Нашивки на кителе поблёскивали в холодном свете ламп. Всё было обычным. Нормальным. Таким, каким и должно быть.
— Я... — выдавил Матвей. — Там... человек...
— Помолчи, — оборвал инструктор. Он нажал несколько кнопок на пульте, вглядываясь в показания приборов. Потом хмыкнул и кивнул каким-то своим мыслям. — Четыре минуты сорок секунд. Показания сняты, данные совпадают с эталоном. Никаких отклонений, никаких вмешательств. — Он повернулся к Матвею и впервые за всё время почти улыбнулся. — Зачёт, Волин. Можешь вылезать.
Матвей попытался встать и понял, что не чувствует ног.
— Ой, — сказал он жалобно.
— Ага, — инструктор кивнул, ничуть не удивившись. — Онемение конечностей — норма. Посиди минутку, отойдёт. И в следующий раз не ори так громко при переходе. Динамики в капсуле чувствительные, у меня чуть перепонки не лопнули.
— Я... — Матвей сглотнул. — Я не специально.
— Да знаю. Все орёте. — Инструктор отошёл к пульту и начал что-то записывать в журнал, макая перо в чернильницу. — Ладно, вали давай. Следующий ждёт.
Матвей пошевелил пальцами ног. Чувствительность возвращалась — вместе с противным покалыванием, будто в ступни воткнули тысячу иголок. Он зашипел, но встал. Ноги держали. Плохо, шатко, но держали.
— Спасибо, — выдавил он, обращаясь то ли к инструктору, то ли к капсуле, то ли к высшим силам.
