Read the book: «Я переродился в эроге... кем-кем?!!! - Часть1»

Глава 1. Кем-кем я переродился?!!!

Первое, что я почувствовал, — ноги.

Не боль, не покалывание и не ту странную тяжесть, которая иногда появлялась сама по себе и давно уже не имела прямого отношения к тому, что происходило с телом. Я почувствовал именно ноги, обе, целиком, от бёдер до кончиков пальцев, и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в совершенно незнакомый белый потолок, потому что боялся проверить ещё раз.

Потом всё-таки пошевелил пальцами правой ноги.

Получилось.

Левой.

Тоже.

Я согнул одно колено, затем другое и только после этого понял, что всё это время почти не дышал.

Где я, какого хрена потолок метрах в четырёх над головой и зачем вокруг люстры золотом налепили пухлых ангелов, можно было выяснить потом. Сейчас во всей этой херне была одна задача, которая волновала меня куда больше ангелов, потолка и вообще устройства мироздания.

Я откинул одеяло.

Ноги оказались чужими. Тонкими, слишком белыми, в нелепых чулках, с узкими ступнями и аккуратными пальцами. Никаких старых шрамов, никаких следов операций, ничего знакомого.

Зато они работали.

Я сел слишком резко, перед глазами сразу поплыл один из золотых ангелов, а в висках неприятно стукнуло. Обычно человек в такой ситуации ругается и ложится обратно. Я чуть не рассмеялся.

Голова закружилась просто потому, что я быстро сел.

Нормальная, здоровая причина.

— Твою мать, — выдохнул я.

Голос прозвучал странно высоким, но заниматься ещё и голосом сейчас не было никакого желания. Пусть стоит в очереди.

Я свесил ноги с кровати и поставил их на ковёр. Густой ворс полез между пальцами и защекотал пятки.

Я замер.

Провёл ступнёй по ковру ещё раз.

Щекотно.

Мне было, сука, щекотно.

Рука сама пошла вправо, привычно ища опору перед пересадкой: край кресла, подлокотник, любую твёрдую точку, на которую можно перенести вес. Я несколько секунд тупо шарил ладонью по матрасу, прежде чем понял, что искать нечего.

Коляски рядом не было.

Передо мной был только пол, сантиметрах в сорока от края кровати, и задача, которая когда-то вообще не считалась задачей.

Нужно было просто встать.

Я поставил обе ступни ровнее и поднялся.

Тело слегка качнулось вперёд, икры напряглись, колени удержали вес сами. Я машинально расставил ноги шире и приготовился ловить равновесие руками, но ничего не понадобилось.

Я стоял.

Четыре года назад для этого не требовалось никаких усилий. Потом оказалось, что просто встать — это примерно как телепортироваться: теоретически очень удобно, практически недоступно.

Похоже, телепортацию мне всё-таки выдали.

Я сделал один шаг, потом другой, дошёл до окна и зачем-то посчитал расстояние — восемь. Обратно оказалось столько же, что логично, но почему-то тоже порадовало. Второй круг по комнате я прошёл уже быстрее, на третьем начал смеяться, а потом остановился возле кровати и присел.

Медленно.

Поднялся.

Ещё раз.

Колени работали спокойно, будто никогда не знали, что могут не работать.

Тогда я подпрыгнул.

Совсем невысоко, скорее оторвал ступни от пола, чем прыгнул. Приземлился, пошатнулся и вцепился в резной столбик кровати, от чего на пол свалилась маленькая декоративная подушка.

Я посмотрел сначала на неё, потом на ноги.

— Да ладно.

И прыгнул снова, уже выше.

Ничего.

Никакой необходимости тут же проверять, не подвернул ли я ногу, которую могу не почувствовать вовремя. Никакого расчёта, сколько времени провёл в одном положении. Никакой привычной мысли, что любое повреждение сначала надо увидеть, а уже потом понять, насколько оно серьёзное.

Я мог просто прыгнуть.

В какой-то момент стало трудно дышать, и я решил, что слишком разогнался после четырёх лет без нагрузки. Потом коснулся лица и обнаружил мокрые щёки.

Отлично.

Стою посреди неизвестной комнаты и реву.

Очень по-мужски.

Я усмехнулся, вытер лицо ладонью и тут же перестал над собой издеваться.

За четыре года я научился нормально жить. Именно жить, а не героически преодолевать каждое утро. Я сам водил машину, складывал коляску быстрее, чем некоторые родители складывали детскую, переделал под себя квартиру и ругался с соседями наравне со всеми. Сосед снизу однажды даже предложил прикрутить к креслу автомобильный клаксон, потому что я, цитирую, «всё равно гоняю по подъезду как ебанутый».

Я работал, встречался с друзьями, играл ночами, спорил в интернете с людьми, которые были неправы, и матерился на курьеров, для которых одна ступенька перед входом означала «да там же почти без лестницы».

Жизнь не закончилась.

Просто иногда мне снилось, что я иду.

Причём ничего героического. Не возвращаюсь на службу, не бегу с оружием, не вытаскиваю кого-нибудь из-под завала. Обычно какой-нибудь магазин: передо мной тележка, вокруг макароны, крупы и кофе, а я иду между рядами и думаю, взять две пачки или три.

Потом просыпаюсь и несколько секунд не понимаю, почему нельзя просто встать.

Я ещё раз провёл ладонями по лицу и только тогда заметил, что кожа под пальцами подозрительно гладкая.

Посмотрел на руки внимательнее.

Тонкие запястья. Длинные пальцы. Ни мозолей, ни старых ожогов, ни белого шрама между большим и указательным, который я получил ещё задолго до последнего ранения.

Вот тут мозг, до этого великодушно выдававший новости по одной, решил, что хватит меня щадить.

Я наконец оглядел комнату.

Спальня была размером примерно с мою прежнюю квартиру. Кровать под балдахином, синие тяжёлые шторы, резной комод, серебряный таз для умывания, живые цветы в вазах и огромное зеркало в золотой раме. По количеству золота эту раму можно было переплавить и пару лет содержать небольшую деревню.

На мне была белая ночная рубашка.

Длинная.

С кружевом.

Я медленно опустил взгляд.

Под тканью совершенно недвусмысленно находилась грудь.

Несколько секунд мы с ней существовали отдельно друг от друга.

Я посмотрел вниз, потом на потолок и снова вниз.

— Ну нет.

Проверил рукой.

Подумал и проверил вторую, исключительно чтобы исключить ошибку измерения.

Ошибка исключилась.

— Заебись. Ноги вернули с допоборудованием.

Странно, но паники не случилось.

Видимо, запас охуевания на это утро я уже почти выбрал. Возможно, четыре года в коляске неплохо учат расставлять приоритеты. Если вселенная предлагала мне выбор между «снова ходить, но с грудью» и «всё как раньше», грудь могла считать, что выиграла конкурс без соперников.

Оставалось понять, к кому именно прилагалось всё это внезапное женское хозяйство.

Я подошёл к зеркалу.

Оттуда смотрела девушка лет восемнадцати. Светлые, почти пшеничные волосы спутались после сна и падали ниже лопаток, глаза были большие и синие, кожа — такая, будто этот человек за всю жизнь ничего тяжелее веера не поднимал и солнце видел исключительно сквозь окно кареты.

Красотка.

Объективно.

Даже слишком.

Именно на таких персонажей художник тратит половину бюджета, а потом добавляет сверху ещё немного бликов, чтобы никто случайно не перепутал главную героиню с прислугой.

Я подошёл ближе и потрогал нос. Девушка повторила. Оттянул нижнее веко — снова повторила.

— Так. И кто у нас тут?

Она задала этот вопрос высоким, чистым голосом.

Я уставился на отражение.

— Ёб твою мать.

Тем же сопрано.

Это было настолько неправильно, что даже смешно.

— Нет, ну вот это уже незаконно.

Я попробовал заговорить ниже, привычным голосом:

— Так, доброе утро.

Получилась восемнадцатилетняя барышня, которая зачем-то изображает командира батальона.

Я поморщился.

— Всё, не позоримся. Разберёмся потом.

За дверью послышались шаги.

Я повернул голову раньше, чем успел об этом подумать. Несколько человек, скорее всего трое: один идёт тяжелее, двое легче. По коридору справа.

Через секунду я уже стоял сбоку от двери, не напротив проёма и не спиной к окну, одновременно осматривая комнату в поисках того, чем можно воспользоваться, если вошедшие окажутся не настроены на светскую беседу.

Из подходящего нашлась только тяжёлая ваза с белыми лилиями.

Я взял её, прикинул вес и случайно посмотрел в зеркало.

Из отражения на меня смотрела хрупкая блондинка в кружевной ночнушке, которая приготовилась встречать штурмовую группу вазой.

— Прекрасно. Ноги новые, голова старая.

В дверь постучали.

— Миледи?

Женщина.

Я поставил вазу обратно, но от двери не отошёл.

— Миледи Летиция, вы проснулись?

Имя ударило сильнее, чем обнаруженная десять минут назад грудь.

Летиция.

Я медленно оглядел комнату ещё раз, теперь уже действительно замечая детали. Тёмно-синие портьеры, белые лилии, на стене герб — серебряный олень на синем поле.

Нет.

Я знал этот герб.

Часов сорок своей жизни точно. Может, пятьдесят, если считать прохождение, когда решил закрыть все достижения, а потом два вечера искал один сраный CG, который открывался только после совершенно идиотской комбинации ответов.

Я подошёл к окну и отдёрнул занавеску.

За садом тянулась белая каменная стена, дальше начинался город, а над крышами поднимался высокий шпиль, крытый синей черепицей.

Собор Светлого престола.

Столица Эльмара.

Резиденция герцога Ардена.

«Сердца под алой луной».

Моя любимая эроге.

Я постоял у окна, пытаясь найти в происходящем хоть что-нибудь, что выглядело бы менее безумно.

Не нашёл.

Допустим, каким-то образом я оказался в игре. Уже странно, но жанрово допустимо. Можно было попасть в кузнеца, мага, солдата, да хотя бы в того алкоголика-алхимика из третьей главы, который дважды за прохождение взрывал собственную лабораторию. Мы бы с ним наверняка нашли общий язык.

Можно было попасть в одного из мужских персонажей. Их здесь хватало на любой вкус, особенно если верить художникам.

Я медленно повернулся к зеркалу.

Белокурая красотка в кружевной ночной рубашке выглядела ровно как героиня с титульного экрана.

— Главной героиней?

За дверью снова позвали, уже тревожнее.

Я ещё секунду смотрел на себя, после чего не выдержал:

— Кем-кем я, блядь, переродился?!

За дверью что-то звякнуло, кто-то ахнул, и через мгновение створка распахнулась.

В комнату первой влетела женщина лет пятидесяти в строгом сером платье, следом две девушки помоложе, одна с тазом, другая с полотенцами. Все трое остановились почти одновременно и уставились на меня.

Я тоже замер.

Старшая женщина медленно опустила взгляд к моим ногам.

— Миледи… вы стоите.

Я машинально посмотрел туда же.

— А что, не должен?

По выражению трёх лиц стало понятно, что начинать общение стоило как-нибудь иначе.

— После лихорадки лекарь строго запретил вам вставать без помощи, — женщина подошла ближе, но остановилась на таком расстоянии, чтобы при необходимости меня поймать. — Вы почти две недели не покидали постель.

Лихорадка.

Вот теперь всё окончательно встало на место.

Это самое начало игры.

Летиция действительно болела перед первым балом, а потом внезапно возвращалась ко двору. Очень удобная сценарная болезнь, объяснявшая, почему после настройки персонажа героиня могла изменить причёску, привычки, любимый цвет и, если игрок купил нужное дополнение, половину внешности.

Я тогда ещё думал, что разработчики слегка ленивые.

Теперь хотелось пожать им руки.

— Я правда нормально себя чувствую. Даже слишком нормально, если честно.

Женщина не выглядела убеждённой.

— Миледи, вам следует лечь. Я немедленно пошлю за лекарем.

— Не надо пока лекаря. Я только проснулся… проснулась и хотел… хотела сначала понять, что вообще происходит.

Вот.

Началось.

Две молодые служанки быстро переглянулись.

Старшая тоже заметила.

— Миледи?

— После болезни, — сказал я, первое, что пришло в голову.

Похоже, эта фраза могла стать очень полезной.

Она осторожно коснулась моего лба.

Я автоматически дёрнулся назад, и женщина тут же отняла руку.

— Простите.

— Нет, это ты… вы простите. Просто неожиданно.

Тут я понял ещё одну проблему.

Я понятия не имел, как к ней обращаться.

— Как тебя зовут?

Лицо женщины изменилось.

Чёрт.

Летиция должна была это знать.

Я лихорадочно перебрал всё, что помнил по игре. Спрайт служанки, серая форма, сцена перед балом, разговор о платье…

— Не так спросил. Голова после болезни ватная. Марта же?

Она заметно выдохнула.

— Да, миледи. Марта.

— Вот, значит, всё не совсем потеряно.

Марта всё ещё смотрела настороженно, но уже без ощущения, что перед ней человек с полностью стёртой памятью.

Я перевёл взгляд на девушек.

Этих в игре либо не было, либо они относились к категории «служанка номер два».

— А вас двоих пока не соберу. Напомните, пожалуйста.

Первая нервно сжала полотенце.

— Эмма, миледи.

Вторая присела в коротком реверансе.

— Клара.

— Эмма и Клара. Хорошо. Память не умерла, просто временно халтурит.

Клара улыбнулась, но сразу спрятала улыбку, заметив взгляд Марты.

Сама Марта осторожно предложила:

— Всё-таки я позову лекаря. Даже если вы чувствуете себя хорошо, потерю воспоминаний нельзя оставлять без внимания.

Спорить было глупо. Я это понимал, хотя очень хотелось.

— Ладно, но не прямо сейчас. Дайте хотя бы умыться и одеться, а потом пусть приходит и проверяет всё, что ему нужно.

Такой ответ её явно устроил больше.

Марта открыла шкаф.

Я увидел платье.

Потом посмотрел внимательнее и понял, что платьем это можно назвать только из уважения к эпохе. Передо мной висела сложная конструкция из ткани, кружев, завязок и, судя по количеству слоёв, чьей-то глубокой личной неприязни к женщинам.

Я подошёл ближе.

Нижняя юбка. Верхняя юбка. Ещё что-то под юбку. Корсет. Ленты. Бант.

Особенно бант.

Он был размером примерно с противопехотную мину.

— Нет.

Марта, уже протянувшая руку к платью, замерла.

— Миледи?

— Другое, пожалуйста.

— Какое вы желаете?

Я заглянул глубже в шкаф, но ситуация лучше не становилась.

— Брюки у меня есть?

Клара фыркнула и тут же сделала вид, что закашлялась.

Марта сохранила лицо профессионала.

— Есть костюм для верховой езды.

— Отлично. Несите его.

— Сейчас?

Я посмотрел на неё.

— Нет, на следующий Новый год. Конечно сейчас.

Марта слегка поджала губы.

— Но вы будете завтракать с его светлостью.

— И?

Она явно пыталась подобрать объяснение, понятное человеку, который должен был понимать его без слов.

— В брюках, миледи?

— Они мешают есть?

Клара снова спрятала улыбку.

Марта посмотрела на меня долгим взглядом.

— Нет.

— Тогда, думаю, мы справимся.

Мне очень хотелось добавить, что четыре года я вообще завтракал сидя и каких-либо дополнительных сложностей брюки не создавали, но фраза уже почти сорвалась с языка, когда я вспомнил, что у Летиции совершенно другая биография.

Новая вводная: сначала думать, потом открывать рот. Вообще-то для сапёра навык базовый, и особенно обидно было просрать его именно после перерождения.

Пока служанки готовили одежду и воду, я впервые столкнулся с проблемой волос. Они лезли в лицо, прилипали к шее, цеплялись за рубашку, а одна особенно настойчивая прядь дважды оказалась во рту.

Эмма усадила меня перед зеркалом и начала расчёсывать.

Я продержался минут пять.

— И что с ними обычно делают?

Расчёска остановилась.

Эмма осторожно уточнила:

— С волосами, миледи?

— Нет, с занавесками. Конечно с волосами. Их же куда ни повернись — везде слишком много.

Клара не выдержала и прыснула.

Марта бросила на неё строгий взгляд.

— Да пусть смеётся, я бы тоже смеялся.

Наступила короткая пауза.

Я увидел три лица в зеркале.

— Смеялась, — исправился я. — Я бы тоже смеялась. Надо привыкнуть.

Марта ничего не сказала, только чуть сузила глаза.

Вот кто станет проблемой.

Умная.

Когда Эмма закончила, волосы оказались собраны в толстую косу. Я взял её в ладонь, оценил толщину и длину.

— Этим человека задушить можно.

Клара снова прыснула.

Даже Эмма улыбнулась.

Марта устало прикрыла глаза.

— Миледи, обычно молодые дамы оценивают причёску несколько иначе.

— А я оцениваю практические свойства.

— Я уже заметила.

В её голосе впервые появилась сухая ирония.

Отлично.

Кажется, мы начинаем понимать друг друга.

Костюм для верховой езды оказался гораздо удобнее платьев: белая рубашка, тёмно-синие брюки, жилет и высокие сапоги. Когда меня наконец одели, я посмотрел в зеркало и решил, что так хотя бы можно жить.

Если смотреть только выше груди, получался очень красивый худой парень.

Я опустил взгляд.

Грудь напомнила, что совещание по этому вопросу уже состоялось и решение приняли без меня.

— Ладно. Принято.

Марта в этот момент положила на кровать корсет.

Я посмотрел на него с некоторым недоверием.

— А это обязательно?

— Корсет, миледи?

— Я вижу, что это корсет. Я спрашиваю, обязательно ли мне добровольно затягивать себя в упаковочную ленту.

Клара опустила голову, явно снова пытаясь не рассмеяться.

Марта ответила очень серьёзно:

— В обществе — безусловно. Дома допустимы некоторые послабления, особенно после болезни, но полностью отказываться от него молодой незамужней даме не принято.

Я взял корсет двумя пальцами и осмотрел.

— Понятно. Пороха нормального ещё не придумали, зато женщину упаковать уже научились.

Теперь рассмеялась даже Эмма.

Марта выдержала несколько секунд и тоже отвернулась, пряча улыбку.

— Сегодня без него, — решил я. — Если кто-то возмутится, будем ссылаться на здоровье.

— На болезнь? — уточнила Марта.

Я посмотрел на неё через зеркало.

— Очень удобная болезнь, Марта. Мне всё больше нравится.

Она всё-таки улыбнулась.

Пока служанки заканчивали с одеждой, я попытался восстановить хронологию.

Если это действительно утро после лихорадки, до первого бала оставалось девять дней.

На нём начинались три основные романтические ветки.

Наследный принц Адриан.

Рейнар Ардес, рыцарь и друг детства.

Маг Элиан Морвей.

Кайрен появлялся немного позже, во время королевской охоты.

И вот его я помнил особенно хорошо.

Будущий главный злодей. Умный, красивый, расчётливый, местами совершенно отбитый и, на мой взгляд, лучший персонаж всей игры.

Его маршрут я проходил раз пять.

Не потому, что мне нравилось смотреть, как мужик целуется с главной героиней. Эти сцены я обычно проматывал.

Зато политическая ветка у Кайрена была прекрасной: заговор, история его семьи, предательство, переворот и несколько моментов, где при правильных выборах можно было не дать ему окончательно съехать с катушек.

Я однажды страниц двадцать на форуме доказывал какому-то идиоту, что злодей написан лучше принца.

Теперь имелась одна небольшая проблема.

Главной героиней был я.

Следовательно, если идти по секретному маршруту, Кайрен должен был целовать тоже меня.

Я посмотрел на собственное отражение.

Представил.

Поморщился.

— Нет. Вот это сразу нет.

Эмма, возившаяся с застёжкой жилета, подняла глаза.

— Миледи?

— Ничего. Размышляю о будущем.

Будущее, если верить игре, выглядело не особенно оптимистично.

У «Сердец под алой луной» было несколько хороших концовок: выбираешь одного из четырёх мужчин, правильно проходишь ключевые события, получаешь любовь, свадьбу и красивую финальную картинку.

Можно было долго бегать между маршрутами, ссориться, мириться, набирать нейтральные события и почти до финала никого не выбирать.

Полностью отказаться от всех нельзя.

Я пробовал.

Конечно пробовал.

Из принципа.

Результат прекрасно помнил.

Во время переворота Летиция погибала.

Не было никакой секретной концовки «независимая герцогская дочь открыла мастерскую и жила долго и счастливо». Не было побега за границу, политической карьеры или хотя бы монастыря.

Белые лилии на чёрном экране и надпись:

«Одинокий цветок не пережил алую ночь».

Я тогда минут пять объяснял монитору, что думаю о сценаристах, для которых отсутствие мужика оказалось смертельным заболеванием, потом загрузил сохранение и пошёл добивать ветку Элиана.

Сейчас шутка заиграла совершенно другими красками.

Я подошёл к окну.

Внизу лежал город, красивый, чистый и пока ещё целый.

До переворота примерно три года.

Если сюжет пойдёт так же.

Если мои действия его не изменят.

Если этот мир вообще обязан повторять игру только потому, что я когда-то видел его на экране.

Слишком много «если».

Зато одно было понятно.

Рассчитывать на мужика как на единственный способ остаться в живых я не собирался.

Пусть даже мужики сами по себе были вполне нормальные. Адриан умный, Рейнар вообще отличный, Элиан душный, но интересный, а Кайрен — прекрасный ублюдок, с которым при других обстоятельствах я, возможно, даже выпил бы.

Но именно выпил.

За одним столом.

В мужской компании.

Без всей вот этой романтической херни.

Я тридцать восемь лет был мужчиной, и до сегодняшнего утра никаких вопросов по этому поводу не возникало. Теперь вопросов накопилось столько, что добавлять к ним «кого из четырёх красавцев я хочу поцеловать» было совершенно необязательно.

На лестнице обнаружилась ещё одна особенность нового тела.

Я шёл слишком быстро, радуясь самому факту, что могу идти, и на пятой ступеньке вдруг почувствовал довольно отчётливое движение впереди.

Остановился.

Сделал ещё шаг.

Да.

Грудь подпрыгивала.

Я посмотрел вниз с искренним недоумением.

— Вы серьёзно?

Марта, идущая следом, тут же насторожилась.

— Что-то случилось, миледи?

Я сделал ещё один осторожный шаг и теперь уже окончательно понял, зачем женщины придумали столько разного белья.

Тридцать восемь лет жил и ни разу не задавался этим вопросом.

Очень познавательное перерождение.

— Ничего страшного, Марта. Изучаю конструктивные особенности.

Она проследила за моим взглядом и моментально всё поняла.

Щёки у неё слегка порозовели.

— Я могу попросить Эмму принести…

— Потом. Сейчас я уже понял принцип.

На лице Марты появилось выражение человека, который очень хочет узнать, что именно я понял, но боится ответа.

Я пошёл дальше, теперь чуть медленнее.

У лестничного окна пришлось остановиться.

Не из-за груди.

Из-за мысли.

Три года до плохой концовки.

Я посмотрел на свои руки, потом на ноги. Молодое здоровое тело, деньги семьи, положение герцогской дочери и знание хотя бы основных событий будущего.

За три года можно сделать много.

Очень много, если не тратить их исключительно на балы и свидания.

И тут я вспомнил ещё одну вещь.

Дом Арденов был одним из богатейших в королевстве.

Земли.

Леса.

Шахты.

Мастерские.

Литейное производство.

Железные рудники на севере, которые в одной из побочных веток собирались закрывать из-за плохого качества металла и огромного расхода топлива.

Я тогда ещё сидел перед монитором с пивом и возмущался, что они просто плавить нормально не умеют.

Теперь это были, технически, наши рудники.

Я замер.

«Наши».

Быстро.

Ладно, с этим тоже разберёмся.

Но направление мне уже нравилось.

Вернуться в прежний мир, если это вообще возможно, означало вернуться в прежнее тело. А здесь у меня были ноги, молодость и ресурс, о котором сапёры обычно могут только мечтать: богатый папа.

Причём, если я правильно помнил игру, папа свою единственную дочь любил настолько, что финансовая осторожность рядом с ней у него периодически отключалась.

Я улыбнулся.

Марта заметила и почему-то насторожилась.

— Миледи?

— Всё хорошо.

И впервые за утро это было почти правдой.

Если отбросить невозможное перемещение в другой мир, женское тело, четыре обязательных романтических маршрута и собственную смерть через три года, стартовые условия были вполне приличными.

У меня были знания сапёра, понимание механики, оружия и взрывчатых веществ. Правда, я отлично осознавал, что одной памятью человека XXI века автомат в средневековой кузнице не соберёшь. Для точных деталей нужны станки, для станков — хорошие инструменты и металл, для металла — печи, руда и топливо, а для всего этого нужны люди, время и деньги.

У меня было последнее.

Много.

И три года времени.

Ну, хотя бы не три недели.

— Марта, — позвал я, когда мы уже подошли к следующей лестнице. — У отца есть кузница?

Она на секунду сбилась с шага.

— Разумеется, миледи. Герцогская мастерская обслуживает конюшни, оружейную и экипажи. Есть ещё литейный двор, но я не уверена, что…

— Прекрасно.

Я пошёл быстрее.

Марта поспешила за мной.

— Миледи, вы ведь сначала собирались завтракать.

— Конечно. Я четыре года мечтал… — начал я и вовремя остановился. — Я две недели болела. Естественно, хочу есть.

Марта посмотрела подозрительно.

Я улыбнулся как можно невиннее.

Получилось, судя по её лицу, не очень.

— Сначала завтрак, — повторил я уже увереннее. — Потом лекарь, если отец будет настаивать. А потом хочу увидеть кузницу.

— Зачем вам кузница?

Я задумался.

Хороший вопрос.

Пока у меня не было ни нормальных инструментов, ни понятия о местных сплавах, ни собственной мастерской, ни даже уверенности, что все мои знания можно применить в мире, где существует магия.

Зато у меня были две совершенно здоровые ноги, три года до собственной плохой концовки и неприлично богатый папа.

Для старта более чем достаточно. Некоторые операции начинались с куда более хуёвых исходных данных.

Я посмотрел в окно на город, который пока ещё понятия не имел, что через несколько лет должен загореться во время переворота.

— Буду строить себе счастливый финал.

Марта несколько секунд смотрела на меня, затем очень осторожно спросила:

— Миледи, это тоже последствия лихорадки?

Я подумал.

— Очень надеюсь, что нет.

Глава 2. Папа, твоей любимой доче нужна кузница

Столовая оказалась именно такой, какой и должна быть столовая у человека, которому принадлежит половина местных лесов, несколько шахт и, судя по обстановке, ни одного родственника, способного вовремя сказать: «Ричард, хватит покупать мебель».

Стол был рассчитан человек на двадцать, хотя завтракали мы вдвоём. В двух каминах уже горел огонь, по стенам висели портреты суровых Арденов прошлых поколений, а вокруг моей тарелки лежало столько вилок и ножей, что я на несколько секунд задержался у стула, пытаясь понять, какой прибор предназначен для еды, а каким в этой семье принято незаметно закалывать собеседника во время особенно тяжёлого разговора о наследстве.

Во главе стола сидел герцог Ричард фон Арден.

По игре я помнил его человеком удобным: появлялся в нужный момент, давал дочери денег, иногда угрожал очередному мерзавцу и служил живым доказательством того, что Летиция происходит из очень могущественной семьи, даже если сценаристам было лень показывать эту семью чаще пары сцен за главу.

Вживую «удобный сюжетный папа» оказался мужчиной лет пятидесяти, высоким, широкоплечим и настолько крупным, что кресло под ним выглядело чуть меньше, чем задумывал мебельщик. Тёмно-русые волосы уже заметно серебрились на висках, между бровей пролегла глубокая складка, а лицо было из тех, которые хорошо смотрятся на официальных портретах, памятных монетах и при вынесении кому-нибудь последнего предупреждения.

Он поднял голову, увидел меня и замер с ножом в руке.

Я тоже остановился.

На секунду возникло совершенно нелепое ощущение, будто я пришёл на собеседование без подготовки, а человек напротив сейчас будет проверять, действительно ли я его дочь или просто очень убедительно переоделся.

— Летиция, — выдохнул он и сразу отложил приборы.

Его лицо изменилось почти незаметно, но я увидел, как ушло напряжение из челюсти. Ричард поднялся так резко, что слуга у стены дёрнулся, и пошёл ко мне.

Только теперь я понял, что художники игры сильно занижали масштаб.

Герцог был огромный.

Не толстый, а именно тяжёлый, крепкий, явно много лет ездивший верхом и считавший охоту нормальным способом провести выходной. Он остановился совсем близко, внимательно посмотрел на меня с головы до ног и вдруг обнял.

К этому я оказался не готов вообще.

Плечи напряглись сами, правая рука дёрнулась так, будто я собирался освобождаться от захвата, но никакого захвата не было. Большой суровый мужик просто осторожно прижал дочь к груди и тут же ослабил руки, словно боялся причинить ей боль.

— Слава богам, — сказал он мне в волосы и тяжело выдохнул.

И вот тут стало неловко.

Для него я был дочерью, которая две недели лежала с высокой температурой и два дня почти не приходила в себя. Для меня он пока оставался персонажем, про которого я помнил несколько сюжетных сцен, любимое оружие и то, что в одной из концовок он отказывался признавать мужа Летиции достойным семьи.

Заебись основа для семейного воссоединения: он чуть не потерял дочь, а я даже не знаю, как она обычно его обнимала.

Я неловко похлопал его по спине.

Ричард чуть отстранился и посмотрел на меня уже внимательнее. По тому, как дрогнули его брови, я понял, что настоящая Летиция, видимо, так не делала.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, всё ещё не убирая ладоней с моих плеч.

— Хорошо. Правда. Голова не кружится, ноги работают, и я даже успела выяснить, что ходить по лестнице гораздо сложнее, чем помнила.

Ричард нахмурился.

— Лекарь сказал, что тебе ещё рано вставать.

— Лекарь перестраховывается. Это у них профессиональное.

За моей спиной Марта тихо кашлянула.

Я медленно повернул голову.

Она смотрела куда угодно, только не на меня.

Донос.

Ричард проследил за моим взглядом, затем снова посмотрел на меня.

— Ты уже успела спорить с лекарем?

— Пока нет, — ответил я и, заметив, как одна его бровь поползла вверх, добавил: — Утро только началось. Не надо заранее лишать меня достижений.

На секунду мне показалось, что он улыбнётся. Ричард всё-таки удержался, но угол рта дрогнул.

— Садись, пока не решила доказать ещё что-нибудь.

Я подошёл к своему месту, и тут обнаружилась новая проблема.

Передо мной стоял завтрак, а вокруг тарелки лежало столько приборов, что я на секунду завис. Взял ближайшую вилку, посмотрел на неё, положил обратно и выбрал другую.

Ричард наблюдал.

Я сделал вид, что ничего не замечаю, но он продолжал смотреть.

— Что? — не выдержал я.

— Ничего, — слишком быстро ответил он и спрятал улыбку в чашке.

— Ты сейчас наслаждаешься происходящим.

— После последних двух недель я готов наслаждаться даже тем, как ты не узнаёшь вилку для рыбы.

Я посмотрел на прибор в руке.

— Значит, всё-таки она. Уже полезная информация.

На этот раз Ричард рассмеялся, и я тоже невольно улыбнулся. С ним оказалось неожиданно просто. Я готовился к герцогу из игры, а получил нормального мужика, который любит дочь и умеет смеяться. Даже как-то неудобно.

На столе были яичница, мясо, хлеб, фрукты, каша, что-то похожее на сырники и чай. Я понюхал чашку, сделал глоток и разочарованно поставил обратно.

— Кофе есть?

Ричард перестал намазывать масло на хлеб и медленно поднял голову.

— Что?

Вот тут я вспомнил, что Летиция кофе не любила. Кажется, вообще терпеть не могла.

— После болезни почему-то хочется кофе, — сказал я, стараясь сделать вид, что в этом нет ничего странного.

— Ты никогда его не любила.

— Люди меняются.

— За две недели?

— Иногда и быстрее.

Он положил нож и посмотрел уже не весело, а внимательно.

Я почувствовал, как внутри неприятно стянулось.

Слишком много косяков за одно утро. Если так пойдёт дальше, к обеду даже самый тупой человек в доме поймёт, что с Летицией что-то очень не то.

— Вкус мог измениться, — добавил я спокойнее. — Я вообще пока не очень понимаю, что мне теперь нравится.

— Мог, — согласился Ричард таким тоном, что стало ясно: не поверил ни одному слову.

Марта у стены смотрела в пол с настолько старательно нейтральным выражением, что мне захотелось показать ей язык. Тело Летиции, правда, вряд ли делало это лет с пяти.

Через пару минут слуга принёс кофе.

Я сделал глоток и едва не вернул его обратно в чашку.

— Господи.

Ричард нахмурился.

— Что ещё?

Я попробовал снова, на случай если первый глоток был каким-то недоразумением, но преступление подтвердилось.

— Кто это варит?

Слуга замер так резко, будто я потребовал назвать сообщников.

— Простите, миледи?

— Кофе. Кто его варит?

— Кухня, миледи.

— Я понял, что не конюшня. Кто именно?

Ричард отложил вилку и прикрыл глаза.

— Летиция.

— Что?

— Ты пугаешь людей.

Я посмотрел на слугу.

Тот действительно побледнел и теперь держал кофейник двумя руками, как щит.

— Я никого не собираюсь казнить, — сказал я уже мягче. — Просто кофе ужасный. Тут либо зерно пережарили, либо его потом варили до состояния мести всему человечеству.

Слуга почему-то побледнел ещё сильнее.

Я вздохнул и махнул рукой.

— Всё, иди. Никто тебя не тронет. И если это готовил не ты, считай, что вообще ничего не слышал.

Он исчез так быстро, что я даже немного обиделся.

Ричард несколько секунд смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на меня и наконец не выдержал:

— Ты точно хорошо себя чувствуешь?

— До кофе чувствовал отлично.

Он рассмеялся, откинувшись на спинку кресла, и напряжение снова немного спало.

Я занялся едой. Тело оказалось голодным настолько, что через несколько минут я перестал задумываться о правилах этикета. Если брать не ту вилку достаточно уверенно, окружающие иногда решают, что так и задумано.

Ричард, правда, продолжал наблюдать.

Я некоторое время терпел, потом отложил хлеб.

— Что?

— Ничего.

— Ты уже минут пять смотришь так, будто пытаешься понять, настоящая ли я.

Улыбка с его лица исчезла.

— Лихорадка была тяжёлая, Летиция. Ты почти не приходила в себя два дня, и я не уверен, что ты понимаешь, насколько сильно нас всех напугала.

Этого в игре не было.

Там всё укладывалось в одну удобную строчку: «после тяжёлой болезни Летиция возвращается ко двору».

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Я понимаю. Наверное. Просто сама этого не помню.

Ричард сцепил пальцы на столе.

— Именно это меня и беспокоит. Сегодня утром ты встала без помощи, потребовала брюки, отказалась от корсета, спросила Марту, как её зовут, а теперь допрашиваешь прислугу из-за кофе. Я рад, что ты смеёшься и споришь, но не могу сделать вид, что ничего не замечаю.

Я медленно повернул голову к Марте.

Она смотрела в пол.

— Когда ты всё успела ему рассказать?

— Это моя работа, миледи, — невозмутимо ответила она, хотя в глазах мелькнуло что-то очень похожее на удовольствие.

Ещё и отвечает.

Я запомнил.

Ричард не улыбался.

— Что именно ты помнишь?

Вот теперь стало действительно неприятно.

А вот это уже не семейная беседа, а натуральная проверка легенды. И легенда у меня, если честно, была собрана на соплях.

Я заставил себя не отводить глаза.

— Тебя. Дом. Столицу. Марту, хотя имя пришлось вытаскивать из головы. В общих чертах всё на месте, просто некоторые детали как будто стёрлись.

— Мать?

Внутри всё сразу провалилось.

В игре мать Летиции почти не существовала. Где-то было сказано, что она умерла несколько лет назад, но когда именно — я не помнил.

— Мама умерла.

Ричард замер.

— Когда?

Я задержался с ответом всего на пару секунд, но этого хватило.

Он побледнел.

— Не помню.

Ричард резко откинулся на спинку кресла и повернулся к Марте.

— Позовите лекаря.

— Да не надо, я же не забыл собственное имя.

— Летиция, ты не помнишь, когда умерла твоя мать.

В его голосе не было злости, только страх, и от этого спорить стало гораздо труднее.

Я провёл ладонью по лицу.

— А ты можешь прямо сейчас назвать дату смерти своего деда?

— Могу.

Я закрыл глаза.

— Ладно. Плохой пример.

Марта уже направилась к двери. Я посмотрел ей вслед, потом на Ричарда и понял, что дальнейший спор только ухудшит ситуацию.

— Хорошо. Пусть посмотрит, если тебе так будет спокойнее. Только после завтрака, потому что если он сейчас начнёт меня осматривать, я буду думать не о памяти, а о том, что у меня отобрали еду.

Ричард немного расслабился.

— Я не собирался отбирать у тебя завтрак.

— Вот и договорились. Видишь, семейный конфликт решён без участия армии.

У него дрогнули губы.

Некоторое время мы ели молча, а потом я начал осторожно вытаскивать информацию, стараясь не задавать вопросов, ответы на которые Летиция должна была знать.

Бал действительно был через девять дней. Рейнар уже дважды приезжал справляться о здоровье, а Элиан прислал цветы.

— Какие? — спросил я слишком быстро.

Ричард пожал плечами.

— Фиолетовые. Какие-то редкие.

Лунные ирисы.

Я едва не подавился.

В игре это было начало его ветки.

— Их можно выбросить?

Ричард медленно положил чашку.

— Зачем?

— Не люблю фиолетовые.

— Любила.

Я замолчал.

Он посмотрел на меня с уже знакомым выражением.

— После болезни? — подсказал сам.

— Очень удобная болезнь, — признал я. — Пока спасает почти в любой непонятной ситуации.

Ричард усмехнулся, но потом посерьёзнел.

— Летиция, ты чего-то боишься?

Вопрос прозвучал спокойно, без нажима, и именно поэтому попал куда надо.

Я действительно боялся. Не тела, не платья и даже не того, что теперь приходится следить за словами в мужском и женском роде. Я знал, как Летиция умирает. Знал заранее и при этом понятия не имел, насколько всё, что я помню по игре, вообще ещё работает.

Я отвёл взгляд к окну.

— Пока нет.

— Ты опять говоришь «пока».

— Потому что мне приснился плохой сон.

— О чём?

— О бале.

Это было почти правдой.

Ричард сразу нахмурился.

— Если не хочешь идти, не пойдёшь. После болезни никто не посмеет осуждать тебя за отсутствие.

Я посмотрел на него.

Вот так просто.

В игре бал был обязательным событием. Его нельзя было отменить, нельзя было пропустить, нельзя было выбрать «остаться дома и почитать». А здесь достаточно сказать отцу — и всё.

Это оказалось неожиданно важным.

— А если не пойду, ничего не случится?

Ричард удивился.

— А что должно случиться? Балов ещё будет столько, что ты сама начнёшь от них прятаться.

В игре случится.

Я задумался, но решил не экспериментировать настолько рано.

— Нет, пойду. Просто хочу знать, что у меня вообще есть выбор.

Он посмотрел внимательнее.

— У тебя всегда есть выбор, Летиция. Мне не нравится, что последние годы ты сама этого будто не замечала.

Я не успел ничего ответить, потому что эта фраза задела сильнее, чем ожидалось.

Вместо этого взял чашку, вспомнил, что там кофе, и поставил обратно.

— На балу будут все?

— Кто «все»?

— Принц, Рейнар, Элиан.

Ричард слегка нахмурился.

— Морвей? Возможно. Откуда ты знаешь, что его пригласили?

Чёрт.

В игре об этом объявляли позже.

— Цветы прислал. Логично предположить, что собирается появиться сам.

Герцог ещё секунду смотрел, потом кивнул.

Кажется, прошло.

Никаких знаний вперёд сюжета.

Имя Кайрена уже вертелось на языке, но я вовремя остановился. В игре он появлялся позже, и спрашивать отца о человеке, которого Летиция вроде бы не должна сейчас обсуждать, было бы слишком заметной демонстрацией знаний, взявшихся неизвестно откуда.

Я сделал глоток чая и заставил себя оставить вопрос на потом. Если Кайрен действительно существует и однажды войдёт в мою жизнь так же, как в игре, времени выяснить, кто он такой на самом деле, ещё хватит. А пока лучше не разбрасываться подозрительными именами перед человеком, который и без того считает каждую мою новую привычку последствием лихорадки.

Полезная информация.

И пока слишком опасная, чтобы лезть дальше.

Я потянулся за хлебом, потом неожиданно для себя сказал:

— Пап.

Ричард замер.

Слово повисло между нами.

Вот теперь я понял, что снова промахнулся.

В игре Летиция всегда обращалась к нему «отец». Очень правильно, очень аристократично, как будто разговаривала не с родителем, а подписывала официальный документ.

Ричард смотрел на меня так, словно я только что сделал что-то куда более странное, чем потребовал брюки.

— Что? — спросил он тихо.

Отступать было поздно.

— Мне нужна кузница.

Несколько секунд он просто смотрел, потом медленно моргнул.

— Я услышал про кузницу. Я пока пытаюсь понять, почему ты впервые за несколько лет назвала меня папой именно в тот момент, когда собираешься что-то у меня просить.

Я не удержался и усмехнулся.

— Инстинкт самосохранения. Наверное, решил повысить шансы.

У Ричарда дрогнули губы.

— Вот теперь начинаю узнавать Арденов.

Он взял чашку, но пить не стал, только повертел её в руках.

— Хорошо. Зачем тебе кузница?

Вот тут началась настоящая херня: объяснить, зачем восемнадцатилетней герцогской дочери внезапно понадобились насосы и кузнецы, не произнося слов «я вообще-то тридцативосьмилетний сапёр из другого мира, поэтому хочу поднять металлургию и построить себе техническое превосходство» звучало не как просьба дочери, а как повод вызвать лекаря ещё до десерта.

— Хочу кое-что попробовать. Мне нужна небольшая мастерская, один хороший кузнец, лучше два, и возможность заказывать простые детали.

— Какие детали?

— Пока простые. Металл, дерево, крепёж, может быть, механизмы для хозяйства.

Ричард прищурился.

— После двух недель лихорадки ты решила заняться хозяйственными механизмами?

— Если вслух сказать, действительно звучит подозрительно.

— Очень.

Я вздохнул.

— Тогда скажу честнее: у меня в голове крутятся идеи, и я хочу проверить, можно ли из них сделать хоть что-то полезное. Не оружие, если тебя это сейчас успокоит.

Это была не совсем правда, но начинать действительно следовало не с оружия.

Ричард заметно расслабился.

— Например?

Я подумал.

— Насосы.

Он моргнул.

— Насосы?

— Водяные. Для шахт, колодцев, полива. Я не говорю, что завтра построю чудо-машину, просто хочу посмотреть, как у нас всё устроено сейчас.

— Откуда вообще такой интерес?

Вот тут снова тупик.

Я постучал пальцами по столу.

— Не знаю. После болезни многое кажется другим. Возможно, это пройдёт, а возможно, нет. Но если я вместо очередного платья попрошу пару молотков и лист железа, дом Арденов переживёт.

Ричард некоторое время молчал.

— Ты понимаешь, о чём говоришь?

— Примерно. Я хорошо понимаю принципы, но не знаю, какие у нас инструменты, качество металла и что здесь вообще возможно сделать руками. Поэтому сначала хочу посмотреть и не строить из себя гения.

Он всмотрелся в меня внимательнее.

— Ты очень странно говоришь о вещах, которыми никогда не занималась.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Возможно.

— И это тебя не пугает?

Я подумал.

— Пока пугают другие вещи.

Ричард долго молчал, а потом неожиданно спросил:

— Ты счастлива?

Вопрос был настолько не в тему, что я сначала решил, что ослышался.

— Что?

Он опустил взгляд на чашку.

— Сегодня. После болезни.

Я смотрел на него, не понимая, куда он ведёт.

— Ты с утра ведёшь себя так, словно тебя выпустили из клетки. Сначала я решил, что ты просто рада встать. Потом ты потребовала брюки, объявила войну корсету, оскорбила кофе и теперь просишь кузницу. И всё это впервые за очень долгое время выглядит как то, чего хочешь именно ты.

Последнее попало слишком точно.

Я отвёл взгляд.

— Я просто хорошо себя чувствую.

— Ты давно не выглядела хорошо.

Ричард провёл большим пальцем по краю чашки и некоторое время молчал, будто решал, стоит ли продолжать.

— Последний год ты старалась никому не мешать. Говорила то, что от тебя хотели услышать, соглашалась там, где раньше спорила. Даже смеялась тише.

Этого не было в игре.

Вообще.

Летиция начиналась там почти с первого бала, словно до него её держали где-то в шкафу и достали ровно к моменту, когда понадобилось выбирать мужчину.

— А раньше? — спросил я.

На лице Ричарда появилась настоящая улыбка.

— Раньше ты была шумной. Вечно куда-то лезла, спорила с учителями, однажды разбила окно в библиотеке, потому что решила проверить, насколько далеко летит яблоко из пращи.

Я невольно улыбнулся.

— Нормальный ребёнок.

— Тебе было двенадцать.

— Тем более. В двенадцать как раз самое время проверять баллистику яблок.

Он рассмеялся, но почти сразу посерьёзнел.

— Потом умерла твоя мать.

Вот оно.

Я снова отвёл взгляд.

— После этого начались разговоры о дворе, браке, твоём будущем. Ты стала спокойнее, но слишком быстро. Всё чаще делала то, чего от тебя ждали, и всё реже — то, чего хотела сама.

В груди неприятно сжалось.

Не воспоминание.

Скорее стыд перед человеком, которого я никогда не знал.

Получалось, настоящая Летиция тоже была не особенно счастлива в своей роли. Только у неё не было моих знаний, моего возраста и привычки в случае проблемы сначала искать, где у неё слабое место.

Для меня — охуенно удобно. Для настоящей Летиции, если подумать хотя бы секунду, — совсем наоборот.

— Я не знаю, чего хотела раньше, — сказал я честно.

Ричард посмотрел прямо.

— А сейчас?

Я перевёл взгляд на собственные руки.

— Сейчас хочу в кузницу.

Он несколько секунд смотрел, потом рассмеялся так громко, что слуга у двери обернулся.

— Хорошо.

Я даже не сразу понял.

— Что хорошо?

— Получишь мастерскую.

Я выпрямился.

— Серьёзно?

— Небольшую. С двумя кузнецами, если Гаррет согласится выделить людей, и с теми инструментами, которые у нас уже есть. Но никакого строительства нового литейного двора до того, как ты хотя бы поймёшь, что собираешься делать.

Я почувствовал, как настроение резко поползло вверх.

— И можно будет заказывать металл?

— В разумных пределах.

Я уже открыл рот, чтобы уточнить, насколько разумные пределы у человека, который завтракает за столом размером с плац, но по его выражению понял, что лучше пока не наглеть.

— Спасибо.

— Не благодари. Я пока не знаю, во сколько мне обойдётся твоя новая болезнь.

— Думаю, дорого.

— Я тоже.

За моей спиной Марта тихо и очень выразительно вздохнула.

Я повернулся.

— Что?

— Ничего, миледи.

— Вот это «ничего» мне уже знакомо. Оно означает, что ты мысленно пишешь жалобу богам.

Марта чуть поджала губы, но глаза у неё смеялись.

Ричард тоже улыбнулся.

— Но сначала лекарь.

Я скривился.

— Это нечестно. Мы уже договорились про кузницу.

— Именно поэтому я добавляю условие сейчас. Лекарь подтверждает, что ты можешь ходить, после чего я сам покажу тебе мастерскую.

— Сам?

— Хочу увидеть, что именно ты собираешься там делать, пока мне не начали приносить счета за половину королевства.

Вот это уже было опаснее любой кузницы: папа решил лично посмотреть, что я там собрался изобретать.

С другой стороны, если герцог собирается финансировать мою попытку за три года переиграть местную промышленность, инвестора всё равно придётся вводить в курс дела.

— Хорошо. Но если лекарь скажет лежать ещё неделю, я буду считать это заговором.

— Тогда сначала выслушаешь его, потом объявишь войну медицине.

— Звучит разумно.

Я снова взял чашку с кофе, сделал глоток и сразу пожалел.

— Только ещё один вопрос.

Ричард насторожился ещё до того, как я успел договорить.

— Какой?

— У нас есть человек, который умеет нормально обжаривать зерно? Потому что если я собираюсь пережить промышленную революцию, хотелось бы делать это с нормальным кофе.

Он медленно поставил чашку.

— Летиция.

— Это важный инфраструктурный вопрос.

— Сначала кузница, потом насосы, теперь кофе. Ты можешь хотя бы один день не перестраивать всё вокруг себя?

Я задумался.

— Могу. Но тогда завтра придётся начинать с большего объёма работ.

Ричард закрыл лицо ладонью.

Марта отвернулась к стене, но я успел увидеть улыбку.

— Что? — спросил я.

Он убрал руку от лица и тяжело вздохнул, хотя глаза всё ещё смеялись.

— Ничего. Продолжай выздоравливать.

Я повернулся к окну.

Девять дней до бала, три года до переворота, четыре потенциальных жениха, один будущий злодей и мастерская, которую я каким-то чудом уже почти выбил себе до первого нормального кофе.

Для первого дня в чужом теле — вообще, сука, роскошно.

Особенно если вспомнить, что ещё час назад главным событием дня было просто встать с кровати.

А теперь мне предстояло объяснить средневековому кузнецу, почему фраза «на глаз примерно одинаково» очень скоро станет нашим общим врагом.

Глава 3. На глаз — это сколько?

Лекарь пришёл минут через двадцать и сразу мне не понравился, хотя, если быть справедливым, мужик ещё даже рот открыть не успел. Просто человек с медицинским саквояжем после четырёх лет общения с врачами автоматически вызывал у меня желание выяснить, куда именно он сейчас полезет и можно ли от этого отказаться.

Так то напротив, выглядел он ровно так, как должен выглядеть человек, которому богатые люди доверяют своё здоровье: седые волосы аккуратно зачёсаны назад, борода подстрижена, костюм тёмный, дорогой и совершенно непригодный для любой работы, где можно испачкаться.

— Миледи, герцог сообщил, что после болезни у вас появились небольшие сложности с памятью, — сказал он, поклонившись и поставив саквояж на столик у окна. Говорил он спокойно, без той тревожной интонации, которой обычно добивают человека ещё до постановки диагноза, и это немного успокаивало. — Я задам несколько вопросов и проведу обычный осмотр. Ничего неприятного, обещаю.

Я бросил взгляд на Ричарда. Тот стоял у окна, заложив руки за спину, и с таким вниманием изучал сад, будто вообще не имел отношения ни к лекарю, ни к тому, что меня сейчас собираются проверять на вменяемость.

— Герцог драматизирует, — сказал я, устраиваясь в кресле и стараясь не слишком явно следить за тем, что врач достаёт из саквояжа.

Ричард даже не обернулся.

— Ты не помнишь, когда умерла твоя мать. Если это и драматизация, то довольно умеренная.

— Герцог ещё и любит комментировать из-за спины, — пробормотал я.

Лекарь перевёл взгляд с меня на него, и уголки его губ дрогнули.

— Тогда начнём с самого простого. Назовите своё имя.

— Летиция фон Арден.

— Возраст?

Вот здесь я чуть не ответил «тридцать восемь». Ответ уже почти поднялся к языку, и я успел остановиться только потому, что Ричард в этот момент повернулся от окна.

— Восемнадцать, — сказал я чуть медленнее, чем следовало.

Лекарь либо ничего не заметил, либо был достаточно воспитан, чтобы не показать.

— Имя вашего отца?

— Ричард фон Арден. Он сейчас стоит у окна и делает вид, что просто случайно оказался в комнате.

— Я здесь живу, — невозмутимо заметил Ричард.

— Тем хуже оправдание.

На этот раз лекарь уже не стал скрывать улыбку.

Дальше пошли вопросы про столицу, короля, время года, название нашего дома, ближайших родственников и ещё кучу вещей, которые нормальная восемнадцатилетняя дворянка должна была знать без раздумий. С большей частью я справлялся благодаря игре, кое-что успел вытащить из утренних разговоров, но довольно быстро стало очевидно, насколько бесполезным в быту было моё гениальное знание сюжета.

Я знал, кто через три года профинансирует мятеж в северных провинциях, где начнётся заваруха и какую реплику нельзя говорить Кайрену в третьей главе его ветки, зато имени собственного прадеда не знал. Охуительно полезное образование для новой жизни.

Если когда-нибудь кто-нибудь предложит мне курс «Как подготовиться к попаданию в любимую игру», первым пунктом надо будет написать: не проматывать биографию родственников.

Лекарь закончил с вопросами, попросил проследить глазами за его пальцем, проверил зрачки и пульс, после чего велел пройтись по комнате.

Я прошёл туда и обратно с таким удовольствием, что, кажется, это заметили все.

— Не кружится голова? — спросил он.

— Нет. Вообще отлично.

— Слабость?

— Тоже нет.

Он кивнул, сел на корточки и неожиданно постучал маленьким молоточком чуть ниже колена.

Нога дёрнулась.

Я уставился на неё.

Лекарь нахмурился.

— Больно?

— Нет.

Он постучал ещё раз, и колено снова послушно отреагировало.

Я не удержался и улыбнулся.

— Ещё раз.

Лекарь поднял на меня глаза.

— Простите?

— Стукните ещё раз. Я просто хочу проверить.

— Что именно?

— Что оно всё ещё работает.

После этой фразы стало слишком тихо.

Я поднял на лекаря глаза и только тогда понял, что улыбаюсь как полный идиот, потому что человек всего лишь стукнул меня молоточком по колену, а для меня это почему-то оказалось едва ли не лучшим событием утра.

Ричард уже отошёл от окна и теперь смотрел на меня совсем не с иронией.

Пришлось быстро выруливать.

— После двух недель в постели непривычно, — добавил я. — Я про ноги.

Лекарь всё ещё выглядел слегка озадаченным, но всё-таки постучал ещё раз.

Колено дёрнулось.

Я рассмеялся, хотя ситуация, наверное, того не требовала.

Ричард смотрел на меня слишком внимательно. Не как герцог на наследницу, а как отец, который снова заметил что-то не то и пока не понимает, насколько именно.

— Ноги точно в порядке? — спросил я, уже спокойнее. Объяснить им, почему от обычного коленного рефлекса мне сейчас хотелось ржать, плакать и попросить лекаря хуйнуть молоточком ещё раз, я, разумеется, не мог.

— Насколько могу судить, да. После такой лихорадки ещё несколько дней может сохраняться слабость, поэтому я бы не советовал вам сразу нагружать себя.

— А бегать?

Лекарь моргнул.

— Пока нежелательно.

— Верхом?

— Через несколько дней, если не будет головокружения.

— Прыгать?

Он снял очки и посмотрел на меня так, будто дошёл до той части осмотра, где медицина заканчивается.

— Миледи, почему вас так интересуют прыжки?

— Потому что теперь я могу.

Снова тишина.

Чёрт.

Я закрыл глаза.

— В смысле после болезни. Могу нормально двигаться.

Ричард кашлянул в кулак, но по лицу было видно, что там одновременно и тревога, и желание смеяться.

— Летиция, пожалей лекаря. Он пока ещё считает, что проблема медицинская.

— А какая ещё?

— Не знаю. Именно поэтому он здесь.

Лекарь вернул очки на место.

— Я бы всё-таки рекомендовал вам несколько дней вести себя спокойнее. Память после тяжёлой лихорадки действительно иногда восстанавливается не сразу. Это может касаться дат, имён, отдельных событий. Иногда помогают знакомые запахи, комнаты, вещи, разговоры с близкими.

Я посмотрел на Ричарда.

Вот это было одновременно удобно и очень плохо.

Удобно, потому что теперь у меня имелось официальное объяснение половины странностей.

Плохо, потому что окружающие наверняка начнут таскать ко мне любимые безделушки Летиции, водить по памятным местам и ждать слёз узнавания там, где у меня будет только неловкое «ага, красиво».

— А характер? — неожиданно спросил Ричард. — Он тоже может измениться после болезни?

Я резко повернул голову.

Предатель.

Лекарь задумался и сложил руки на коленях.

— После тяжёлой болезни человек иногда иначе воспринимает привычные вещи. Может стать раздражительнее, эмоциональнее, наоборот, замкнуться или неожиданно увлечься тем, что раньше не интересовало. Это не обязательно признак чего-то опасного, но наблюдать стоит.

— Я не эмоционально нестабилен, — сказал я.

Комната замолчала.

Я почувствовал, как уши начинают гореть.

— Нестабильна, — исправился я. — Чёрт.

Ричард отвернулся к окну, но плечи у него затряслись.

Лекарь тоже сделал вид, что кашляет. Ну заебись, теперь у местной медицины официально зафиксировано ещё и то, что после лихорадки я временами забываю, какого я пола грамматически.

— Простите. Слова путаю.

— Я так и запишу, — серьёзно ответил он и открыл небольшую книжку.

— Только не слишком подробно. Я ещё хочу когда-нибудь выйти замуж.

Ричард перестал смеяться.

Я понял, что выбрал худшую возможную шутку.

— Нет, стоп. Забудьте. Вообще вычеркните.

Лекарь поднял глаза поверх очков.

— Боюсь, теперь уже запомню.

Прекрасно.

Осмотр на этом, к счастью, закончился. Мне разрешили ходить по дому, запретили долгие прогулки верхом и попросили хотя бы несколько дней не заниматься ничем опасным.

Я тут же посмотрел на Ричарда.

Он ответил тем же взглядом.

— Кузница не считается, — сказал я раньше, чем он успел открыть рот.

— Для тебя сегодня кузница считается экскурсией.

— Мы не договаривались, что я буду только смотреть.

— Именно поэтому я уточняю сейчас, пока лекарь ещё здесь и может подтвердить, что я действую из медицинских соображений.

Лекарь очень разумно сделал вид, что занят застёгиванием саквояжа.

— Это уже шантаж с привлечением специалиста.

— Семья Арденов всегда умела использовать ресурсы эффективно.

Вот тут я не выдержал и усмехнулся.

Хорошо.

Пусть пока смотрю.

Главное — дойти.

До мастерских пришлось идти через внутренний двор, и дорога заняла минут десять, которые я неожиданно потратил не на разговоры, а на чистое удовольствие от движения.

Каменные плиты под сапогами были неровными, ветер трепал выбившиеся из косы пряди, от конюшен пахло сеном, навозом и тёплой шерстью. Запах стоял такой, что прежняя Летиция, судя по всему, должна была немедленно попросить ароматическую соль.

Мне нравилось.

После нескольких лет, когда любая прогулка начиналась с оценки бордюров, ступеней, покрытия, уклона и того, где закончится нормальный пандус, сама возможность просто свернуть с дорожки казалась роскошью.

Я сошёл на траву.

Ричард заметил почти сразу.

— Ты куда?

— Никуда. Просто хочу пройти здесь.

Он посмотрел на мокрую траву, потом на мои сапоги.

— Ты никогда не любила пачкать обувь.

— Сегодня у меня много новых увлечений.

Я специально прошёл ещё несколько шагов, чувствуя, как подошвы чуть проваливаются в мягкую землю. Это было совершенно бессмысленно и именно поэтому прекрасно.

Ричард ничего не сказал, только некоторое время смотрел на меня со странной смесью грусти и облегчения, а потом тоже сошёл с дорожки.

Мастерские располагались за конюшнями, ближе к внешней стене усадьбы. Я услышал их раньше, чем увидел: удары молота, скрежет металла, крики работников и мерный гул горна.

И вот этот звук оказался куда роднее всей утренней тишины дворца.

Когда мы вошли во двор, работа остановилась почти одновременно. Один из кузнецов так и замер с молотом над наковальней, другой выглянул из-за верстака, третий медленно выпрямился, будто надеялся, что ему показалось.

Я их понимал.

Герцогская дочь, которую они, наверное, привыкли видеть только издалека, пришла в брюках, сапогах и без нормальной свиты, если не считать отца и Марты, которую Ричард зачем-то заставил идти с нами.

Марта, в свою очередь, выглядела как человек, которому поручили присматривать за кошкой в рыбной лавке.

К нам подошёл мужчина лет пятидесяти, огромный, бородатый, с кожаным фартуком и руками человека, который всю жизнь работал молотом. На щеке у него тянулся старый след ожога, предплечья были покрыты мелкими шрамами.

— Ваша светлость, — сказал он, поклонившись Ричарду, а потом с заметной осторожностью посмотрел на меня. — Миледи.

— Гаррет, моя дочь захотела посмотреть мастерскую, — сообщил Ричард тоном человека, который заранее снимает с себя ответственность.

Гаррет перевёл взгляд на меня. Он понравился мне сразу: здоровенный, обожжённый, руки в шрамах, никаких бархатных камзолов и выражение лица человека, которому за жизнь гораздо чаще приходилось иметь дело с железом, чем с придворной хуйнёй.

— Посмотреть?

— Для начала да, — ответил я. — А дальше разберёмся.

Он снова посмотрел на герцога, будто надеялся, что тот отменит сказанное.

Ричард только пожал плечами.

— Сегодня она особенно самостоятельна.

— Я слышу.

— Это тоже часть выздоровления.

— Пап.

Ричард довольно улыбнулся.

Гаррет окончательно понял, что поддержки не будет.

Я шагнул ближе к верстаку.

— Можно инструменты посмотреть?

Марта за спиной издала едва слышный вздох облегчения.

Я повернулся.

— Что?

— Ничего, миледи.

— Вот это «ничего» у тебя скоро станет любимой репликой.

Гаррет, кажется, понял не всё, но решил не вмешиваться.

Внутри мастерская оказалась лучше, чем я ожидал. Большой горн, меха, несколько наковален, хорошие тиски, стойки с молотами и клещами, отдельная зона для работы с деревом, а дальше — маленькая литейная печь.

Я подошёл к ней ближе.

— Осторожнее, миледи, там жарко, — предупредил Гаррет, сразу встав чуть сбоку, словно готовился ловить меня, если я полезу руками в огонь.

— Я вижу. И обжигаться тоже не планирую, если это тебя успокоит.

— Не успокоит.

— Правильный подход.

Он посмотрел на меня уже с интересом.

Я взял со стойки стальной прут, провёл пальцами по поверхности, попробовал на вес.

— Где делаете?

— Здесь. Часть железа своё, часть покупаем на востоке.

— Почему покупаете?

— Наше железо мягче. Хорошую сталь из него получить можно, но выходит мало и не всегда одинаково. На подковы, скобы и обручи годится, а на хороший клинок проще брать восточную полосу. Дороже, зато кузнец потом не проклинает хозяина руды.

— А почему наше хуже?

Гаррет слегка нахмурился.

— Обычно говорят, что руда такая.

— Это привычный ответ или вы точно знаете?

Он сразу напрягся.

Вот теперь мы разговаривали уже не как герцогская дочь и мастер, а как два человека, один из которых залез в профессию другого с неприятными вопросами.

— Я тридцать два года с этим железом работаю, миледи. Под молотом оно год за годом ведёт себя одинаково. Но почему именно таким выходит из печи — это лучше спрашивать у Освина на плавильном дворе. Он руду принимает и печами заведует.

— Тогда у него и спрошу. Руда, печь, топливо, дутьё, время плавки, последующая обработка — причин может быть несколько. Я не говорю, что кто-то делает плохо. Я хочу понять, что именно мы знаем точно.

Гаррет сложил руки на груди.

— А вы хотите это выяснить?

— Хочу хотя бы понять, есть ли что выяснять. Потому что если мы просто скажем «руда плохая» и закроем шахту, то потом будет поздно обнаруживать, что проблема была в чём-то другом.

Ричард, до этого молчавший, подошёл ближе.

— На плавильном дворе вообще записывают, сколько угля уходит на одну плавку?

— Освин назовёт точнее, — ответил Гаррет. — Я знаю только, что северное железо жрёт уголь как проклятое.

Я тут же спросил, фиксируют ли там объём руды, выход металла, время плавки и что делают со шлаком.

Гаррет пожал плечами: часть он знал по опыту, за остальным надо было идти к Освину.

А вот насчёт записей уверенности не было.

— Где они всё это фиксируют? — спросил я.

Гаррет непонимающе посмотрел.

— Что именно?

— Расход топлива, объём руды, сколько вышло металла, какой результат по качеству.

— Освин многое держит в голове. Если писарь что-то и считает, то обычно руду, уголь и готовые крицы для хозяйственных книг.

Я помолчал.

— Всё?

— А где ещё?

Вот он, блядь, первый настоящий враг технического прогресса: не магия, не феодализм и даже не будущий переворот, а нормальная ремесленная система, в которой половина технологии живёт в головах мастеров и передаётся ученикам вместе с фразой «смотри внимательно».

— Гаррет, сейчас скажу вещь, которая тебе не понравится.

— Уже не нравится.

— Отлично, значит, подготовился.

Ричард тихо рассмеялся.

Я попросил бумагу и карандаш, записал то, что успел выяснить, и спросил про температуру.

— А как вы определяете, когда заготовка нагрета как надо?

Гаррет посмотрел на меня с выражением человека, которому задали странный вопрос.

— По цвету металла, по огню, по тому, как ведёт себя уголь. Я тридцать лет этим занимаюсь, миледи. Если горн холодный или железо уже перегрели, я и без цифр увижу.

Гаррет не идиот, у него просто нет пирометра; самое неприятное заключалось в том, что у меня его, сука, тоже нет. Значит, рассказывать человеку про точную температуру можно примерно до первого закономерного вопроса: «И чем мерить будем?» А вот разложить его опыт на наблюдаемые признаки — цвет заготовки, вид огня, положение в горне, момент усиления дутья — уже имело смысл.

— Я не сомневаюсь, что вы увидите. Мне не нужно переводить ваш глаз в цифры. Я хочу понять, на какие признаки вы смотрите, чтобы ученик хотя бы знал, чему именно должен научиться: какой цвет, какой огонь, где держать заготовку и когда добавлять дутьё. Мне нужен не способ заменить ваш опыт, а способ его не потерять.

Гаррет несколько секунд молчал.

Ричард посмотрел на него, потом на меня.

— В этом есть смысл.

Кузнец перевёл на него обиженный взгляд.

— Ваша светлость, я и не говорил, что смысла нет.

— Ты просто выглядел так, будто хочешь выставить нас обоих за дверь.

— Только миледи.

— Вот видишь, уже прогресс.

Я усмехнулся и прошёл дальше вдоль верстака.

На нём лежали несколько металлических цилиндров.

— Это что?

— Оси для воротного механизма.

Я взял одну, потом вторую и приложил их друг к другу.

Одинаковыми они были примерно так же, как два сапога одного размера после десяти лет носки.

— Они все должны быть одинаковые?

— Примерно.

Я поднял глаза. Ни хрена они не одинаковые.

— Вот это слово сейчас лучше не использовать.

Гаррет нахмурился.

— Почему?

— Потому что «примерно» — это не размер.

Он взял у меня детали и пожал плечами.

— Их всё равно подгоняют на месте.

— Каждую?

— А как иначе?

На слове «каждую» у меня натурально заныло где-то в инженерной душе. Они спокойно тратили время мастера на индивидуальную подгонку каждой ебаной оси и даже не считали это потерями, потому что другого способа здесь никто не требовал.

— А если попробовать делать их достаточно одинаковыми сразу, чтобы потом не тратить время на подгонку каждой отдельной детали? Не идеально до последней царапины, а хотя бы в понятном диапазоне размеров.

Гаррет посмотрел так, будто я предложил ему выковать радугу.

— Руками вы всё равно не получите полного совпадения, миледи. Металл ведёт себя по-разному, мастер ударит чуть сильнее, заготовка остынет быстрее, и размер уйдёт. Мы потому и подгоняем на месте, что это надёжнее, чем заранее обещать одинаковость.

— Идеально — нет. Но ближе можно.

— Насколько ближе?

Я открыл рот и замолчал.

Хороший вопрос.

Очень хороший.

Я взял деревянную линейку с верстака, потом вторую и приложил друг к другу.

Деления не совпали.

Ричард заглянул мне через плечо.

— Что там?

— Линейки разные.

— Насколько?

Я посмотрел на него.

— Вот это как раз я не могу нормально измерить, потому что линейки разные.

Гаррет за моей спиной неожиданно расхохотался.

Не зло, а от души.

Я повернулся.

— Очень смешно?

— Простите, миледи, но вы пришли сюда переделывать кузницу и через четверть часа обнаружили, что не знаете, сколько в нашем дюйме.

Я посмотрел на линейки.

Потом на него.

— Справедливо.

Ричард тоже улыбался.

— Ну что, великий изобретатель? Ты собиралась спасать металлургию, а застряла на двух кусках дерева.

— Именно поэтому я пока ничего и не спасаю, — ответил я, забирая у него линейки. — Если у каждого мастера свой дюйм, то любая великая машина закончится тем, что одна её половина не влезет в другую. Сначала договоримся, сколько у нас вообще составляет «одинаково», а потом уже будем спасать цивилизацию.

Гаррет перестал смеяться.

— И что вы предлагаете?

— Для начала сделать одну железную меру и договориться, что именно её считаем правильной. Рабочие линейки будем сверять с ней. А если где-то уже хранится официальная королевская мера — найдём её и перестанем изобретать метрологию в отдельно взятой кузнице.

— А если кто-то сделает линейку плохо?

— Проверим по эталону.

— А если эталон испортится?

— Сделаем несколько и будем хранить отдельно.

Гаррет задумался.

Вот теперь он уже не смотрел на меня как на странную девицу с богатым папой.

Ему стало интересно.

Ричард тоже это заметил.

— А дальше? — спросил кузнец, наклоняясь над верстаком.

Я взял карандаш и быстро набросал простейший калибр.

— Дальше попробуем проверять детали не глазами, а образцом. Если ось должна войти в отверстие, у нас должен быть понятный размер и для оси, и для отверстия. Не «похоже», а конкретно.

Один из молодых мастеров подошёл ближе и ткнул пальцем в рисунок.

— А если металл после ковки сядет?

— Вот это уже вы мне скажете. Я знаю принцип, а вы знаете материал. Если будем делать вид, что кто-то один знает всё, получится ерунда.

Молодой кузнец моргнул.

Гаррет хмыкнул.

Ричард тихо сказал:

— Летиция.

— Что?

— Формулировки.

— После болезни.

— Удобно.

— Очень.

Гаррет впервые улыбнулся уже не над моей ошибкой, а мне.

Через несколько минут вокруг верстака стояли трое кузнецов, Ричард и я. На бумаге появлялись первые наброски, кто-то спорил, какой металл лучше взять для образца, другой предлагал хранить эталон в оружейной, потому что там сухо.

Вот это мне уже нравилось.

Не потому, что я внезапно стал великим прогрессором.

Наоборот.

Потому что выяснилось: люди здесь не тупые.

Им просто никто не ставил задачу делать иначе.

— Значит, записываем всё, что делаем, — сказал я, обводя карандашом список. — Расход материала, время, результат. Не потому, что я не доверяю Гаррету, а потому, что его голова не должна быть единственным архивом предприятия.

— Я работать буду или писать? — недовольно спросил он.

— Ты будешь работать. Писать будет кто-нибудь, кто умеет писать и не умеет ковать.

Ричард усмехнулся.

— Таких у меня много.

— Вот видишь. Наконец и аристократии нашли применение.

Марта за моей спиной подавилась воздухом.

Я повернулся.

— Что опять?

— Ничего, миледи.

— Ты всё утро говоришь «ничего» с очень осуждающим лицом.

— Я стараюсь привыкнуть.

— Я тоже.

В этот момент со двора донёсся стук копыт.

Гаррет машинально выглянул наружу, а через несколько секунд в дверях появился слуга.

— Ваша светлость, прошу прощения. Прибыл господин Ардес и спрашивает, можно ли ему увидеть миледи. Он говорит, что ненадолго.

Я замер с карандашом в руке.

Рейнар.

Друг детства.

Рыцарь.

Первый из четырёх мужиков, которых я сегодня вообще не планировал видеть.

Ричард посмотрел на меня.

Гаррет тоже.

Даже Марта оживилась.

— Передай, что я ещё болею, — сказал я.

Слуга растерянно оглядел меня в брюках, с закатанными рукавами, с графитом на пальцах и посреди кузницы.

Ричард очень медленно повторил его взгляд.

— Убедительно.

Я тоже посмотрел на себя.

— Хорошо. Тогда скажи, что я занята.

— Чем именно, миледи?

Слуга сразу понял, что зря уточнил.

Я обвёл рукой кузницу.

— Выздоравливаю.

Гаррет отвернулся к печи, чтобы скрыть смех.

Ричард прикрыл рот ладонью.

— Летиция, Рейнар приезжал уже дважды. Он действительно переживает.

— Это очень благородно с его стороны.

— И ты всё равно не хочешь его видеть?

Я положил карандаш на стол.

Очень хотелось сказать: «Я не хочу активировать любовную ветку до обеда», но лекарь, если бы услышал, точно вернулся бы с помощниками.

— Я сейчас выгляжу так себе.

Марта подняла брови.

Я повернулся к ней.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказала, миледи.

— У тебя лицо сказало.

Ричард уже откровенно веселился.

— Рейнар видел тебя после верховой езды, после падения с лошади и однажды после того, как ты в двенадцать лет полезла через изгородь и порвала платье от талии до подола. Боюсь, кузница его не испугает.

Вот это было плохо.

Я вспомнил, что Рейнар — не просто один из маршрутов, а друг детства Летиции.

То есть он как раз из тех людей, кто быстрее всех заметит, что я говорю, двигаюсь и вообще существую иначе.

Отказ встречаться будет выглядеть ещё подозрительнее.

— Ладно, — вздохнул я. — Пять минут.

Ричард кивнул слуге.

— Передай господину Ардесу, что миледи его примет.

— Здесь, — добавил я.

Все замолчали.

Марта первой решила уточнить:

— Миледи хочет принять господина Ардеса прямо в кузнице?

Я огляделся.

Горн, копоть, грязный пол, закатанные рукава, трое кузнецов, один герцог и я с карандашом за ухом.

Не самая романтическая локация.

От этого сразу стало легче.

— Именно здесь. В гостиной он увидит Летицию, которую ожидает увидеть. А здесь пусть сразу знакомится с текущей комплектацией. Если после кузницы, копоти и разговора о калибрах он всё ещё решит за мной ухаживать, тогда будем считать, что проблема действительно серьёзная.

Ричард прищурился.

— Ты так боишься его ухаживаний?

— Я вообще сегодня многое переосмысливаю.

— Очень содержательно.

— После болезни.

— Конечно.

Из двора уже донеслись шаги.

Я поправил рукав и вдруг поймал себя на том, что нервничаю.

Не как девушка перед встречей с красивым мужчиной.

Как человек перед встречей с тем, кто знает хозяина этого тела слишком хорошо.

И это было гораздо хуже.

Первый жених шёл знакомиться с обновлённой Летицией.

А я стоял посреди кузницы с грязными пальцами, графитом на щеке и впервые подумал, что судьба иногда всё-таки умеет выбрать правильные декорации.

Глава 4. Первый пошёл

Рейнар появился в дверях через пару минут, и первое, что я подумал, было совершенно не по делу.

Художники, сука, не врали. В игре Рейнар казался немного слишком правильным: высокий, серебристые волосы, голубые глаза, форма без единой складки, меч на боку и выражение лица человека, который с рождения знает, когда надо подать даме руку, а когда зарубить того, кто эту даму расстроил. Вживую всё оказалось примерно так же, только значительно хуже — или лучше, смотря с какой стороны оценивать проблему.

Он остановился на пороге мастерской, увидел меня и на несколько секунд забыл войти.

Я в этот момент стоял у верстака с закатанными рукавами, карандашом за ухом и чёрным следом на пальцах, который уже успел размазать по щеке. Рядом лежали две несовпадающие линейки, несколько деталей воротного механизма и лист бумаги, на котором я пытался объяснить средневековым кузнецам преимущества стандартизации.

Гаррет стоял напротив, скрестив руки на груди. Два молодых мастера делали вид, что продолжают работать, хотя на самом деле слушали. Марта наблюдала за происходящим с выражением женщины, которой с утра обещали обычный день, а потом очень некрасиво обманули. Ричард вообще не скрывал интереса.

И теперь ко всему этому добавился ещё и красивый рыцарь, так что рабочая обстановка окончательно стала нормальной примерно настолько же, насколько кузница подходит для первого свидания.

— Летиция, — наконец произнёс Рейнар, тихо и совершенно буднично, без всякого «миледи», словно имел полное право просто назвать её по имени. Собственно, имел.

Просто по имени.

И только когда Рейнар подошёл ближе, я вспомнил самую неприятную подробность его маршрута: этот мужик был не просто очередным потенциальным женихом, а другом детства Летиции.

Очень близкие люди опаснее любых лекарей. Лекарю можно объяснить потерю памяти последствиями температуры. Человеку, который знает, как ты смеёшься, когда врёшь, какой рукой держишь чашку и чего боишься с детства, объяснять значительно сложнее.

Рейнар прошёл внутрь и по пути бросил быстрый взгляд на Ричарда, словно спрашивал разрешения.

Ричард едва заметно кивнул. Ну конечно. Предатель номер два, и даже совесть не мучает.

— Мне сказали, что ты уже встала, но я не ожидал найти тебя здесь, — продолжил Рейнар, подходя ближе. На лице у него появилось облегчение, которое он даже не пытался скрывать. — Ты заставила половину дома думать, что лекарь либо чудотворец, либо шарлатан.

— Пока голосование продолжается, — ответил я. — Лекарь считает, что мне надо ещё несколько дней спокойно лежать, а я считаю, что две недели уже достаточно полежал… полежала.

Ебаные окончания. Я всё ещё спотыкался о них чаще, чем о собственные новые ноги, и, разумеется, Рейнар это заметил.

Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, потом прошёлся сверху вниз так внимательно, что я машинально расправил плечи. Вот настолько пристального досмотра мне сейчас точно не хватало.

— Что?

Он чуть нахмурился.

— Пытаюсь понять, действительно ли ты в порядке. Ты выглядишь гораздо лучше, чем три дня назад.

Вот теперь напрягся уже я: три дня назад Рейнар видел её — живую, настоящую Летицию, а не меня в её теле с набором сведений из игры и наскоро собранной легендой про потерю памяти.

— Я три дня назад вообще что-нибудь соображала?

Рейнар медленно перевёл взгляд на Ричарда.

— Лекарь сказал, что с памятью пока не всё хорошо, — спокойно пояснил тот, прежде чем я успел придумать что-нибудь похуже. — Не дави на неё.

Рейнар снова посмотрел на меня, и настороженность в его лице почти сразу сменилась тревогой, отчего стало ещё хреновее. Подозрение хотя бы можно было отбивать аргументами, а с искренним беспокойством я вообще не знал, что делать.

— Прости. Я не знал, — сказал он и слегка сжал губы, явно сердясь теперь уже на себя. — Я приезжал дважды, но тебя не пускали. Последний раз ты почти всё время спала и потом даже не вспомнила, что я был рядом.

Я промолчал, потому что подходящего ответа всё равно не существовало. «Не переживай, три дня назад меня здесь вообще не было» для первого нормального разговора звучало немного, блядь, резковато.

— Теперь хотя бы понимаю, почему ты смотришь на меня так, будто впервые видишь, — добавил он и попытался улыбнуться.

Вот же сука. Он уже заметил, и мы разговаривали меньше пяти минут.

Я упёрся ладонью в край верстака.

— Я многое помню кусками. Иногда имя приходит сразу, а что-то более простое приходится вытаскивать. Так что если я сегодня спрошу, как тебя зовут, можешь обидеться завтра. Сегодня у меня официальное медицинское оправдание.

Рейнар всё-таки улыбнулся.

— Хорошо. Тогда я Рейнар Ардес. В детстве ты звала меня Рей, потом решила, что это слишком по-детски, и лет с пятнадцати демонстративно произносишь полное имя, особенно когда сердишься.

Информация была охуительно полезной и ровно поэтому опасной: чем больше я узнавал о прежних отношениях Летиции с Рейнаром, тем легче становилось изображать её и тем выше был шанс однажды спалиться на какой-нибудь мелочи, которую настоящий друг детства обязан помнить.

Я покосился на Ричарда.

Ричард отвернулся к печи с таким выражением, будто происходящее его совершенно не касается, но врал он хреново: слушали сейчас вообще все.

— Значит, если вдруг скажу «Рей», не радуйся раньше времени. Возможно, это просто провал памяти.

— Запомню, — ответил он, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

Тёплый взгляд подозрительно напоминал начало какого-нибудь романтического флага, поэтому я мысленно сразу послал эту ветку нахрен и развернулся к самому безопасному, что было рядом, — к железу.

Я резко развернулся к верстаку и взял первую попавшуюся железку.

— Ты как раз вовремя. Мы тут выяснили, что в нашем хозяйстве нет двух одинаковых линеек, зато есть удивительная вера в выражение «примерно одинаково».

Гаррет шумно выдохнул.

— Миледи, я бы всё-таки попросил не представлять мою мастерскую так, будто мы здесь всё на ощупь делаем.

— Я ничего такого не сказала. На ощупь вы, судя по всему, делаете вполне профессионально.

Рейнар посмотрел сначала на меня, потом на Гаррета.

— Я что-то пропустил?

— Всего пару часов выздоровления, — сухо ответил Ричард. — За это время Летиция успела отказаться от платья, поругаться с кофе, потребовать собственную мастерскую и начать реформировать систему измерений.

— Я не реформирую систему измерений, — возразил я. — Я пытаюсь понять, существует ли она вообще.

Гаррет недовольно покосился на две линейки.

Рейнар взял одну из них, потом вторую и приложил друг к другу.

— Они действительно разные.

— Спасибо, капитан очевидность.

Рейнар медленно поднял голову, и я тут же понял по его лицу, что настоящая Летиция, похоже, никогда не награждала друга детства званиями из несуществующего флота. Ещё один маленький вклад в копилку «веду себя совершенно нормально, никто ничего не заметит».

Пауза затянулась.

— Это было грубо? — спросил я.

Уголок его рта дёрнулся.

— Судя по твоему лицу, это было грубо, — признал я, пока пауза не стала совсем неприличной. — Тогда извини. После болезни у меня, похоже, вместе с частью памяти окончательно отказал внутренний цензор.

Уголок рта Рейнара дёрнулся.

— Грубо, но переживу. Зато теперь я начинаю понимать, почему твой отец с утра выглядит так, будто получил очень неожиданную версию собственной дочери.

— Именно так, — вмешался Ричард, даже не пытаясь скрыть удовольствие. — Я ждал возвращения Летиции, а получил Летицию, которая спорит с кузнецами, оскорбляет кофе и разговаривает значительно больше прежнего. Пока решаю, считать ли обновление удачным.

— Улучшенная версия, — возразил я. — Для доказательства мне как раз и выделили кузницу.

Гаррет тяжело вздохнул.

Рейнар рассмеялся.

И вот тут случилось первое настоящее несоответствие.

Я помнил его улыбку по игре.

Там она была красивая.

Спрайт менялся, глаза становились мягче, в углу экрана появлялись какие-нибудь лепестки или световые частицы, а музыка начинала намекать, что игрок должен сейчас растаять.

Вживую никакой музыки не было.

Рейнар просто смеялся, запрокинув голову, и на секунду перестал быть идеальным рыцарем с обложки. Стал обычным молодым мужиком, который пришёл проведать подругу и обнаружил, что та за утро успела устроить переполох.

И вот это было, сука, гораздо опаснее. Спрайт можно промотать, человека — уже нет.

Я первым отвёл взгляд.

— Ты же вроде приехал меня проведать. Считай, посмотрел. Я жива, хожу, даже производственные конфликты создаю. Всё хорошо.

Рейнар тоже перестал смеяться.

— Я не тороплюсь, — спокойно сообщил Рейнар.

Ну конечно, какого хрена ему торопиться. Я покосился на Марту в надежде хотя бы там найти поддержку, но она тут же отвернулась, слишком поздно спрятав улыбку. Сволочь. В этом доме союзники заканчивались с пугающей скоростью.

— Мне вообще-то работать надо, — напомнил я, хотя прекрасно понимал, насколько слабо это звучит после двух часов в роли человека, который в основном задаёт вопросы профессионалам.

Ричард не упустил возможности это отметить:

— Летиция, десять минут назад ты сама признала, что пока только наблюдаешь и мешаешь Гаррету делать то, что он прекрасно делал до твоего выздоровления.

— Я уже перешла на следующий этап — мешаю профессионалам организованно. Это почти работа.

Рейнар тем временем совершенно спокойно снял перчатки и положил их на край верстака.

— Тогда я постараюсь не мешать тебе мешать профессионалам. Покажи, что вы здесь придумали. Мне действительно интересно, почему две разные линейки сумели увлечь тебя больше, чем всё, что происходило в столице последние месяцы.

Я посмотрел на него.

— Зачем?

— Потому что мне интересно.

— Тебе интересно, почему у двух линеек разные деления?

Он пожал плечами.

— Мне интересно, почему это заинтересовало тебя.

Вот уже хуже.

Гаррет с Ричардом одновременно сделали вид, что заняты чем-то другим.

Ни один не ушёл.

Я положил железку обратно на верстак.

— Хорошо. Вот две оси. Гаррет говорит, что они одинаковые, потому что обе потом подгонят на месте. Я говорю, что если каждый раз подгонять деталь вручную, то мы никогда не сможем делать механизмы быстро и повторяемо.

Рейнар взял одну ось и покрутил в руках.

— Для ворот?

— Да.

— А зачем тебе делать их быстро? Мы не строим ворота каждую неделю.

Вопрос был нормальный, практический, и я даже обрадовался: наконец кто-то спрашивал не почему герцогская дочь полезла в кузницу, а зачем вообще нужна предложенная ею система.

— Потому что ворота — это пример. Сегодня ось, завтра колесо, потом насос, замок, оружейный механизм, что угодно. Если детали взаимозаменяемые, тебе не нужен один конкретный мастер, который помнит каждую вещь, сделанную собственными руками.

Рейнар перестал улыбаться.

— Для оружия это было бы полезно.

Я посмотрел на него внимательнее. Вот здесь игра опять кое-что недоговаривала: передо мной был не декоративный рыцарь, существующий исключительно для защиты героини, а офицер, который мгновенно увидел военное применение идеи.

В игре он часто казался простым именно потому, что его маршрут был построен на верности, детской дружбе и защите героини. Но офицер, который не понимает преимуществ одинаковых деталей, долго офицером не останется.

— Очень полезно, — согласился я. — Только до оружия нам ещё далеко. Сначала хотя бы линейки должны перестать жить собственной жизнью.

Рейнар немного подумал над осью и предложил сделать металлический образец, а затем раздать с него копии по мастерским, чтобы проверять уже не сами линейки, а конкретный размер.

Я посмотрел на него, потом на Гаррета и Ричарда, которые почему-то тоже одновременно уставились на Рейнара.

— Что? — не выдержал он.

— Ничего. Просто неприятно, когда красивый персонаж ещё и думает, — сказал я и только после того, как в мастерской стало подозрительно тихо, понял, что последнюю часть опять, блядь, произнёс вслух.

Вот сейчас можно было просто лечь обратно к лекарю и попросить вернуть лихорадку.

— Что ты сказала? — очень медленно спросил Рейнар.

Марта отвернулась к стене.

Гаррет внезапно заинтересовался молотом.

Ричард смотрел прямо на меня.

И улыбался.

Рейнар медленно приподнял брови.

— Я правильно услышал слово «красивый» или после твоей болезни у меня тоже начались проблемы?

Отступать было поздно, поэтому я выбрал единственный достойный вариант — наглость.

— Ты услышал целое рассуждение о стандартизации, но решил запомнить именно это. Значит, со слухом всё прекрасно, а с приоритетами будем разбираться позже. И да, идея с образцом хорошая. Давайте вернёмся к ней прежде, чем мой отец окончательно забудет, зачем вообще пришёл в кузницу.

На его лице появилось то выражение, которое я помнил по игре хуже всего.

И именно тогда в его взгляде появился интерес — пока ещё не романтический, скорее живой и исследовательский, как у человека, который обнаружил что-то совершенно новое в давно знакомой подруге. Заебись. Первый флаг, похоже, уже поднялся, а я ещё даже до бала не добрался.

— Ладно, забыли. Идея с образцом правильная. Именно это я и предлагаю: один эталон, от него рабочие меры, потом калибры. Если у военных уже есть какие-нибудь стандарты, можно посмотреть, как устроено у вас.

Рейнар кивнул, всё ещё изучая меня глазами.

— Есть утверждённые образцы наконечников стрел и размеры некоторых деталей доспеха, но это скорее требования к форме и размеру, чем настоящая взаимозаменяемость. В разных мастерских всё равно получается по-разному, особенно если заказывать в провинции.

— Вот. Значит, проблема не только у меня в голове.

— У тебя сейчас слишком много всего в голове, — заметил Ричард.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Рейнар провёл пальцем по краю металлической оси.

— Если хочешь, я могу достать образцы из военного арсенала. Не оружие целиком, конечно, но несколько типовых деталей и мер. Сравним с тем, что делают здесь.

Предложение было настолько полезным, что я немедленно насторожился. После этой ебаной игры полезная помощь от Рейнара автоматически выглядела подозрительно: тренировка давала плюс десять, совместная поездка — плюс пятнадцать, а помощь в военных вопросах вообще относилась к ключевым событиям его маршрута. Только сейчас передо мной не было ни шкалы отношений, ни системы, ни мерзкого всплывающего «Рейнар +5» — просто нормальный мужик предлагал достать железки, которые мне действительно были нужны. Отказываться от них исключительно из страха перед игровой механикой было бы уже не осторожностью, а идиотизмом.

— Если это не создаст тебе проблем, принеси, — сказал я. — Только без героических жестов. Мне нужны железки, а не тайная операция по ограблению королевского арсенала.

Рейнар улыбнулся.

— Я офицер королевской гвардии. Мне не нужно грабить арсенал, чтобы получить три старые детали.

— Очень удобно. Значит, дружить с тобой всё-таки полезно.

Слово было совершенно нормальное — «дружить», ничего опасного, никакой романтики, — но Рейнар почему-то посмотрел на меня чуть мягче. Вот за эту херню я и начинал ненавидеть собственное знание игры: нормальный человеческий разговор теперь казался минным полем, потому что я слишком хорошо помнил, где сценаристы прятали флаги отношений.

Я снова повернулся к чертежам.

— Гаррет, где мы остановились? — спросил я, решив, что производство хотя бы не умеет смотреть на меня мягче.

Кузнец, сволочь, оказался ничем не лучше остальных. Он выдержал совершенно серьёзное лицо и сообщил:

— Кажется, на том, что господин Ардес — красивый персонаж. А потом вы ещё что-то говорили про калибры.

Первым заржал Ричард, следом Марта, а потом сдался даже один из молодых кузнецов. Рейнар тоже улыбался настолько довольно, что мне всерьёз захотелось запустить в него линейкой. Я не стал исключительно по двум причинам: во-первых, всё-таки герцогская дочь, а во-вторых, нормальных линеек у нас пока и без того дефицит.

— Очень смешно. Просто великолепно. Я смотрю, производительность в мастерской резко выросла.

— Это тоже часть новой системы? — спросил Ричард.

— Да. Кто смеётся, тот работает вдвое больше.

Гаррет сразу посерьёзнел.

— Тогда я ничего не слышал.

— Поздно.

Следующий час прошёл неожиданно быстро.

Рейнар не ушёл.

Сначала я надеялся, что ему быстро надоест стоять в кузнице среди железа, копоти и людей, которым совершенно плевать на его идеальную форму и серебряные волосы. Потом выяснилось, что он действительно разбирается в оружейном деле значительно лучше, чем показывала игра. Не на уровне Гаррета, конечно, но для человека, который постоянно носит доспехи, следит за собственным оружием и отвечает за вооружённых людей, более чем достаточно. Он знал, какие детали ломаются чаще всего, где мастера обычно допускают разницу в размерах и почему хороший оружейник в части иногда ценится едва ли не больше офицера.

Всё это оказалось охуительно полезно, и именно поэтому Рейнар начинал раздражать меня ещё сильнее: было бы гораздо удобнее обнаружить, что за красивым спрайтом скрывается бесполезный придворный идиот.

В какой-то момент мы с Гарретом спорили, стоит ли сначала сделать нормальную линейную меру или сразу перейти к нескольким простым калибрам, а Рейнар молча рассматривал мой рисунок. Потом провёл пальцем между осью и отверстием и довольно спокойно сообщил:

— Если Гаррет сделает деталь именно по этой схеме, ось туда не войдёт. Отверстие у тебя меньше.

Я посмотрел на бумагу и мысленно выругался.

Он был прав.

— Потому что это схема, а не нормальный чертёж. Я понимаю, что должно получиться, но чертить как инженер-конструктор не умею. Так что можешь считать это художественным изображением будущей детали.

Рейнар ещё раз посмотрел на линии, потом на меня.

— Тогда дай сюда. Нас учили фортификации, и планы укреплений мы рисовали до тех пор, пока преподаватель не переставал находить, за что нас унижать. С такой железкой я, думаю, справлюсь.

Я медленно повернулся к нему.

Вот ещё одна совершенно ненужная, по мнению сценаристов, подробность.

— Ты умеешь нормально чертить?

— Достаточно, чтобы ось вошла в отверстие.

— Садись, — я подвинул ему бумагу и карандаш. — Это редкая возможность доказать, что ты полезнее собственного портрета.

Рейнар рассмеялся и действительно сел за верстак.

Через десять минут выяснилось, что чертит он вполне прилично, а ещё через пять я начал ненавидеть его немного сильнее: красивые, умные и полезные мужики совершенно не входили в мой план безопасного избегания романтических маршрутов.

Я стоял рядом, смотрел на аккуратные линии и в какой-то момент не выдержал:

— Не понимаю. Ты вообще чем-нибудь бесполезным занимаешься или создатели решили сразу выдать тебе полный комплект преимуществ?

Рейнар задумался, будто вопрос действительно требовал серьёзного ответа.

— Иногда играю на лютне. По словам Летиции, ужасно.

Он произнёс это и сам почти сразу понял ошибку.

Не «по твоим словам».

«По словам Летиции».

Между нами на секунду возникло то самое странное расстояние. Формально Летиция сидела рядом с ним, живая, здоровая, с карандашом за ухом и чёрным пятном на щеке, но человек, который когда-то издевался над его игрой на лютне, куда-то исчез. И чем больше Рейнар вспоминал о ней вслух, тем яснее я понимал, что занял место не безымянной игровой оболочки, а человека, у которого были друзья, привычки, шутки и целая жизнь до того момента, как я открыл глаза в её теле.

Рейнар отвёл взгляд первым.

— Прости. Я пока не привык, что ты можешь этого не помнить.

Внутри неприятно кольнуло.

Самое время было как следует загнаться по поводу собственного существования, поэтому я поступил как взрослый и психологически зрелый мужик — немедленно спрятался за хуёвой шуткой.

— Если ты действительно играл настолько плохо, возможно, некоторые воспоминания лучше и не возвращать.

Рейнар тихо рассмеялся, хотя грусть из глаз никуда не делась.

— Вот это уже похоже на тебя.

— Значит, есть надежда.

— Есть, — ответил он неожиданно серьёзно.

Я немедленно уткнулся в бумагу.

Вот только не надо вот этого всего. У нас здесь промышленность, калибры и нормальные производственные задачи; влюбляться можно где-нибудь в другой книге, а лучше, блядь, вообще никому.

К тому времени, когда Рейнар наконец начал собираться, солнце поднялось уже достаточно высоко, а я успел забыть, что утром вообще-то только встал после тяжёлой болезни. Марта, разумеется, не забыла и всё чаще поглядывала на меня с тем выражением, которое обычно появляется у человека минут за пять до фразы «я же говорила».

Рейнар натянул перчатки и пообещал привезти детали на следующий день. Если отец с лекарем всё-таки запрут меня в спальне, сказал он, то просто оставит их Гаррету.

— Через окно тоже можешь передать, — предложил я. — Правда, второй этаж, зато заодно проверишь, чему вас там в королевской гвардии учат.

Он усмехнулся.

— Боюсь, метание деталей в окна герцогских дочерей в программу не входит, но ради тебя могу попробовать.

Я уже собирался ответить какой-нибудь очередной ерундой, но Рейнар вдруг посерьёзнел.

— Летиция, я правда рад, что ты проснулась.

Шутка у меня была готова.

Что-нибудь про то, что я тоже рад, особенно учитывая качество местного кофе. Или про то, что после двух недель в постели проснуться вообще оказалось хорошей идеей.

Но я посмотрел на него и не стал.

Он говорил совершенно искренне, и отвечать привычным стёбом человеку, который несколько дней действительно боялся потерять Летицию, внезапно показалось совсем не смешно.

— Спасибо, Рейнар. Правда.

Он чуть удивился серьёзному тону, потом наклонил голову.

— До завтра.

— До завтра.

Рейнар вышел, а я ещё несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь.

Ричард дождался ровно столько, чтобы шаги окончательно стихли в коридоре, и с совершенно невинным видом поинтересовался:

— Значит, «красивый персонаж»?

Я закрыл лицо ладонью.

— Пап, я тебя очень прошу. У меня и без того сегодня было достаточно унижений, не становись ещё одним человеком, который будет вспоминать эту фразу до конца моей жизни.

— Я вообще ничего не сказал, — возразил он с тем же выражением лица, которое Марта обычно принимала перед своим особенно выразительным «ничего».

Я тут же указал на неё.

— Вот. У тебя уже даже лицо как у Марты.

— Я вовсе не выгляжу так, миледи, — возмутилась она.

Мы с Ричардом одновременно посмотрели на неё.

Марта выдержала секунду, потом первой рассмеялась.

Я покачал головой и вернулся к верстаку.

Итак, первый потенциальный жених пережил встречу с обновлённой Летицией, кузницей и моим языком. Хуже того, Рейнар оказался умным, полезным и совершенно нормальным мужиком, что серьёзно осложняло задачу: с красивым идиотом было бы куда проще держать дистанцию и не мучиться совестью.

Где-то в памяти уже неприятно шевелилось знание игры. Рейнар Ардес, маршрут друга детства, одна из самых надёжных хороших концовок: доверие, несколько совместных событий и правильный выбор во время переворота.

Но нахрен.

У меня был другой план.

Через три года я не собирался сидеть в красивом платье и ждать, пока рыцарь вовремя прибежит спасать героиню. Я собирался сделать так, чтобы спасать меня вообще не понадобилось.

А тот факт, что этот же рыцарь умеет чертить, разбирается в оружии и имеет доступ к военному арсеналу, никакого отношения к романтике не имеет.

Это, блядь, производственная необходимость.

И именно этой версии я собирался придерживаться столько, сколько потребуется.

Глава 5. Никаких женихов

К вечеру я выяснил, что лекарь всё-таки был прав насчёт слабости, а я всё ещё совершенно не умею вовремя останавливаться.

Пока сидишь у верстака и споришь с кузнецом о том, почему «почти одинаково» не является единицей измерения, тело кажется молодым, здоровым и способным хоть завтра пешком захватить соседнее королевство. Потом встаёшь, проходишь половину коридора и внезапно обнаруживаешь, что ноги стали тяжёлыми, а сердце колотится так, словно вместо нескольких часов в мастерской был марш-бросок.

До своей комнаты я дошёл самостоятельно исключительно из принципа, хотя на последних метрах ноги уже вполне убедительно предлагали послать этот принцип нахрен, лечь прямо на ковёр и объявить происходящее новой аристократической традицией.

Марта всю дорогу молчала, и это действовало гораздо хуже любой лекции: по крайней мере лектора можно мысленно послать нахрен, а её спокойное «я всё видела» висело рядом без единого слова.

Она открыла дверь спальни, дождалась, пока я войду, и принялась расстёгивать жилет с таким спокойствием, что я не выдержал первым.

— Можешь сказать. У тебя «я предупреждала» написано на лице ещё с того момента, как мы вышли из кузницы.

Марта аккуратно повесила жилет на спинку кресла и только потом повернулась ко мне.

— Я ничего подобного не говорила, миледи. Предупреждал лекарь. Я всего лишь стояла рядом и слушала, как вы обещали ему не переутомляться, а через час спорили с тремя кузнецами одновременно.

— То есть формально ты чиста.

— Совершенно. Более того, если завтра вам будет больно вставать, я даже не позволю себе сказать, что ожидала именно этого.

— Вот это уже звучит как угроза.

Уголки её губ дрогнули.

Я сел на край кровати и попытался снять сапоги сам. Первый поддался, со вторым пришлось повозиться, а когда я наклонился сильнее, мышцы живота внезапно напомнили, что новое тело две недели лежало с лихорадкой. Меня качнуло вперёд, и Марта успела ухватить за плечо прежде, чем я познакомился лбом с полом.

— Если вы позволите, я всё-таки помогу. Ваше стремление доказать всему дому, что вы способны делать всё самостоятельно, впечатляет, но пол в этом споре явно на стороне лекаря.

Я выпрямился и посмотрел на неё.

— За один день ты стала значительно смелее.

— За один день многое меняется, миледи.

Я прищурился.

— Это сейчас была моя же фраза?

— Возможно, ваша болезнь оказалась заразной.

Вот же зараза. Один день рядом со мной — и уже научилась отбиваться моими же методами.

Я рассмеялся и отдал ей второй сапог.

Ноги к вечеру болели самой обычной мышечной болью, и я до сих пор не мог до конца привыкнуть к тому, что способен радоваться такой херне. Я вытянул их перед собой, пошевелил ступнями и несколько секунд просто наслаждался тем, что мышцы отзываются на нагрузку именно так, как должны.

Марта заметила.

Она вообще замечала слишком много.

— Вам действительно больно?

— Да, но это хорошая боль. Когда долго лежишь, а потом внезапно решаешь за один день наверстать всё пропущенное, мышцы имеют право высказать своё мнение.

— Тогда завтра вы хотя бы проведёте утро спокойно.

— Конечно.

Марта посмотрела.

Я улыбнулся.

Она тяжело вздохнула.

— Я уже поняла, что слово «конечно» в вашем исполнении означает примерно «не задавайте лишних вопросов, пока я ещё не придумала, чем займусь».

Училась Марта, зараза, пугающе быстро. Ещё пара дней — и в этом доме мне вообще перестанут верить на слово.

Я уже собирался лечь, когда дверь открылась и Клара вошла с таким количеством цветов, что на секунду за ними почти исчезла.

Высокие фиолетовые ирисы с серебристыми краями лепестков заполнили половину её рук. Запах тоже не стеснялся: сладкий, густой, будто цветы решили не ждать, пока на них обратят внимание, и сами полезли знакомиться.

Ирисы я узнал сразу. Лунные, мать их, ирисы — первый подарок на маршруте Элиана Морвея и именно та херня, которую меньше всего хотелось видеть у себя в спальне после насыщенного дня.

Клара сияла так, словно принесла не потенциальный романтический боеприпас, а известие о победе в войне.

— От господина Морвея, миледи. Он пожелал вам скорейшего выздоровления и приложил записку. Посмотрите, какие красивые! Они, говорят, полностью раскрываются только ночью.

— Конечно приложил записку, — пробормотал я и посмотрел на букет примерно так, как когда-то смотрел на бесхозные предметы возле объектов. Подозрительно. — Поставь пока подальше. Они всегда так пахнут или сегодня особенно стараются?

Клара удивлённо вдохнула аромат.

— Очень нежно пахнут.

— У нас просто разные представления о нежности. Для меня нежно — когда аромат не пытается первым войти в комнату.

Марта тихо рассмеялась у шкафа.

Клара поставила цветы и протянула конверт.

Я взял его, но вскрывать сразу не стал. Сам понимал, что веду себя глупо: это уже не игра, и никакого «Элиан +5» после вскрытия конверта появиться не должно. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

Но память прекрасно подсовывала последовательность: болезнь, цветы Элиана, письмо, первый маленький прирост отношений.

Игра предлагала поблагодарить, похвалить цветы или написать, что Летиция никогда не видела ничего прекраснее. Последняя сахарная херня, разумеется, давала больше всего очков отношений, и раньше я тыкал её совершенно спокойно: красивый пиксельный маг меня не интересовал, зато достижение хотелось закрыть.

Сейчас ситуация несколько изменилась.

Я вскрыл конверт.

Почерк у Элиана оказался мелким, аккуратным и настолько витиеватым, что после третьей строки я начал понимать, почему в игре письма показывали обычным печатным шрифтом. Он писал о тревоге за моё здоровье, желал скорейшего восстановления, упоминал лунные ирисы и надеялся увидеть меня на балу.

Очень романтично, особенно если не знать, что адресат этого письма ещё утром собственными руками проверял, действительно ли у него теперь есть грудь, и пока так и не решил, какого хрена с этой информацией делать дальше.

— Ответить обязательно? — спросил я, дочитав.

Марта уже поняла, что вопрос не праздный.

— Если вы спрашиваете, можно ли оставить письмо без ответа, то формально можно. Но это будет выглядеть как сознательная холодность. Господин Морвей проявил внимание, и короткая благодарность будет уместна.

— Короткая — это насколько?

— Несколько строк.

— А одним словом «спасибо» нельзя?

Клара хихикнула.

Марта посмотрела на меня почти сочувственно.

— Вы герцогская дочь. Даже благодарность у вас немного длиннее, чем у обычных людей.

— Вот они, настоящие тяготы аристократии: даже «спасибо» у нас оформляется почти как официальный документ.

Заебись жизнь.

Мне принесли бумагу и чернила.

Я сел за стол, взял перо и сразу поставил кляксу.

Повисла пауза.

Клара деликатно отвела глаза.

Марта тоже посмотрела куда-то в сторону, но слишком поздно.

— Только не говори, что у Летиции был прекрасный почерк.

— У вас был прекрасный почерк, миледи.

Я медленно положил перо.

— Марта.

Она не выдержала и улыбнулась.

— Простите. Но вы сами спросили.

— Нет, я специально попросил не говорить.

Марта замерла.

Я тоже.

Вот же сука. Опять.

— Попросила, — исправился я, потирая лоб. — Я когда-нибудь перестану это делать?

Она уже не смеялась.

— Лекарь говорил, что после болезни некоторые привычные слова могут путаться. Думаю, сейчас лучше не придавать этому значения.

Спасибо ей за то, что она сама нашла объяснение.

Я снова взял перо.

Написал несколько строк: поблагодарил за цветы, сообщил, что здоровье улучшается, и пожелал ему хорошего дня.

Получилось вежливо, сухо и настолько безопасно, насколько вообще может быть безопасным письмо потенциальному любовному интересу в мире, который я пока подозревал в наличии романтических мин.

Я перечитал.

— Всё.

Клара заглянула через плечо.

— Может быть, добавить, что вы надеетесь лично поблагодарить его на балу? Это звучало бы теплее.

— Именно поэтому не будем.

Она растерянно моргнула.

Марта посмотрела внимательнее.

— Вы не хотите давать господину Морвею повод считать, что его внимание вам приятно?

— Его внимание мне никак не мешает. Он, насколько я помню, умный человек, прекрасный маг и вполне приятный собеседник. Я просто не хочу случайно написать что-нибудь такое, что мужчина прочитает как приглашение продолжать ухаживания.

Клара покраснела.

Марта, наоборот, стала серьёзной.

— Раньше вы не возражали против его внимания. Более того, однажды сказали, что у господина Морвея необыкновенно красивые глаза.

Спасибо, Летиция. Вот уж кто подготовил мне минное поле и даже не оставил схему.

— Я и сейчас вполне могу признать, что у мужчины красивые глаза. Это не договор о браке. У лошади тоже могут быть красивые глаза, но никто же не предлагает мне немедленно…

Я остановился.

Клара закрыла рот ладонью.

Марта медленно покачала головой.

— Неудачный пример, — признал я.

— Несколько.

— Смысл вы поняли.

Цветы отправили в гостиную, письмо — слуге, и я решил, что романтических событий на сегодня достаточно.

Мир, судя по всему, решил, что одного романтического события за вечер мне недостаточно.

Через несколько минут Эмма принесла небольшую коробку.

Стоило увидеть счастливое лицо Эммы, как внутреннее сапёрное чутьё немедленно сообщило: сейчас опять принесут какую-нибудь херню с хорошими намерениями.

— Только не говори, что это ещё один подарок.

— От его высочества, миледи.

Я медленно повернулся к Марте.

— Скажи, что у нас есть ещё какой-нибудь безобидный «его высочество», например пожилой дядюшка, который присылает всем книги на именины.

— Боюсь, наследный принц у нас один.

Конечно.

Адриан.

Я совершенно забыл, что в начале игры он тоже интересовался здоровьем Летиции.

В коробке лежала серебряная закладка для книг с маленьким гербом королевского дома. Вещь была изящная, неброская и практичная.

Очень в характере Адриана: даже ухаживает, зараза, так, будто составляет хорошо продуманную служебную записку.

К записке он подошёл так же: несколько вежливых строк без ирисов, лунного света и попыток убить человека метафорой.

Я дочитал и кивнул.

— Вот этот хотя бы пишет как нормальный человек. Коротко, понятно и сразу ясно, чего хочет.

— Миледи, — осторожно вмешалась Марта, — возможно, сравнивать ухажёров вслух всё-таки не лучшая привычка.

Я поднял голову.

— Кого?

Она замолчала.

— Ухажёров, — повторила чуть медленнее.

Слово «ухажёры» мне не понравилось сразу и сильно. До этой секунды я ещё вполне успешно притворялся, что вокруг просто вежливые люди, которые почему-то таскают мне цветы и серебро.

— Подожди. Они уже считаются ухажёрами? Я думал… думала, что всё это пока обычная светская вежливость.

Марта посмотрела на Эмму и Клару, словно решая, стоит ли обсуждать такое при них. Потом, видимо, решила, что скрывать уже нечего.

— Господин Ардес приезжал узнать о вашем здоровье три раза. Господин Морвей присылает цветы не впервые, а его высочество второй раз лично справляется о вас через герцога. Ничего официального пока нет, но говорить, что никто из них вами не интересуется, было бы странно.

— Рейнар приезжал три раза?

— Сегодня был третий.

Я откинулся на спинку кресла.

У игровой Летиции отношения с персонажами начинались с уже заданных значений, и я никогда особенно не задумывался, откуда они взялись. Реальная девушка не возникла в мире в момент нажатия кнопки «Новая игра»: у неё уже были знакомые, симпатии, история и, как выяснилось, мужчины, которые интересовались ею ещё до первой сюжетной сцены.

— Ну заебись, — пробормотал я и почти сразу вспомнил, что в комнате три женщины. — В смысле, замечательно.

Марта уловила интонацию.

— Вас это расстраивает?

— Скорее настораживает. Я сегодня утром выяснил, что для хорошей жизни мне желательно избегать некоторых вещей, а к вечеру эти вещи начали приходить сами и приносить цветы.

Три женских лица одновременно повернулись ко мне, и только тогда я услышал собственную формулировку со стороны. Чёрт.

— В переносном смысле, — уточнил я, чем, кажется, сделал только хуже.

Я поднялся и прошёлся по комнате. Ноги тут же напомнили о себе, поэтому через два круга пришлось остановиться у окна.

В игре отказаться от всех маршрутов было нельзя, но здесь передо мной не висело никакого меню, а значит, теоретически я мог просто сказать всем мужчинам «нет» и заняться своими делами. Проблема была только одна: игра за такой выбор Летицию убивала. Оставалось выяснить, насколько реальный мир согласен с этим сценарием.

— Марта, я хочу спросить одну вещь. Не потому, что собираюсь завтра объявлять её за ужином, а потому что мне действительно нужно понимать правила. Что произойдёт, если я вообще не выйду замуж?

Клара перестала поправлять цветы.

Эмма подняла голову.

Марта не стала отвечать сразу.

Она подошла к креслу напротив и села — первый раз за весь день при мне без приглашения. Видимо, вопрос был достаточно серьёзным, чтобы на несколько минут забыть о служебной дистанции.

— Если говорить именно о законе, ничего немедленного не произойдёт. Женщина может владеть собственностью и управлять имением. Есть вдовы, которые десятилетиями ведут дела семей лучше многих мужчин. Незамужние наследницы тоже существуют. Но ваш случай сложнее: вы единственная дочь герцога, и вопрос будет не только в деньгах.

— Потому что титул.

— И титул, и земли, и обязательства перед короной. После смерти его светлости ваше право на имущество останется, но герцогство — это ещё армия, вассалы, суд, налоги. Если король подтвердит ваше наследование, вы сможете управлять сами. Только вокруг сразу появится много родственников, которые внезапно вспомнят, насколько сильно любят семью Арден.

— Особенно шахты.

Марта улыбнулась.

— Особенно шахты.

Вот такой расклад мне уже нравился гораздо больше. Не «женщина не может», а «может, только желающих откусить кусок придётся отгонять самостоятельно». Это была совершенно другая постановка задачи и, что особенно приятно, уже на понятном мне языке. Не запрет, а угроза. С угрозами я работать умел.

— Значит, брак нужен скорее как политическое усиление, а не как обязательное разрешение мужчины на моё существование.

Клара от неожиданности чуть не уронила вазу.

Марта вздохнула.

— Если сформулировать очень грубо, то да. Муж из достаточно сильного дома уменьшит число людей, которые захотят спорить с вашим наследованием.

— А если я сама стану достаточно сильной?

Марта посмотрела долго.

— Тогда спорить будут осторожнее.

Я невольно улыбнулся. Вот теперь разговор пошёл на понятном языке: деньги, люди, влияние и количество желающих проверить тебя на прочность.

— Миледи, — осторожно добавила она, — вы ведь не собираетесь сейчас отвергать всех мужчин вокруг только потому, что не хотите зависеть от брака?

— Я вообще пока никого не собираюсь отвергать. Я только сегодня узнала, что у меня уже есть список претендентов, причём часть списка, похоже, знает об этом раньше меня.

Клара всё-таки вмешалась:

— Но разве это так плохо? Господин Ардес красивый и добрый, господин Морвей очень знаменитый маг, а о принце половина девушек столицы мечтает.

Я посмотрел на неё.

Она спрашивала совершенно искренне.

Для восемнадцатилетней девушки этого мира я, наверное, выглядел как ебанутый человек, которому бесплатно принесли три дорогих торта, а он сидит и жалуется, что крема слишком много.

— Они могут быть прекрасными людьми. Мне просто пока не хочется, чтобы вся моя жизнь сводилась к вопросу, кого из них выбрать. Я сегодня обнаружила, что мне интересны мастерские, металл, хозяйство, устройство поместья. Может быть, через месяц я передумаю. Но было бы неплохо сначала познакомиться хотя бы с собой.

В комнате стало тихо.

Даже Марта ничего не ответила сразу.

Клара наконец улыбнулась.

— Тогда господин Ардес хотя бы любит оружие. Можно будет вместе ходить в кузницу.

— Клара, не помогай судьбе. Эта зараза и без посторонней поддержки прекрасно справляется.

Она засмеялась.

— Простите, миледи.

За ужином я всё-таки решил поговорить с Ричардом.

Не о романтических маршрутах, разумеется.

Я ещё сохранял остатки здравого смысла.

Герцог ужинал не в огромной столовой, а в кабинете. Здесь мне понравилось гораздо больше: нормальный стол, книжные шкафы, бумаги, карта владений на стене и старый меч над камином. Комната выглядела так, будто в ней действительно живут и работают, а не водят экскурсии для иностранных послов.

Ричард сидел над документами, хмурился и делал пометки на полях.

Я остановился в двери.

— Можно войти или герцог сейчас занят спасением государства?

Он поднял голову.

— Ты раньше просто входила. Даже когда я спасал государство.

— Значит, память окончательно испортила воспитание.

— Судя по сегодняшнему дню, воспитание она как раз почти уничтожила. Заходи.

Я сел напротив.

Ричард несколько секунд смотрел, потом отложил бумаги.

— Ты устала. И даже не пытайся отрицать, у тебя лицо человека, которого лекарь завтра будет использовать как пример собственного профессионального превосходства.

— Марта весь вечер молчит примерно тем же тоном. Если ещё и ты сейчас окажешься прав, я начну считать это организованной травлей.

Он улыбнулся.

— Что случилось?

Я некоторое время вертел в пальцах край салфетки, прикидывая, как сформулировать вопрос так, чтобы отец не решил срочно искать нового врача.

— Сегодня выяснилось, что Рейнар приезжал трижды, Морвей присылает цветы, а наследный принц почему-то дарит мне закладки. Поэтому я решил уточнить одну вещь до того, как на балу мне объяснят её в менее приятной форме. Насколько моё будущее вообще зависит от того, выйду я замуж или нет?

Ричард сразу перестал улыбаться.

Не разозлился.

Просто стал внимательным.

— Странный вопрос для человека, который ещё вчера собирался на бал и жаловался Марте, что не знает, какое платье выбрать.

Вот ещё одна подробность прежней Летиции.

— Вчера я много чего делала иначе. Сегодня хочу понимать, что выбираю и зачем.

Он некоторое время рассматривал меня, потом откинулся на кресло.

— Хорошо. Если речь именно о законе, твоё личное имущество останется твоим независимо от брака. Ты моя единственная дочь и основная наследница. Но с герцогским титулом и частью земель всё сложнее, потому что это не просто собственность. Вместе с ними идут военные обязанности, вассалы, суды и отношения с короной. Женщина может наследовать титул, если король подтвердит её права, однако желающих оспорить такое решение всегда больше, чем при наследнике-мужчине.

— То есть Марта объяснила правильно. Муж не нужен, чтобы управлять, но нужен, чтобы половина родственников не решила попробовать откусить кусок.

— Марта так сказала?

— Нет. Это уже мой перевод.

Ричард усмехнулся.

— Тогда перевод в целом верный.

Я немного расслабился.

— А если к этому моменту у меня будут собственные деньги, люди и влияние?

Герцог медленно поднял брови.

— Летиция, утром ты попросила маленькую мастерскую. К вечеру уже планируешь накопить политическое влияние, достаточное, чтобы отбиваться от претендентов на герцогство. Мне начинать волноваться или просто увеличить бюджет?

— Пока увеличивать бюджет. Волноваться будем по результатам.

Он рассмеялся и покачал головой.

— Что же всё-таки произошло у тебя в голове за эту болезнь?

Я улыбнулся, но отвечать не стал.

Самому бы, блядь, кто объяснил.

Через некоторое время Ричард посерьёзнел.

— Я никогда не заставлю тебя выходить за человека, которого ты не хочешь. Неважно, принц это, сын герцога или кто-нибудь ещё. Но совсем избежать вопроса брака будет трудно. После бала тебя начнут рассматривать не только как дочь Ричарда Ардена, но и как будущую хозяйку огромного состояния. Некоторые мужчины увидят тебя. Некоторые — земли. Различать их придётся самой.

Это мне нравилось значительно больше игрового «выберите маршрут»: отец хотя бы признавал, что проблема не в том, какого мужика мне положено выбрать, а в том, какого хрена каждый из них пришёл.

— А если я буду вести себя настолько ужасно, что никто не захочет жениться?

Ричард несколько секунд смотрел, потом расхохотался.

— Ты серьёзно рассматриваешь это как стратегию?

— Пока собираю варианты.

— Ты молодая, красивая, единственная наследница одного из богатейших домов королевства. Боюсь, чтобы отпугнуть абсолютно всех желающих, тебе придётся проявить такую изобретательность, что кузница действительно пригодится.

Мы одновременно замолчали.

Ричард первым сообразил, куда именно может уехать фантазия бывшего сапёра, которому только вчера выделили кузницу, и мгновенно пресёк направление мысли.

Он поднял палец.

— Нет.

Я сделал самое невинное лицо, на которое была способна Летиция.

— Я ничего не сказала.

— Именно поэтому я решил сказать заранее: никаких взрывов на балу.

— Даже маленьких?

Ричард уставился на меня.

Я рассмеялся.

— Да шучу я, пап. Я же не настолько безрассудна, чтобы устраивать взрывы на королевском балу.

— После сегодняшнего разговора о кузнице я уже не знаю, где проходит граница.

— Зато теперь знаешь, что я умею планировать.

Он простонал и потёр лицо ладонями.

Я сидел напротив и впервые за день чувствовал почти спокойствие.

Плохая концовка никуда не исчезла, как и сюжет игры, но теперь у меня появилась важная информация: этот мир не запрещал Летиции жить без мужа, он просто собирался сделать такую жизнь значительно сложнее. А это уже не проклятие и не жёстко прописанный сценарий, а задача.

С задачами я, мать их, работать умел.

Когда я встал, Ричард неожиданно окликнул меня.

Я обернулся.

Он смотрел серьёзно.

— Если кто-нибудь из этих людей будет тебе неприятен, скажи мне. Не нужно терпеть ухаживания только потому, что человек знатен или полезен семье. Даже если речь о наследном принце.

От этих слов внутри стало одновременно тепло и неловко, потому что Ричард говорил всё это своей дочери — той самой Летиции, которую хотел защитить даже от наследного принца, — а отвечать ему приходилось мне.

Я кивнул.

— Спасибо. Правда. Но, боюсь, у меня может возникнуть обратная проблема.

— Какая?

— Если они все окажутся нормальными людьми, отпугивать их будет гораздо сложнее.

Ричард улыбнулся.

— С этой бедой разбирайся сама.

Я уже вышел в коридор, когда до меня дошло последнее слово.

«Сама», значит. Очень, блядь, смешно, учитывая обстоятельства.

Если игра утверждает, что счастливый финал герцогской дочери существует только рядом с одним из четырёх мужиков, значит, придётся, блядь, вручную собирать пятую ветку — без жениха, зато с заводом.

Пока что эта концовка нравилась мне больше всех остальных.

Глава 6. Одинаковое — это когда о-ди-на-ко-во-е

На следующее утро я проснулся от тихого шороха штор и несколько секунд лежал, не открывая глаз, потому что тело уже успело сообщить мне всё необходимое раньше сознания.

Болело почти всё ниже пояса, и впервые в жизни подобное сообщение от собственного организма меня, сука, радовало.

Не так, как раньше, когда боль могла означать десяток вещей, половину из которых я всё равно не чувствовал бы нормально. Это была совершенно честная мышечная боль после нагрузки: икры тянуло, бёдра отзывались при каждом движении, а мышцы спины напоминали, что вчера я несколько часов просидел у верстака, наклоняясь над бумажками, вместо того чтобы, как рекомендовал лекарь, изображать тяжело выздоравливающую аристократку.

Я согнул одно колено под одеялом, затем второе и улыбнулся.

До чего, блядь, дошло: обычная мышечная боль теперь проходила по категории хороших новостей.

— Миледи, вы уже проснулись? — тихо спросила Эмма от окна.

— Уже да. И можешь открыть шторы полностью, я всё равно теперь не усну. Только если Марта войдёт и спросит, как я себя чувствую, скажи, что прекрасно. И желательно до того, как я встану.

Эмма засмеялась, раздвигая тяжёлые портьеры.

— Боюсь, она всё равно заметит.

— В этом доме вообще слишком наблюдательные женщины.

Как по заказу, дверь открылась, и вошла Марта с подносом.

Она услышала только конец фразы, поставила завтрак на столик и спокойно осмотрела меня с ног до головы. Я уже сидел на краю кровати и пытался сделать вид, что поднялся совершенно без усилий, но выражение её лица говорило: спектакль не удался.

— Я ничего спрашивать не буду, миледи. Вчера врач объяснил достаточно ясно, что сегодня вы будете чувствовать себя хуже, если переутомитесь. Вы его не послушали, поэтому теперь я просто наблюдаю последствия.

— Вот именно это и называется «я предупреждала», только с аристократической выдержкой.

Марта слегка улыбнулась и отодвинула стул, чтобы мне было удобнее сесть у столика.

— Тогда считайте, что я формулирую мягче, чем могла бы. И всё-таки хотелось бы узнать, какой у вас план на сегодня, чтобы заранее понять, стоит ли держать лекаря поближе к дому.

— Ничего чрезвычайного. Завтрак, потом мастерская, несколько измерений, а дальше посмотрим. Никаких государственных переворотов, артиллерии и попыток изменить устройство королевства до обеда.

Она задержала на мне взгляд.

— Слово «до» в этой фразе мне совершенно не понравилось.

— Ты быстро учишься.

— Вынуждена.

Кофе на подносе тоже был.

Я сделал глоток, заранее приготовившись страдать, но кофе оказался чуть менее отвратительным, чем вчера. До хорошего ему было как до промышленной революции, зато желание немедленно найти виновного и провести служебное расследование уже не возникало.

— Они что-то с ним сделали?

Марта села напротив только после того, как я кивнул на свободный стул. За два дня граница между «экономкой герцогской дочери» и «женщина, которая пытается удержать меня от идиотских решений» стремительно размывалась.

— Повар попросил передать, что сегодня зёрна держали на огне меньше. Правда, после вчерашнего разговора он ещё минут десять выяснял у слуги, что именно вы имели в виду под словами «сварили до состояния мести человечеству».

— Передай, что стало лучше. И пусть теперь попробует меньше кипятить уже готовый напиток. Кофе не обязан проходить вторую жизнь в котле.

— Я всё-таки начинаю подозревать, что вы решили перестроить дом не с кузницы, а с кухни.

— Кухня просто первая оказалась в зоне поражения.

Марта устало покачала головой, но улыбку спрятать не смогла.

После завтрака началась борьба с одеждой. Платье сегодня никто даже не предложил, что я расценил как значительный успех дипломатии. Корсет тоже остался в шкафу. Зато рубашка взяла реванш.

Я пытался застегнуть её сам, волосы лезли в лицо, пальцы цеплялись не за те пуговицы, и в какой-то момент стало очевидно, что ткань перекосилась.

Эмма терпеливо стояла рядом, ожидая, когда моя мужская гордость капитулирует.

— Не надо так смотреть. Я сорок лет почти нормально справлялся с одеждой без посторонней помощи.

Сказал — и только потом понял, какую именно мину только что сам себе под ноги положил.

Эмма тоже замерла.

Марта, стоявшая у зеркала, очень медленно повернула голову.

— Сорок?

Я почувствовал, как мозг пытается выдать объяснение быстрее, чем я успею сделать ещё хуже.

— Я хотел сказать, что чувствую себя так, будто сорок лет воюю с этой рубашкой. После болезни время ощущается странно.

Легенда была хуёвая, но новую мозг за отведённые полсекунды не выдал.

Марта смотрела ещё секунду, потом, к моему облегчению, не стала развивать тему.

— Тогда позвольте Эмме завершить войну за вас. Вчера она справилась за две минуты, а вы за десять успели только запутать две застёжки.

Я сдался.

— Хорошо. Но никому не рассказывать.

Эмма подошла ближе и начала быстро исправлять мои ошибки.

— Разумеется, миледи.

— Особенно Рейнару. Он после вчерашних чертежей и так будет достаточно доволен собой, не хватало ещё сообщить ему, что герцогская дочь проиграла бой собственной рубашке.

Марта слегка приподняла бровь.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказала.

— Вот именно. У тебя «ничего» уже звучит как отдельная лекция.

***

В мастерскую я пришёл позже, чем собирался, и сразу понял, что Гаррет тоже не тратил утро зря.

На верстаке лежали две длинные металлические полосы, а рядом — вчерашние деревянные линейки. На железе были нанесены риски.

Я взял первую полосу, потом вторую и приложил их друг к другу.

Совпадение было не идеальным, но уже куда лучше.

— Ты это когда успел?

Гаррет отложил молот и подошёл ближе. Сегодня он выглядел спокойнее, чем вчера, словно уже принял тот факт, что герцогская дочь действительно собирается появляться в его мастерской не ради прогулки.

— Вы вчера говорили, что нужна одна мера, от которой будут делать остальные. Я решил попробовать сам, пока вы не пришли с новой идеей и не усложнили задачу вдвое. Взял самую ровную линейку из тех, что есть, перенёс размер на металл, а вторую полосу делал уже по первой.

Я ещё раз совместил края.

— Если ты сейчас скажешь, что всё это сделал исключительно потому, что герцог велел меня слушать, я всё равно расстроюсь.

Гаррет усмехнулся.

— В первую очередь именно поэтому. Но потом стало интересно, насколько сильно будут расходиться копии, если делать одну по другой.

Вот за это Гаррет нравился мне всё больше: нормальный мужик не просто сделал, что велели, а сам решил проверить, что получится.

— Тогда сейчас я почти готов тебя расцеловать.

Он замер.

Марта за спиной тихо кашлянула.

Я прикрыл глаза. Заебись. Второй день в женском теле, а я уже пугаю кузнецов двусмысленными предложениями.

— В переносном смысле, Гаррет. Не надо отходить к стене.

Кузнец действительно успел сделать полшага назад.

— Я просто решил соблюдать безопасное расстояние, миледи.

— Очень смешно.

— Я и не шучу.

Марта всё-таки вмешалась:

— Возможно, вам стоит подобрать для мастеров другое выражение благодарности. Так будет спокойнее всем участникам производственного процесса.

— Запомню.

— Очень надеюсь.

Я снова вернулся к полосам.

Проблема была понятна сразу: за основу всё равно взяли деревянную меру неизвестного происхождения. То есть мы добились повторяемости, но не понимали, насколько сама исходная длина совпадает с официальной.

— У вас есть где-нибудь королевские меры? Не обязательно здесь. В торговой палате, у сборщиков налогов, у строителей. Должен же кто-то следить, чтобы локоть в одном городе не превращался в полтора локтя в другом.

Гаррет задумался.

— На рынке точно проверяют гири. Торговцы постоянно жалуются друг на друга, так что там без образцов нельзя. Про длину не знаю. Мы всегда работали своими.

— И дома стоят.

— Стоят.

Он сказал это с таким спокойствием, что я невольно улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, что мой подход тебе кажется лишним.

Гаррет не стал отнекиваться.

— Для двери, которую я делаю под конкретный проём, мне всё равно, совпадает моя линейка с линейкой плотника в соседнем городе или нет. Я пришёл, померил, сделал, подогнал. Если вещь работает двадцать лет, заказчик обычно не спрашивает, по какому эталону она сделана.

И снова Гаррет, зараза, был прав, что начинало раздражать исключительно потому, что заставляло меня постоянно пересматривать собственные красивые теории.

Я смотрел на производство глазами человека, привыкшего к массовости и взаимозаменяемости. А для ремесленника, который делает каждую вещь отдельно, многие мои проблемы пока вообще не существовали.

— Значит, сначала надо создать ситуацию, где одинаковость станет выгоднее подгонки. Например, когда нужно сто, тысячу или десять тысяч одинаковых деталей.

Вот в чём была настоящая проблема: стандарт нужен не потому, что я из будущего и знаю правильный ответ, а потому, что производство должно до него дорасти.

Гаррет нахмурился.

— И кому понадобится десять тысяч одинаковых деталей?

— Надеюсь, не мне в ближайшие несколько недель.

Он рассмеялся.

— Тогда можно пока жить спокойно.

— Наслаждайся моментом.

***

Рейнар приехал ближе к полудню и привёз ящик — не цветы, не украшения и даже не сладости, а железо. Я посмотрел сначала на содержимое, потом на него и с неприятным удивлением подумал, что из всех мужчин этого мира он пока лучше остальных понимает, как расположить меня к себе.

Нет, нахрен. Не расположить. Обеспечить материалами. Это производственная необходимость.

Рейнар вошёл уже без вчерашнего удивления, хотя всё равно первым делом посмотрел не на верстак, а на меня. Сегодня я сидел на высоком табурете, потому что ноги начинали ощутимо ныть, и его это явно обрадовало.

— Наконец-то вижу хоть один признак того, что советы врача не пропали совсем зря. Вчера у меня было ощущение, что ты собираешься победить лихорадку задним числом одной силой упрямства.

— Я просто проверил предел нагрузки и получил результат. В инженерии это называется испытанием.

— В армии, если солдат доводит себя до состояния, когда на следующий день еле ходит, это обычно называется иначе.

— А если офицер?

Рейнар улыбнулся, ставя ящик на верстак.

— Офицер делает то же самое, только старается, чтобы подчинённые не увидели.

Вот же зараза, нормальный человек. Даже шутит как мужик, с которым я в прошлой жизни вполне мог бы выпить.

Я кивнул на ящик.

— Показывай, что привёз. Если там всё-таки цветы, я разочаруюсь.

Он поднял крышку.

— Боюсь, сегодня придётся довольствоваться железом. Несколько старых деталей из арсенала, две меры, которыми пользуются оружейники, и раздвижной циркуль. Всё списанное или учебное, так что никакой государственной измены.

— Идеальный подарок.

Цветы завянут, серебряную безделушку я потеряю, а списанная деталь хотя бы может чему-нибудь научить. По-моему, абсолютно здоровая система ценностей.

Марта за спиной снова издала этот свой тихий звук.

Я даже не стал оборачиваться.

— Марта, если ты сейчас мысленно составляешь список моих странностей, добавь туда любовь к списанным армейским деталям и идём дальше.

— Боюсь, список уже не помещается на одной странице.

Рейнар рассмеялся и достал длинную металлическую меру.

— Я заодно спросил у оружейника, откуда вообще берутся размеры. Оказывается, официальная королевская мера существует давно. Копии хранятся в торговой палате и казначействе, а армейские мастерские периодически сверяют свои инструменты с ними.

Я взял меру обеими руками.

— Значит, мы вчера изобретали не систему мер, а нормальную дисциплину их использования.

— Похоже на то.

Гаррет фыркнул.

— Я говорил, что мастерские и до вас как-то существовали.

— И будут существовать после меня. Но теперь хотя бы одинаково.

Мы приложили вчерашнюю металлическую полосу к армейской мере.

Расхождение было небольшим.

Но было.

Гаррет смотрел на него с тем выражением, которое я уже начинал узнавать: профессионалу неприятно, когда кто-то доказывает, что инструмент, которому он доверял тридцать лет, врёт.

Я не стал торжествовать.

— Нам повезло. Разница не критичная. Просто теперь возьмём официальный размер за основу и дальше будем копировать от него.

— А если официальный размер тоже неправильный? — спросил Гаррет.

— Тогда хотя бы у всех будет один и тот же исходный образец. Если позже найдём более точную королевскую меру, рабочие копии можно будет сверить заново; сейчас важнее перестать мерить каждую мастерскую собственной длиной.

С точностью можно разбираться потом. С хаосом сначала надо хотя бы договориться, какой именно хаос считается официальным.

Рейнар улыбнулся.

— Странная логика.

— Нормальная. Стандарт не обязан быть дарован богами. Он обязан быть единым. Можно объявить единицей длины сапог короля, если у всех будет точная копия этого сапога.

Рейнар представил и засмеялся.

— Отцу Адриана эту идею лучше не рассказывать.

— Почему? Его сапог войдёт в историю.

— Скорее твоя голова слетит с плеч.

— Тогда оставим как запасной вариант метрологической реформы.

Гаррет уже рассматривал армейскую меру.

— Если по ней сделать один образец для мастерской и рабочие копии, вы хотите хранить первый отдельно?

— Да. И никто не использует его как линейку, рычаг, скребок, средство поправить дверцу печи или инструмент педагогического воздействия на учеников.

Гаррет поднял голову.

— Я не бью учеников линейкой.

Из дальнего угла мастерской раздался подозрительный кашель.

Мы все одновременно посмотрели туда.

Молодой кузнец немедленно начал очень сосредоточенно работать мехами.

Гаррет помолчал.

— Почти не бью.

— Вот поэтому эталон будет под замком.

***

С деталями получилось ещё интереснее.

Две пряжки выглядели одинаково до тех пор, пока не положишь рядом. Наконечники стрел тоже отличались. Замковые детали арбалета вообще были явно подогнаны каждая под свой механизм.

Зато циркуль оказался именно тем простым инструментом, которого мне не хватало вчера.

Я повертел его в руках.

— Вот это уже полезно.

Гаррет посмотрел.

— У меня таких два.

Я медленно повернул голову.

— У тебя что?

— Раздвижных циркуля. Один побольше. Только я не понял вчера, зачем он вам. Вы спрашивали, как мы понимаем, одинаковые ли детали, я и ответил — глазами и подгонкой.

Я несколько секунд смотрел на него.

Рейнар уже начал улыбаться.

— Не смей.

— Я ничего не сказал.

— Ты сейчас улыбаешься так, будто ждал этого с самого утра.

Гаррет совершенно спокойно продолжил:

— Я думал, вы знаете, что такое циркуль. Вы вчера очень уверенно рассказывали про размеры.

Вот она, блядь, настоящая болезнь прогрессора: приходишь в новый мир с ощущением, что сейчас осчастливишь местных светом цивилизации, а местный кузнец спокойно достаёт из ящика инструмент, который ты уже почти приготовился торжественно изобрести.

Я посмотрел на циркуль и вдруг рассмеялся.

— Ладно. Это даже лучше.

Рейнар явно ожидал другой реакции.

— Я думал, ты расстроишься.

— С чего? Мне нужен результат, а не право написать своё имя на каждой железке. Если что-то уже придумано, значит, я сэкономил время.

И это было важно.

Я знал принципы, зато местные мастера знали ремесло, материалы и собственные инструменты. Если я начну считать их идиотами только потому, что они не открыли электричество, довольно быстро сам окажусь главным долбоёбом в мастерской.

На этом месте мозг немедленно предложил заодно подумать о велосипеде, и я мысленно послал его нахрен. Сначала линейка. Я прекрасно узнавал собственную болезнь: одна задача ещё не закончена, а в голове уже очередь из пяти следующих.

К обеду у нас появился первый грубый калибр.

Обычная металлическая пластина с двумя тщательно подогнанными прорезями. Для вала одна прорезь была проходной: деталь нормального или меньшего предельного размера должна была в неё войти. Вторая была непроходной: вал нужного размера уже не должен был проходить свободно. Никакой магии и великой инженерии — простой предельный калибр, точность которого всё равно зависела от того, насколько аккуратно Гаррет изготовил сам образец.

Никакой магии и великой инженерии — обычный кусок железа с двумя тщательно подогнанными прорезями. Точность у него была ровно настолько хорошей, насколько точно Гаррет сумел обработать сам калибр, но для первого опыта этого хватало. Я держал пластину в руках и испытывал совершенно неприличную гордость, словно лично запустил первый станок.

Гаррет взял первую вчерашнюю ось. В одну прорезь она не вошла.

Вторая прошла слишком свободно.

Третья оказалась в допуске.

Кузнец долго смотрел на пластину, затем снова проверил все три детали.

— И что теперь делать с теми двумя?

— Ничего. Они уже работают там, куда их подогнали. Мы не будем выбрасывать нормальные вещи только потому, что вчера решили стать умнее. Но следующую партию попробуем делать так, чтобы все детали проходили один и тот же контроль.

Гаррет ещё раз посмотрел на калибр.

— А если половина не пройдёт?

— Тогда выясним, на каком этапе появляется разброс. Заготовка, ковка, охлаждение, обработка. И запишем.

Он тяжело выдохнул.

— Я уже начинаю ненавидеть ваше слово «запишем».

— Значит, запомнил.

Рейнар взял калибр, рассмотрел прорези и стал серьёзнее.

— Для наконечников это тоже можно сделать?

— Можно. Для наконечников, болтов, осей, отверстий, некоторых частей замков. Там, где тебе важно не получить идеальную деталь, а быстро понять: годится или нет.

Он несколько секунд молчал.

— Если это использовать в оружейных мастерских, ремонт действительно может ускориться. Мастер будет знать ещё до сборки, что деталь подходит по размеру.

— Да.

— И если несколько мастерских будут работать по одним образцам, часть запасных деталей можно будет готовить заранее. Пусть оружейнику всё ещё придётся доводить их по месту, но уже не начинать каждый раз с куска металла.

Вот теперь Рейнар сам дошёл до того, из-за чего стандартизация перестаёт быть забавой одной ебанутой герцогской дочери и превращается в серьёзную технологию.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Именно.

Рейнар провёл большим пальцем по краю пластины.

— Ты понимаешь, что этим заинтересуются военные?

Вопрос был серьёзный.

И здесь игра снова отступила куда-то в сторону: передо мной сидел не красивый любовный интерес с нужной веткой диалога, а нормальный офицер, который уже считал, что эта маленькая железка может сделать с армией.

Я прекрасно знал, что любое улучшение производства оружия быстро перестаёт быть просто удобной технологией.

— Пока у нас есть только пластина с двумя дырками. Я не собираюсь завтра бежать к королю и объявлять промышленную революцию. Сначала проверим, даёт ли это реальную экономию времени и сколько стоит сама точность.

Рейнар поднял глаза.

— Ты говоришь так, будто уже думала о том, как новые вещи попадают в армию.

Внутри неприятно дёрнулось: вот это уже было слишком близко к опыту, которого у восемнадцатилетней Летиции взяться было неоткуда.

— Я просто не люблю идеи, последствия которых никто не считает. Это плохая привычка.

Он ещё секунду смотрел, но спорить не стал.

Гаррет вмешался:

— Тогда предлагаю на сегодня прекратить революцию. Миледи уже часа два сидит тут с лицом человека, который скоро начнёт убеждать нас, что совсем не устала.

Марта поднялась со своего места у стены.

— Наконец-то в этой мастерской появился ещё один разумный человек.

— Я всегда был разумным, — возмутился Гаррет.

— До вчерашнего дня я вас плохо знала.

Я посмотрел на них обоих.

— Отлично. Вы уже создали коалицию.

— Против вас, миледи, — спокойно сказала Марта, — коалиции будут возникать естественным образом.

Рейнар смеялся слишком громко. Предатель. Ему вообще слишком нравилось наблюдать, как в этом доме объединяются против меня.

***

По дороге обратно я заметил насос.

Большая бочка стояла на телеге возле конюшни, а работник качал длинную деревянную рукоять. Вода шла по трубе в корыто.

Я остановился так резко, что Марта едва не врезалась мне в спину.

— Что случилось?

— Ничего. Вот теперь действительно ничего.

Я подошёл ближе.

Насос был простейший, поршневой, с деревянным цилиндром, кожаными уплотнениями и железными клапанами. Работник увидел меня, перестал качать и тут же снял шапку.

— Не останавливайся, пожалуйста. Я хочу посмотреть, как он работает.

Мужчина растерянно перевёл взгляд на Марту.

Она устало кивнула, словно это давно не её жизнь.

Вода снова пошла.

Я обошёл телегу, посмотрел на соединения и привод.

— Кто их делает?

— Мастер Хольт, миледи. У него мастерская возле старых конюшен.

— А в шахтах такие используют?

Работник пожал плечами.

— В небольших. Для глубоких слабоваты. Там ставят побольше, иногда конные.

Вот теперь всё начало связываться: северные рудники, вода, топливо, металл. То, что игра укладывала в две строчки экономической ветки, в реальности оказалось целой системой, где потяни за одну проблему — следом вылезет ещё пять.

Я присел, чтобы рассмотреть клапан.

Марта тут же оказалась рядом.

— Я заранее прошу: не разбирайте его прямо сейчас.

— Я и не собирался.

Она посмотрела так, что стало ясно: не поверила.

— Правда. Мне нужен такой же разобранный. Лучше в мастерской.

— Сегодня?

Я уже открыл рот, чтобы совершенно уверенно сказать «да», но ноги в этот момент дружно напомнили, чем закончилась вчерашняя инженерная активность.

— Завтра, — признал я. Иногда организм всё-таки умеет участвовать в принятии управленческих решений.

Марта заметно расслабилась.

Работник всё это время смотрел на нас как на людей, которые обсуждают судьбу его семьи.

— Передай мастеру Хольту, что завтра я хочу поговорить с ним о насосах. И только, пожалуйста, не говори, что я собираюсь всё переделать, иначе человек не спал всю ночь.

— А вы собираетесь?

Я посмотрел на механизм.

— Пока собираюсь сначала понять, почему он работает именно так. Право что-то улучшать надо сначала заслужить.

Марта едва заметно кивнула.

Вот это ей понравилось.

После обеда я засел в библиотеке с хозяйственными книгами Арденов.

Очень быстро выяснилось, что местная бухгалтерия страшнее минного поля: там хотя бы обычно понимаешь, какую единицу измерения применяет противник.

Один управляющий считал руду возами, второй — корзинами, третий наконец додумался указывать вес, а уголь периодически записывали телегами, причём нигде не было сказано, одинаковые ли эти ебаные телеги хотя бы в пределах одного поместья.

Я уже начинал подозревать, что первым настоящим достижением промышленной революции станет убийство всех единиц измерения, кроме одной.

Ричард нашёл меня именно в этот момент.

Он вошёл тихо, посмотрел на раскрытые книги и сел напротив.

— Марта сказала, что ты добровольно ушла из кузницы. Я решил проверить, не подменили ли тебя второй раз.

Я поднял голову.

— Очень смешно. Я умею останавливаться.

— Сколько времени ты уже сидишь здесь?

Я посмотрел на окно.

— Это провокационный вопрос.

Ричард усмехнулся.

— Что ищешь?

Я развернул к нему книгу.

— Пытаюсь понять, что происходит с северными шахтами. Гаррет говорит, что наша сталь хуже восточной, а вчера я вспомнила, что северные рудники давно работают почти в убыток. Если я хочу заниматься металлом, мне надо понимать, откуда он вообще берётся и почему столько стоит.

Ричард сразу стал внимательнее.

— Ты слишком быстро добралась от линейки до шахт.

— Они связаны. Я не прошу отдать мне рудник. Пока.

Он тяжело вздохнул.

— Вот это слово снова.

— Считай, что я честно предупреждаю.

Герцог подвинул к себе один из отчётов.

— Проблема там не только в качестве руды. Чем глубже идут выработки, тем больше воды. Весной насосы не справляются, приходится ставить людей и лошадей на откачку. Лес рядом вырубают быстрее, чем он успевает восстанавливаться, уголь приходится возить дальше, а металл всё равно получается нестабильный. Управляющий уже два года просит закрыть две самые глубокие шахты.

Ну заебись. В игре это называлось чем-то вроде «падение доходности северных рудников», а в реальности за одной строчкой стояла целая производственная жопа: вода, топливо, лошади, лес, качество металла и управляющий, который уже два года предлагает всё закрыть.

— Чем именно качают воду?

— В небольших шахтах ручными насосами, в глубоких используют большие поршневые установки с конным приводом. Есть ещё старые водяные колёса, где позволяет рельеф, но они не везде пригодны.

— Чертежи есть?

Ричард медленно посмотрел на меня.

— Летиция, ты сегодня утром делала линейку.

— Калибр.

— Это принципиально?

— Очень.

Он покачал головой.

— Я дал тебе маленькую мастерскую, потому что впервые за долгое время увидел, что тебе что-то действительно интересно. Если ты хочешь разбираться в механизмах, я не против. Но я не собираюсь завтра обнаружить, что ты заказала разбор половины северной шахты и пятьдесят лошадей для эксперимента.

— Мне не нужна шахта. Нужны отчёты за несколько лет, расходы на откачку, объём добычи, расход топлива и чертежи тех насосов, которые уже стоят. Если один механизм можно привезти сюда или собрать копию — вообще прекрасно. Но сначала я хочу понять проблему, а не героически её исправлять.

Ричард заметно расслабился.

— Вот это уже звучит разумнее. Управляющий северными землями будет в столице через две недели. Я попрошу его привезти расчёты и схемы раньше, если они у него есть.

— Спасибо, пап.

Ричард едва заметно замер, и я уже научился видеть эту реакцию. Настоящая Летиция много лет называла его иначе, поэтому простое «пап» каждый раз попадало куда-то глубже обычного обращения и неизбежно напоминало мне, что тепло, которое я получаю, вообще-то предназначалось не мне. Неловкость снова поднялась внутри, но Ричард просто улыбнулся — не широко, а по-настоящему тепло, — и чувство вины немного отступило.

Он закрыл книгу и поднялся.

— Тогда у меня тоже есть новость. Завтра после обеда к тебе придёт портниха.

Я насторожился.

— Зачем?

— Через восемь дней бал. Ты всё-таки решила идти, а после болезни старое платье сидит хуже.

Я посмотрел на брюки.

Потом на него.

Ричард сразу понял.

— Нет.

— Я ещё ничего не предложила.

— Ты собиралась спросить про брюки.

— Я собиралась спросить про очень дорогие брюки.

— Нет.

— С вышивкой.

— Летиция.

— Я просто проверяю пределы переговоров.

Он рассмеялся и пошёл к двери.

— Завтра портниха. И очень прошу хотя бы её не вовлекать в твою промышленную революцию.

Я проводил его взглядом.

И только когда Ричард ушёл, я снова вспомнил о сроках: до бала оставалось восемь дней, а я умудрился почти забыть, что время вообще идёт.

Через восемь дней должен был состояться бал, на котором игра окончательно включала первые романтические ветки, а я вместо подготовки к встрече с наследным принцем весь день радовался куску железа с двумя прорезями и договорился разбираться в шахтных насосах. Если так пойдёт дальше, к первому признанию в любви я действительно буду обсуждать с потенциальным женихом стоимость угля, качество топлива и расходы на водоотлив.

И, если честно, заебись. Этот вариант пока устраивал меня значительно больше.

Глава 7. Карманы — это стиль

Портниха приехала после обеда, и уже минут через семь я понял, что отец всё-таки нашёл способ наказать меня за кузницу, насосы и попытку залезть в хозяйственные отчёты сразу после тяжёлой болезни. Причём сделал это настолько изящно, что формально доебаться было не к чему: никакого домашнего ареста, никаких запретов, даже лекаря ко мне повторно не прислал. Просто напомнил, что через восемь дней состоится бал и герцогская дочь, оказывается, не может явиться туда в брюках, даже если брюки очень хорошие и на них вышит фамильный олень.

До появления портнихи день складывался подозрительно хорошо, и я уже должен был догадаться, что где-то рядом готовится какая-нибудь херня. Утром Гаррет прислал первую нормальную рабочую меру, сделанную по армейскому образцу Рейнара, и я минут десять испытывал совершенно неприличную гордость из-за двух кусков металла с насечками. Потом из хозяйственной конторы принесли старые отчёты по северным шахтам, и выяснилось, что местные управляющие способны превратить обычный учёт в отдельную форму пытки: один считал руду возами, другой корзинами, третий весом, а уголь периодически измеряли телегами, причём нигде не было написано, одинаковые ли эти телеги вообще. Я уже всерьёз собирался сначала стандартизировать не производство, а бухгалтеров, когда Марта вошла в библиотеку и сообщила, что госпожа Бернель прибыла на примерку.

— Его светлость просил передать, что платье необходимо закончить заранее, потому что в последний вечер перед балом даже самый талантливый мастер не сумеет исправить всё, что вам внезапно придёт в голову изменить, — произнесла она с тем спокойствием, за которым я уже научился различать чужую цитату.

Я отложил книгу и посмотрел на неё.

— Последняя часть была от него лично, да?

— Почти дословно. Я позволила себе убрать фразу о том, что после истории с кузницей он больше не верит в существование у вас понятия «окончательный вариант».

— Передай папе, что я разумный человек и вполне способен заранее сформулировать техническое задание.

Марта чуть наклонила голову, и выражение её лица стало почти сочувственным.

— Боюсь, именно словосочетание «техническое задание» применительно к бальному платью его и беспокоит.

Через несколько минут стало понятно, что беспокоился он не зря.

Госпожа Бернель оказалась невысокой женщиной лет сорока пяти с идеально прямой спиной, острым носом и таким количеством булавок на платье, что при необходимости могла самостоятельно оборонять герцогский дом до прибытия стражи. За ней вошли две помощницы, нагруженные коробками, тканями, лентами, кружевами и ещё какими-то конструкциями, предназначение которых я пока предпочёл не выяснять. Портниха присела в реверансе, подняла глаза и почти сразу задержала взгляд на моих брюках, потом на сапогах, а после этого посмотрела на Марту так, словно хотела уточнить, насколько серьёзны последствия болезни и можно ли вообще оставаться со мной в одной комнате без врача.

— Его светлость предупредил меня, что после лихорадки вы хуже переносите тесную одежду, поэтому я подготовила несколько более лёгких вариантов. Корсет тоже можно сделать мягче, а юбку облегчить настолько, насколько позволит придворный фасон, — сказала она, переходя сразу к делу. — Но мне понадобится снять новые мерки, потому что вы заметно похудели, а старое платье, судя по словам госпожи Марты, теперь сидит слишком свободно.

Вот. Наконец нормальный разговор: не «так положено», а конкретная проблема, которую можно решить.

— Тогда давайте сразу договоримся о трёх вещах. Я хочу нормально дышать, поднимать руки и иметь возможность сесть без того, чтобы предварительно рассчитывать траекторию посадки и совместимость с мебелью. Если всё это можно совместить с приличным видом, я готов… готова сотрудничать.

Госпожа Бернель моргнула, но профессионализм быстро победил удивление.

— Хорошо сшитое платье и не должно мешать сидеть, миледи. Другое дело, что придворный костюм требует определённой формы, а значит, совсем отказаться от жёстких элементов не получится. Но я могу распределить их так, чтобы вы не чувствовали себя скованно.

— Отлично. Вот это нормальный разговор. Не «так положено», а «вот зачем эта штука нужна». С таким подходом у нас есть шанс договориться.

Марта у окна тихо выдохнула, и по её лицу я понял, что она тоже рассчитывала на худшее.

Помощницы начали раскладывать ткани. Первая была светлая, почти серебристая, вторая — нежно-голубая, а третья сразу привлекла внимание: глубокий тёмно-синий шёлк с очень тонкой серебряной вышивкой по краю. Цвет дома Арденов, только без необходимости вешать на грудь герб размером с блюдо. Я провёл ладонью по ткани и впервые за всё время примерки почувствовал не раздражение, а нормальный интерес.

— Вот этот нравится. Только давайте без огромных бантов, цветов размером с голову и прочего, что увеличивает человека вдвое исключительно ради того, чтобы он занимал больше места в дверях.

Госпожа Бернель осторожно улыбнулась.

— Я и не собиралась делать ничего настолько пышного. Вам раньше нравились более светлые оттенки, но тёмный цвет хорошо подчеркнёт глаза, а серебряную нить можно оставить только на лифе и по краю рукавов. Если добавить светлую нижнюю юбку и ещё один тонкий слой под основную ткань, платье сохранит форму и не станет слишком тяжёлым.

Я перестал гладить шёлк.

— Сколько юбок вы сейчас перечислили?

Портниха на секунду задумалась, словно проверяя собственные слова.

— Нижняя, основная и верхняя декоративная часть. Ещё одна лёгкая прокладка не совсем считается отдельной юбкой, она нужна только для формы.

— То есть четыре. Просто одна существует нелегально и в официальную статистику не попадает. Даже здесь бухгалтерия врёт.

Одна из помощниц опустила голову, спрятав улыбку, а Марта отвернулась к окну. Госпожа Бернель сохранила достоинство, хотя губы у неё тоже дрогнули.

— Если вам так удобнее считать, пусть будет четыре. Но я обещаю, что вес распределится правильно и вы сможете двигаться свободно.

— Вот это меня интересует больше количества. И рукава не должны блокировать плечи. Мне нужно иметь возможность поднять руки полностью.

Я поднял обе над головой, показывая, что именно понимаю под словом «полностью», после чего все три женщины посмотрели на меня с одинаковым недоумением.

— Миледи, — осторожно уточнила портниха, — вы действительно рассчитываете на балу поднимать руки настолько высоко?

— Я рассчитываю, что одежда не будет определять за меня, насколько высоко я могу их поднять. Может быть, мне никогда это не понадобится, но лучше иметь возможность и не использовать, чем внезапно обнаружить, что плечи заканчиваются на уровне этикета.

Марта прикрыла глаза.

— Госпожа Бернель, я думаю, проще просто сделать платье настолько свободным в плечах, насколько возможно, не разрушая фасон. Иначе мы ещё полчаса будем выяснять, какие чрезвычайные ситуации миледи предполагает на королевском балу.

— Никаких чрезвычайных ситуаций я не предполагаю. Именно поэтому и хочу быть к ним готовой.

После этого госпожа Бернель ещё несколько секунд смотрела на меня с выражением человека, который впервые в карьере получил заказ на бальное платье с требованиями, которые больше подходили к снаряжению для выхода на объект, но спорить не стала.

Когда дошло до мерок, стало значительно менее весело. За два дня я успел принять новое тело как данность: оно ходило, болело после нагрузки, хотело есть, уставало и вообще было настолько исправным, что жаловаться на комплектность казалось неблагодарностью. Однако одно дело — самому привыкать к груди, волосам и совершенно новой геометрии собственного тела, и совсем другое — стоять в тонкой нижней сорочке перед тремя женщинами, пока одна из них спокойно обхватывает тебя измерительной лентой и диктует цифры второй.

Я уставился на картину на стене с таким сосредоточением, будто от анализа пейзажа зависела моя жизнь. Горы, озеро, несколько деревьев — охуительные деревья, если честно. Никогда ещё живопись не интересовала меня настолько сильно, лишь бы не думать о том, что незнакомая женщина сейчас деловито снимает мерки с моей груди.

Госпожа Бернель затянула ленту вокруг груди и попросила расслабить плечи.

— Вы всё время напрягаетесь, миледи. Если будете стоять так, мерки получатся неправильными, а потом платье станет тянуть в спине. Постарайтесь просто спокойно дышать.

— Я спокойно дышу.

— Вы дышите так, словно ждёте нападения.

— Это профессиональная… — начал я и сразу остановился. — Привычка после болезни. Иногда само собой всё напрягается.

Марта поймала мой взгляд в зеркале, но, к счастью, ничего не сказала.

Портниха закончила с грудью, перешла к талии и довольно быстро сообщила, что старый корсет действительно использовать нельзя: я похудел примерно на два размера. Вот здесь возник вопрос, который мучил меня ещё с первого утра.

— А если вообще без него? Не в смысле прийти на бал в ночной рубашке, я понимаю, что платье должно держать форму. Но нельзя сделать поддержку внутри самого лифа, чтобы не затягивать отдельно ещё одну конструкцию?

К моему удивлению, госпожа Бернель не стала объяснять, что я разрушаю основы цивилизации. Она задумалась, попросила бумагу, быстро набросала схему и показала, где именно приходится основная нагрузка.

— Можно сделать внутренний слой жёстче и вшить косточки прямо сюда. Тогда отдельный корсет не понадобится, но платье придётся подгонять гораздо точнее, потому что шнуровкой уже не получится исправить разницу в несколько сантиметров. Кроме того, верхняя юбка тянет лиф вниз, поэтому я бы добавила внутреннюю ленту на талии. Она не будет стягивать, только удерживать вес.

Я наклонился над рисунком.

— То есть основная проблема не в том, что женщины несколько веков коллективно решили мучить друг друга, а в том, что всё это хозяйство реально надо на чём-то держать.

— Примерно так, — ответила госпожа Бернель и впервые за весь визит улыбнулась уже совсем открыто. — Хотя некоторые фасоны действительно создавались людьми, которые явно не планировали носить их сами.

— Вот. Значит, мы нашли область взаимопонимания.

Через несколько минут мы уже обсуждали платье почти как механизм: где должна проходить нагрузка, почему нельзя слишком сильно ослаблять определённые швы, что будет, если сделать юбку уже, и насколько можно уменьшить количество ткани, не заставив весь двор решить, что Ардены внезапно разорились.

Я неожиданно увлёкся.

Оказалось, платье — это тоже, сука, инженерная конструкция: вместо металла ткань, вместо заклёпок швы, а требования к эксплуатации почему-то местами ещё ебанутее.

А потом мы дошли до карманов, и вот тут началась настоящая война за права человека.

Мы уже почти закончили обсуждать общий фасон, когда мне понадобился карандаш. Я машинально сунул руку в карман брюк, достал его и вдруг понял, чего именно не хватает практически всем платьям, которые я успел увидеть.

— Карманы будут?

Госпожа Бернель посмотрела на меня с осторожностью.

— Я могу сделать небольшой внутренний мешочек для платка, флакона духов или перчаток.

— Нет, мне нужны нормальные. Чтобы туда помещались записная книжка, карандаш, ключи и, если понадобится, небольшой инструмент.

Марта, до этого следившая за разговором с гораздо меньшим напряжением, сразу повернула голову.

— Я, пожалуй, пожалею об этом вопросе, но какой именно инструмент вы собираетесь брать с собой на королевский бал?

— Я сказал «если понадобится». Не надо делать такое лицо. Молоток я брать не собираюсь.

— Спасибо. Теперь мне гораздо спокойнее, потому что до этой секунды вариант с молотком вообще не приходил мне в голову.

Помощницы прыснули.

Госпожа Бернель, кажется, уже начала получать от заказа удовольствие.

Она подошла к юбке и показала два боковых шва.

— Большой карман действительно потянет ткань, особенно если внутри будет что-то тяжёлое, но можно спрятать два между слоями юбки и сделать доступ через прорези. Если расположить их чуть выше, вес частично уйдёт на внутреннюю ленту. Только я попрошу не набивать их вещами до состояния хозяйственной сумки, иначе силуэт всё равно поплывёт.

— Два прекрасно. И желательно, чтобы до каждого можно было добраться одной рукой.

Портниха подняла глаза.

— Почему именно одной?

Первая мысль была очевидной: потому что вторая может быть занята дверью, оружием, человеком или чем угодно ещё.

Но произносить это в комнате, где Марта уже и так ведёт мысленный журнал моих странностей, не стоило.

— Потому что во второй руке на балу, вероятно, будет бокал.

Вот. Нормальный аристократический ответ. Даже самому почти поверилось.

Портниху ответ полностью устроил. Марту — нет.

Она ничего не сказала, только посмотрела на меня так, что стало понятно: бокал появился в объяснении примерно за полсекунды до того, как я открыл рот.

Среди старых эскизов платьев нашлось одно, которое заставило меня забыть и про карманы, и про корсет.

Светлое платье, узкая талия, открытые плечи, по юбке вышиты мелкие синие цветы. В самой вещи не было ничего особенно необычного, но рисунок почему-то зацепил. Не потому, что я видел платье в игре — как раз нет. Там гардероб героини был куда беднее реального, и большая часть костюмов существовала только в специальных сценах.

— Это тоже моё?

Госпожа Бернель взглянула на лист и сразу узнала.

— Да. Вы носили его на летнем празднике два года назад. Тогда вы сами выбрали цветы для вышивки и почти час спорили со мной, потому что я предлагала розы, а вы заявили, что розы есть на каждом втором платье и поэтому они скучные.

Я невольно улыбнулся.

— Хорошо сказала.

Марта, стоявшая рядом, тоже посмотрела на рисунок, и в её лице появилось что-то тёплое.

— На самом деле спор длился гораздо дольше часа. Ваша мать в конце концов попросила госпожу Бернель просто дать вам карандаш, раз уж вы лучше всех знаете, что хотите. Потом вы сами нарисовали горечавку, а ещё два дня ходили проверять, правильно ли вышивальщицы делают листья.

Это был крошечный, совершенно бытовой эпизод, и именно поэтому от него стало не по себе сильнее, чем от всех разговоров о памяти. Игровой персонаж не спорит с портнихой два часа о листьях, не рисует цветы и не заставляет вышивальщиц переделывать форму лепестков, если игрок этого никогда не увидит. А настоящая Летиция всё это делала.

Я провёл пальцем по краю рисунка.

— У вас сохранились ещё такие эскизы? Те, которые я рисовала сама?

— Несколько точно есть. Я иногда забирала ваши наброски, потому что в них попадались хорошие идеи. Если хотите, принесу на следующую примерку.

— Принесите, пожалуйста.

Слово «пожалуйста» вырвалось почти автоматически.

Госпожа Бернель кивнула и вернулась к тканям, а Марта задержала взгляд на мне чуть дольше.

Я не стал спрашивать, что именно она увидела.

Наверное, сам пока не знал.

Чем больше появлялось настоящей Летиции, тем труднее было относиться к происходящему как к удачно доставшемуся новому телу.

У этого тела уже была жизнь.

***

Вечером выяснилось, что условие «без зрителей» тоже понимается в этом доме достаточно свободно.

Когда я вошёл в малую гостиную в брюках и мягких домашних туфлях, возле камина уже сидел Ричард с книгой. Причём держал он её слишком демонстративно, как человек, который хочет убедить окружающих, что совершенно случайно оказался в комнате именно тогда, когда здесь собираются проверять, помнит ли его дочь танцы.

Я остановился у двери.

— Пап, если ты сейчас скажешь, что просто читаешь, я обижусь за недостаток фантазии.

Ричард спокойно заложил страницу лентой и положил книгу на колени.

— Марта сказала, ты хочешь проверить память на танцы. Я шесть лет оплачивал лучших учителей столицы и считаю, что имею право узнать, не пропали ли мои вложения вместе с лихорадкой. Кроме того, если ты действительно ничего не помнишь, кто-то должен помочь раньше, чем ты решишь проверять навык на наследном принце.

— Я просил без зрителей.

— Я не зритель. Я инвестор.

Вот тут спорить оказалось сложно.

Марта поставила на маленький стол магическую музыкальную шкатулку, которую я раньше не видел. Внутри что-то мягко вспыхнуло, и комнату заполнила музыка — нормальная, без оркестра, но достаточно чистая, чтобы сразу поймать ритм.

Я вышел на середину комнаты и почти сразу понял, что понятия не имею, что делать дальше.

Теоретически всё выглядело знакомо. Размер, рисунок движения, положение корпуса — я видел такое сто раз и в кино, и в игре, и просто на чужих свадьбах. Но ноги стояли и ждали команды, которой в моей голове не было.

Я попробовал сделать несколько шагов самостоятельно, сбился уже на повороте и едва не наступил себе на собственную ногу.

Ричард всё-таки рассмеялся.

Я указал на него пальцем.

— Ты обещал сохранять достоинство.

— Я герцог, а не святой. Вид собственной дочери, которая шесть лет издевалась над моими танцами, а теперь сама не может сделать простой поворот, оказался сильнее воспитания.

— Спасибо за поддержку. Я прямо чувствую семейное тепло.

Он встал и подошёл ко мне уже без смеха.

— Когда тебе было семь, я сам учил тебя первым шагам. Потом ты сказала, что я слишком медленный и потребовала настоящего преподавателя. Так что если память действительно стёрлась, можно начать оттуда же.

Я посмотрел на протянутую руку.

— Ты точно не будешь потом рассказывать Рейнару?

— Теперь я уже хочу узнать, почему тебя так волнует именно его мнение.

— Не отвлекайся.

Я положил ладонь в его руку.

Ричард второй рукой осторожно поддержал меня за спину и дождался, пока музыка снова начнёт фразу.

— Не пытайся контролировать каждую ногу отдельно. Слушай ритм, смотри на партнёра и дай ему вести. Если тело хоть что-то помнит, движения вернутся быстрее, чем ты успеешь их разобрать.

Первые минуты я именно разбирал движение по частям: шаг, перенос веса, поворот, следующий шаг. Очень раздражало, что вместо привычной схемы «я решил — тело сделало» здесь надо было подстраиваться под другого человека. Особенно после нескольких лет, когда любое движение, которое мне удавалось выполнить самостоятельно, автоматически считалось хорошим.

Потом произошло странное: Ричард начал поворот, а я сделал нужный шаг раньше, чем успел подумать. Не угадал и не повторил за ним — просто сделал.

Я остановился.

Музыка продолжала играть.

Ричард тоже замер.

— Что случилось?

Я повторил движение уже без него, и оно снова получилось.

Тело знало, как надо.

Я — нет.

По крайней мере, не тот я, который ещё несколько дней назад сидел в другой реальности и считал шаги только когда пересаживался из кресла.

— Я этого не вспомнил, — сказал я медленно. — Просто ноги сами сделали правильно.

На лице Ричарда появилась надежда.

— Врач говорил, что привычные движения иногда возвращаются раньше сознательных воспоминаний. Возможно, часть памяти сохранилась глубже.

Возможно, врач был прав. Только мне это всё равно не казалось моей памятью.

Я снова положил руку ему на плечо.

На этот раз движения шли легче. Через несколько минут перестал считать. Ещё через несколько — поймал себя на том, что пытаюсь сам задавать направление.

Ричард сразу остановился.

— Летиция, ты опять ведёшь.

— Мне так удобнее.

— В этом танце ведёт мужчина.

Я посмотрел на наши руки и только теперь понял, что действительно почти вытеснил его из роли партнёра.

— Вот это правило мне сразу не нравится. Я привык сам понимать, куда двигаюсь, а теперь бальный этикет предлагает добровольно отдать управление другому человеку.

После тридцати восьми лет такой привычки перестраиваться, сука, было сложно.

— Три дня назад ты якобы не помнила половину собственной биографии, а сегодня уже споришь с устройством танца. Кажется, выздоровление идёт прекрасно.

Марта возле стены начала смеяться.

Я посмотрел на неё.

— Не надо. У меня объективная проблема: если другой человек отвечает за траекторию, я хочу хотя бы знать, насколько он компетентен.

Ричард поднял бровь.

— На балу собираешься выдавать партнёрам допуск после экзамена?

— После сегодняшней кузницы я вообще начинаю считать калибр универсальным решением.

Он рассмеялся, и мы продолжили.

К концу получаса тело действительно вспомнило достаточно, чтобы я перестал выглядеть человеком, впервые увидевшим собственные ноги. Это было одновременно приятно и тревожно.

Летиция, похоже, никуда не исчезла полностью: её привычки, движения и, возможно, вкусы всё ещё сидели где-то глубже, и чем чаще тело делало что-то без моего сознательного решения, тем труднее было считать его просто новым исправным оборудованием.

Под конец я почти сбился снова, потому что вспомнил бал.

На балу Адриан наверняка пригласит Летицию, Рейнар тоже, Элиан — в зависимости от того, насколько точно события продолжат идти по игре. А если сюжет ещё и начнёт выползать на секретную ветку Кайрена, то там танцы вообще использовались почти как допрос.

Ну заебись перспектива.

Ричард удержал меня за руку.

— Опять задумалась?

— Представила, сколько людей на балу решат проверить, насколько хорошо я выздоровела.

Он понял без дополнительных объяснений.

— Если хочешь, я ограничу число танцев. После болезни это будет совершенно нормально, и никто не посмеет обидеться. Можно заранее оставить первый танец семье, потом один или два по твоему выбору, а остальным сказать, что врач запретил нагрузку.

И снова мне предлагали выбор там, где игра его вообще не предусматривала. Там танец с нужным персонажем просто начинался после правильной реплики.

— Нет. Пока не надо. Мне полезно посмотреть на людей вживую и понять, насколько они вообще похожи на то, что я… на то, что я о них думаю.

Ричард прищурился, но за оговорку не зацепился.

— Ты идёшь на королевский бал как на разведку.

Я задумался и пожал плечами.

— А разве хороший бал чем-то принципиально отличается? Много незнакомых людей, часть врёт, у каждого свои интересы, выходов мало, оружие спрятано, алкоголь ухудшает оценку обстановки.

Ричард долго смотрел на меня.

Потом сказал:

— Иногда мне очень хочется узнать, где именно ты научилась так смотреть на светскую жизнь.

Я улыбнулся.

— После болезни.

Он покачал головой.

Эта отговорка определённо доживала последние дни.

***

Перед сном я долго сидел за столом с чистой тетрадью.

До бала оставалось восемь дней. Платье будет с двумя нормальными карманами, Летиция телом всё ещё умеет танцевать, а Марта уже почти уверена, что со мной происходит нечто большее, чем обычная потеря памяти. Последнее, если честно, беспокоило куда сильнее любых романтических флагов.

Я открыл тетрадь и написал сверху:

Бал. Что необходимо выяснить.

После чего составил список, но на этот раз не как набор героических целей, а как нормальный рабочий план: посмотреть, насколько реальные Адриан, Рейнар и Элиан отличаются от игровых версий; понять, какие отношения уже существовали между ними и прежней Летицией; послушать, о чём говорят при дворе и нет ли уже ранних признаков событий, которые через три года приведут к перевороту; не демонстрировать знания будущего; ничего никому не обещать просто потому, что игра когда-то считала соответствующую реплику правильной.

На этом можно было остановиться.

Я всё-таки добавил ещё одну строку:

Не наступить наследному принцу на ногу.

Подумал.

И ниже:

Не брать на бал молоток.

Я посмотрел на последнюю строку и зачеркнул её. Это уже было оскорбительно: я взрослый мужик и совершенно точно способен пережить один королевский бал без молотка.

Наверное.

Блядь.

Глава 8. Я не собирался изобретать насос

Утром я обнаружил на прикроватном столике собственный список подготовки к балу и некоторое время пытался понять, какой долбоёб написал пункт «не брать молоток». Потом вспомнил, что долбоёбом был я, причём ночью эта шутка казалась мне настолько удачной, что я ещё и подчеркнул её два раза. Утром она выглядела уже скорее как оскорбление здравого смысла, поэтому я жирно зачеркнул последнюю строчку, приписал рядом «Я НЕ ИДИОТ» и только после этого заметил стоящую у шкафа Марту.

Она смотрела сначала на тетрадь, потом на меня, и мне совершенно не понравилось, насколько выразительно человек может молчать.

— Даже не спрашивай. Молоток был шуткой. А надпись — на случай, если я сам вдруг забуду.

Марта аккуратно расправила платье на плечиках и только тогда посмотрела на меня.

— Я ничего не спрашивала, миледи. Просто приятно знать, что хотя бы вопрос тяжёлых металлических предметов на королевском балу вы решили заранее.

— Вот это сейчас прозвучало так, будто я уже однажды пронёс молоток на официальный приём и теперь нахожусь под надзором.

— Пока вы только обсуждали взрывы, инструменты и необходимость карманов такого размера, чтобы в них помещалось что-нибудь «полезное». Я предпочитаю не ждать, пока список станет длиннее.

За последние несколько дней Марта научилась произносить самые вежливые вещи таким тоном, что после них хотелось проверить, не висит ли у тебя на спине табличка с диагнозом.

Я сел на кровати и первым делом пошевелил ногами. Вчерашние танцы добавили к боли после кузницы новые ощущения: тянуло икры, немного ныло в бёдрах, но ничего тревожного не было. Тело восстанавливалось с такой скоростью, что я начинал подозревать восемнадцать лет в мошенничестве. В прежней жизни после лишней нагрузки организм мог мстить несколько дней, а этот с утра просто сообщил, что вчера я переусердствовал, и был готов работать дальше.

— Сегодня после обеда госпожа Бернель ждёт вас на первую примерку основы платья, — напомнила Марта, раздвигая шторы. — Она особенно просила передать, что карманы уже подготовлены, поэтому вы сможете лично убедиться, что записная книжка туда помещается.

Хорошо ещё, что я не объяснил госпоже Бернель, что её техническое задание по сути сводится к экипировке чрезвычайно нарядного сапёра.

— Вот за это спасибо. У неё и без того складывается обо мне достаточно странное мнение.

— А утром вас ждёт мастер Хольт, — продолжила Марта. — Он приехал около получаса назад, и мастер Гаррет уже отвёл его в мастерскую. Насос тоже привезли, причём разобранным, как вы просили.

Эта новость окончательно выгнала остатки сна.

Нормальные люди. Нормальные подарки. Никаких цветов, стихов и серебряных закладок. Человек просто приезжает к тебе утром с разобранным механизмом, и сразу понятно, чего от него ждать и куда смотреть.

— Тогда я быстро позавтракаю и пойду туда. Можно хотя бы еду взять с собой, чтобы не терять время?

Марта даже не обернулась.

— Нет. Вы нормально позавтракаете внизу, а потом пойдёте в мастерскую и будете задавать мастеру Хольту сколько угодно вопросов. Я совершенно не собираюсь снова наблюдать, как вы к обеду обнаруживаете, что человеческому организму, оказывается, нужны еда, вода и отдых.

— Я ведь просто спросил. Это ещё не попытка саботировать завтрак.

— Именно поэтому я ответила до того, как попытка началась.

— Диктатура.

— Забота.

— Все диктатуры так говорят.

Марта наконец повернулась и улыбнулась краем губ.

— Тогда ваша сегодняшняя диктатура просит вас сначала поесть, а потом уже разбирать неизвестные механизмы с мужчинами, которые, судя по мастеру Гаррету, способны сами забыть о завтраке, если рядом лежит достаточно интересная железка.

С таким аргументом спорить было сложно хотя бы потому, что он слишком хорошо описывал и меня самого.

---

Мастер Хольт оказался совсем не таким, каким я его представлял. Почему-то после вчерашнего разговора с работником я ожидал увидеть ещё одного Гаррета — здоровенного мужика с руками, которыми можно в свободное время гнуть подковы исключительно для расслабления. Вместо этого у верстака стоял сухой невысокий мужчина лет пятидесяти, с длинными седыми усами, тонкими пальцами и выражением лица человека, которого очень неожиданно выдернули из нормальной жизни и пока не объяснили, зачем именно.

Перед ним на плотной ткани лежал разобранный насос: деревянный цилиндр, поршень, длинный шток, два клапана, кожаные уплотнения, несколько металлических соединений.

Для нормальной герцогской дочери — куча грязного железа и дерева. Для меня — подарок значительно приятнее лунных ирисов. Тут хотя бы сразу понятно, где верх, где низ и чего от тебя хотят.

Хольт заметил меня, выпрямился и уже собирался поклониться, когда взгляд сам собой зацепился за брюки, сапоги и закатанные рукава. После этого он посмотрел на Гаррета с таким немым вопросом, что даже переводчик не требовался.

Гаррет, сволочь, только пожал плечами.

— Мастер Хольт? Спасибо, что приехали, — начал я, подходя к верстаку. — Надеюсь, вам не пришлось разбирать исправный насос только потому, что герцогской дочери внезапно захотелось посмотреть, что у него внутри. Я пока не настолько опасна для хозяйства.

Мастер осторожно поклонился, всё ещё явно не понимая, в какой момент обычный заказ превратился в это.

— Этот всё равно собирались чинить, миледи. Клапан травит, кожа на поршне износилась, а цилиндр уже дважды растачивали. Мастер Гаррет сказал, что вы хотите посмотреть устройство и задать несколько вопросов.

— Именно. И сразу договоримся: если я начинаю говорить ерунду, говорите прямо. Вы насосы делаете дольше, чем я ими интересуюсь, поэтому изображать здесь самого умного было бы глупо.

Хольт удивлённо посмотрел на Гаррета.

Тот совершенно серьёзно подтвердил:

— Переживёт. Проверено.

— Гаррет, я просил не помогать.

— Я только успокаиваю человека. Он с утра нервничает.

На этот раз Хольт всё-таки улыбнулся, и напряжение немного ушло.

Я подошёл к столу и начал рассматривать детали. Общий принцип был понятен сразу: поршень создаёт разрежение, нижний клапан впускает воду, обратный ход проталкивает её дальше. Никакой магии, только дерево, металл, кожа и физика, которая, к моему огромному облегчению, не решила в новом мире внезапно переписать собственные законы.

Но устройство само по себе интересовало меня меньше, чем эксплуатация.

— Где он у вас чаще всего ломается? Не теоретически, а именно по опыту. Что вы меняете постоянно, из-за чего вас вызывают чаще всего и какая деталь заставляет ругаться сильнее остальных?

Хольт явно ожидал вопроса вроде «а зачем эта палка», поэтому посмотрел на меня уже внимательнее. Потом взял кожаное кольцо и показал стёртый край.

— Вот это. Если вода грязная и много песка, кожу быстро съедает. Иногда приходится менять через несколько недель. Ещё клапаны изнашиваются, а если дерево начинает вести от влаги, поршень либо пропускает воду, либо зажимается. Тогда уже приходится растачивать цилиндр или менять его целиком.

— А почему не делать цилиндры железными?

Он скривился почти так же, как Гаррет обычно реагировал на мои особенно красивые идеи.

— Потому что они выйдут дорогими и тяжёлыми. Отлить можно, но потом внутреннюю поверхность всё равно придётся долго обрабатывать, иначе поршень не будет нормально держать. На больших шахтных насосах металл используют больше, но полностью железный цилиндр редко имеет смысл.

Ну конечно. В голове железный цилиндр уже был гладкий, точный и практически вечный. Оставалась сущая мелочь — научиться здесь дешёво отливать и нормально растачивать такие цилиндры.

Ебаная инженерия опять требовала инфраструктуру.

— Тогда как вы обрабатываете дерево изнутри, чтобы поверхность была достаточно ровной?

Хольт показал длинный инструмент, похожий на смесь скребка и расточного резца, и начал объяснять уже заметно охотнее:

— Сначала выбираем сердцевину, потом проходим вот этим. Если цилиндр небольшой, один человек вращает заготовку, второй держит резец. Большие приходится править почти на месте, потому что ворочать их тяжело. Очень ровно сделать можно, но это требует времени, а идеально обычно и не нужно.

— А насколько ровно в итоге получается?

Хольт пожал плечами и провёл пальцами по внутренней стенке цилиндра.

— Если поршень ходит, воду не теряет и хозяин не зовёт меня обратно через три дня — достаточно ровно.

Я невольно усмехнулся.

— Ненавижу это слово.

— А мастера его любят, миледи. Оно дешёвое.

Гаррет за спиной хмыкнул.

— Даже не начинай, — предупредил я его заранее.

— Я вообще ничего не сказал.

— У тебя кашель уже звучит как комментарий.

Хольт теперь переводил взгляд между нами с явным интересом.

— У нас с Гарретом третий день один и тот же спор. Я хочу знать, насколько две детали разные, а он говорит, что если обе работают, то я просто докапываюсь до хороших людей.

Гаррет нахмурился.

— Я говорил не так.

— Смысл был именно такой.

— Смысл был в том, что не всякую разницу надо исправлять.

Я ткнул в него карандашом.

— Вот поэтому он мне и нужен. Иначе я бы уже неделю изобретал идеально одинаковые дверные петли, которые никому не нужны.

Хольт неожиданно встал на его сторону:

— Если вам нужны два одинаковых насоса, проще делать их рядом, одним мастером, из одной древесины и по одним шаблонам. А если один здесь, а второй на севере, одинаковыми они всё равно не выйдут, потому что там и дерево другое, и вода другая, и трубы могут быть другого размера. Сделаете всё одинаковым только ради одинаковости — в одном месте будет хорошо, в другом начнутся проблемы.

Второй мастер за два дня объяснял мне, почему очевидное решение из моей головы в реальности работает не совсем так. Ещё немного — и я, чего доброго, действительно начну сначала спрашивать, а потом умничать.

Опасная тенденция.

— Хорошо, тогда давайте вообще забудем пока слово «одинаковый». Расскажите, чем шахтные насосы отличаются от этого и что именно становится проблемой с глубиной. Я хочу понять систему целиком, прежде чем начну предлагать вам какие-нибудь гениальные решения, за которые потом будет стыдно.

Хольт теперь уже окончательно перестал относиться ко мне как к странной герцогской дочери, которой захотелось посмотреть на механизм, и взял лист бумаги.

— Размером отличаются прежде всего. Чем глубже шахта, тем тяжелее поднимать воду одним столбом, поэтому ставят несколько ступеней. Вода сначала идёт в промежуточный сборник, оттуда следующий насос поднимает её выше. Если есть конный привод, можно качать постоянно, но там уже появляются длинные штанги, редукторы, дополнительные соединения. Чем больше деталей, тем больше мест, где что-нибудь разбалтывается или ломается.

— Подождите, вот это ещё раз и медленнее. Где именно стоят промежуточные сборники и как передаётся движение вниз?

Следующие полчаса Хольт рисовал схему шахты, и его рисунок был далёк от аккуратных чертежей Рейнара, зато мастер прекрасно понимал каждую линию. На бумаге появился ствол, несколько насосных ступеней, длинные тяги, верхний привод и промежуточные резервуары. Я писал рядом вопросы, Гаррет вмешивался, когда разговор касался металлических соединений, а Марта сидела у стены с вышивкой и делала вид, будто совершенно не слушает.

Я уже слишком хорошо её знал, чтобы поверить.

— Что в итоге ограничивает глубину? — спросил я, когда схема стала достаточно понятной. — Мощности привода перестаёт хватать или сама система становится слишком тяжёлой и ненадёжной?

Хольт провёл пальцем по длинной цепочке тяг.

— И то и другое. Можно добавить лошадей, но тогда растёт нагрузка на передачи. Можно сделать штанги толще, но они становятся тяжелее. Усиливаете шестерню — начинает ломаться соседняя деталь. Добавляете ещё одну ступень насоса — появляется ещё один клапан, ещё один поршень и ещё одно место, которое надо обслуживать. В какой-то момент машина начинает тратить слишком много силы на движение самой себя.

Вот здесь стало действительно интересно.

Причём настолько, что я почти сразу почувствовал, как мозг полез вперёд без разрешения: другой привод, более удачный кривошип, маховик, изменение передачи, клапаны иной формы, возможно, использование пара…

Я положил карандаш на стол.

Гаррет мгновенно заметил.

— Что случилось?

— Ничего. Просто я вовремя поймал себя за руку и не стал прямо сейчас изобретать ещё три отрасли промышленности ради одного насоса.

Хольт нахмурился.

— Не понял.

— Не обращайте внимания, — совершенно спокойно вмешалась Марта. — После болезни у миледи периодически появляются выражения, которые никто в доме не понимает. Мы постепенно привыкаем.

Я посмотрел на неё.

— Очень поддерживающе.

— Стараюсь.

Хольт задумчиво потрогал усы, а потом произнёс то, что мгновенно вернуло всё моё внимание к нему:

— Если речь про другой привод, то люди много чего пробовали. Водяное колесо дешевле коней, если рядом есть хороший поток и перепад высоты, только рудник обычно расположен там, где нашли руду, а не там, где удобно строить колесо. Пытались передавать движение длинными валами от ручья, но чем дальше, тем больше потерь и поломок. На одном руднике даже ставили колесо под землёй и подавали на него воду сверху, только потом оказалось, что эту воду ещё надо куда-то отводить. Два года мучились, потом разобрали.

Я медленно сел на табурет и посмотрел на него уже совсем другими глазами.

Вот что было самым важным.

Люди здесь не сидели несколько веков в темноте, ожидая, когда появится попаданец и великодушно сообщит им, что колесо может крутиться. Они пробовали, ошибались, переделывали, отказывались от решений, которые оказывались слишком дорогими или неудобными. Просто их технологии росли из других материалов, других экономических условий и других задач.

И, если я собирался действительно что-то здесь изменить, сначала следовало перестать относиться к местным знаниям как к пустому месту, в которое достаточно аккуратно вставить учебник из XXI века.

— Ладно. Новый насос пока не изобретаем. Сначала я хочу увидеть, что реально стоит на северных шахтах, сколько воды они качают, сколько жрут лошади и что там ломается чаще всего. А потом уже будем изображать гениев.

Хольт поднял брови.

— «Будем»?

— Не волнуйтесь. Если идея окажется хорошей, вина будет коллективной.

Гаррет медленно повернулся к Хольту.

— Запомните дату. Миледи добровольно решила сначала изучить задачу.

— Очень смешно. Я всегда сначала изучаю задачу.

— Вчера вы увидели дворовый насос и через минуту уже договорились разобрать второй.

— Это и было изучение.

— Конечно.

— Гаррет, ещё одно «конечно», и ты лично будешь заполнять таблицу поломок за последние пять лет.

Он сразу посерьёзнел.

— Я полностью поддерживаю научный подход.

Хольт рассмеялся, а Марта тихо добавила, не поднимая глаз от вышивки:

— Прекрасно. Теперь у вас появился способ дисциплинировать мастеров без эталонной линейки.

Коалиция, похоже, окончательно превратилась в устойчивое политическое образование.

***

Настоящая проблема обнаружилась, когда Хольт начал собирать насос обратно.

Изначально я действительно собирался только смотреть. Честно. Но человек не может полчаса разбирать чужой механизм по косточкам, расспрашивать про клапаны и уплотнения, а потом спокойно стоять в стороне, пока всё это начинают возвращать на место.

По крайней мере, я не мог.

Я придерживал цилиндр, пока Хольт устанавливал нижний клапан, и одновременно расспрашивал, как именно готовят кожаные уплотнения. Оказалось, материал сначала вымачивали, потом пропитывали жиром и уже после этого подгоняли под конкретный цилиндр. Хорошую кожу специально откладывали именно для насосов, а разные мастера предпочитали разную толщину.

— А рези… — начал я и едва не прикусил язык.

Три пары глаз одновременно повернулись ко мне.

Заебись.

— Смола, — исправился я уже вслух. — Хотела спросить про смолу. Не пробовали чем-нибудь пропитывать кожу, чтобы она меньше стиралась?

Ещё немного — и я сам принесу Марте верёвку, чтобы она связала меня до тех пор, пока мозг не научится проверять словарь перед ртом.

К счастью, Хольт лишь покачал головой.

— Пробовали, но кожа становится жёсткой. Жир лучше. Есть хороший состав из воска, масла и ещё нескольких компонентов, его делают южные мастера, но рецепт держат при себе и готовую смесь продают дорого.

Вот это уже было интересно с совершенно другой стороны.

Не чудо-технология.

Обычная коммерческая тайна.

— Значит, сами уплотнения приходится менять регулярно?

— Конечно. В чистой воде могут служить несколько месяцев, а если в шахте много песка — иногда неделю, иногда две. Поэтому на хороших рудниках всегда держат запас кожи.

Я выпрямился.

— Подождите. Каждую неделю?

Хольт пожал плечами.

— Бывает.

И вот тут насос внезапно перестал быть главным. Если эту кожаную херню меняют каждую неделю, то за год одна шахта съедает их столько, что на одних расходниках можно либо разориться, либо заработать — смотря с какой стороны стола сидишь.

Я посмотрел на кожаное кольцо так внимательно, что Хольт даже остановился.

— Миледи?

— Всё нормально. Просто я внезапно поняла, что этот кусок кожи, возможно, интереснее всего насоса.

Гаррет взял кольцо двумя пальцами.

— Кусок кожи?

— Кусок кожи, который приходится регулярно менять на каждом насосе каждой шахты. Если хотя бы часть размеров можно свести к нескольким типовым, их можно делать заранее и держать запас, а не каждый раз ждать, пока мастер снимет размер с конкретного механизма.

Хольт понял быстрее Гаррета.

— Вы хотите сделать несколько стандартных размеров?

— Пока я хочу понять, возможно ли это вообще. Если окажется, что цилиндры гуляют на полладони, затея бессмысленна. Если большая часть укладывается в три-четыре распространённых размера, уже можно думать.

Хольт взял старое уплотнение, посмотрел на него, затем на цилиндр и нахмурился.

— Вообще-то заготовки можно было бы делать заранее. Всё равно окончательно подгонять на месте, но хотя бы не начинать каждый раз с целого куска кожи. Только для этого размеры цилиндров должны быть достаточно близкими.

Мы с Гарретом одновременно посмотрели на него.

Хольт заметил.

— Что?

— Ничего. Просто поздравляю: вы самостоятельно пришли к стандартизации, а я даже не успел прочитать лекцию.

— Я сказал «достаточно близкими», а не одинаковыми.

— Гаррет три дня назад начинал с «примерно одинаковых». Прогресс очевиден.

— Не втягивай меня в это, — предупредил кузнец.

— Поздно. Ты уже внутри.

Следующий час мы обсуждали одно ебаное кожаное кольцо, и, что особенно смешно, разговор оказался полезнее большей части моих вчерашних фантазий о глобальной модернизации.

Если выбрать несколько наиболее распространённых диаметров цилиндров, можно заранее готовить не только уплотнения, но и часть клапанов, поршней и других ремонтных деталей. Насосы всё равно останутся разными, потому что шахты разные, приводы разные и условия разные, но обслуживание можно заметно упростить. Особенно на глубине, где даже снять размер с детали означало сначала отправить человека вниз, потом поднять его обратно, изготовить замену и снова ждать.

Никакой великой промышленной революции.

Просто нормальный запас расходников и ремонтных частей.

И именно поэтому идея нравилась мне всё больше.

— Мне нужны данные, — сказал я, когда на бумаге появились три условных группы размеров. — Какие диаметры вы делаете чаще, какие уплотнения меняете, что ломается постоянно, сколько времени уходит на обычный ремонт. Не надо идеально за десять лет, хотя бы то, что сможете вспомнить за последний год.

Хольт нахмурился.

— Я такого не записываю. Обычно просто знаю, у кого какой насос стоит и что туда понадобится.

Гаррет тихо рассмеялся.

Я даже не повернул голову.

— Если ты сейчас скажешь хоть слово, будешь первым человеком в герцогстве, которого заставят вести журнал собственных молотков.

— Я молчу.

— Ты очень громко молчишь.

Хольт всё ещё не понимал главного.

— А зачем всё записывать, если мастер и так помнит своих заказчиков?

Я выдохнул, но уже без раздражения.

— Потому что память врёт, особенно хорошая. Вы точно вспомните насос, из-за которого три дня сидели в грязи, и не вспомните двадцать обычных ремонтов. А мне нужно понять не что бесило сильнее, а что ломается чаще. И ещё потому, что знания, которые существуют только у вас в голове, заканчиваются вместе с вами.

Хольт перестал улыбаться.

Я немного помолчал и добавил:

— А это слишком дорогой способ хранить информацию.

Он некоторое время смотрел на старое уплотнение, потом медленно кивнул.

— Последнее разумно. Сын мне помогает, но если меня завтра не станет, первые месяцы он действительно будет бегать по старым деталям и спрашивать, что куда ставилось.

— Тогда начните с самого простого: заказчик, место, размер цилиндра, поломка, что заменили. Не надо писать роман, нам нужна рабочая память, а не литература.

— А если роман получится? — спросил Гаррет.

— Тогда я заставлю тебя его вычитывать.

— Беру вопрос обратно.

Даже Хольт рассмеялся.

***

К обеду насос снова стоял собранный во дворе, и, разумеется, его надо было испытать.

Не потому что мне очень хотелось лично подёргать за рукоять.

Исключительно ради контроля качества.

Марта эту версию почему-то не приняла.

— Я только попробую усилие, — сказал я, уже берясь за рукоять. — Один нормальный цикл, и всё.

Марта посмотрела сначала на мою руку, потом мне в лицо.

— В вашем исполнении «один цикл» обычно заканчивается тогда, когда кто-нибудь физически отнимает у вас предмет исследования. Поэтому сразу нет.

— Марта, это насос, а не артиллерийское орудие. Максимум устану.

— После того как я случайно узнала, что вы вообще рассматриваете взрывы на королевском балу как тему для шуток, ваши оценки максимального ущерба перестали меня успокаивать.

Гаррет резко отвернулся.

Слишком поздно.

Я медленно повернулся к нему.

— Только скажи мне, что до этой секунды ты не знал про взрывы.

Он выдержал паузу с совершенно невинным лицом.

— До этой секунды не знал.

— Отлично. Значит, семейная тайна прожила почти сутки.

Марта прикрыла рот ладонью.

Хольт сдался первым и засмеялся, потом за ним Гаррет, а я решил, что раз репутация всё равно погибает, можно хотя бы проверить насос.

Я нажал на рукоять.

Вода пошла почти сразу. На обратном ходе чувствовался рывок, сопротивление менялось заметнее, чем хотелось бы, но утечки после ремонта почти исчезли. Я сделал ещё несколько движений, пытаясь понять, где именно усилие возрастает сильнее всего, и уже собирался спросить Хольта про форму клапана, когда Марта совершенно спокойно положила руку поверх моей.

— Вы сказали один цикл, миледи, а я насчитала уже пять движений. Думаю, для научного метода этого достаточно, а для вашего лекаря — даже слишком.

— Цикл вполне может состоять из пяти операций. Ты совершенно не ценишь экспериментальный подход.

— Зато я умею считать до пяти. Отпустите насос.

Спор был проигран.

Я отошёл, а Хольт занял моё место и сразу начал качать быстрее. Несколько секунд я просто смотрел, а потом заметил важную вещь: Хольт работал рукоятью совсем не так, как я. Я тянул её руками, а он включал в движение всё тело: ставил ногу, переносил вес, ловил обратный ход плечом. Получалось, что человек здесь был не просто источником мощности, а частью кинематики, и если я собирался сравнивать разные рычаги, надо было учитывать ещё и того, кто за этот рычаг держится.

— Стойте секунду, — попросил я.

Марта тут же напряглась.

— Я не собираюсь снова хвататься за рукоять. Не смотри на меня так.

— Вы сказали это слишком быстро.

— Потому что уже выучил твои реакции.

Я обошёл насос и посмотрел на шарнир. Если увеличить рычаг, усилие уменьшится, но ход вырастет. Если изменить точку крепления, получится другая кинематика. Если добавить противовес…

Следующая идея уже полезла наружу, но я успел поймать её за хвост и вернуть обратно.

Ничего не переделывать. Сначала посмотреть, померить и спросить мастера.

Вот, блядь. Расту как специалист.

— Хольт, когда приедете в следующий раз, привезите, пожалуйста, несколько рукоятей разной длины из тех, которыми вы уже пользуетесь. Ничего специально не делайте. Я хочу сравнить их и понять, насколько меняется усилие и производительность.

Гаррет поднял бровь.

— То есть вы допускаете, что местные мастера уже подобрали нормальную длину без ваших расчётов?

— Гаррет, клянусь, когда у меня появятся собственные работники, я найму одного исключительно для того, чтобы он отвечал тебе вместо меня.

— Я работаю на герцога.

— Именно поэтому ты настолько смелый.

***

Мы уже собирались возвращаться в дом, когда во двор въехала незнакомая карета. Я бы вообще не обратил на неё внимания, если бы Марта рядом не выпрямилась тем особенным движением, которое я уже научился замечать. Так она реагировала, когда переставала быть женщиной, которая спорит со мной о завтраке и молотках, и снова становилась безупречной экономкой герцогского дома.

На дверце кареты был герб, которого я не узнал.

Из неё сначала вышел лакей, затем мужчина лет шестидесяти — высокий, сухой, с совершенно седыми волосами и дорогим тёмно-зелёным камзолом. Даже на расстоянии было видно, что этот человек всю жизнь существовал в мире, который считал достаточно понятным: мужчины занимаются мужскими делами, женщины — женскими, герцогские дочери выглядят как герцогские дочери, а насосы стоят там, где им положено, и не становятся предметом семейных дискуссий.

Он направился к дому, заметил нас и остановился.

Сначала посмотрел на Гаррета, потом на Хольта и насос, а уже после этого перевёл взгляд на меня. Взгляд медленно прошёл по брюкам, сапогам, закатанным рукавам, собранным кое-как волосам и остановился на руках, которые я уже успел испачкать в смазке.

Лицо мужчины изменилось так, словно прямо перед ним только что нарушился какой-то важный закон природы.

— Летиция?

По тому, как Марта едва заметно напряглась рядом, я понял: знакомый.

Прекрасно. Ещё один человек, который знает настоящую Летицию значительно лучше меня.

Я вытер ладони о тряпку, что, если честно, сделало их только грязнее, и улыбнулся настолько вежливо, насколько позволяла ситуация.

— Добрый день.

Мужчина ещё раз посмотрел на мои руки, словно надеялся, что при повторной проверке смазка исчезнет.

— Мне сказали, что ты поправилась. Но никто почему-то не счёл нужным упомянуть, что после болезни ты решила проводить дни в мастерской.

Фраза была произнесена без крика, без прямого оскорбления, даже почти спокойно, но интонация прекрасно объяснила всё остальное. «Проводить дни в мастерской» в его мире, видимо, находилось где-то рядом с «вступить в сомнительную секту», «обокрасть родственников» и «начать публично разговаривать с лошадьми».

Я почувствовал, как внутри начинает подниматься раздражение, но Марта едва заметно коснулась моего локтя. Не удержала и не остановила — просто предупредила.

Я понял.

До бала неделя. Половина столицы ещё не видела новую Летицию, а я до сих пор общался в основном с людьми, которые были ко мне слишком хорошо расположены: отец любил дочь, Марта привыкала, Гаррету было интереснее спорить о железе, чем о приличиях, а Рейнар вообще оказался подозрительно нормальным человеком. На основании этой выборки я уже почти решил, что достаточно уверенно объяснять свои поступки — и весь мир пожмёт плечами.

Похоже, статистика была несколько хуёвой.

— Я не работаю в мастерской, — ответил я спокойно. — Пока в основном задаю людям вопросы, мешаю им заниматься привычными делами и периодически заставляю всё записывать. Настоящей работой это называть было бы несправедливо по отношению к мастерам.

Гаррет чуть опустил голову, пряча улыбку.

Мужчина не улыбнулся вообще.

— Полагаю, нам стоит обсудить это с твоим отцом.

Я несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять, не ослышался ли.

Вот это оказалось неожиданно.

Тридцать восемь лет, если кому-то не нравилось, что я делаю, претензии обычно предъявляли мне. Иногда громко, иногда с матом, несколько раз — с оружием, но хотя бы непосредственно адресату. Никому не приходило в голову посмотреть поверх моей головы и отправиться к другому взрослому человеку выяснять, можно ли мне заниматься собственными делами.

А теперь я стоял перед мужиком, который только что сообщил мне почти прямым текстом: разговор не со мной, разговор с отцом.

И вот это, сука, бесило значительно сильнее самого неодобрения.

Я почувствовал прикосновение Марты к локтю и понял предупреждение правильно: не устраивать международный конфликт возле насоса.

— С отцом поговорить можете, — ответил я после короткой паузы. — Только если вопрос касается того, чем занимаюсь я, потом всё-таки вернитесь и обсудите его со мной. Так обычно получается быстрее.

Мужчина поджал губы.

Я посмотрел на свои грязные руки и добавил уже мягче:

— А сейчас действительно лучше дать мне умыться. Иначе боюсь, содержание разговора окончательно проиграет внешнему виду.

Мужчина холодно кивнул и направился к дому.

Марта дождалась, пока он отойдёт достаточно далеко, и только тогда тихо произнесла:

— Вы могли ответить значительно хуже.

— Я знаю. Я очень собой горжусь.

— Не стоит. По вашему лицу всё равно было понятно.

— Значит, надо тренировать лицо.

Она поправила край рукава и невозмутимо добавила:

— Начните с окончаний.

Я посмотрел на неё.

— Это было жестоко.

— Зато справедливо.

Гаррет за спиной кашлянул, и на этот раз я даже не стал выяснять, смеётся он или подавился.

Насос мы сегодня не изобрели, промышленную революцию тоже не начали и даже великого технического открытия не совершили. Зато выяснили несколько полезных вещей про ремонт, расходники и то, почему стандартизация должна начинаться с реальных задач, а не с моего желания сделать всё одинаковым.

И, похоже, заодно нашли следующую проблему.

С насосом всё было понятно: разобрать, посмотреть, спросить мастера, собрать данные и только потом лезть с улучшениями. С людьми такого порядка почему-то не предусматривалось. Никакого тебе чертежа, допуска или контрольного образца — каждый приходит со своей головой и уверен, что именно она изготовлена по королевскому эталону.

Я посмотрел вслед гостю и вздохнул.

Насосы определённо были проще.

И это начинало становиться проблемой.

Глава 9. Дочь герцога не должна заниматься этим

К тому моменту, когда я вымыл руки, оттёр с пальцев машинное масло и позволил Марте убедить себя хотя бы сменить рубашку, граф Эдмунд Рейвен уже сидел у отца в кабинете. Марта успела сообщить мне две новости, и обе почему-то звучали как предупреждение. Во-первых, граф приходился семье не совсем родственником, но почти: его жена была двоюродной сестрой моей матери, сам он знал Летицию с детства и после смерти герцогини бывал в доме достаточно часто, чтобы считать своё мнение если не обязательным, то по крайней мере заслуживающим немедленного оглашения. Во-вторых, приехал он не по делу, а «навестить семью перед балом», что в переводе с аристократического означало: у человека есть свободное время, тревога и достаточно высокий статус, чтобы делиться последней без приглашения.

Я остановился перед дверью кабинета и посмотрел на Марту. Раздражение после разговора у насоса ещё не прошло. Граф увидел меня в брюках, с закатанными рукавами и руками по локоть в чужом механизме, после чего решил обсуждать происходящее не со мной, а с отцом. Для восемнадцатилетней Летиции это, возможно, было совершенно обычным порядком вещей. Для меня — мужчины, который почти сорок лет привык самостоятельно отвечать за собственные решения, — подобный обход по командной цепочке ощущался особенно мерзко.

— Насколько дальним родственником надо быть, чтобы увидеть взрослого человека возле насоса и сразу пойти объяснять его отцу, чем этот человек должен заниматься? — спросил я негромко, всё ещё не открывая дверь.

Марта чуть приподняла бровь. За последние дни она научилась сначала слушать формулировку целиком и только потом решать, стоит ли меня поправлять.

— Думаю, граф Рейвен объяснит это лучше меня. Но, если позволите совет, он не относится к людям, которые считают вас глупой только потому, что вы молоды или потому, что вы женщина. Он бывает неприятно прям, особенно когда тревожится, однако с вашей матерью был близок и вас знает почти всю жизнь. Возможно, сначала стоит услышать, что именно его беспокоит, а уже потом решать, насколько сильно вы хотите с ним поссориться.

Я медленно выдохнул. Совет был разумный, а разумные советы в последние дни раздражали сильнее всего именно потому, что им приходилось следовать.

— Хорошо. Но если разговор идёт обо мне, я в нём участвую.

— Именно это я и предполагала, — сухо ответила Марта и открыла дверь прежде, чем я успел спросить, что означает её тон.

В кабинете пахло бумагой, воском и крепким чаем. Ричард стоял у окна с чашкой в руке, а напротив него сидел мужчина лет шестидесяти, сухощавый, аккуратно одетый и настолько собранный, что даже трость возле кресла казалась частью заранее продуманной композиции. Седые волосы были зачёсаны назад, на узком лице почти не было лишней мимики, а взгляд принадлежал человеку, привыкшему сначала оценивать собеседника и только потом решать, насколько прямо с ним можно говорить.

Когда я вошёл, граф поднялся. Его глаза быстро прошлись по моей новой чистой рубашке, задержались на брюках и вернулись к лицу. В этом взгляде не было ни насмешки, ни того неприятного мужского одобрения, которым иногда награждают женщину, случайно оказавшуюся в «неженском» месте. Скорее он сверял увиденное сейчас с тем, что видел полчаса назад во дворе, и результаты сверки ему не особенно нравились.

— Летиция, — произнёс он и поклонился ровно настолько, насколько позволяла близость семей. — Рад видеть, что вы действительно поправились. Признаюсь, когда мне сказали, что после двух недель тяжёлой лихорадки вы уже гуляете по хозяйственным дворам, я ожидал некоторого преувеличения. Насос с разобранным клапаном оказался убедительнее слухов.

— Меня самого последние дни многое убеждает быстрее слухов, граф, — ответил я и сел после того, как Ричард указал на кресло. — Но раз уж речь идёт о том, чем я занимаюсь, хотелось бы присутствовать при обсуждении лично. Так меньше шанс, что каждый из нас потом уйдёт со своей версией происходящего.

Ричард спрятал улыбку в чашке. Рейвен же только чуть приподнял брови.

— Справедливо. Тогда начну с того, что, вероятно, следовало сделать сразу, и скажу вам самой: увиденное меня обеспокоило.

— Сам насос, брюки или то, что я держала отвёртку? — спросил я и почти добавил кое-что более выразительное, но вовремя заметил взгляд Марты у двери. — Простите. Я действительно хочу понять, что именно вы считаете проблемой.

Граф заметил эту короткую борьбу с языком, но комментировать не стал.

— Ни насос, ни брюки сами по себе. Я видел женщин в дорожных костюмах, видел вдов, которые управляли шахтами лучше своих управляющих, и однажды имел несчастье наблюдать, как ваша мать собственноручно разбирала замок письменного стола, потому что мастер опаздывал третий день. Так что дело не в том, что дочь герцога прикоснулась к железу. Меня беспокоит скорость перемен и то, как их прочитают люди, которым до вас нет никакого личного дела.

Это было значительно разумнее, чем я приготовился услышать. Я даже немного разжал пальцы на подлокотнике.

— То есть вы пошли к отцу не потому, что решили, будто мне запрещено заниматься механизмами?

— Я пошёл к Ричарду, потому что он глава дома и мой давний друг, а вас полчаса назад видел впервые после болезни. Если это прозвучало так, будто ваше мнение меня не интересует, тогда я выбрал неверный порядок разговора. Но не сам предмет тревоги.

Вот так. Взял и признал, что мог сделать неправильно. Без пятнадцатиминутного ритуала спасения мужского достоинства, без «вы неправильно поняли» и без попытки объяснить мне, что на самом деле я должен быть благодарен. Спорить сразу стало значительно сложнее.

— Хорошо, — сказал я после короткой паузы. — Тогда давайте предмет тревоги.

Рейвен положил обе ладони на набалдашник трости и немного подался вперёд.

— Три дня назад столица обсуждала, выживете ли вы после лихорадки. Вчера стало известно, что вы встали. Сегодня утром слуги уже пересказывают, что леди Летиция Арден ходит в мужском костюме, спорит с кузнецами, требует отчёты по шахтам и разбирает насосы во дворе. К вечеру к этому добавят ещё пять вещей, половина из которых никогда не происходила. Через неделю на балу вас будут рассматривать не только как выздоровевшую девушку, но и как единственную наследницу одного из крупнейших домов королевства, которая внезапно начала вести себя совершенно иначе.

Я почувствовал, как раздражение возвращается, но теперь хотя бы было понятно, на что оно направлено.

— И что именно в этом опасного? Кто-то решит, что я сошла с ума из-за насоса?

— Кто-то — да, — спокойно ответил граф. — И это будет самый безобидный вариант. Другие решат, что герцог после вашей болезни начал срочно готовить вас к самостоятельному управлению землями. Третьи — что дом Арденов собирается менять прежние политические планы. Четвёртые увидят вашу неожиданную активность и решат, что Ричард ослабил контроль над наследницей. Пятые попытаются выяснить, нельзя ли воспользоваться неопределённостью вокруг вашего будущего. Двор редко оставляет пустое место пустым, Летиция. Если ему не дать объяснение, он придумает его сам.

Я молчал, потому что это уже было похоже не на нравоучение, а на нормальную оценку рисков. Причём неприятно знакомую: неизвестное устройство опасно не только тем, что делает на самом деле, но и тем, что о нём предполагают окружающие.

— То есть проблема не в том, что я держала в руках насос, а в том, что люди увидят в насосе политическое заявление.

— Именно. Хотя, если вы продолжите разбирать механизмы во дворе перед каждым родственником, я не исключаю, что насос скоро действительно станет политическим заявлением.

Ричард хмыкнул. Я посмотрел на него.

— Пап, ты мог хотя бы сделать вид, что в этом разговоре на моей стороне.

— Я на твоей стороне. Именно поэтому мне интересно, когда ты успела превратить водоотлив в вопрос государственной стабильности.

— Я не превращала. Оно само.

— Разумеется.

Рейвен на секунду прикрыл глаза, и я не сразу понял, что он тоже сдерживает улыбку.

— Ваш отец не преувеличивает только в одном: дом Арденов достаточно велик, чтобы даже бытовые решения его наследницы иногда получали политический смысл. Это раздражает, но не исчезает от того, что мы все решим считать происходящее несправедливым.

— Звучит знакомо, — пробормотал я и сразу прикусил язык. Объяснять, насколько именно знакомо взрослому мужику внезапно обнаружить, что окружающие оценивают не только его решения, но и одежду, походку, улыбку и вероятность удачно выйти замуж, было бы сейчас совсем лишним. — Хорошо. Тогда что вы предлагаете? Снова стать тихой, надеть светлое платье и вести себя так, будто последние дни мне приснились?

Рейвен поморщился настолько явно, что я сразу понял: попал мимо.

— Нет. И не приписывайте мне удобную глупость только потому, что с ней легче спорить. Я помню вас до смерти матери. Вы были шумной, любопытной и временами совершенно невыносимой. В десять лет добились, чтобы мой управляющий показал вам устройство шлюза, потому что не поверили объяснению «вода сама уходит». В тринадцать разобрали дверной замок в гостевой комнате и потом два дня доказывали мастеру, что заедает не пружина, а перекошенная накладка. Вы постоянно спрашивали «почему», причём чаще всего в тот момент, когда взрослые меньше всего хотели объяснять.

Я медленно перевёл взгляд на Ричарда.

Тот улыбался, но очень невесело.

— Про замок я не знал.

— Потому что мы договорились его не ставить в известность, если мебель переживёт эксперимент, — ответил Рейвен и впервые за разговор улыбнулся по-настоящему. — Мебель пережила.

— Эдмунд.

— Ричард, ей уже восемнадцать. Срок давности истёк.

Несколько секунд мне было смешно. Потом смысл его слов догнал полностью.

Прежняя Летиция опять оказывалась не той тихой красивой куклой, которую мне показывала игра. Она лезла в механизмы, спорила с мастерами, задавала неудобные вопросы и, судя по всему, вполне умела доводить взрослых до состояния, которое я последние дни считал исключительно собственным талантом.

— А потом? — спросил я, хотя уже примерно знал ответ.

Улыбка Рейвена исчезла.

— Потом заболела ваша мать. Почти год весь дом жил вокруг её состояния, а после смерти герцогини вы очень быстро стали… удобной. Так быстро, что сначала мы все приняли это за взросление. Вы перестали спорить, перестали лезть туда, куда вам было интересно, соглашались с учителями, с портнихами, с родственниками. На приёмах улыбались тогда, когда полагалось, и уходили тогда, когда вам говорили. Для девушки вашего положения это выглядело почти идеально.

Он сделал паузу и посмотрел прямо на меня.

— Я не уверен, что это было хорошо.

В комнате стало очень тихо. Ричард отвернулся к окну, и я увидел, как напряглась его челюсть. История была уже знакомой, но от этого не становилась легче: взрослые вокруг Летиции четыре года радовались, что трудный ребёнок наконец стал воспитанной молодой женщиной, и только сейчас постепенно признавали, что, возможно, она просто перестала чего-либо хотеть.

Я почувствовал неприятное, почти чужое чувство вины. Мне досталось тело девушки именно в тот момент, когда все вокруг начали радоваться возвращению того, что в ней когда-то было живым. Только возвращалась не она — или не только она, и чем больше я узнавал о прежней Летиции, тем меньше понимал, где проходит эта граница.

Рейвен не знал, о чём я думаю, и продолжил уже спокойнее:

— Поэтому нет, я не предлагаю вам снова стать тихой. Если выбор между девушкой, которая спорит со мной из-за насоса, и той, которая на всё отвечает «как скажете», я предпочту первую. Но есть разница между тем, чтобы снова иметь собственные желания, и тем, чтобы объявлять войну каждой условности, которая вам не нравится.

Вот это попало неприятно точно.

За последние дни я действительно воспринимал почти каждое ограничение как личный вызов. Платье мешает — значит, нахрен платье. Корсет неудобен — выкинуть. Кто-то удивился брюкам — мысленно записать во враги прогресса. Граф пошёл сначала к отцу — немедленно решить, что меня не считают взрослым человеком. Частично это было оправданно, но частично я просто слишком долго жил в теле, где за каждую самостоятельность приходилось бороться с совершенно другими препятствиями, а теперь компенсировал всё сразу.

Сапёр, который начинает обезвреживать каждый торчащий из земли провод только потому, что провод ему не нравится, долго не работает. Сначала надо понять, к чему он вообще подключён.

— Допустим, — сказал я, потирая большим пальцем край подлокотника. — Тогда где проходит граница? Как понять, какое правило можно просто пережить, а какое уже начинает решать за меня то, чего я не хочу?

Рейвен подумал прежде, чем ответить, и это мне понравилось.

— Универсальной границы нет. Но я бы начал с цены. Если обычное платье на одном приёме экономит вам неделю ненужных слухов и никак не мешает сделать то, что для вас важно, возможно, это неплохой обмен. Если ради приличий от вас требуют отказаться от дела, которое действительно имеет значение, тогда уже стоит спорить. Не каждое отступление — поражение, как и не каждый спор — принципиальность.

Я посмотрел на Ричарда.

— Вы сговорились?

— Нет, — ответил отец. — Но, если два человека независимо говорят тебе одно и то же, иногда полезно хотя бы проверить, не права ли реальность.

— Ужасная семейная традиция.

Рейвен тихо усмехнулся.

Разговор мог бы закончиться на этом, если бы не бал. Он висел впереди уже неделю, постепенно превращаясь из обязательной игровой сцены в реальное событие, на котором меня увидит половина людей, имеющих деньги, титулы, вооружённых слуг и разнообразные планы на дом Арденов.

— Тогда ещё один вопрос, — сказал я. — Через семь дней бал. Если я просто не поеду, это уменьшит количество слухов или сделает хуже?

Рейвен переглянулся с Ричардом.

— После болезни ваше отсутствие легко объяснить здоровьем, — ответил граф. — Никто не посмеет открыто вас осуждать. Но слухов станет не меньше, а больше. Одни решат, что вы всё ещё слишком слабы. Другие — что герцог скрывает последствия болезни. Кто-то обязательно решит, что дом Арденов намеренно избегает определённых встреч. Особенно после того, как уже стало известно, что вы достаточно здоровы, чтобы ходить по хозяйству.

— То есть я сама уничтожила удобную легенду про тяжёлое выздоровление, потому что меня увидели возле насоса.

— Формулировка несколько драматичная, но в целом да.

— Вот видишь, — вмешался Ричард. — Насосы всё-таки вредны.

— Не начинай. Насосы здесь единственные ни в чём не виноваты.

Я откинулся в кресле и задумался. В игре бал был обязательным событием, которое невозможно пропустить: сценарий просто переносил героиню во дворец и ставил перед красивыми мужчинами. Реальность уже доказала, что я могу остаться дома. Более того, отец сам предложил это ещё в первое утро. Но теперь выяснялось, что присутствовать всё равно полезно — только совсем не по той причине, которую придумали сценаристы.

Если двор собирается обсуждать моё здоровье, характер, наследство и потенциальный брак, лучше хотя бы посмотреть на людей, которые этим занимаются. Разведка не перестаёт быть разведкой только потому, что вместо камуфляжа тебе выдали платье с карманами.

— Тогда поеду, — решил я. — Если здоровье не подведёт. Не ради того, чтобы демонстрировать двору нормальность, а чтобы самой посмотреть, кто там чем дышит. Если половина людей всё равно собирается оценивать меня, будет невежливо не ответить взаимностью.

Рейвен несколько секунд смотрел на меня, а потом угол его рта слегка дёрнулся.

— Вот это уже гораздо больше похоже на девочку, которую я помню. Только очень прошу не называть королевский бал разведывательной операцией там, где вас могут услышать.

Я уже собирался ответить привычным «ничего не обещаю», но рядом стояла Марта, а сегодняшний разговор вообще-то был как раз о том, что не каждую мысль обязательно немедленно выпускать наружу.

— Постараюсь вести себя прилично хотя бы первые полчаса.

Ричард тихо простонал.

— Почему именно полчаса?

— Я ставлю достижимые цели.

— Эдмунд, — сказал отец, поворачиваясь к графу, — видишь, с чем мне приходится работать?

— Вижу. И, к сожалению для тебя, мне это нравится значительно больше прежнего молчания.

Ричард посмотрел на него, и между ними на секунду произошло что-то понятное только людям, которые вместе знали мою мать и настоящую Летицию задолго до того, как я оказался здесь. Потом отец отвёл взгляд и кивнул.

Рейвен уже собирался подняться, когда его взгляд задержался на краю стола. Из-под папки с перепиской торчал лист, на котором я утром успел выписать несколько вопросов по северным шахтам: водоотлив, расход топлива, глубина выработок, обслуживание насосов. Ничего секретного, просто рабочие заметки, но граф почему-то прочитал заголовок внимательнее, чем я ожидал.

— Вы действительно занялись северными выработками? — спросил он как будто между прочим.

Я поднял глаза.

— Пока только пытаюсь понять, почему они обходятся нам настолько дорого. Вода, топливо, нестабильное железо — всё связано, а отчёты написаны так, будто каждый управляющий из принципа пользуется собственной системой измерений.

— Северные шахты всегда были капризными, — заметил Рейвен. — Особенно глубокие. Если дойдёте до водоотлива серьёзно, я бы на вашем месте не ограничивался только местными мастерами. На западе последние годы много возятся с шахтными подъёмниками и магическими накопителями. Не уверен, что их решения подойдут Арденам, но посмотреть, что уже делают другие, обычно дешевле, чем заново изобретать всё самостоятельно.

Совет был настолько разумным, что я машинально кивнул, а уже потом насторожился.

— Вы разбираетесь в шахтах?

На лице графа появилась почти усталая улыбка.

— Боже упаси. Я слишком ценю собственные руки и предпочитаю, чтобы они оставались чистыми. Но мои земли тоже не состоят исключительно из садов и гостевых комнат, а управляющие имеют неприятную привычку приносить хозяину проблемы вместе со счетами. Поневоле начинаешь запоминать, где что ломается и сколько это стоит.

Ричард, до этого листавший бумаги, подтвердил без всякой настороженности:

— У Эдмунда на юго-западе есть две старые рудные разработки. Небольшие, но с водой там тоже мучаются.

Объяснение сразу стало нормальным, и я расслабился. В конце концов, если пожилой аристократ владеет шахтами, было бы куда подозрительнее, если бы он вообще не интересовался, чем их откачивают.

Рейвен тем временем осторожно коснулся пальцем края моего листа, не забирая его со стола.

— Если из вашей затеи с насосами действительно что-нибудь выйдет, пришлите мне расчёты. Не чертежи, если не захотите, — хотя бы время обслуживания, расход материалов и то, насколько часто приходится менять уплотнения. Мой управляющий второй год требует заменить один старый насос, а я до сих пор не уверен, что новый не окажется ровно такой же дорогой проблемой в другом корпусе.

Я невольно усмехнулся.

— Вы сейчас после получаса разговора о том, как мне не превращать каждую странность в политическое заявление, попросили отчёт по насосу.

— Я не вижу противоречия. Если вы всё равно намерены заниматься неподобающими для светской беседы вещами, было бы расточительно не получить от этого хоть какую-нибудь пользу.

— Эдмунд, не поощряй её, — устало сказал Ричард.

— Я и не поощряю. Я исключительно рационально пользуюсь уже случившейся бедой.

Вот после этого граф Рейвен понравился мне ещё немного, что, как выяснилось позже, было отдельной проблемой.

Он уже взял трость, но у самой двери словно вспомнил ещё одну мелочь и обернулся:

— И совет напоследок. О ваших планах по шахтам уже знают при дворе?

Я задумался.

— Насколько мне известно, нет. Отец, Гаррет, Хольт, Рейнар видел мастерскую. Возможно, ещё несколько людей из хозяйственной конторы. А что?

Рейвен ответил не сразу, но пауза была настолько короткой, что я тогда не придал ей значения.

— Тогда и не спешите рассказывать. Новая идея полезна ровно до того момента, пока каждый желающий не начал примерять её к собственным интересам. Сначала поймите, есть ли у вас вообще результат, а потом уже решайте, кому его показывать.

Совет снова оказался совершенно разумным, поэтому я просто кивнул и тогда не увидел в вопросе ничего странного.

Рейвен поднялся. Я тоже встал, хотя он сразу жестом показал, что этого не требовалось.

— Ещё одно, Летиция. Я не прошу вас становиться удобной ради двора. И если когда-нибудь покажется, что я именно этого хочу, можете напомнить мне сегодняшний разговор. Но ваше положение означает, что люди будут искать смысл даже там, где его нет. Иногда полезно заранее решить, какой смысл вы готовы им показать.

— Звучит почти как управление ложными целями.

Он нахмурился.

— Как чем?

Я чуть не объяснил про отвлекающие манёвры, но вовремя вспомнил, что передо мной граф, а не коллега после работы.

— Как управление впечатлением. Неважно. Я поняла мысль.

— Вот и хорошо. А насос, кстати, интересный. Мой управляющий жалуется на такой же уже второй год. Если ваш мастер действительно придумает, как сократить обслуживание, сообщите.

Я уставился на него.

— Вы сейчас после всего разговора заказали мне улучшение насоса?

— Нет. Я предложил сообщить, если ваши занятия неожиданно окажутся полезными. Это разные вещи.

— Эдмунд, не поощряй её, — устало сказал Ричард.

— Я и не собирался. Но если она всё равно будет этим заниматься, почему мой насос должен страдать из принципа?

Вот после этого граф Рейвен понравился мне окончательно, хотя сообщать ему об этом я, разумеется, не стал.

Когда за ним закрылась дверь, кабинет сразу показался тише. Ричард некоторое время стоял у окна, глядя во двор, а я не торопил. Я уже научился понимать: когда разговор касался матери Летиции или тех четырёх лет после её смерти, отцу иногда требовалось несколько секунд, чтобы вернуться из собственной памяти.

— Он прав? — спросил я наконец. — Я действительно настолько изменилась после мамы?

Ричард не обернулся сразу.

— Да. Только я долго называл это взрослением, потому что так было легче. Ты перестала спорить с учителями — я решил, что стала серьёзнее. Перестала требовать ездить со мной по владениям — подумал, что тебе наконец надоели грязь и дороги. Перестала что-то просить — решил, что научилась быть сдержанной. Мне даже было удобно гордиться тем, какой воспитанной стала моя дочь.

В последних словах не было попытки выжать из себя красивое покаяние. Скорее сухая констатация человека, который четыре года спустя пересматривает собственные решения и не особенно доволен результатом.

— Ты не мог залезть ей в голову, — сказал я, и на слове «ей» внутри неприятно дёрнулось. Я сразу поправился: — Мне. Не мог залезть мне в голову.

Ричард обернулся. Взгляд задержался на мне чуть дольше обычного, но он ничего не сказал о странной оговорке.

— Не мог. Но мог задавать больше вопросов. Вместо этого решил, что если ты не жалуешься, значит, всё постепенно налаживается.

Я опустил глаза на руки. Чужие, уже не совсем чужие, тонкие пальцы спокойно лежали на коленях.

— А сейчас?

Уголок его рта поднялся.

— Сейчас ты жалуешься достаточно за все четыре года сразу.

Я фыркнул.

— Вот и поговорили по душам.

Ричард усмехнулся, но потом подошёл ближе и сел в кресло напротив.

— Я серьёзно, Летиция. Не возвращайся к прежней тихой версии себя только потому, что кому-то так удобнее. Если тебе действительно интересны мастерские, занимайся ими. Если не хочешь определённого брака, скажи. Если хочешь спорить со мной, спорь — хотя желательно не по каждому поводу одновременно. Но Эдмунд прав в одном: тебе не обязательно показывать всему двору за один вечер каждую перемену, которая произошла после болезни.

— То есть стратегически распределять ужас окружающих по времени.

— Я бы выразился иначе, но смысл примерно такой.

Я немного подумал.

— Хорошо. Что тогда на балу считается безопасной темой?

Ричард сразу насторожился.

— Почему этот вопрос звучит как подготовка к нарушению правил?

— Потому что ты меня уже знаешь. И потому что лучше заранее определить границы, чем потом случайно выяснить, что я полчаса обсуждала с министром дворовые насосы.

— Для начала желательно вообще не обсуждать насосы.

Я вздохнул.

— Жестоко, но допустим.

— И калибры.

— Это уже дискриминация по профессиональному признаку.

— У тебя нет профессии, связанной с калибрами.

— Пока.

Ричард прикрыл глаза.

— Вот это слово мне особенно не нравится. Кроме того, никаких разговоров о взрывах.

— Я вообще не собиралась обсуждать взрывы.

— Именно поэтому запрещаю заранее. После этой недели профилактика кажется разумнее лечения.

Я поднял палец.

— А промышленную революцию?

Отец медленно посмотрел на меня.

— Я до сих пор не знаю, что именно ты называешь промышленной революцией, и после твоего тона уже не уверен, что хочу узнавать. На королевском балу её точно не будет.

— Хорошо. Значит, погода, музыка, здоровье, лошади и ненавязчивые вопросы о состоянии королевских мастерских.

— Последнего в списке не было.

— Я добавила.

— Летиция.

— Ладно. Постараюсь.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Вот слово «постараюсь» беспокоит меня почти так же, как «пока».

Я рассмеялся и встал. До бала оставалось семь дней. В игре это была точка, где героиня начинала выбирать между красивыми мужчинами, нажимая правильные ответы и собирая невидимые очки отношений. В реальности всё больше походило на место, где мне придётся одновременно знакомиться с настоящими людьми, разбираться в союзах собственного дома и старательно не выдать, что часть их будущего я знаю из совершенно неприличного источника.

И, пожалуй, граф Рейвен был прав: совсем не обязательно воевать с каждой декорацией, если за ней находится действительно важная цель. Платье я переживу. Танцы, надеюсь, тоже. Даже светскую беседу при необходимости можно считать разновидностью разведки.

Главное — не начать с насосов.

Хотя никаких обещаний насчёт второго часа бала я всё-таки не давал.

Глава 10. У прежней Летиции тоже были карманы

К обеду следующего дня я окончательно понял, что у любого нормального производственного процесса есть один главный враг. Не отсутствие станков, не плохой металл и даже не люди, которые измеряют уголь телегами, а необходимость в самый интересный момент бросить всё это ради какого-нибудь дела, которое окружающие почему-то считают не менее важным. Например, ради платья, хотя ни один северный рудник от отсутствия серебряной вышивки пока ещё не затопило.

Я сидел в библиотеке с тремя листами, которые утром прислал Хольт, и пытался свести в одну таблицу размеры насосов, которые он смог вспомнить без записей. Пока получалось примерно то, чего и следовало ожидать от статистики, собранной методом «мастер тридцать лет держал всё в голове»: два цилиндра были «примерно такие же, как у мельника», один — «на два пальца шире старого господина Беркли», а ещё про какой-то насос Хольт уверенно написал, что поршень там «большой, но не тот большой, который в северной усадьбе».

Я перечитал последнюю строчку третий раз, медленно провёл карандашом по полям и написал:

Уточнить, сколько именно в королевстве разновидностей большого.

Марта, сидевшая напротив с хозяйственными счетами, заметила движение моей руки и чуть приподняла бровь.

— Вы опять ругаетесь с записями мастера Хольта?

— Я не ругаюсь, я пытаюсь понять образ мышления человека, который способен тридцать лет ремонтировать механизмы и при этом считать фразу «не тот большой» достаточным техническим описанием. Причём самое обидное, что сам он наверняка прекрасно понимает, о каком именно «большом» идёт речь.

— Возможно, он просто никогда не предполагал, что однажды его записи будет читать кто-то ещё.

— Именно поэтому я и хочу, чтобы он начал писать нормально. Знание, которое нельзя передать другому человеку, — это не система, а личный фокус. Пока мастер жив, здоров и всё помнит, кажется, что всё прекрасно, а потом один человек уходит — и половина ремесла внезапно испаряется вместе с ним.

Марта чуть улыбнулась и снова посмотрела в свои бумаги.

— Вы говорили почти то же самое вчера.

— Потому что вчера я был прав.

Она подняла глаза.

— А сегодня?

Я несколько секунд смотрел на неё, потом медленно отложил карандаш.

— Марта, не порть хорошую теорию лишними вопросами. У неё и без тебя сложная судьба.

Уголки её губ дрогнули.

Именно в этот момент дверь открылась и появилась Эмма. По выражению её лица я почти сразу понял: сейчас мне сообщат что-нибудь неприятное, причём под видом хорошей новости. За последние дни я уже начал различать такие вещи удивительно быстро. Если служанка входила спокойно — скорее всего, письмо. Если счастливо — подарок от потенциального жениха. Если виновато — врач.

Эмма выглядела одновременно радостно и виновато.

Очень плохое сочетание.

— Миледи, госпожа Бернель приехала на примерку.

Я посмотрел сначала на неё, потом на часы, потом на бумаги перед собой, словно где-то между цифрами мог обнаружиться законный способ отложить всё ещё хотя бы на час.

Марта аккуратно закрыла книгу.

— Вы сами вчера согласились на это время.

— Вчерашний я ещё не видел записей Хольта и принимал решения в условиях недостатка информации. Нельзя же теперь требовать, чтобы я отвечал за действия этого безответственного человека.

— Боюсь, госпожа Бернель не сочтёт это уважительной причиной.

— А если я объясню, что сейчас решается будущее северных рудников?

Марта спокойно посмотрела на лист.

— Вы сейчас пытаетесь выяснить, что мастер Хольт подразумевал под словами «не тот большой».

Я перевёл взгляд на запись.

Предательство фактов.

— Хорошо. Но если через три года экономика королевства рухнет из-за того, что я вовремя не уточнил диаметр этого насоса, ответственность будет на вас.

Марта поднялась и поправила складку на юбке.

— Я готова принять этот риск.

Вот так легко люди относятся к промышленности, когда не им потом всё исправлять.

Госпожа Бернель ждала меня в спальне вместе с двумя помощницами и конструкцией, которая уже отдалённо напоминала платье, хотя ткани там по-прежнему было столько, будто высшее общество определяло стоимость человека исключительно количеством материала, который он способен унести на себе.

Тёмно-синий шёлк ещё не был окончательно закреплён, серебряная вышивка существовала только на части лифа, зато внутренний слой уже держал форму. Отдельного корсета не было, и уже за одно это я был готов относиться к портнихе почти как к союзнику.

Она заметила, куда я смотрю, и с лёгкой улыбкой сказала:

— Прежде чем вы начнёте проверять платье на прочность, спешу сообщить, что главное условие выполнено. Вы сможете нормально дышать.

— Уже прекрасно. Если ещё получится поднять руки без ощущения, что сейчас оторвутся плечи, я начну подозревать, что вы действительно умеете творить чудеса без магии.

— Поднять руки тоже сможете, — ответила она и, помедлив, добавила с заметным весельем: — И карманы есть. Но я очень прошу сначала надеть платье, а уже потом проверять их вместимость. После прошлого визита одна из помощниц всю дорогу домой пыталась понять, какой инструмент можно брать на бал и зачем.

Я перевёл взгляд на молодую девушку, которая немедленно покраснела и опустила глаза.

— Надеюсь, молоток хотя бы не рассматривали?

Госпожа Бернель прикрыла веки.

Марта за моей спиной негромко произнесла:

— Вот поэтому некоторые темы лучше не развивать.

— Я вообще ничего не собирался объяснять.

— Именно поэтому прошу заранее.

Переодевание заняло больше времени, чем хотелось. Не потому, что платье оказалось особенно сложным, а потому что я всё ещё не привык к ситуации, в которой вокруг тебя ходят три женщины, спокойно дёргают ткань в разных местах, обсуждают грудь исключительно как элемент конструкции и периодически требуют повернуться, выпрямиться, расслабить плечи или перестать втягивать живот.

Последнее меня особенно возмутило.

— Я его не втягиваю.

Госпожа Бернель даже не подняла головы от булавок.

— Втягиваете.

— Это естественное положение.

— Нет, миледи. Это положение человека, который очень хочет убедить окружающих, что у него нет талии.

Одна помощница тихо прыснула.

Я посмотрел на отражение и впервые за последние дни всерьёз задумался, насколько унизительно проигрывать спор человеку, который просто лучше тебя знает устройство твоего собственного тела. Плечи действительно были напряжены, живот подтянут, руки чуть отведены от корпуса, словно я ждал, что кто-нибудь сейчас попытается напасть.

Привычки тела и головы вообще плохо совпадали.

— Ладно. Если я расслаблюсь и платье внезапно развалится, ответственность ваша.

— Принимаю, — невозмутимо ответила портниха.

Платье не развалилось.

Более того, оно оказалось намного удобнее старых. Внутренний жёсткий слой держал форму без отдельного корсета, юбки не давили на талию, а руки можно было поднять почти полностью.

Я проверил сразу, медленно подняв обе над головой.

Госпожа Бернель даже не удивилась.

— Выше уже нельзя. Если открыть пройму ещё сильнее, при обычном положении рук появятся складки.

— Тогда хватит. Если на балу мне понадобится поднять руки выше, у нас, скорее всего, будут проблемы серьёзнее складок.

Одна помощница снова фыркнула, а Марта тяжело выдохнула.

— Пожалуйста, не объясняйте, какие именно.

— Марта, ты вообще слишком мало веришь в мирный характер светских мероприятий.

— После того как вы обсуждали взрывы, молотки и необходимость свободно двигать плечами, я предпочитаю не делать преждевременных выводов.

Госпожа Бернель тем временем поправила талию и отошла на шаг.

— Пройдитесь, пожалуйста. Мне нужно посмотреть, как ведёт себя юбка в движении.

Я прошёл от окна до двери, развернулся, сделал несколько шагов обратно и уже по привычке слегка присел, проверяя, не тянет ли ткань в бёдрах.

На этот раз никто даже не спросил зачем.

Вот что значит прогресс.

— Нигде не тянет?

— Пока нет. Только юбка длиннее, чем мне нравится. Если кто-нибудь наступит сзади, я либо упаду, либо останусь без половины платья, а оба варианта кажутся мне сомнительными для первого бала после болезни.

— Верхний слой ещё не подшит. В готовом виде край будет выше примерно на два пальца.

Я поморщился.

— После последних хозяйственных отчётов выражение «два пальца» начинает вызывать у меня нервный тик, но здесь я готов довериться профессионалу.

Госпожа Бернель не поняла, Марта поняла и отвернулась, скрывая улыбку.

Потом наступил главный момент.

Карманы.

Портниха показала почти незаметные прорези в боковых швах. Я сунул руку внутрь и сразу почувствовал такое пространство, что настроение улучшилось само собой.

— Госпожа Бернель, я беру обратно примерно половину всего плохого, что думал о женской одежде последние несколько дней.

Она сдержанно улыбнулась.

— Только половину?

— Вторая половина пока остаётся за каблуками, количеством юбок и системой застёжек, для которой иногда требуется отдельный специалист.

— Справедливо.

Я немедленно отправил в правый карман записную книжку, потом карандаш. Книжка и карандаш исчезли внутри настолько легко, что во мне немедленно проснулся человек, которому наконец выдали нормальное разгрузочное снаряжение, и рука сама потянулась за вторым карандашом.

Марта заметила это и посмотрела на меня с тем выражением, которое обычно предшествовало вопросу, ответа на который она уже не хотела слышать.

— Миледи, зачем вам на балу два карандаша?

— Потому что один может сломаться, потеряться или внезапно понадобиться кому-нибудь ещё. Карандаш, Марта, вообще не обязан согласовывать поломку с расписанием бала, а я не собираюсь искать новый именно в тот момент, когда кто-нибудь скажет что-то полезное.

Она медленно покачала головой.

— Вы идёте туда танцевать или вести протокол?

— Я надеялся разумно совместить.

Я прошёлся ещё раз. Силуэт почти не изменился, карманы не тянули юбку, и ничего не стучало по ноге при движении.

Вот теперь я был действительно доволен.

— Всё. Так оставляем. Если госпожа Бернель когда-нибудь решит сменить профессию, я готов рекомендовать её Гаррету. У нас там как раз не хватает людей с инженерным мышлением.

Портниха рассмеялась.

— Благодарю, но я всё-таки предпочитаю ткань железу.

— А зря. С железом хотя бы никто не спорит, идёт ему цвет или нет.

— Зато железо, насколько я понимаю из ваших рассказов, постоянно спорит с размерами.

Я медленно повернулся к ней.

— Марта.

— Я ничего ей не рассказывала.

Госпожа Бернель улыбалась уже совершенно открыто.

— Его светлость упомянул при прошлом заказе, что в доме теперь часто обсуждают какие-то меры, калибры и людей, которые не умеют вовремя останавливаться.

Папа.

Предатель.

Я мысленно записал это в отдельную графу семейных преступлений.

***

Когда основную примерку закончили, госпожа Бернель вспомнила о старых рисунках.

— Вы просили принести ваши эскизы, миледи. Я нашла не все, но несколько сохранились в мастерской.

Она достала тонкую папку, и совершенно неожиданно я занервничал сильнее, чем во время всей примерки. Нервничать из-за обычных рисунков одежды было глупо, но после истории с горечавкой я уже знал, что такие мелочи способны внезапно рассказать о настоящей Летиции больше, чем десяток сюжетных сцен игры. Там она была набором реплик и картинок, а здесь внезапно оказалась девочкой, которая спорила с портнихой о форме листьев достаточно долго, чтобы это запомнили взрослые люди спустя годы.

Я взял первый лист.

Платье.

Второй — рукав с вышивкой.

На третьем было несколько вариантов воротника, рядом шли тонкие пометки знакомым почерком.

Красивым.

Очень красивым.

Мой нынешний почерк рядом с этим выглядел так, будто после лихорадки Летиция не потеряла память, а внезапно научилась писать ногой.

— Это точно она… я рисовала сама? — спросил я, поймав себя на оговорке уже в процессе.

Госпожа Бернель, к счастью, не придала ей значения.

— Почти всё. Иногда я исправляла пропорции, но идеи были ваши.

Я перевернул ещё один лист и задержался.

На нём не было одежды.

Сначала мне показалось, что это оконная рама: два прямоугольника, боковой разрез, петля, несколько стрелок и маленькие подписи рядом. Я придвинул рисунок ближе и провёл пальцем вдоль линии.

— А это что?

Госпожа Бернель посмотрела через плечо и слегка нахмурилась.

— Не помню. Наверное, попало случайно. Оно лежало между вашими эскизами.

Марта тоже подошла ближе и, увидев лист, неожиданно замерла.

— Я помню этот рисунок.

Мы с госпожой Бернель одновременно посмотрели на неё.

Она не сразу продолжила, будто вытаскивала историю из очень далёкого места.

— Вам было тринадцать или четырнадцать, ещё при вашей матери. Несколько недель вы пытались убедить управляющего переделать окна в зимнем саду. Они открывались только внутрь, и вы жаловались, что из-за створок невозможно нормально поставить растения вдоль стены.

Я снова посмотрел на рисунок.

Теперь стрелки обрели смысл.

Это действительно была оконная рама.

Только Летиция нарисовала не красивый фасад, а пыталась изменить механизм открывания.

— И что получилось? — спросил я, не отрывая взгляда от бумаги.

Марта улыбнулась, и в этом выражении одновременно появились тепло и давно пережитая усталость человека, которому когда-то пришлось наблюдать за очень деятельным ребёнком.

— Управляющий отказался. Вы подождали, пока он уедет по делам, нашли плотника и заплатили ему из собственных карманных денег за один образец.

Я поднял голову.

— Серьёзно?

— Совершенно. Правда, окно после переделки плохо закрывалось во время дождя, вода попала в зимний сад, управляющий был в ярости, а ваша мать заставила вас самой объясняться с садовником.

Я невольно рассмеялся и ещё раз посмотрел на рисунок.

— И что я сделала? Заявила, что всё равно права?

Марта улыбнулась чуть теплее, словно на секунду снова увидела ту девочку.

— Именно выяснять. Вы сначала очень сердились, потом успокоились и попросили показать, что сделали неправильно. Плотник после этого ещё несколько дней приходил в дом, а второе окно уже закрывалось нормально. Ваша мать потом долго смеялась, что вам оказалось важнее понять ошибку, чем доказать свою правоту.

Я перестал смеяться.

Последняя часть неожиданно попала куда-то очень точно.

Слово «до» снова неприятно зацепилось внутри. Получалось, что почти все истории о живой, шумной, упрямой Летиции заканчивались в одном и том же месте — до смерти матери. Я провёл пальцем рядом с карандашной стрелкой и вдруг поймал себя на странном чувстве, будто рассматриваю не чужой детский рисунок, а оставленную кем-то инструкцию, смысл которой пока не умею читать.

Настоящая Летиция спорила с портнихой о листьях, запускала яблоки из самодельной пращи, переделывала окна и после неудачи возвращалась к мастеру выяснить, что именно пошло не так. Потом умерла её мать, и девочка, которой было настолько важно понять, почему окно течёт, постепенно куда-то исчезла. В игре я встретил уже совсем другую Летицию — тихую, воспитанную герцогскую дочь, которая приходила на первый бал и как будто заранее ждала, что смысл её жизни окажется где-то рядом с одним из четырёх мужчин.

До сих пор я считал наши сходства удобным совпадением.

Теперь стало неуютно.

— У вас есть ещё такие рисунки? Не платья, а что-нибудь вроде этого.

Госпожа Бернель развела руками.

— У меня в основном одежда. Этот лист действительно оказался здесь случайно.

Марта смотрела на него чуть дольше.

— В старом столе вашей матери могли сохраниться какие-нибудь бумаги. После её смерти комнаты почти не трогали. Часть вещей его светлость убрал, но я не знаю, что именно осталось.

Я сразу поднял голову.

— Можно посмотреть?

Марта не ответила сразу, и именно эта пауза заставила меня остановиться раньше, чем я успел придумать, где находится стол и сколько времени займёт поиск.

— Марта?

Она медленно сложила руки перед собой.

— Комнаты вашей матери закрыты уже четыре года. Его светлость почти туда не входит.

И только после этой паузы до меня окончательно дошло, что речь идёт не о складе старых бумаг и не о комнате, где случайно могли сохраниться полезные рисунки. Это была спальня умершей жены моего отца, которую он четыре года почти не открывал.

Я аккуратно сложил рисунки обратно в папку.

— Тогда без папы туда не полезем. Сначала спрошу его, а дальше уже как он решит.

Марта посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Я умею иногда не лезть туда, куда меня не приглашали, — сказал я, заметив этот взгляд. — Да, понимаю, после насоса доказательная база слабая, но в комнату умершей жены собственного отца без разрешения я точно не полезу.

Её лицо чуть смягчилось.

— Спасибо.

И произнесла она это совсем не своим обычным сухим тоном.

После этого я окончательно понял, что решение правильное.

***

Ричарда я нашёл вечером в кабинете.

После визита графа Рейвена на его столе заметно прибавилось бумаг, а выражение лица говорило, что хотя бы часть документов хотелось немедленно бросить в камин и потом долго смотреть, как они горят.

Я постучал костяшками по косяку.

— Если спасение государства снова в процессе, могу прийти позже. Сегодня хотя бы без насосов.

Он не поднял головы.

— После слов «без насосов» мне почему-то стало тревожнее. Обычно это означает, что появилось что-то новое.

— Никаких механизмов. Честно.

Ричард наконец отложил перо и посмотрел на меня.

— Тогда заходи. Теперь мне действительно интересно.

Я подошёл к столу и положил перед ним рисунок окна.

Отец сначала просто взглянул на лист, потом лицо изменилось. Совсем немного: пальцы, которые до этого лежали расслабленно, сжались на краю бумаги, а взгляд остановился на маленькой подписи в углу.

— Где ты это нашла?

— Госпожа Бернель принесла мои старые эскизы. Этот случайно оказался среди платьев. Марта рассказала про зимний сад.

Ричард взял рисунок в руки и некоторое время рассматривал его молча. Потом уголок рта едва заметно поднялся.

— Твоя мать тогда три дня притворялась сердитой. На самом деле её больше всего смешило, что ты сначала затопила половину стены, а потом потребовала от плотника объяснить тебе физику дождя.

Я невольно улыбнулся.

— Нормальный вопрос. Если вода оказалась внутри, значит, где-то в конструкции была ошибка.

Ричард поднял на меня глаза.

— Ты и сейчас говоришь почти так же.

Я сел напротив.

— Пап, до маминой смерти я часто занималась такими вещами? Не обязательно окнами. Вообще — лезла к мастерам, пыталась что-то менять, спорила, если мне объясняли, что «так принято»?

Он не стал поправлять странную формулировку и ответил не сразу. Сначала провёл большим пальцем по краю рисунка, словно вспоминал не само окно, а день, когда оно появилось.

— Постоянно. Причём совершенно бессистемно. Неделю могла рисовать цветы и таскать их портнихе, потом вдруг решила, что седло сделано неудобно, и замучила конюха вопросами. Однажды потребовала переставить два шкафа в библиотеке, потому что между ними оставалось «бессмысленное пространство». После истории с окном я несколько месяцев всерьёз боялся оставлять тебя одну рядом с мастерами, потому что ты обязательно находила что-нибудь, что, по твоему мнению, можно улучшить.

Я невольно улыбнулся, но внутри вместе с этим появилось странное облегчение.

— Значит, кузница не совсем с неба свалилась.

Ричард посмотрел на меня дольше обычного.

— Нет. Наверное, нет. Поэтому, если честно, первые дни после твоей болезни я иногда ловил себя на ощущении, что не вижу перед собой совершенно другого человека, а будто кто-то вернул ту часть тебя, которую я давно считал потерянной.

От этих слов внутри неприятно сжалось. На секунду даже захотелось сразу сказать ему, что он ошибается, что я вообще не та дочь, которую он думает вернуть, но язык не повернулся. Я всё ещё был собой: у меня были тридцать восемь лет собственной жизни, служба, война, травма, четыре года в кресле, память и опыт, которых у Летиции просто не могло быть. И всё же новое тело постепенно переставало ощущаться случайной оболочкой, которая просто досталась мне вместе с титулом и длинными волосами.

Совпадений становилось слишком много, и мне это не нравилось именно потому, что я пока не понимал, что они значат.

— А потом что изменилось? — спросил я уже тише, хотя ответ, кажется, и так знал.

Ричард не сразу посмотрел на меня. Сначала положил рисунок на стол и разгладил ладонью угол бумаги, который начал загибаться.

— Твоя мать долго болела. Почти год мы все понимали, чем это закончится, но делали вид, что времени ещё много. Ты сначала продолжала жить как раньше, потом стала всё чаще сидеть возле неё, помогала, читала ей, приносила цветы из сада. А после похорон будто решила, что больше не имеешь права быть трудной. Не спорила, не требовала, не злилась. Вернулась к танцам, этикету, истории домов, соглашалась почти со всем, что тебе предлагали. Все вокруг говорили, что ты стала серьёзной и наконец повзрослела.

Он замолчал.

Я видел, как напряглась его челюсть.

— А ты?

Ричард выдохнул через нос и откинулся на спинку кресла.

— Какое-то время тоже пытался в это верить. Мне было удобно думать, что ты просто стала старше и разумнее, потому что другой вариант означал бы признать, что моя дочь перестала спорить не потому, что выросла, а потому, что у неё просто не осталось сил чего-нибудь хотеть.

— То есть стала удобнее.

Ричард резко поднял взгляд.

— Я никогда не хотел, чтобы ты становилась удобной, Летиция. Если бы тогда кто-нибудь сказал мне это такими словами, я бы, наверное, ещё и оскорбился.

Я покачал головой.

— Я не говорю, что ты этого хотел, пап. Иногда люди вообще делают всё из лучших побуждений, а потом оглядываются и обнаруживают, что получилось совсем другое.

Он долго смотрел на меня, потом опустил глаза на рисунок и очень тихо признал:

— Да. Пожалуй, именно так и получилось.

В кабинете стало очень тихо.

Я смотрел на рисунок окна и слишком хорошо представлял тринадцатилетнюю девчонку, которая заплатила плотнику свои деньги, затопила стену, получила нагоняй, а вечером всё равно пошла выяснять, что именно сделала неправильно. Через несколько лет та же девчонка превратилась в человека, который заранее соглашался с чужими решениями, чтобы никого не расстроить.

А потом в её теле проснулся я и в первый же день потребовал брюки, кофе и кузницу. Если смотреть со стороны, картина получалась настолько убедительной, что я сам почти мог поверить: никакого нового человека здесь вообще не появилось, просто лихорадка каким-то образом выбила давно застрявшую пробку.

Ну заебись.

— Пап, — позвал я после паузы.

— Мм?

— Когда я сейчас веду себя как ненормальная, тебе поэтому иногда так весело?

Ричард сначала удивился, а потом рассмеялся, хотя смех всё равно вышел тяжеловатым.

— Иногда. Потому что ты снова споришь. Иногда, поверь, мне хочется запереть мастерскую, выбросить все насосы в реку и заставить тебя хотя бы один день спокойно полежать. А потом вечером ты приходишь ко мне, садишься вот сюда и сорок минут совершенно счастливо объясняешь, почему какая-то кожаная прокладка внезапно важна для северных рудников. Я половины не понимаю, Летиция, но очень хорошо понимаю другое: давно не видел, чтобы тебе настолько хотелось проснуться следующим утром и продолжить.

Я поднял палец.

— Уплотнение.

Он нахмурился.

— Что?

— Не прокладка. Уплотнение. Это разные вещи.

Ричард несколько секунд смотрел на меня совершенно неподвижно.

— Вот сейчас я снова хочу выбросить насосы в реку.

Я не выдержал и рассмеялся.

Он тоже, и тяжесть в комнате немного отпустила.

Когда смех стих, я снова посмотрел на рисунок.

— Можно мне посмотреть мамины вещи? Не тайком и не сегодня. Просто когда ты будешь готов. Может быть, там сохранились мои старые рисунки или записи, а я хочу понять, что ещё делала раньше.

Улыбка с его лица сошла, но он не закрылся, и это уже было хорошим знаком.

— Зачем тебе это настолько важно?

Я помолчал.

Потому что хотел понять, чей именно голос иногда отзывался в теле быстрее, чем моя собственная мысль. Потому что настоящая Летиция всё меньше походила на пустое место, которое я случайно занял. Потому что если её движения сохранились, то, возможно, где-то внутри осталось что-нибудь ещё.

Но всего этого отцу пока было не объяснить.

— Я не знаю, как нормально это объяснить. Я вроде бы помню себя, но почти ничего не помню о той Летиции, которой меня здесь считают. И чем больше мне про неё рассказывают, тем меньше хочется собирать её только из чужих слов. Мне хочется увидеть, что она сама рисовала, что записывала, чем интересовалась. Хотя бы понять, какой была, когда никто не смотрел.

Я немного помолчал и уже тише добавил:

— И желательно найти что-нибудь полезнее сведений о красивых глазах Элиана. Этой частью моей биографии Марта уже любезно поделилась.

Ричард неожиданно улыбнулся.

— Боюсь, некоторые сведения о твоей прошлой жизни будут именно такого качества.

— Вот этого я и опасался.

Он снова посмотрел на рисунок, потом медленно кивнул.

— Хорошо. Завтра после обеда пойдём вместе.

Я почувствовал, как внутри одновременно стало легче и тревожнее.

— Договорились.

— Но ничего там не разбираем.

Я возмущённо посмотрел на него.

— Пап.

— Я решил уточнить заранее.

— У тебя отвратительное мнение обо мне.

— За неделю ты потребовала кузницу, полезла в шахтные отчёты, разобрала насос и начала вводить стандарты для мастерских. Моё мнение основано исключительно на наблюдении.

— Насос разобрал Хольт.

Ричард чуть склонил голову.

— Это существенно меняет дело.

— Очень.

Он улыбнулся.

Я уже поднялся, когда отец неожиданно окликнул меня:

— Летиция.

Я обернулся.

Он всё ещё держал рисунок окна в руках и смотрел не на меня, а на маленькие стрелки возле петли.

— Она бы обрадовалась.

Я не сразу понял.

— Кто?

Ричард поднял глаза.

— Твоя мать. Тому, что ты снова чем-то горишь.

В груди неожиданно стянуло так сильно, что пришлось на секунду задержать дыхание. Я только кивнул. Шутка уже привычно появилась где-то на подходе, но впервые за последние дни я сознательно не выпустил её наружу.

Я вышел молча.

***

Марта ждала в коридоре.

Разумеется.

Я закрыл за собой дверь и посмотрел на неё.

— Ты когда-нибудь уходишь домой?

Она спокойно поправила манжету.

— Я живу в этом доме, миледи.

— Не разрушай красивую драматическую сцену бытовыми подробностями. Я только что очень достойно вышел из кабинета, не сказав ни одной глупости.

Марта посмотрела на меня и, заметив, что я действительно не очень настроен шутить, ответила мягче обычного:

— Тогда я постараюсь сохранить свидетельские показания в вашу пользу. Хотя бы до лестницы.

— Ты становишься опасной.

— Учусь у окружения.

Мы пошли к лестнице, и только там я сообщил:

— Завтра идём в комнаты мамы. Вместе с папой. Он согласился.

Марта на полшага замедлилась. Движение было почти незаметным, но я уже слишком хорошо её знал.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы.

По голосу было понятно, что для неё это тоже не просто прогулка по закрытым комнатам.

— И я ничего там не буду разбирать, — добавил я.

Она повернула голову.

— Я не спрашивала.

— Папа уже спросил вместо тебя. Решил сэкономить время всем участникам.

Марта слегка улыбнулась.

— Его светлость быстро учится.

— Это заразно. Скоро весь дом начнёт заранее запрещать мне вещи, о которых я ещё даже не подумал.

На лестнице пришлось подобрать юбку одной рукой, чтобы не наступить на край. Второй я машинально сунул руку в карман и сразу нащупал тетрадь с карандашами.

Это почему-то снова подняло настроение.

У прежней Летиции, как выяснилось, тоже была странная привычка лезть туда, куда никто особенно не просил, что-то рисовать, требовать переделать, а потом возвращаться к мастеру, если с первого раза получилось хреново. Разница была только в том, что у неё, похоже, не было двух нормальных карманов, куда можно было положить блокнот и инструмент.

Вот это уже действительно несправедливо.

До бала оставалось шесть дней. У меня был почти готовый наряд, два настоящих кармана, первые кривые данные по насосам и договорённость открыть комнату женщины, которая знала Летицию лучше всех остальных.

Встреча с Адрианом через шесть дней должна была запустить одну из главных веток игры, но почему-то теперь она тревожила меня меньше завтрашнего похода в закрытые комнаты.

Принца я хотя бы знал по сценарию.

А у настоящей Летиции никакого сценария, похоже, не было.

И я только начинал это понимать.

Глава 11. Вещи, которые остаются

На следующий день я впервые за всё время после пробуждения добровольно не пошёл в мастерскую с утра, и дом отреагировал на это так, будто я как минимум перестал дышать. Марта ещё за завтраком несколько раз посмотрела на меня так внимательно, будто ждала повышения температуры, Эмма, забирая тарелки, зачем-то приложила ладонь ко лбу и получила по руке, а Ричард, встретив меня после завтрака в коридоре без бумаг, карандаша и привычного направления в сторону кузницы, остановился и совершенно серьёзно спросил, не нужен ли лекарь.

— Да вы издеваетесь, — сказал я, переводя взгляд с отца на Марту, которая стояла чуть поодаль с совершенно невинным лицом. — Один день не пошёл к кузнецам, и семья уже готова вызывать лекаря.

Ричард оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на пустых руках и только потом ответил:

— Ты одета, не несёшь под мышкой ни одной подозрительной бумаги, не идёшь в сторону мастерской и до сих пор не произнесла слово «насос». После последней недели это действительно выглядит как симптом.

— У меня сегодня выходной от промышленной революции. Добровольный, между прочим.

Отец чуть приподнял бровь.

— Вот слово «добровольный» как раз и вызывает наибольшее беспокойство.

— Пап.

Ричард наконец улыбнулся и положил ладонь мне на плечо.

— Хорошо. Больше не спрашиваю. После обеда пойдём, как обещал.

Я кивнул, и он ушёл по своим делам, а я ещё некоторое время стоял в коридоре и смотрел ему вслед.

До обеда оставалось несколько часов, которые внезапно оказалось совершенно нечем занять.

То есть дел хватало. На столе лежали записи Хольта, надо было ответить Гаррету по поводу новых калибров, а в библиотеке меня ждала хозяйственная книга, где какой-то особенно талантливый управляющий измерял дрова одновременно возами, поленницами и «обычной недельной потребностью». В нормальный день я бы уже сидел над этим и матерился.

Сегодня не хотелось.

Потому что все эти часы где-то на краю сознания оставалась закрытая дверь, за которой лежали вещи женщины, которую я никогда не видел, и следы девочки, чьё лицо теперь видел в зеркале каждое утро. От такого сочетания сосредоточиться на овсе было неожиданно трудно.

Я попытался читать, за полчаса трижды прошёл одну и ту же страницу и понял только то, что северное имение заказывало какой-то объём овса. Сколько именно — неизвестно, потому что местная система учёта снова победила.

В конце концов я закрыл книгу и отодвинул её от себя.

— Всё. Сегодня вы выиграли. Бухгалтеры могут жить до завтра.

Марта, сидевшая у окна с шитьём, подняла голову и несколько секунд просто смотрела на меня, прежде чем отложить ткань.

— Вы нервничаете.

Я уже собирался автоматически ответить, что всё нормально, но вовремя остановился. С Мартой эта херня всё равно давно не работала.

— Немного. Не понимаю, чего именно жду. Это ведь просто комнаты, но я попросил папу открыть место, куда он четыре года почти не заходил, потому что мне захотелось посмотреть старые бумаги.

— Не только поэтому, — тихо возразила Марта. — Я думаю, его светлость это тоже понимает. Вы пытаетесь восстановить жизнь, которую потеряли после болезни, и для него это достаточно веская причина.

Вот только я ничего не потерял. По крайней мере, своего.

И именно поэтому становилось всё труднее. Для Ричарда я был дочерью, которая пытается вернуть память. Для Марты — Летицией, которая изменилась настолько сильно, что уже невозможно делать вид, будто дело только в лихорадке. А для меня прежняя Летиция всё ещё оставалась человеком, чью жизнь я каким-то образом получил вместе с телом, семьёй и чужой любовью, причём с каждым днём этот человек становился всё реальнее.

Я какое-то время бессмысленно водил пальцем по краю закрытой книги, а потом спросил то, о чём вообще не собирался говорить:

— Марта, ты любила мою мать?

Она замерла не сразу — сначала аккуратно закончила стежок, только потом опустила руки на колени. По тому, как изменилось её лицо, я понял, что вопрос попал глубже, чем рассчитывал.

— Да, — ответила она наконец. — Очень.

Мне тут же стало неловко, потому что прозвучало это слишком просто для вещи, которая, очевидно, простой не была.

— Прости. Я не хотел лезть туда, куда не надо.

Марта чуть качнула головой.

— Вы не лезете, миледи. Просто раньше вы почти никогда о ней не спрашивали.

Она немного улыбнулась, но глаза остались серьёзными.

— Ваша мать была хорошим человеком, но совсем не святой, какой умерших любят делать спустя несколько лет. Она могла сорваться, могла быть несправедливой, терпеть не могла признавать поражение в споре и однажды три дня не разговаривала с его светлостью из-за розового сада. Самое смешное, что к третьему дню они оба уже забыли, с чего всё началось, но отступать было поздно — у каждого появилась принципиальная позиция.

Я усмехнулся.

— Уже нравится.

Марта посмотрела на меня чуть теплее.

— Вы были очень похожи.

Я невольно выпрямился. Подобные фразы почему-то каждый раз действовали сильнее, чем должны были: одно дело узнать, что Летиция тоже интересовалась механизмами, и совсем другое — услышать, что её характер вырос из женщины, чьи комнаты мы собирались открыть через несколько часов.

— Внешне?

Вопрос вылетел слишком быстро, и Марта это заметила.

— Не только. Характером тоже. Особенно до того как…

Она остановилась.

Можно было не заканчивать.

До того как мать умерла.

Это «до» опять оказалось в комнате между нами.

Я провёл пальцами по краю книги.

— Значит, папа всё-таки женился на женщине, которая спорила с ним три дня из-за клумбы, а теперь удивляется мне.

Марта тихо рассмеялась.

— Думаю, именно поэтому он удивляется значительно меньше остальных.

Вот это многое объясняло.

***

После обеда Ричард пришёл за мной сам.

Не прислал Марту, не велел встретиться в коридоре, а просто вошёл в библиотеку, где я уже минут пятнадцать изображал чрезвычайно занятого человека, чтобы не смотреть на часы.

— Готова?

Я закрыл книгу.

— Да. И сразу официально обещаю ничего не трогать без разрешения.

Отец задержался у двери.

— Я не просил обещать.

— После последних дней решил действовать на опережение.

— Это пугает ещё сильнее.

Марта поднялась следом за мной.

Ричард взглянул на неё и едва заметно кивнул. Судя по всему, её присутствие тоже было частью договорённости, хотя вслух это никто не обсуждал.

Комнаты находились в другом крыле дома, куда я до сих пор почти не заходил. Чем дальше мы шли, тем тише становился коридор. Здесь не бегали слуги, не хлопали двери, не слышалось обычного домашнего движения. Окна выходили в сад, и солнечный свет лежал на полу длинными золотыми полосами, в которых медленно плавала пыль.

Ричард шёл впереди, и возле последней двери я заметил, как он замедлился. Совсем немного, но достаточно, чтобы стало понятно: дело не в ключе и не в замке.

Это не было похоже на страх в обычном смысле, но человек не держит одну дверь закрытой четыре года, если за ней для него действительно ничего нет.

Отец достал ключ, вставил в замок, однако не повернул сразу.

— Если захочешь уйти, просто скажи.

Я посмотрел на него.

— Это ты мне или себе?

Он медленно выдохнул и неожиданно улыбнулся.

— Возможно, обоим.

Вот теперь ответить шуткой было бы уже совсем мудачеством.

Я просто кивнул.

Замок щёлкнул.

***

Я почему-то ожидал увидеть почти музей: накрытую мебель, тяжёлые шторы, запах пыли и ощущение, будто здесь специально сохранили тот день, когда хозяйка в последний раз закрыла дверь. Но комната оказалась живее и от этого намного тяжелее. Здесь убирали, шторы были раздвинуты, покрывало лежало ровно, на туалетном столике стояла щётка для волос, а на спинке кресла всё ещё висела светлая шаль с тёмно-синим узором. Всё выглядело так, будто женщина просто вышла утром и по какой-то нелепой причине до сих пор не вернулась.

Я остановился у двери.

Ричард тоже не двигался.

Марта вошла последней и тихо прикрыла за нами дверь.

Я почему-то всё равно снова посмотрел именно на шаль.

— Она так и лежала здесь всё это время?

Ричард проследил за моим взглядом.

— Да.

— Почему не убрали?

Он пожал плечами, но движение получилось слишком резким.

— Не знаю.

Ответ был настолько честным, что я больше не спрашивал.

Я прошёл дальше, стараясь ничего не задевать. На туалетном столике стояла серебряная щётка для волос, рядом маленькая шкатулка и несколько флаконов. Возле окна стояло кресло, на подлокотнике которого лежала незаконченная вышивка, и тонкая нитка всё ещё свисала вниз.

Я почему-то остановился именно на ней. Не на шкатулке, не на флаконах и даже не на шали.

Женщина сидела здесь, шила, потом зачем-то встала и в какой-то момент просто больше не вернулась к этой нитке. И именно это почему-то оказалось хуже портрета или закрытой двери: смерть вообще слишком легко помещалась в такие мелочи, которые никто не успел закончить.

Я отвёл взгляд.

— Стол там, — тихо сказала Марта.

Возле дальней стены стоял небольшой секретер.

Ричард подошёл первым, провёл пальцами по крышке и открыл. Внутри оказалось значительно меньше бумаг, чем я рассчитывал: несколько старых писем, домашние счета, список подарков к какому-то празднику, рецепты лекарств. Я уже начал думать, что поиски займут пять минут, когда Марта открыла маленький боковой ящик и достала оттуда связку тонких тетрадей.

— Вот это, кажется, ваше.

Я взял верхнюю.

На обложке почерком, который уже начал узнавать, было написано:

Летиция. 12 лет.

Руки почему-то стали чуть холоднее.

— Она хранила мои детские тетради?

Ричард тихо усмехнулся.

— Твоя мать хранила вообще всё. Где-то должна быть даже первая записка, которую ты написала мне самостоятельно. Там было четыре ошибки в пяти словах, но она утверждала, что это семейная реликвия.

— Надеюсь, её не покажут на балу.

— Пока не планировал.

— Хорошо. Значит, у тебя остаётся шанс быть хорошим отцом.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором впервые за всё время в комнате появилось настоящее веселье.

— Я учту.

Я открыл первую тетрадь и почти сразу испытал странное облегчение: внутри не оказалось никакого тайного гения, который в двенадцать лет уже проектировал паровые машины. Там были лошади, цветы, неудачные портреты Марты и детские подписи с ошибками. Всё настолько нормальное, что на несколько минут стало проще дышать.

Марта заглянула через плечо и нахмурилась.

— Я надеюсь, у меня никогда не была настолько большая голова.

Я наклонился ближе.

— Тебе было двенадцать лет в глазах художника. Радуйся, что две руки на месте.

Марта несколько секунд молча разглядывала рисунок, затем очень аккуратно ткнула пальцем в третью конечность, торчащую из-за юбки.

— Боюсь, миледи, с этим тоже возникли сложности.

Я наклонился ещё ближе.

— Ладно. Тогда прошу прощения перед твоей головой.

Ричард засмеялся так неожиданно легко, что я сначала посмотрел на него, а уже потом сам начал смеяться.

Напряжение немного спало.

Следующая страница была исписана расчётами, которые я сначала принял за школьное упражнение, пока не заметил рисунок тележки с двумя колёсами, несколькими вариантами оси и совершенно детской подписью:

Если колесо больше, легче ли толкать?

Я замер.

— Пап, это мне кто-нибудь задавал как учебное задание?

Ричард наклонился через плечо, внимательно посмотрел на рисунок и покачал головой.

— Не помню. Возможно, преподаватель естественной философии.

Марта заглянула с другой стороны.

— Нет. Это после поездки в деревню. У телеги сломалось колесо, и вы весь следующий день приставали к кучеру с вопросами, почему передние колёса меньше задних.

Я медленно перелистнул страницу.

Дальше шёл рычаг.

Потом колодец.

Потом рисунок дверной петли.

Никаких правильных расчётов или чудесных знаний, которые можно было бы списать на какую-то мистику, там не было. Просто ребёнок видел телегу, колодец или дверную петлю и пытался понять, почему они устроены именно так.

От этого по спине почему-то прошёл холодок.

— Ну прекрасно, — пробормотал я таким тоном, что Ричард всё равно нахмурился.

Ричард нахмурился.

— Что?

— Ничего. Очень познавательная тетрадь.

Он явно расслышал первое, но решил проявить отцовское милосердие.

Я открыл следующую.

Здесь рисунки стали аккуратнее, появились размеры, правда, в тех самых местных пальцах, ладонях и прочей метрологической ереси, которую я последние дни пытался уничтожить.

Я усмехнулся.

— С одной стороны, приятно видеть интерес к технике. С другой — прошлую себя всё равно придётся переучивать пользоваться нормальной системой измерений.

— Вы спорите с собой тринадцатилетней? — спросила Марта.

— Да. Она первая начала.

Марта покачала головой.

Я перелистнул ещё несколько страниц и снова увидел окно из зимнего сада: первый вариант, второй, несколько исправлений. А рядом, уже другим почерком, было написано:

Если хочешь изменить вещь, сначала узнай, почему её сделали именно так.

Я замер настолько резко, что Ричард сразу наклонился ближе. Почерк был не Летиции — я уже видел его на старых письмах, и от этого простая фраза вдруг стала неприятно знакомой.

Почти теми же словами я совсем недавно объяснял Марте, почему не собираюсь сразу переделывать насос.

Совпадение могло быть абсолютно нормальным: мысль простая, до неё рано или поздно доходит любой человек, который хоть раз пытался что-то улучшить. Но разумное объяснение почему-то не помогло.

— Это мама? — спросил я, не отрывая взгляда от строки.

Ричард долго смотрел на запись, а потом медленно кивнул.

— Да. Это её почерк. После истории с окном она написала тебе это прямо в тетради, но говорил ли кто-нибудь потом те же слова вслух, я уже не помню.

Я медленно провёл пальцем под строкой, не касаясь чернил.

— А я когда-нибудь повторяла что-нибудь похожее после её смерти?

Ричард задумался, Марта тоже нахмурилась, перебирая воспоминания, но оба в конце концов покачали головами.

— Не помню, — признался отец.

— Я тоже не слышала, — добавила Марта.

Я продолжал смотреть на запись, пытаясь вытащить из головы хоть какую-нибудь нормальную шутку, но ничего не приходило. Ричард это заметил и осторожно коснулся моего плеча.

— Летиция?

— Всё нормально. Просто странно читать мысль человека, которого не помнишь, и обнаруживать, что сам пришёл почти к тому же.

Отец чуть сжал пальцы.

— Твоя мать многому тебя учила.

Именно это и пугало сильнее всего: я всё чаще обнаруживал внутри себя последствия обучения, которого совершенно точно не помнил.

***

Мы сидели на полу почти час, и произошло это совершенно естественно. Сначала я устроился возле стола, потом тетради переместились на ковёр, Ричард зачем-то принёс кресло ближе, но через несколько минут сам сел рядом, потому что постоянно наклоняться оказалось неудобно. Марта сначала пыталась сохранить достоинство и осталась на стуле, однако после третьей найденной детской записки тоже сдалась.

В какой-то момент Ричард совершенно машинально взял одну из тетрадей, провёл большим пальцем по обложке, словно стряхивая пыль, которой там не было, и только потом сам заметил этот жест. Ничего не сказал, просто открыл следующую страницу.

В результате герцог, его дочь и экономка сидели среди старых бумаг на полу спальни покойной герцогини и спорили, действительно ли шестилетняя Летиция собиралась сбежать из дома или просто хотела «посмотреть, куда идёт дорога».

— Здесь буквально написано: «Возьму хлеб и пойду до моря», — сказал Ричард, показывая маленький листок. — Это побег. Я не знаю, как ещё можно трактовать столь подробный план.

— Это экспедиция. Побег предполагает намерение не возвращаться, а здесь исследователь явно оставил себе варианты.

Марта забрала записку и дочитала конец.

— «Если до ужина не вернусь, не ждать». Боюсь, формулировка всё-таки несколько компрометирует вашу версию, миледи.

Я задумался.

— Зато предусмотрительно. В шесть лет человек уже понимал, что сроки могут сорваться.

Ричард посмотрел на неё.

— И ты сейчас на её стороне?

— Я всего лишь восхищена качеством планирования для шести лет. Это не означает, что план был хорошим.

— Спасибо, Марта. Наконец здесь есть объективный человек.

— Я только что сказала обратное.

— Не порть момент.

Ричард смеялся так, как я ещё ни разу не слышал. Не как герцог и не как отец, осторожно радующийся выздоровлению дочери, а просто как человек, который впервые за много лет позволил себе вспоминать смешное, не проваливаясь сразу в то, чем всё закончилось.

И от этого мне становилось одновременно легче и тяжелее.

Потому что ему было хорошо.

И потому что я всё ещё не понимал, сколько права имею на этот момент.

Я долго молчал, хотя видел, что оба ждут продолжения. В руках всё ещё лежала детская тетрадь, и вдруг стало трудно даже смотреть на неё.

— Иногда мне кажется, что я у вас что-то краду, — сказал я наконец. — Все эти истории, папа, который помнит меня ребёнком, Марта, которая узнаёт мои каракули через шесть лет… Я этого почти не помню, а вы всё равно отдаёте мне эти воспоминания обратно, будто они по-прежнему мои. Иногда чувствую себя человеком, который вернулся в чужой дом после очень долгого отсутствия и обнаружил, что остальные почему-то помнят его лучше, чем он сам.

Ричард не ответил сразу. Он только медленно положил ладонь на закрытую тетрадь между нами, и от этой простой паузы стало ещё хуже.

— После падения с лошади ты несколько недель говорила, что больше никогда не станешь прежней, — произнёс он наконец. — После смерти матери действительно стала другой. Теперь изменилась снова. Я не знаю, сколько из прежней Летиции ты со временем вспомнишь и какой станешь дальше, но мне не нужна дочь, которая обязана оставаться одинаковой только ради моего спокойствия.

Вот теперь стало совсем плохо.

Потому что такие вещи значительно проще переживать, когда человек говорит пафосно и неправдоподобно.

Ричард говорил спокойно.

Как очевидную вещь.

Я опустил глаза.

— Ты сейчас очень мешаешь мне поддерживать внутреннюю драму.

Он улыбнулся.

— Прости. Постараюсь в следующий раз быть менее разумным.

— Ничего. Я как-нибудь справлюсь.

Марта, сидевшая напротив, тихо добавила:

— К тому же вы совершенно точно всё ещё способны спорить с его светлостью, поэтому часть личности сохранилась прекрасно.

Я посмотрел на неё.

— Спасибо. Очень тонкая эмоциональная поддержка.

— Я учусь у вас.

Я засмеялся.

Наверное, именно этого она и добивалась.

***

Последняя тетрадь лежала отдельно, в глубине нижнего ящика. Почерк на обложке был уже взрослым, ровным, почти таким же, каким Летиция писала письма перед болезнью. Внутри почти не осталось рисунков: история домов, танцы, этикет, списки гостей, аккуратные записи без вопросов на полях. Именно эта правильность и пугала сильнее детских каракулей, потому что здесь будто исчезло всё, что раньше заставляло её спорить с миром.

На последней исписанной странице находилась короткая запись.

Я сначала прочитал её про себя.

Потом ещё раз.

Папа говорит, что мама хотела бы, чтобы я снова делала то, что люблю. Но я не знаю, чего я люблю теперь. Наверное, ничего. Это удобно.

Я перечитал запись дважды, и только потом понял, что слишком сильно сжал край страницы. Никакой красивой трагедии, никаких слёз и даже жалобы толком не было. Просто девочка однажды обнаружила, что если ничего не хотеть, тебе нечего запрещать, нечего отнимать и не из-за чего спорить. Для окружающих — охуительно удобный человек. Для самого себя, правда, от тебя постепенно остаётся всё меньше.

Ричард заметил, что я остановился.

— Что там?

Я не ответил сразу, а потом молча протянул тетрадь.

Он прочитал запись и долго сидел неподвижно. Я видел, как он несколько раз открывал рот, будто хотел что-то сказать, но в итоге только осторожно закрыл тетрадь.

— Я не знал, — произнёс он наконец, и голос прозвучал так хрипло, что мне сразу стало тяжело.

Я осторожно коснулся его руки.

— Пап, только не начинай сейчас разбирать последние четыре года и искать ту единственную минуту, когда надо было сказать что-то другое. Так не работает. Ты потерял жену, она потеряла мать, и вы оба, судя по всему, хреново понимали, что делать дальше. Тут нет одной детали, которую можно заменить и получить правильный результат.

Ричард слабо улыбнулся.

— Иногда ты говоришь так, словно тебе далеко не восемнадцать.

Внутри мгновенно всё подобралось, как раньше при случайном звуке там, где никакого звука быть не должно.

Вот же сука. Только что сам руками полез проверять растяжку.

Я замер всего на мгновение, потом заставил себя пожать плечами.

— После болезни ощущаю себя значительно старше.

Отговорка была уже настолько затёртой, что даже мне стало стыдно.

Но Ричард не стал цепляться.

Он снова посмотрел на тетрадь.

— Забери её.

Я удивился.

— Ты уверен?

— Она твоя.

На языке уже почти появилось «нет», потому что эта тетрадь принадлежала совсем другой Летиции — той, которая писала эти строки ещё до моего появления. Но объяснить подобное отцу было невозможно, поэтому я только осторожно взял тетрадь обратно.

— Хорошо.

Ричард собрал остальные в стопку.

— Остальные тоже можешь забрать, если хочешь.

— Не все. Некоторые пусть останутся здесь.

Он посмотрел на меня с вопросом.

Я сам не сразу понял, почему сказал именно так.

— Они были у мамы. Значит, часть, наверное, должна остаться у неё.

Ричард медленно кивнул.

— Хорошо.

***

Когда мы вышли, я неожиданно почувствовал усталость сильнее, чем после мастерской, хотя физически почти ничего не делал. Марта шла рядом молча, Ричард остался закрывать комнату, а я держал под мышкой две тетради: детскую с окнами и последнюю.

У лестницы Марта наконец спросила:

— Жалеете, что пошли?

Я подумал.

— Нет. Но теперь лучше понимаю, почему насосы мне нравятся больше людей. Если насос не работает, его хотя бы можно разобрать и увидеть причину. С человеком разбираешь, разбираешь, а потом выясняется, что половина деталей вообще спрятана в ящике четырёхлетней давности.

Марта чуть улыбнулась.

— Очень поэтично.

— Как умею.

Мы спустились на первый этаж, и я уже почти решил, что на сегодня вселенная исчерпала запас эмоциональных сюрпризов. Видимо, именно эту мысль нельзя было формулировать даже мысленно, потому что навстречу тут же вышла Эмма с серебряным подносом и конвертом под королевской печатью.

— Только скажи, что это счёт, — попросил я.

Эмма посмотрела на герб, потом на меня и уже начала улыбаться.

— Боюсь, счета обычно не запечатывают королевской печатью.

— Тогда, может быть, торговая палата наконец решила прислать нормальный эталон длины?

— От его высочества, миледи.

Я тяжело вздохнул.

— Конечно. Потому что одного эмоционального кризиса на сегодня было недостаточно.

Марта чуть приподняла бровь.

— Его высочество всего лишь написал письмо.

Я забрал конверт и покрутил его в пальцах.

— У меня вообще начинает вырабатываться плохая реакция на письма от красивых мужчин. Никто из них пока не сделал ничего плохого, и именно это настораживает больше всего. С каким-нибудь откровенным идиотом всё было бы проще: сразу понятно, куда его мысленно послать.

Марта едва заметно улыбнулась.

— Возможно, вам просто непривычно, что потенциальные женихи ведут себя прилично.

— Вот именно. Очень подозрительное поведение.

Я вскрыл конверт.

Письмо было коротким. Адриан писал, что рад известию о моём выздоровлении, надеется увидеть меня на балу и просит заранее оставить ему один танец, если здоровье позволит.

Я дошёл до просьбы оставить ему танец и уже открыл рот, чтобы назвать происходящее сюжетным флагом, но в последний момент вспомнил Марту и захлопнул его обратно.

Она заметила.

— Что?

— Ничего.

Марта посмотрела на меня с явным недоверием.

— Вы собирались сказать то самое выражение.

Я уставился на неё с искренним возмущением.

— Это уже нарушение личных границ. Я даже не произнёс.

— Зато лицо произнесло.

Я прикрыл глаза.

— Вот ведь.

— А вот это, как ни странно, звучит значительно спокойнее.

Я рассмеялся.

После сегодняшнего дня даже письмо наследного принца казалось почти нормальной проблемой: мужчина попросил танец, я мог согласиться или отказаться, а последствия хотя бы примерно понимал. Только игра прекрасно помнила, что именно этот танец открывал одну из первых важных сцен маршрута Адриана, и игнорировать такое знание было бы глупо.

Я посмотрел на королевский конверт, потом на две тетради под мышкой. До бала оставалось пять дней, игра уже аккуратно выставляла передо мной знакомые события, а настоящая Летиция тем временем всё сильнее вылезала из тех мест, которых в игре вообще не существовало.

Получалась странная херня: чем лучше я узнавал сценарий собственной будущей смерти, тем меньше понимал человека, чьё место в этом сценарии занял.

И где-то посередине стоял я — тридцативосьмилетний мужик в теле восемнадцатилетней герцогской дочери, с двумя карманами, незаконченными расчётами по насосам, детскими тетрадями под мышкой и обещанным танцем с наследным принцем.

Если мне когда-нибудь ещё предложат переродиться в эроге, я сначала потребую документацию.

Полную.

С отдельным разделом «побочные эффекты и скрытые сюжетные механики».

Потому что разработчики, суки, явно очень многое забыли указать в описании.

Глава 12. Один танец — это просто один танец

За пять дней до бала я искренне считал, что времени ещё полно. За три дня выяснилось, что календарь работает примерно как плохо замеченная растяжка: пока не трогаешь — вроде ничего не происходит, а потом внезапно оказывается, что времени нет, отступать поздно и виноват, в общем-то, сам.

К утру самого бала дом Арденов окончательно превратился в штаб перед операцией, только вместо оружия по коридорам таскали коробки с украшениями, горячую воду, свёртки ткани, цветы и такое количество мелких вещей, назначение которых я даже не пытался запоминать. Слуги двигались с сосредоточенными лицами людей, от которых действительно зависит судьба государства, и временами начинало казаться, что если одна из шпилек в моей причёске окажется вставлена под неправильным углом, королевство немедленно падёт.

Я честно пытался не мешать, но примерно через час стало ясно, что само моё присутствие уже считается фактором риска, потому что мне всё время хотелось либо что-нибудь потрогать, либо спросить, зачем оно нужно.

В восемь утра госпожа Бернель прислала окончательную версию платья. В девять Марта проверила её лично с выражением человека, принимающего фортификационное сооружение после ремонта. В десять появилась Эмма и сообщила, что волосы перед балом надо вымыть ещё раз, хотя я прекрасно помнил, что делал это вчера.

Вот на этом месте я впервые за утро попытался оказать организованное сопротивление.

— Объясните мне хотя бы техническую необходимость, — потребовал я, стоя возле приготовленной ванны и с подозрением рассматривая полотенца. — Я вчера был чистым, ночью не ходил в шахту, утром не ползал под насосом и вообще несколько часов вёл себя образцово. Что именно успело произойти с волосами за восемь часов?

Эмма открыла рот, явно собираясь что-то объяснить, но Марта её опередила. Она проверила температуру воды, вытерла пальцы полотенцем и спокойно ответила:

— Сегодня несколько сотен человек будут стоять достаточно близко, чтобы рассмотреть ваши волосы, лицо, платье и всё остальное. Поэтому да, миледи, сегодня мы перестраховываемся.

— То есть если со мной за ночь ничего не случилось, меня всё равно надо помыть ещё раз? Всё больше убеждаюсь, что королевский бал — не светское мероприятие, а санитарная обработка населения.

Эмма отвернулась, но по задрожавшим плечам было понятно, что она смеётся. Марта выдержала паузу, потом всё-таки улыбнулась.

— Если совсем не знаете, о чём говорить, всегда остаётся погода.

Я посмотрел в окно на совершенно обычное ясное небо и пожал плечами.

— Нормальная погода.

Марта ещё несколько секунд ждала продолжения, а потом медленно уточнила:

— И всё?

— А что ещё? Собеседник стоит рядом и тоже видит окно. Зачем пересказывать ему окружающую среду?

Эмма всё-таки рассмеялась вслух.

— Хорошо, — сказала Марта, покачав головой. — Погоду пока исключаем вместе с насосами, калибрами, взрывами и промышленной революцией.

— Между прочим, если из человека последовательно убрать насосы, калибры, взрывы и инструменты, от личности уже остаётся подозрительно мало.

— Именно поэтому я очень прошу вас сегодня вечером не выяснять, сколько именно.

После этого сопротивление было официально подавлено, и меня всё-таки вымыли.

К самому факту, что новое тело регулярно обслуживают другие люди, я уже успел немного привыкнуть, но нормальным это всё ещё не стало. Особенно когда Эмма совершенно профессионально занялась волосами, другая служанка раскладывала полотенца и одновременно обсуждала маленькое покраснение возле плеча так, словно обнаружила опасный дефект перед отправкой изделия заказчику.

Я немедленно повернулся к зеркалу.

— Где?

— Вот здесь, миледи.

Я наклонился ближе, обнаружил крошечную красную точку и несколько секунд пытался понять, не издеваются ли надо мной.

— Человек, который заметит это с трёх метров, должен немедленно идти в артиллерию наблюдателем. Такой ресурс нельзя тратить на светские сплетни.

Марта рассмеялась первой, хотя тут же попыталась замаскировать это кашлем.

Часа через два меня усадили перед зеркалом, и началась причёска. Вот это уже оказалось настоящей проверкой нервной системы. С волосами работали одновременно две женщины: разделяли пряди, поднимали, закручивали, закрепляли, потом распускали одну из них, потому что локон якобы лежал неправильно. Первые десять минут я ещё пытался понять технологию, потом честно признал, что никакой практической пользы полученные знания мне не принесут, и достал из кармана домашнего платья записи Хольта.

Марта заметила тетрадь почти сразу, подошла и молча протянула руку.

— Даже не начинай, — предупредил я, прижимая записи к груди. — Я только читаю. Голова всё равно занята снаружи, внутри мощности простаивают.

— Именно поэтому я забираю её сейчас, пока эти мощности не решили, что вам срочно надо повернуться и что-нибудь записать. Эмма в этот момент держит у вашего виска три шпильки.

Эмма мгновенно застыла.

— Я не воткну!

Марта даже не повернулась к ней.

— Я знаю. Но угроза прекрасно работает.

Я посмотрел на экономку уже с искренним уважением.

— Ты быстро учишься управлять персоналом.

— У меня перед глазами исключительно хороший пример.

Пришлось отдать тетрадь.

Дальше оставалось только сидеть и наблюдать, как из привычного уже отражения постепенно делают герцогскую дочь.

За последние дни лицо Летиции перестало каждый раз ощущаться чужим. Оно всё ещё не было моим в том смысле, в каком я тридцать восемь лет привык считать своим прежнее лицо, но уже перестало быть лицом незнакомой девушки. Я знал его мимику, видел, как оно меняется от моих эмоций, и от этого граница становилась всё менее удобной.

Сегодня отражение шаг за шагом становилось именно тем образом, который я слишком хорошо помнил.

Волосы подняли, открывая шею, несколько светлых прядей оставили у лица, на кожу нанесли совсем немного косметики, подчёркивая глаза и губы. Потом принесли платье — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, то самое, которое я несколько дней доводил до состояния, пригодного для нормальной эксплуатации.

Когда всё закончили, я встал перед зеркалом и неожиданно некоторое время просто молчал.

Платье действительно было красивым настолько, что даже привычная внутренняя ирония не сразу нашла, к чему придраться. Тёмный шёлк делал кожу светлее, серебряные ветви и мелкие листья уходили по лифу и юбке вместо стандартных роз, которые, судя по местной моде, женщины обязаны были любить примерно с рождения. Юбка лежала тяжёлыми складками, но не мешала шагать, лиф держал форму, не перекрывая воздух, а по обеим сторонам имелись два великолепных, полноценных, функциональных кармана.

Цивилизация всё-таки победила.

Я немедленно сунул в них руки.

Госпожа Бернель издала тихий звук человека, чьё профессиональное терпение снова начали проверять на прочность.

— Миледи, пожалуйста, хотя бы на балу не стойте так.

Я посмотрел на неё через зеркало.

— А что не так? Вы сделали прекрасные карманы, логично ими пользоваться.

Она на секунду растерялась.

— Пользоваться можно. Просто… незаметно.

Марта подошла сзади, спокойно вытащила мои руки из карманов и разгладила складки.

— Карманы предназначены для вещей, а не для демонстрации их существования всему двору.

— Мужик может засунуть руку в карман или за жилет, встать с умным лицом — и его сразу можно рисовать на государственном портрете. Я делаю то же самое, и внезапно под угрозой весь общественный порядок. Где справедливость?

— На сегодня у вас уже достаточно способов пошатнуть общественный порядок, — сухо ответила Марта. — Не обязательно придумывать новые.

Госпожа Бернель рассмеялась, а я снова посмотрел на отражение.

И вот тут стало не смешно.

Не потому, что на мне было женское платье, и даже не потому, что весь вечер придётся провести среди людей, которые будут оценивать мою внешность, происхождение и брачные перспективы. С этим я уже хотя бы примерно понимал, что делать.

Проблема заключалась в другом.

До этого я ещё мог убеждать себя, что всё происходящее идёт где-то рядом с игрой, но не по ней. Сегодня отмазка закончилась: именно этот вечер я помнил почти покадрово.

Летиция входит в зал, встречает Рейнара, танцует с наследным принцем, позже сталкивается с Элианом на галерее, и три основные ветки окончательно становятся доступны.

После чего игрок выбирает.

Я смотрел на собственное отражение и только через несколько секунд заметил, что пальцы сжались на ткани юбки.

Марта, конечно, заметила раньше.

— Платье где-то тянет? — спросила она мягче обычного.

Я покачал головой и разжал пальцы.

— Нет. Госпожа Бернель всё сделала отлично. Просто до этого бал был через неделю, потом через пять дней, потом завтра, а теперь внезапно выяснилось, что он действительно будет сегодня.

В глазах Марты мелькнуло понимание, хотя понять настоящую причину она, конечно, не могла.

— Обычно именно для этого его и готовят несколько недель.

— Очень смешно.

Она не стала расспрашивать дальше и только поправила маленькую складку у плеча.

За это я был ей благодарен.

***

Ричард ждал внизу.

Когда я начал спускаться по лестнице, он поднял голову, улыбнулся и вдруг замер настолько заметно, что я сам машинально проверил комплектность.

Платье на месте, туфли тоже, украшения есть, молотка нет.

Вроде всё нормально.

— Что? — спросил я, остановившись на последней ступеньке. — Только не говори, что мы забыли ещё какой-нибудь обязательный элемент аристократки.

Отец несколько секунд не отвечал. Потом медленно выдохнул.

— Ты очень похожа на мать.

Он сказал это тихо, и по тому, как на секунду дрогнули пальцы у подвески, стало понятно: сейчас перед ним стою не только я. На какое-то мгновение он увидел другую женщину в похожем цвете, в похожем свете, и мне снова стало неловко за то, что я невольно участвую в его воспоминании.

— Это плохо?

Ричард сразу нахмурился и подошёл ближе.

— Нет. Почему ты вообще так решила?

— Потому что у тебя лицо человека, который сейчас либо скажет что-то очень хорошее, либо отменит бал и отправит всех домой.

Он рассмеялся, потом поправил серебряную подвеску у меня на шее, и пальцы на мгновение задержались на цепочке.

— Очень хорошее. Бал отменять не собираюсь, хотя после сегодняшнего утра несколько раз об этом думал.

— Что я уже сделал?

— Марта сообщила, что ты пыталась изучать записи по насосам во время причёски.

Я медленно повернул голову.

Марта стояла в нескольких шагах, совершенно спокойно проверяя собственные перчатки.

— Стукачество — тяжёлый профессиональный недостаток.

Она даже не смутилась.

— Я управляющая домом. Это называется отчётность.

— Пап, видишь, чему ты её научил?

Ричард улыбнулся.

— Мне кажется, она прекрасно справлялась задолго до моего вмешательства.

Он ещё раз оглядел меня, но на этот раз уже внимательнее, и улыбка стала чуть мягче.

— Нервничаешь?

Я почти сказал привычное «нет», но после последних разговоров уже сам устал от этой автоматической херни.

— Да, — признал я. — Немного. Правила я знаю хотя бы теоретически, но половину людей там не помню, а вторую половину знаю слишком хорошо по причинам, которых им лучше никогда не объяснять.

Последнее, к счастью, осталось в голове.

Вслух я добавил безопаснее:

— Больше всего боюсь забыть кого-нибудь важного или ляпнуть что-нибудь не то.

Ричард не стал смеяться. Он положил руку мне на плечо и спокойно сказал:

— Тогда скажешь, что после болезни память всё ещё подводит. Остальные именно это и знают. Не пытайся сегодня никому ничего доказывать, не заставляй себя быть прежней Летицией и помни, что можешь уйти в любой момент, если устанешь. И от любого танца тоже можешь отказаться, если не захочешь.

— Даже от наследного принца?

Уголок его рта дрогнул.

— Даже от него. Правда, в этом случае я всё-таки рекомендую сделать это достаточно вежливо, чтобы мне потом не пришлось объяснять королю, что именно ты имела в виду.

— Вот в слове «вежливо» и начинаются основные сложности.

— Я знаю.

Он протянул руку.

Ещё неделю назад подобный жест показался бы мне нелепым, но теперь я просто положил ладонь сверху.

— Поехали, пока я не решил, что северные рудники всё-таки срочнее.

— Я велел Гаррету не пускать тебя в мастерскую до завтрашнего утра.

Я остановился и уставился на него.

— Ты серьёзно?

Ричард повёл меня к двери, уже откровенно улыбаясь.

— Совершенно. Профилактика.

— Вы с Мартой организовали преступную группу и прикрываетесь семейными отношениями.

— Мы называем это заботой.

— Все диктатуры так говорят.

Марта за спиной тихо рассмеялась.

***

Карета оказалась значительно менее романтичной, чем её показывали в игре. Красивой — безусловно. Отделка, мягкие сиденья, герб на дверце, фонари — всё соответствовало статусу. Но никто в визуальной новелле почему-то не счёл нужным показать, что после двадцати минут езды по мостовой ты начинаешь очень подробно чувствовать каждую ебаную каменную плиту.

Я сидел напротив Ричарда, одной рукой придерживал юбку и постепенно начинал понимать, почему аристократия так любит хорошие дороги.

Не ради торговли.

Ради собственного позвоночника.

— Сколько осталось? — спросил я, когда карету особенно выразительно подбросило.

Ричард выглянул в окно.

— Минут десять.

— Ты говорил примерно то же самое пять минут назад.

— Пять минут назад было пятнадцать. Мы движемся в правильном направлении.

— Очень смешно.

Он улыбнулся.

За окном становилось всё больше экипажей. Кареты тянулись в одном направлении, возле перекрёстков стояла городская стража, фонари освещали фасады, а чем ближе мы подъезжали к дворцу, тем больше людей собиралось вдоль дороги просто посмотреть на гостей.

В игре столица была красивым фоном.

В реальности она шумела, пахла лошадьми, дымом, горячей едой с уличных лавок и мокрым камнем. Людей было столько, что я невольно начал считать точки возможной давки и почти сразу мысленно послал себя нахрен.

Сегодня никакой операции.

Сегодня бал.

Когда карета наконец остановилась, снаружи уже слышались музыка, голоса и непрерывный скрип колёс. Лакей открыл дверцу, Ричард вышел первым и протянул мне руку.

Я посмотрел на ступеньку, потом на каблуки, потом на ладонь отца.

— Если я сейчас навернусь прямо перед входом, можно будет считать официальную часть завершённой и ехать домой?

Ричард чуть наклонил голову.

— Если упадёшь достаточно красиво, это может стать главным событием вечера, и тогда половина остальных гостей будет тебе благодарна за готовую тему для разговоров.

— Спасибо за поддержку. Очень отцовски.

— Всегда пожалуйста.

Я поставил ногу на ступеньку осторожнее, чем когда-то выходил из вертолёта.

И именно в этот момент снова особенно ясно почувствовал, насколько ебануто устроена моя новая жизнь.

Четыре года я мечтал просто иметь возможность самостоятельно выйти из машины, не искать глазами пандус, не оценивать высоту бордюра, не ждать, пока кто-нибудь поможет с креслом. А теперь стоял перед королевским дворцом и переживал из-за каблуков.

Я поставил вторую ногу на землю, выпрямился и на несколько секунд просто застыл, потому что сделал это сам. Просто вышел из кареты, не рассчитывая высоту бордюра, не ища пандус и не ожидая помощи, которая нужна не из-за этикета, а потому что без неё физически не справишься.

Ричард почувствовал, как изменилась моя ладонь в его руке, и сразу посмотрел внимательнее.

— Всё хорошо?

Я выдохнул и кивнул.

— Да. Очень хорошо.

Он не спросил почему.

Просто чуть сильнее сжал пальцы.

И мы пошли внутрь.

***

Королевский дворец оказался одновременно именно таким, каким его рисовали в игре, и совершенно другим.

Архитектуру я узнавал без труда: широкая парадная лестница, светлые колонны, огромные окна, гербы вдоль галерей. Только в игре всё это существовало как неподвижная декорация, а здесь лестница гудела от шагов, свечи отражались в отполированном полу, возле дверей тихо переговаривались слуги, пахло духами, горячим воском, вином и живыми цветами.

У входа объявляли гостей.

Вот этого я почему-то не учёл.

Человек возле дверей громко называл имена и титулы, после чего очередная семья входила в зал под десятки взглядов.

За две пары до нашей очереди я остановился.

— Пап, почему никто не предупредил, что нас будут объявлять как участников турнира?

Ричард посмотрел на меня с явным весельем.

— Я полагал, ты знаешь.

— Вот этого я вообще не помню.

Ричард посмотрел на меня с явным весельем.

— После болезни ты умудряешься помнить устройство мастерских лучше собственного первого выхода ко двору.

— Приоритеты памяти тоже, похоже, пострадали. Очень выборочно.

Перед нами уже назвали очередную семью, и необходимость двигаться избавила меня от дальнейших комментариев. Марта была права: сегодня лучше было сначала думать целое предложение и только потом выпускать его наружу.

— Его светлость герцог Ричард фон Арден и леди Летиция фон Арден!

Ну всё.

Я вошёл.

Первым ощущением оказалось количество света, вторым — количество людей, а третьим — очень сильное желание немедленно найти стену и встать к ней спиной. Профессиональная привычка включилась раньше, чем я успел напомнить себе, что никто здесь не собирается стрелять.

По крайней мере, сегодня.

Наверное.

Голова автоматически отметила три видимых выхода, балкон, две боковые галереи, расположение стражи у главного входа и лестницы, высокие окна и верхний переход. Я успел оценить даже обзор с галереи, прежде чем понял, что опять занимаюсь совершенно не тем.

Ричард рядом тихо кашлянул.

— Что ты делаешь?

— Смотрю.

Он проследил за моим взглядом.

— На верхнюю галерею?

— Архитектура интересная.

— Ты здесь бывала много раз.

— Сейчас как-то интереснее.

Ричард явно не поверил, но решил не выяснять.

Мы сделали ещё несколько шагов, и я почувствовал первые взгляды.

Граф Рейвен не преувеличивал.

На меня действительно смотрели. Кто-то открыто, кто-то мельком, кто-то делал вид, будто слушает собеседника, но глаза всё равно возвращались.

Болела.

Чуть не умерла.

Долго не появлялась.

Теперь пришла.

Изменилась.

Оставалось только повесить на грудь табличку: «образец после капитального ремонта».

К нам подошла пожилая женщина, которую я совершенно не помнил, и лицо её мгновенно просияло.

— Летиция, дитя, как же я рада видеть тебя на ногах!

Фраза ударила неожиданно.

Для неё это значило просто «здоровой».

Для меня — слишком многое.

Я на секунду почувствовал, как горло сжалось, а потом улыбнулся уже без всякой вежливой маски.

— Спасибо. Я тоже очень рада.

И это была абсолютная правда.

Женщина коснулась моей руки, сказала что-то о чудесном выздоровлении, представила мужчину рядом, чьё имя я немедленно забыл, потом подошёл кто-то ещё, следом ещё двое, и через десять минут я окончательно понял, что королевский бал — это не праздник, а DDoS-атака людьми: каждый хочет поздороваться, каждый что-нибудь спрашивает, и каждый почему-то уверен, что ты обязан помнить не только его самого, но ещё супругу, троих детей, свадьбу племянницы и последний совместный ужин шестилетней давности.

Память Летиции работала странно: иногда лицо вызывало мгновенное чувство узнавания, иногда имя всплывало уже после представления, а иногда передо мной стоял совершенно незнакомый человек, который явно ожидал многолетней эмоциональной связи.

В таких случаях болезнь оказалась великолепным социальным инструментом.

— Простите, память после лихорадки всё ещё иногда подводит.

Фраза работала безотказно. Люди мгновенно становились заботливыми, сами повторяли имена и ещё успокаивали меня, что ничего страшного не произошло.

Минут через двадцать я уже начал подозревать, что амнезия — один из лучших инструментов светского общения. Можно забыть имя, чужую дочь, старый конфликт и какой-нибудь совместный праздник пятилетней давности; главное — выглядеть немного виновато и вовремя сослаться на здоровье.

Очень удобно.

Опасная мысль.

Ещё немного — и я начну понимать прежнюю Летицию совсем с неправильной стороны.

***

Рейнара я заметил раньше, чем он подошёл. Серебристые волосы в такой толпе работали почти как сигнальный флаг.

Он стоял возле группы офицеров в парадной форме и разговаривал с мужчиной старше себя. Без доспехов и дорожной одежды Рейнар выглядел ещё более неприлично красиво, и я в который раз мысленно поинтересовался у разработчиков, зачем было настолько стараться с внешностью человека, с которым мне хотелось обсуждать оружейные мастерские и военную логистику.

Рейнар заметил меня, улыбнулся и почти сразу направился к нам.

По выражению лица было видно, что он действительно рад.

— Летиция. Вы добрались.

— Рейнар, как же приятно видеть хотя бы одного мужчину, имя которого мне не приходится срочно вытаскивать из памяти. Я уже начинаю считать это очень ценным качеством.

Он рассмеялся и бросил короткий взгляд на Ричарда.

— Всё настолько плохо?

— Я за двадцать минут познакомилась примерно с сорока людьми, половина из которых уверена, что знакома со мной много лет. Начинаю подозревать, что военная служба значительно проще высшего общества.

Рейнар с серьёзным видом кивнул.

— Я давно пытаюсь объяснить это вашему отцу. На учениях хотя бы заранее известно, кто командует, кто подчиняется и зачем вообще все собрались.

Ричард усмехнулся.

— Не верь ему. В прошлый раз он жаловался на трёхдневные учения под дождём.

— Потому что дождь был отвратительный, но даже там никто не подходил ко мне с вопросом, помню ли я свадьбу его племянницы восемь лет назад.

Я посмотрел на Рейнара уже с новым уважением.

— Берёшь учеников?

— С удовольствием, но придётся сначала научиться нормально держать меч.

— Разберёмся.

Ричард тихо кашлянул.

Я повернулся к нему.

— Что? Я просто рассматриваю альтернативные карьерные траектории.

Рейнар улыбался слишком довольно.

Предатель.

Через секунду он стал чуть серьёзнее и посмотрел на меня внимательнее.

— Вы прекрасно выглядите.

Комплимент неожиданно заставил меня почувствовать себя неловко: не потому, что он был неприятен, а потому что я до сих пор не понимал, что именно должен делать мужчина, когда другой мужик сообщает ему, что он красив в платье. В итоге мозг выбрал единственную безопасную тему.

— Спасибо. В платье есть карманы.

Рейнар моргнул.

Ричард закрыл глаза.

Я посмотрел сначала на одного, потом на другого и понял, что где-то снова неправильно прошёл социальный тест.

— Это было не то, что обычно отвечают на комплимент?

Рейнар несколько секунд пытался сохранить серьёзное лицо, потом сдался и рассмеялся.

— Не совсем. Но теперь мне действительно интересно, почему именно карманы стали главным достоинством платья.

— Потому что ты никогда не носил одежду, в которой их нет. Стоит один раз прожить день без места для записной книжки, карандаша и хотя бы пары мелочей — и начинаешь смотреть на цивилизацию иначе.

— Справедливое замечание.

Он перевёл взгляд на Ричарда.

— Я могу пригласить Летицию на танец позже?

Отец даже не успел ответить.

— Можешь. Только не первый.

Рейнар снова посмотрел на меня.

— Уже обещан?

Игра услужливо подкинула три знакомых варианта ответа: скромный, кокетливый и холодный, каждый со своей маленькой прибавкой или потерей отношений. Я помнил их почти дословно и вдруг понял, что меня раздражает уже сам факт этого знания.

Передо мной стоял не набор параметров и не красивая иллюстрация с полоской отношений, а нормальный мужик, который знает Летицию с детства и последние дни действительно мне помогал.

Я не собирался разговаривать с ним меню.

— Адриан написал заранее и попросил оставить ему один танец, — ответил я обычным голосом. — Я согласилась. После этого можешь спасать меня от остальных желающих столько, сколько позволит совесть, особенно если кто-нибудь попытается читать стихи.

Рейнар улыбнулся совершенно спокойно.

— Договорились. Но если его высочество решит занять вас на весь вечер, вмешиваться не стану. Государственная измена плохо влияет на карьеру.

— Слабак.

— Реалист.

Рейнар просто принял объяснение, пошутил про государственную измену и не превратился в ревнивого персонажа только потому, что я обещал первый танец другому мужчине. И почему-то именно эта нормальность снова напомнила, насколько плохо игра описывала настоящих людей.

Рейнар уже собирался вернуться к офицерам, но на секунду задержался и чуть наклонился ко мне.

— И постарайтесь не переживать настолько заметно.

Я нахмурился.

— Я вообще не переживаю.

Он ничего не сказал, просто посмотрел вниз.

Я проследил за взглядом и обнаружил, что пальцы действительно держат складку юбки так, словно собираются её задушить.

Я медленно разжал руку.

— Хорошо. Немного.

— Первые полчаса самые неприятные. Потом люди выпьют, музыка станет громче, и все начнут значительно меньше следить друг за другом. Это одно из главных достоинств поздней части любого бала.

Я посмотрел на него с искренним уважением.

— Наконец действительно полезная информация о высшем обществе.

— Всегда пожалуйста.

Он ушёл, а Ричард посмотрел мне вслед.

— Хороший совет.

— Отличный. Особенно часть про алкоголь.

— Я имел в виду «не переживать».

— А я нет.

***

Минут через десять музыка изменилась, шум в зале стал тише, а люди начали освобождать центр.

И я понял, что время пришло.

В игре именно здесь наследный принц впервые подходил к Летиции.

Я знал, откуда он должен появиться: слева от королевской ложи, сначала короткий разговор с пожилым министром, затем поворот в сторону зала.

Я машинально посмотрел туда.

Адриан действительно стоял возле министра.

Светлые волосы, тёмный парадный мундир, королевский знак на груди.

Всё совпадало.

Министр закончил фразу, Адриан что-то коротко ответил ему, затем точно так же, как в знакомой сцене, повернул голову в сторону зала. Его взгляд остановился на мне, и через секунду он уже шёл в нашу сторону.

Совпадение оказалось настолько точным, что холод внутри был уже не от волнения перед знакомством.

— Пап, — тихо позвал я.

Ричард повернулся.

— Что?

— Наследный принц идёт сюда.

Отец бросил взгляд через зал.

— Да. Ты ведь знала, что он сегодня будет.

— Знать в теории и наблюдать приближение проблемы своими глазами — разные вещи.

Ричард едва заметно улыбнулся.

— Его высочество не проблема.

Я посмотрел на Адриана, который уже был совсем близко.

Вот с этим ещё предстояло разобраться.

В игре он был самым правильным маршрутом: умный, спокойный, ответственный, красивый, наследник престола, практически готовая хорошая концовка для людей, которые не хотят лишней нервотрёпки.

Именно поэтому я никогда особенно его не любил: он казался слишком правильным, слишком ровно собранным для гарантированной хорошей концовки. На фоне Кайрена с интригами, политической грязью и моралью, которую периодически хотелось проверять на наличие, Адриан выглядел маршрутом для людей с нормальной нервной системой.

Теперь этот идеальный маршрут остановился передо мной и первым делом посмотрел не на платье и даже не на декольте, а прямо в лицо, внимательно, будто действительно проверяя, насколько я здоров.

— Леди Летиция.

Голос оказался ниже, чем я помнил.

Ещё одна вещь, которую игра передавала хреново.

Я присел в реверансе, не идеально, но достаточно уверенно, чтобы не навернуться.

— Ваше высочество.

Адриан поздоровался с Ричардом, обменялся с ним несколькими формальными словами, а затем снова повернулся ко мне.

— Я рад видеть вас здоровой. Последние недели при дворе ходило столько противоречивых слухов, что я начал подозревать: никто за пределами дома Арденов вообще не знает, что с вами произошло.

— Иногда мне кажется, что внутри дома Арденов тоже не все знают, что именно произошло.

Ричард рядом чуть повернул голову.

Адриан неожиданно улыбнулся.

Не придворно.

По-настоящему.

— Тогда я, пожалуй, не стану расспрашивать о болезни в первый же вечер. Подозреваю, сегодня этот вопрос вам задавали достаточно часто и без моей помощи.

Я посмотрел на него внимательнее.

Это было не по сценарию.

В игре первая реплика звучала значительно красивее и намного скучнее.

Этот человек просто увидел, что меня уже заебали вопросами, и решил не становиться следующим.

Опасно.

Нормальные люди вообще становились главной проблемой моей стратегии.

— Спасибо, — ответил я уже искренне. — Если честно, ещё пара вопросов о состоянии здоровья, и я действительно начну раздавать заранее подготовленные справки.

Адриан тихо рассмеялся.

— Насколько помню, раньше вы не шутили так часто.

Ну конечно.

Ещё один специалист по прежней Летиции.

— После болезни обнаружилось много побочных эффектов. Пока, к счастью, без человеческих жертв.

Ричард кашлянул.

Я повернул голову.

— Что?

— Ничего.

Адриан перевёл взгляд с меня на отца, и по его лицу было видно, что официальная версия моего выздоровления становится для него всё интереснее.

Но спрашивать он не стал.

Вместо этого протянул руку.

— Вы позволите мне воспользоваться вашим обещанием?

Вот он.

Танец.

Первый настоящий флаг маршрута.

Я посмотрел на его ладонь.

В прошлой жизни мужчины протягивали мне руки по совершенно другим причинам: поздороваться, помочь подняться, вытащить, передать инструмент.

Ни разу — чтобы вести меня танцевать.

Если бы неделю назад кто-нибудь сказал, что я добровольно вложу руку в ладонь красивому мужику и позволю ему вести себя по залу, я бы посоветовал человеку проверить голову.

Но здесь была одна вещь, которая до сих пор перекрывала всю неловкость.

Я мог танцевать.

Сам.

На собственных ногах.

И эта мысль оказалась значительно сильнее всего остального.

Я положил ладонь в руку Адриана.

— Позволю. Только сразу предупреждаю: если наступлю вам на ногу, никакого дипломатического смысла в этом нет.

Он чуть сжал пальцы, и в глазах мелькнуло веселье.

— Тогда заранее обещаю не рассматривать это как объявление войны.

Вот сука.

Ещё и чувство юмора.

Мы вышли в центр зала.

Я чувствовал на себе десятки взглядов, но музыка уже началась, тело Летиции узнало движение раньше сознания, и ноги сделали первый шаг практически сами.

Адриан вёл уверенно, без желания показать сложность танца или собственное мастерство. Не тянул, не давил, просто оставлял ровно столько пространства, сколько нужно.

Сначала я считал шаги.

Потом перестал.

И в какой-то момент я окончательно понял, что действительно танцую — не проверяю чужую мышечную память в кабинете отца, не осторожно переношу вес с ноги на ногу, а просто двигаюсь посреди огромного зала под музыку. После четырёх лет, когда любой самостоятельный переход из кресла уже требовал расчёта, само это ощущение свободы оказалось настолько сильным, что на несколько секунд мне стало плевать и на принца, и на игру, и на сотни людей вокруг.

Адриан заметил изменение лица почти сразу.

— Вам плохо?

Я сглотнул и заставил улыбку стать хотя бы немного нормальной.

— Да нет. Наоборот. Просто иногда до меня внезапно доходит, насколько мне сейчас хорошо.

Он не понял причины, конечно, но увидел, что чувство настоящее, и не стал лезть дальше.

Несколько движений мы сделали молча.

За эту тишину я был ему неожиданно благодарен.

Потом он тихо произнёс:

— Вы действительно сильно изменились.

Я невольно усмехнулся.

— Вы примерно двадцатый человек за сегодняшний вечер, который сообщает мне эту новость. Скоро начну брать плату за подтверждение.

— Я не уверен, что сказал это как упрёк.

— А я не уверен, что услышал как упрёк.

Он посмотрел внимательнее.

— Тогда как?

Игра снова услужливо подкинула варианты ответа — скромный, кокетливый и холодный, каждый со своей маленькой прибавкой или потерей отношений.

Я помнил их все.

И не хотел пользоваться ни одним.

— Пока сам не понимаю, — ответил я после небольшой паузы. — После болезни многое ощущается так, словно собственную жизнь вернули обратно, но инструкцию забыли приложить. Люди вокруг помнят, какой я была, что любила, чего хотела, а я каждый день узнаю об этом что-нибудь новое и периодически обнаруживаю, что прежняя Летиция в некоторых вопросах знала себя не лучше меня.

Адриан несколько шагов молчал, и я уже почти решил, что сказал лишнее, когда он тихо произнёс:

— Должно быть, утомительно постоянно узнавать о себе со слов других людей. Особенно если они каждый раз ждут, что вы отреагируете так же, как раньше.

Я посмотрел на него внимательнее.

Вот это было уже совсем не из игры.

— Иногда. А иногда неожиданно удобно. Если забываешь человека, можно честно сослаться на болезнь и не придумывать оправданий.

Адриан рассмеялся.

— Тогда вы всё-таки нашли в ситуации некоторые преимущества.

— Я стараюсь рационально использовать доступные ресурсы. Даже отсутствие памяти при правильном подходе можно превратить в полезную функцию.

Он поднял бровь.

— Память как ресурс — весьма необычный взгляд.

— У меня вообще за последнюю неделю появилось много необычных взглядов.

Адриан снова рассмеялся, уже заметно громче, и несколько человек рядом повернули головы.

Я заметил это.

Он тоже.

— Кажется, мы привлекаем внимание.

— Вы наследный принц. Вы привлекаете внимание, даже если просто стоите возле стены. Я здесь вообще ни при чём.

— Удивительно успокаивающая мысль.

— Обращайтесь. Я умею поддержать.

И вот тут стало действительно плохо.

Потому что мне было нормально.

Не романтично.

Не так, как это определила бы игра.

Но хорошо.

Если бы Адриан оказался надменным придурком, всё было бы просто: вычеркнуть маршрут, держаться подальше и заниматься своими делами. Но он оказался внимательным, спокойным и, что особенно подло, смешным. В результате я не хотел с ним спать или жить долго и счастливо — зато вполне хотел продолжить разговор. А именно с таких мелочей, насколько я помнил игру, вся эта романтическая херня и начиналась.

Ну заебись.

Музыка постепенно подошла к концу. Адриан остановился, слегка поклонился, я ответил реверансом и на этот раз сделал его почти уверенно.

— Благодарю за танец, леди Летиция.

— И я. Особенно за отсутствие международного конфликта.

Он улыбнулся, но не ушёл сразу.

— Можно задать вам один вопрос?

Внутри мгновенно собралась тревога.

— Смотря какой.

— Я слышал довольно странный слух и хотел бы понять, насколько он правдив.

Ну вот.

Кузница.

Брюки.

Насос.

Ричард предупреждал, что слухи уже дошли.

Я мысленно приготовился.

Адриан чуть склонил голову.

— Правда ли, что вы попросили мастеров изготовить несколько одинаковых металлических пластин для проверки размеров деталей?

Я несколько секунд просто смотрел на него.

— Что?

— Калибры, кажется, вы называете их именно так.

Я почувствовал почти неприличное облегчение. Полвечера готовился отбиваться от вопросов про брак, платья и странное поведение, а наследного принца, оказывается, интересовало железо. Наконец-то человек пришёл с нормальной проблемой.

— Кто вам рассказал?

Адриан явно не ожидал такой реакции.

— Один из офицеров королевской мастерской услышал об этом от капитана Ардеса.

Рейнар.

Конечно.

Я мысленно нашёл его в толпе и убил тремя разными способами.

Производственная необходимость, блядь.

— Это правда, — признал я. — Но пока речь идёт о простом опыте. Мы пытаемся понять, есть ли смысл заранее контролировать размеры деталей, которые часто приходится менять.

Выражение лица Адриана сразу изменилось: светская вежливость никуда не исчезла, но за ней появился настоящий профессиональный интерес.

— Для оружия?

— Не только. Вообще для повторяющихся деталей. Но оружейные мастерские действительно один из очевидных вариантов, если окажется, что подход экономит время и деньги.

— Уже проверяли?

И вот здесь я почувствовал знакомое возбуждение.

Нормальный вопрос.

Не «зачем женщине железо».

Не «что скажет общество».

Работает или нет?

— Пока выборка слишком маленькая, чтобы делать выводы. Гаррет изготовил простейший калибр для валов, мы проверили несколько старых деталей, теперь собираем данные по насосам и пытаемся понять, какие расходники вообще стоит стандартизировать. Если делать стандарт только ради красивой одинаковости, получится дорогая конструкция, которая никому не нужна.

Адриан задумчиво кивнул, и только тогда я снова вспомнил, что разговариваю не с Гарретом у верстака, а с наследником престола посреди королевского бала.

— Звучит разумно. Расскажете подробнее?

— Тогда расскажете подробнее?

Я уже открыл рот и только в последний момент вспомнил утренний запрет.

Бал.

Отец.

Насосы, калибры, взрывы и промышленная революция.

Я медленно посмотрел через зал.

Ричард стоял рядом с графом Рейвеном, встретился со мной взглядом и очень медленно поднял бокал, словно без слов напоминал весь утренний список запрещённых тем.

Я снова повернулся к Адриану.

— Очень хочу. Но отец сегодня специально запретил мне обсуждать на балу насосы, калибры, взрывы и промышленную революцию. Если я нарушу половину списка в первые сорок минут, это уже будет выглядеть не случайностью, а демонстративным неповиновением.

Адриан проследил за моим взглядом и рассмеялся.

— Тогда не будем подрывать авторитет герцога Ардена. Но в другой день я действительно хотел бы продолжить этот разговор.

Вот так.

Никакого намёка на свидание.

Никакой красивой романтической формулировки.

Наследный принц только что попросил продолжить разговор о стандартизации.

Мозг мгновенно начал услужливо строить оправдание: королевские мастерские, армия, доступ к ресурсам, полезные связи — исключительно производственная необходимость и вообще никакого отношения к маршрутам. Я даже почти поверил, прежде чем вспомнил, что точно такую же херню уже объяснял себе про Рейнара.

Ну нет.

Второй раз одна и та же легенда уже считалась системной ошибкой.

Адриан заметил выражение моего лица.

— Всё хорошо?

— Да. Просто стараюсь не начинать врать самому себе раньше времени.

Он явно ничего не понял.

И отлично.

— Тогда увидимся позже, леди Летиция.

— До встречи, ваше высочество.

Адриан ушёл.

Я остался стоять посреди зала и почти сразу почувствовал рядом знакомое присутствие.

Рейнар.

Разумеется.

— Судя по вашему лицу, танец прошёл интереснее, чем вы ожидали.

Я медленно повернулся к нему.

— Ты рассказал наследному принцу про калибры.

Он даже не попытался изображать невиновность, только чуть развёл руками.

— Не ему напрямую. Офицеру королевской мастерской. Я не виноват, что информация дошла выше по цепочке.

Я почувствовал, как после почти часа светского контроля язык наконец решил отомстить.

— То есть ты всё-таки запустил эту цепочку, — простонал я. — Рейнар, если через месяц половина двора решит, что ты ухаживаешь за мной через запасные части и доступ к мастерским, я лично запишу это на твой счёт.

Рейнар моргнул, потом медленно улыбнулся.

— Это самая странная претензия к ухаживаниям, которую я слышал. Особенно учитывая, что пока я всего лишь поговорил с оружейником.

И только тогда я увидел за его плечом Марту. По выражению её лица было понятно, что она услышала достаточно, чтобы вечером снова напомнить мне о необходимости сначала думать.

— Мне нужна вода, — сообщил я, прежде чем язык успел создать новую проблему. — И несколько минут, в течение которых никто не будет выяснять, что именно я имел в виду.

Марта подошла ближе и совершенно спокойно поправила край моей перчатки.

— Это, пожалуй, самое разумное предложение за последние пять минут. А капитан Ардес, если он действительно друг детства, сможет пережить короткую паузу без расследования ваших формулировок.

Рейнар чуть развёл руками.

— Переживу. Хотя любопытство вы уже обеспечили.

Я подозрительно посмотрел на обоих. Первый танец я пережил значительно лучше, чем ожидал: наследный принц оказался нормальным человеком, калибры каким-то образом уже добрались до королевской семьи, а я провёл почти час при дворе и пока не сообщил никому ничего такого, после чего меня следовало бы немедленно запереть с лекарем. Для первого бала результат можно было считать почти выдающимся.

Правда, Рейнар теперь хотел объяснений, Марта смотрела на меня с выражением человека, который мысленно составляет новый список запрещённых слов, а вечер ещё даже не дошёл до середины.

Я оглядел огромный зал, вздохнул и подумал, что к полуночи статистика вполне может испортиться.

Причём очень сильно.

Глава 13. Магия тоже должна как-то работать

К счастью, Марта оказалась права: вода действительно помогла. Не в том смысле, что после нескольких глотков у меня внезапно восстановилась способность сначала думать, а уже потом открывать рот — на такое чудотворство, подозреваю, не хватило бы даже местной магии. Просто когда тебе дают бокал, разрешают несколько минут постоять у стены и никто в этот момент не пытается танцевать, представляться или выяснять, как именно ты пережила лихорадку, становится значительно легче изображать нормальную восемнадцатилетнюю аристократку.

Правда, рядом по-прежнему стоял Рейнар, спокойно пил вино и смотрел на меня с терпеливым любопытством человека, который уже понял: добыча сама загнала себя в угол, поэтому торопиться совершенно некуда. Марта тоже не ушла, и вот её присутствие тревожило значительно сильнее, потому что Рейнар мог ограничиться любопытством, а она имела неприятную привычку складывать мои оговорки в голове, как бухгалтер приходные накладные.

— Итак, — наконец произнёс Рейнар, когда стало очевидно, что весь вечер прятаться за бокалом мне никто не позволит, — я достаточно долго делал вид, что не услышал, как ты собираешься обвинить меня в ухаживаниях через стандартизацию запасных частей. Мне даже удалось не задавать вопросов несколько минут, что, согласись, для друга детства почти подвиг. Но теперь всё-таки хотелось бы понять, что именно тебя так напугало.

Вот.

Так уже хуже.

Если бы он начал цепляться к очередному странному слову, можно было бы отшутиться, сделать вид, что это новая причуда после болезни или просто неудачная формулировка. Но Рейнар, зараза, сразу пропустил бессмысленную часть и спросил о главном.

Я медленно опустил бокал.

— Ничего меня не напугало. Иногда рот просто работает быстрее головы, а после вчерашнего дня это, похоже, стало хроническим состоянием.

— Я заметил, — ответил он, чуть улыбнувшись. — Но раньше после таких оговорок ты обычно смеялась или злилась на себя. Сейчас ты побледнела, а потом несколько минут смотрела на меня так, будто я должен внезапно взорваться.

— Не взорваться.

— Уже успокаивает.

Марта рядом едва заметно отвернулась, пряча улыбку.

Я посмотрел сначала на неё, потом снова на Рейнара и понял, что просто уйти от разговора уже не получится. Соврать совсем грубо можно было, но Марта и Ричард уже знали, что после лихорадки со мной творится всякая странная херня, а придумывать для каждого отдельную версию становилось опаснее, чем один раз выбрать достаточно правдоподобную легенду и держаться её до конца.

— После болезни мне иногда снятся очень подробные вещи, — сказал я наконец, понизив голос. — Не обычные сны, где всё скачет, лица меняются и человек спокойно разговаривает с умершим дедом в лодке посреди кухни. Некоторые настолько цельные, что потом неприятно видеть знакомое место или слышать знакомую фразу уже наяву.

Рейнар перестал улыбаться, но никакого внезапного благоговения в лице, к счастью, не появилось.

— И ты решила, что это предсказания?

— Нет. Я решил, что после лихорадки у меня странно работает голова.

Марта чуть подняла бровь.

— Решила, — исправил я, поморщившись. — Но несколько совпадений уже было, поэтому полностью отмахиваться тоже не получается.

Рейнар медленно кивнул.

— Вот это звучит значительно разумнее. Значит, пока считаем их странной причудой после болезни, которая иногда почему-то попадает в цель.

Я даже почувствовал облегчение.

Именно так.

Не «великая пророчица Летиция Арден».

Не «девушка, которой боги открыли будущее».

Просто человек после тяжёлой лихорадки видит слишком подробные сны и периодически пугает окружающих совпадениями.

С такой легендой хотя бы можно жить.

— Меня полностью устраивает эта формулировка.

Рейнар внимательно посмотрел на меня.

— Но в некоторых из этих снов есть я.

Это не было вопросом.

Вот же умный ублюдок.

Я вздохнул.

— Иногда.

— И сейчас ты вспомнила что-то, что связано со мной.

Я посмотрел ему в лицо и на секунду снова увидел плохую концовку.

В игре смерть Рейнара была просто набором сцен, музыкой и затемнением экрана, после которого можно было загрузить сохранение и выбрать правильную реплику. Сейчас он стоял в нескольких шагах, живой, раздражающе наблюдательный, с привычкой чуть прищуриваться, когда понимал, что я пытаюсь что-то скрыть.

Рассказывать человеку, что я видел вариант, где он умирает, совершенно не хотелось.

— Мне снились разные вещи, — сказал я осторожно. — Некоторые хорошие, некоторые плохие. Но я не знаю, что из этого вообще возможно, а что голова собрала из обрывков памяти и лихорадочного бреда. Если я начну рассказывать людям, что именно им может случиться, они начнут принимать решения уже из-за моих слов, а тогда я вообще перестану понимать, что совпало само, а что изменилось потому, что я полез вмешиваться.

Рейнар несколько секунд молчал.

— То есть больше самого сна тебя беспокоит, что ты можешь начать принимать его за инструкцию.

Я поднял на него глаза.

— Примерно.

— Это, между прочим, звучит значительно разумнее, чем я ожидал после обещания убить меня из-за запасных частей.

— Спасибо за высокую оценку моего психического состояния.

Он едва заметно усмехнулся, а Марта тихо вздохнула.

— Мне кажется, вы оба слишком быстро превратили странные сны после лихорадки в предмет шуток. Я пока вообще не уверена, что хочу называть их чем-то большим.

— И правильно, — сразу согласился я. — Если это просто последствия болезни, я не хочу собирать вокруг себя совет магов и лекарей. А если не просто… тем более сначала надо понять, что именно вообще совпадает.

Марта нахмурилась.

— Его светлость всё равно должен знать, если вас какой-нибудь из этих снов действительно напугает.

Рейнар поставил бокал на поднос проходящего слуги и, немного подумав, добавил уже совсем спокойно:

— Тогда договоримся проще. Я не обязан верить в пророчества, чтобы проверить конкретную вещь. Если тебе снова приснится что-то, что можно сопоставить с реальным местом, человеком или событием, скажи мне или герцогу. Проверим как обычную информацию.

Я посмотрел на него.

— Даже если считаешь всё это бредом?

— Особенно если считаю. Бред иногда тоже случайно указывает на настоящую проблему, а цена одной лишней проверки обычно ниже, чем цена пропущенной опасности.

Вот за это я его и любил.

В смысле как полезного человека.

Чёрт.

Даже внутри собственной головы уже приходится следить за формулировками.

— Ладно. Если будет что-то конкретное и проверяемое, скажу.

Рейнар кивнул, явно удовлетворённый результатом, а потом уголок его рта снова пополз вверх.

— Теперь, когда серьёзная часть закончилась, я всё-таки хочу понять, что означает «красивый персонаж».

Я закрыл глаза.

Вот же зараза.

— Ничего. Новое словечко.

— Какое именно?

Я открыл один глаз.

— Человек, который выглядит так, будто его слишком старательно рисовали.

Рейнар несколько секунд молчал.

— Это худший комплимент в моей жизни.

— Зато честный.

Он подумал и неожиданно кивнул.

— Тогда, пожалуй, сохраню.

— Не надо. Желательно вообще забыть эту фразу вместе со всем разговором.

— Сначала ты говоришь, что я красивый, потом запрещаешь запоминать. Ты очень непоследовательна.

— Это новое последствие лихорадки.

— Удобное заболевание.

— Ты даже не представляешь.

Он улыбнулся, но дальше давить не стал.

И именно за это я был ему благодарен.

***

Через некоторое время Рейнара всё-таки отвлекли офицеры. К нему подошёл старший по званию мужчина, негромко сказал что-то о командире дворцовой охраны и утреннем отчёте, после чего Рейнар посмотрел на меня с выражением человека, которого выдёргивают из куда более интересного занятия.

— Мне надо идти. И прежде чем ты опять решишь, что это звучит как угроза, я действительно просто вернусь позже и узнаю, удалось ли тебе пережить остаток вечера без новых странных слов.

— Не обещаю. Словарь сейчас живёт самостоятельной жизнью.

— Это я уже понял.

Он поклонился Марте и ушёл.

Я проводил его взглядом, а потом медленно повернулся к экономке.

— Даже не начинай.

Марта некоторое время молчала, будто действительно выбирала, с какой стороны подходить к разговору.

— Я не собираюсь спорить, были это вещие сны, последствия болезни или просто совпадения. Но если какой-то из них вас по-настоящему пугает, скажите его светлости. Не потому, что он обязан поверить, а потому, что вы одна всё равно начнёте думать об этом до утра, а потом решите что-нибудь проверить самостоятельно.

Я посмотрел на неё.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

Фраза вышла сама.

Марта на мгновение замерла.

Я тоже.

Её взгляд чуть изменился, но спрашивать, кого именно я сейчас имел в виду, она не стала.

— Именно поэтому и прошу хотя бы один раз не проверять всё самостоятельно, — сказала она мягче. — Мне будет достаточно даже того, что вы сначала расскажете его светлости, а уже потом начнёте спорить, почему вам непременно надо лично лезть в опасное место.

Я вздохнул.

— Хорошо. Настоящее хорошо. Без скрытого плана.

— Это уже почти пугает.

— Не привыкай.

Она улыбнулась и перевела взгляд куда-то мне за плечо.

— Если хотите несколько минут отдохнуть, сейчас хороший момент. Следующий танец начнётся нескоро, а на западной галерее обычно значительно тише.

Я тоже посмотрел в ту сторону.

Западная галерея.

Внутри сразу неприятно ёкнуло.

Ну конечно.

В знакомой сцене игры Летиция после первого танца с Адрианом выходила из зала, потому что ей становилось душно, и именно там встречала Элиана Морвея возле неисправного магического светильника.

Первое крупное событие его ветки.

Я медленно посмотрел на Марту.

— Почему именно западная?

Она нахмурилась.

— Потому что там открыты окна, меньше гостей и обычно никто не танцует. А что?

Нет.

Не знает.

Марте я, конечно, ничего не объяснил. Для неё это была просто тихая галерея. Для меня — точка, которую я помнил слишком хорошо.

Вот поэтому рот лучше держать закрытым.

Если бы Марта сознательно направила меня туда, всё объяснялось бы обычной человеческой причиной. Но она просто предложила удобное место, а игра почему-то знала, что именно там Летиция должна оказаться.

Можно было не идти, остаться с отцом, найти Рейнара или вообще уехать домой. Только тогда я ничего не узнаю.

А если события действительно повторяют знакомые точки, лучше проверить это сейчас, пока вокруг сотни людей и худшее, что, по идее, ждёт впереди, — слишком красивый маг возле окна.

— Хорошо. Пойду подышу.

Марта тут же сделала шаг следом.

— Одна, — остановил я её. — Мне надо несколько минут не разговаривать с людьми, иначе ещё немного — и я начну видеть будущее просто из желания сбежать.

Она посмотрела подозрительно.

— Шесть минут.

Я прищурился.

— Почему именно шесть?

— Потому что пять вы начнёте оспаривать, а семь я вам не дам.

Я несколько секунд смотрел на неё, потом рассмеялся.

— Ладно. Шесть.

***

Чем ближе я подходил к западной галерее, тем сильнее знакомая сцена переставала быть просто воспоминанием об игре. Сначала появилась высокая ваза с белыми цветами, потом тот самый гобелен с охотой, а когда я увидел открытое третье окно и шевелящуюся от ветра тяжёлую штору, внутри стало неприятно холодно.

Я шёл по месту, которое прекрасно помнил, хотя никогда прежде здесь не бывал.

Только в игре не было запахов, звуков и холодного воздуха на коже. Здесь пахло ночными цветами из сада, горячим воском, камнем и вином, музыка из зала доходила приглушённо, а лёгкий ветер шевелил край шторы.

Возле третьего окна действительно стоял мужчина.

Ну конечно.

***

Элиан Морвей оказался ещё одним доказательством того, что художники игры работали очень добросовестно и всё равно умудрились соврать.

Длинные тёмные волосы были собраны у затылка, светлая парадная одежда почти не имела украшений, кроме тонкой серебряной вышивки на воротнике и манжетах. В игре его глаза называли фиолетовыми, и я всегда считал это обычным художественным преувеличением, но вживую они действительно имели странный холодный оттенок, который при определённом свете уходил почти в сиреневый.

Даже неподвижность у него была какая-то не светская. Рейнар занимал пространство телом, Адриан — статусом, а Элиан словно вообще не замечал, что должен производить впечатление. Он был полностью занят светильником, и именно поэтому на него хотелось смотреть ещё внимательнее.

Летиция, зараза, оказалась права: глаза у него действительно были красивые, и признать этот очевидный факт оказалось значительно проще, если относиться к ним как к необычному минералу, а не к части потенциального жениха.

Элиан меня ещё не заметил.

Он стоял возле настенного светильника и держал ладонь в нескольких сантиметрах от голубоватого огня. По пальцам текли тонкие светлые линии, почти прозрачные, и на секунду мне стало вообще не до знакомой сцены.

Я уже видел бытовые заклинания и несколько магических предметов дома, но всё это оставалось фоном. А здесь человек буквально управлял светом руками в трёх метрах от меня.

Я сделал шаг ближе.

Элиан поднял голову.

Наши взгляды встретились.

В игре здесь должна была прозвучать красивая реплика про лунный свет, неожиданную встречу и ещё что-нибудь достаточно приторное, чтобы игрок сразу понял: романтическое событие началось.

Элиан вместо этого посмотрел на меня, чуть улыбнулся и сказал:

— Если вы собираетесь спросить, почему дворцовый светильник снова гаснет, боюсь, ответ совершенно не поэтичный. Человек, который его обслуживает, третий месяц неправильно меняет накопительный кристалл.

Я остановился.

— Добрый вечер. Подождите… какой кристалл?

На секунду в его лице мелькнуло неподдельное удивление.

Похоже, прежняя Летиция действительно не начинала встречи с ним с попытки разобрать устройство светильника на составляющие.

— Накопительный, — повторил он уже осторожнее. — Для светильника.

Я подошёл ближе и заглянул внутрь бронзовой рамки. Там действительно находился прозрачный камень размером с крупную сливу, по которому пробегали тонкие голубые линии.

— То есть он накапливает магическую энергию, а потом постепенно отдаёт её светильнику?

Теперь уже Элиан смотрел на меня так, как портниха после требования обеспечить платью нормальную свободу движения.

— Если очень грубо, то да.

— Насколько долго держит заряд?

Он немного помедлил.

— Зависит от качества кристалла, интенсивности потока и самого светильника. Этот должен работать около месяца после полной зарядки, но сейчас разряжается за несколько дней.

— Почему?

Элиан перевёл взгляд на светильник, потом снова на меня.

— Вы действительно хотите сейчас обсуждать именно это?

— А что мы должны обсуждать?

Он улыбнулся чуть шире.

— Я присылал вам цветы.

Вот теперь дошли.

Мозг с заметным скрипом переключился с магической энергосистемы обратно на человеческие отношения.

— Получила. Спасибо. Красивые.

— Но пахнут слишком сильно.

Я уставился на него.

— Откуда вы знаете?

— Вы написали довольно сдержанную благодарность, а примерно через час ваша служанка заказала в нашем доме справочник по менее ароматным цветам.

Клара.

Предатель номер уже непонятно какой.

Надо начинать вести отдельный журнал.

— Я не говорила, что они плохие. Просто если цветок запахом входит в комнату раньше, чем его физически принесли, это уже не украшение, а наступательное средство.

Элиан посмотрел на меня секунду дольше, чем требовал обычный ответ, а потом тихо рассмеялся.

— Учту. В следующий раз постараюсь выбрать растение с меньшим радиусом поражения.

— Следующий раз необязателен.

Улыбка осталась, но взгляд стал внимательнее.

Вот здесь надо было аккуратнее.

— Не потому, что подарок был неприятен, — добавил я. — Просто после болезни у меня несколько изменилось отношение ко всяким ухаживаниям. И память тоже ведёт себя странно, поэтому иногда я сама не понимаю, что должна помнить о человеке, а что нет.

Элиан на секунду отвёл взгляд в сторону сада.

— Марта предупреждала, что после болезни вы многое помните кусками и иногда сами удивляетесь собственным реакциям.

Вот это уже была нормальная версия для внешнего мира.

Лихорадка.

Память кусками.

Странные привычки.

Никаких пророчеств и уж тем более никаких эротических игр.

— Очень точное описание.

Элиан некоторое время смотрел на меня, и в его лице впервые появилась не привычная светская лёгкость, а небольшая неловкость.

— Тогда я не буду проверять вашу память вопросами. Хотя признаюсь, это странное ощущение: разговаривать с человеком, которого знаешь несколько лет, и внезапно понимать, что он может не помнить половину общих разговоров.

— Поверьте, с моей стороны не менее странно. У вас хотя бы осталась одна версия прошлого, а мне иногда приходится узнавать собственную жизнь со слов окружающих.

Он чуть нахмурился, потом медленно кивнул.

— Тогда будем знакомиться заново там, где понадобится.

Я посмотрел на него внимательнее.

Не идеальная терапевтическая реакция.

Не безупречное принятие.

Просто взрослый человек, которому тоже неловко и непонятно, как теперь разговаривать со знакомой девушкой.

Почему-то от этого стало легче.

— Спасибо. Это действительно помогает.

Элиан чуть наклонил голову.

— А теперь, полагаю, вы всё-таки хотите узнать, почему светильник разряжается.

Вот тут я улыбнулся уже нормально.

— Очень.

***

Через пять минут я окончательно забыл, что вообще-то пришёл сюда проверить знакомое событие.

Магия оказалась значительно интереснее романтики.

Чем больше я спрашивал, тем заметнее менялся и сам Элиан. Первые ответы он давал почти как человеку, который из вежливости заинтересовался красивым светом, но довольно быстро перестал упрощать термины, начал показывать структуру контура прямо на металлической рамке и несколько раз сам останавливался, чтобы уточнить, понимаю ли я разницу между накопителем и проводящей линией.

Магия работала не как абстрактное «сказал заклинание — получил результат», каким всё выглядело в игре. По крайней мере бытовая магическая техника строилась на понятных принципах, даже если сами принципы пока вызывали у меня желание поймать местного физика и не отпускать минимум неделю.

Маг мог передавать энергию непосредственно, кристаллы — накапливать её, одни материалы проводили поток лучше других, существовали потери и ограничения мощности, а при неправильной нагрузке повреждались проводящие руны и иногда перегревался сам материал.

— Подождите, — перебил я, когда Элиан начал объяснять очередную линию. — Если через контур пропустить слишком большой поток, он перегреется?

— Если совсем грубо, да. Чаще сначала повреждается структура руны, но при плохом материале возможен и нагрев.

— А насколько один материал хуже другого, вы как определяете? Есть численное значение, единая шкала, таблица?

Элиан задумался уже серьёзно.

— Есть сравнительные таблицы. Магическое серебро проводит лучше обычного, медь используют в простых контурах, железо почти всегда хуже, хотя для некоторых структур полезно именно оно. Но единой численной шкалы, насколько я знаю, нет.

Я прикрыл глаза.

Конечно.

Опять «лучше», «хуже», «примерно».

Этот мир прямо напрашивался.

— А источник всегда маг?

— Нет. Некоторые кристаллы заряжаются от естественных потоков, есть солнечные накопители, тепловые и водные системы. В столице большая часть освещения питается от центральных узлов.

Я даже поднял ладонь, останавливая его.

— Подождите. Вы сейчас сказали «центральные узлы» так, будто это совершенно обычная вещь. Что именно они распределяют и насколько далеко?

Элиан посмотрел на меня, потом на светильник и тихо рассмеялся.

— Вот теперь я совершенно уверен, что не следовало этого упоминать.

— Поздно. Рассказывайте.

Он покачал головой, но продолжил.

Оказалось, во дворце и нескольких административных зданиях действительно существовали магические распределительные контуры. Это была не электрическая сеть в привычном смысле, конечно, но сама логика оказалась слишком знакомой: источник, накопитель, передача энергии, потребитель, потери и защита.

Половина инженерии уже лежала перед носом, просто называлась другими словами.

— И никто не пытался использовать это для механической работы?

Элиан перестал улыбаться.

— Используют. В подъёмниках, некоторых насосах, мельницах и мастерских магов. Только это дорого: хороший кристалл стоит больше нескольких лошадей, а сложный контур должен обслуживать обученный специалист.

При слове «насосы» мысли мгновенно понеслись к северным шахтам, но на этот раз я поймал их раньше, чем успел мысленно перестроить половину герцогства. После Хольта и Гаррета хотя бы один полезный рефлекс уже выработался: сначала выяснить, что здесь существует и почему работает именно так, а потом открывать рот с предложениями.

— Магические насосы уже существуют?

— Разумеется. Редкие, но существуют. Для шахт тоже. У Морвеев есть несколько на восточных рудниках.

Я уставился на него.

— У вашей семьи есть рудники?

Элиан слегка удивился.

— Разумеется.

Игра об этом почти не упоминала. Там Морвеи были старым магическим родом, у них была академия, придворное влияние, семейная библиотека и длинная сюжетная ветка про конфликт магов с короной.

Рудники, видимо, в романтический интерфейс не поместились.

— И вы используете там магическую откачку воды?

— На двух самых глубоких шахтах. Это дорого, но иначе нижние уровни пришлось бы закрыть.

Я заставил себя не торопиться.

— Если сможете достать что-нибудь по этим установкам, мне было бы интересно сравнить их с обычной откачкой. Стоимость системы, обслуживание, расход кристаллов, производительность, сколько людей или лошадей она заменяет…

Я остановился, потому что Элиан уже смотрел на меня с откровенным удивлением.

— Да. Я понимаю, что это звучит не как разговор на балу.

— Я как раз пытался понять, в какой момент разговор о светильнике превратился в запрос хозяйственной документации моего рода.

— Где-то между центральными узлами и шахтными насосами.

Он рассмеялся.

— Я попробую достать цифры. Правда, управляющий будет очень удивлён, зачем дочери герцога Ардена понадобился отчёт по нашим шахтам.

— Скажите, что это романтическая переписка.

Элиан замолчал.

Потом медленно посмотрел на лист со схемой, на меня и снова на лист.

— Боюсь, тогда он потребует объяснить, какие именно формы ухаживания приняты в доме Арденов.

До мозга наконец дошла собственная фраза.

— Это была шутка.

— Уже понял. Но поздно, теперь она мне нравится.

Вот же сволочь.

***

Шесть минут, обещанные Марте, закончились очень давно.

Вспомнил я об этом примерно на двадцать третьей, и ровно тогда на галерее появилась она сама.

Марта остановилась у входа, посмотрела сначала на Элиана, потом на меня, потом на схему в моих руках, и по едва заметному движению бровей стало понятно: ожидала она, видимо, совершенно другого компромата.

Картина действительно получилась подозрительная. Я стоял рядом с Элианом возле открытого окна, держал лист с нарисованным им накопительным контуром, а мы оба были настолько увлечены разговором, что со стороны наверняка выглядели гораздо более интимно, чем если бы честно целовались.

По крайней мере, по меркам местной аристократии.

— Миледи, вы обещали шесть минут, — сказала Марта, подходя ближе. — Прошло двадцать три, и я уже начала подозревать, что вы нашли способ превратить отдых в работу.

Я зачем-то посмотрел в окно, словно там могли висеть часы.

— Не может быть. Вот поэтому нормальные часы должны находиться в каждом помещении.

Она перевела взгляд на бумагу.

— Я даже боюсь спрашивать.

Элиан, которому происходящее явно нравилось всё больше, вежливо пояснил:

— Мы обсуждали магические накопители и шахтные насосы.

Марта закрыла глаза.

— Конечно.

— Между прочим, отец запретил обсуждать насосы на балу только мне. Господину Морвею никто подобных ограничений не устанавливал.

Элиан повернулся ко мне.

— Вы сейчас перекладываете на меня ответственность за разговор, который сами продолжали двадцать минут?

— Я распределяю ответственность между участниками происшествия.

Марта всё-таки рассмеялась.

— Возвращаемся в зал, пока распределение ответственности не закончилось заказом новой шахтной системы прямо на полях схемы.

Элиан чуть кашлянул.

— Вообще-то я обещал только сведения.

Я посмотрел на Марту.

— Видишь? Никаких заказов. Просто информация.

— Именно так обычно всё и начинается.

Вот здесь спорить было трудно.

Элиан наблюдал за нами с явным интересом.

— Теперь я понимаю, почему капитан Ардес говорил, что после болезни в доме Арденов стало значительно веселее. Он ещё рассказывал, что недавно вы назвали его красивым персонажем.

Я закрыл лицо ладонью.

— Он действительно всем это рассказывает?

— Пока только тем, кому очень повезло оказаться рядом.

— Я его убью.

— Он, кстати, передал примерно такую же вашу реакцию.

Элиан улыбнулся.

— Не беспокойтесь. Я решил, что это просто очень странный комплимент.

Я медленно опустил руки.

— Именно. Вот и придерживайтесь этой версии.

— С удовольствием.

Никакого вопроса.

Никакого подозрения.

Просто ещё одна странная фраза Летиции после болезни.

Так и должно быть.

Элиан взял мою руку и легко коснулся губами пальцев. Я прекрасно знал, что это обычный светский жест, и всё равно тело на мгновение застыло прежде, чем мозг успел напомнить правила. Тридцать восемь лет никто из мужчин не целовал мне пальцы при прощании, и новой нервной системе явно не объяснили, как реагировать на подобную херню.

Элиан заметил неловкость, но сразу отпустил руку и не стал превращать её в отдельную сцену.

— Спасибо за разговор, леди Летиция. Я пришлю сведения о насосах, если управляющий не решит, что я окончательно сошёл с ума.

— Скажите, что это государственная необходимость.

— Это будет ложью.

— Тогда всё-таки романтическая переписка.

Уголок его губ поднялся.

— Я подумаю.

Вот сволочь.

***

Когда Элиан отошёл достаточно далеко, Марта посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже научился опасаться.

— Даже не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ты уже всё сказала лицом.

Она некоторое время молчала, а потом всё-таки решила не ходить вокруг да около.

— Хорошо. Скажу прямо. Как вам теперь господин Морвей?

Я подозрительно прищурился.

— Умный, разбирается в магии, умеет нормально объяснять и может достать отчёты по шахтным насосам. Если ты ждёшь другого ответа, формулируй вопрос честнее.

Марта едва заметно улыбнулась.

— Тогда честно: он вам понравился?

Вот зараза.

Я посмотрел туда, где исчез Элиан.

— Как человек — да. Как мужчина в том смысле, который сейчас пытается навязать мне половина двора, понятия не имею.

— Уже гораздо честнее.

Я тяжело вздохнул.

— И да, у него действительно красивые глаза. Это всё, что ты сегодня получишь.

Марта улыбнулась так победно, что я сразу пожалел о честности.

— Я знала.

— Это не значит вообще ничего. У некоторых кошек тоже красивые глаза.

— Я прекрасно помню предыдущий пример с лошадью и очень прошу не продолжать эту линию рассуждений.

Я рассмеялся.

***

Вернувшись в зал, я почти сразу понял, что двадцать три минуты на галерее не прошли незамеченными.

Конечно.

Я ушёл один, через двадцать с лишним минут вернулся, а Элиан появился отдельно, но примерно в то же время. Высшее общество, которому уже начинало надоедать обсуждать моё выздоровление, получило новый материал.

Ричард нашёл меня через несколько минут, посмотрел сначала на меня, потом на Марту и сразу понял, что где-то произошло что-то интересное.

— Ты исчезла довольно надолго.

Марта совершенно спокойно ответила раньше меня:

— Двадцать три минуты с господином Морвеем на западной галерее.

Я повернулся к ней.

— Ты действительно считала?

— Вы обещали шесть.

Ричард медленно перевёл взгляд на меня.

Я поднял руки.

— Мы обсуждали насосы.

Он закрыл глаза.

— Летиция.

— Не начинай. Он сам рассказал, что у Морвеев есть магические насосы на глубоких рудниках. Я вообще ничего не спрашивала про романтику.

Ричард посмотрел на Марту.

Та едва заметно кивнула.

Несколько секунд отец пытался сохранить серьёзное лицо, потом всё-таки рассмеялся.

— Я специально запрещал тебе говорить о насосах на балу.

— Я не начинала. Элиан начал первым.

— Насколько я понимаю, он ремонтировал светильник.

— Именно это и привело к насосам.

Ричард засмеялся ещё сильнее, и в его смехе не было ни ревности, ни настоящего беспокойства — скорее облегчение человека, который ещё несколько недель назад боялся совсем другого.

От этого я и сам перестал раздражаться.

— Между прочим, магическая откачка воды может решить часть проблем северных шахт.

— Я даже не сомневаюсь. Просто последние несколько лет я боялся, что однажды на балу какой-нибудь мужчина уведёт мою дочь на галерею и начнёт обсуждать с ней вещи, о которых отцу лучше не знать. Сегодня этот день наконец настал, и оказалось, что речь действительно идёт о насосах.

Я понял.

— Пап!

Марта уже откровенно смеялась.

— Я ничего такого не сказал, — заметил Ричард с самым невинным лицом.

— Ты сказал достаточно.

— Зато теперь я значительно спокойнее отношусь к твоим исчезновениям на галерею.

— В этом доме вообще никто не уважает мою репутацию.

Отец улыбнулся.

— Напротив. Мы с большим интересом наблюдаем, как ты создаёшь новую.

Вот тут крыть было нечем.

***

От следующего большого танца я отказался, честно сославшись на усталость. Ноги уже начинали напоминать, что молодое здоровое тело совсем недавно две недели лежало с лихорадкой, а переживать второй эмоциональный опыт уровня «я снова могу танцевать» за один вечер мне совершенно не требовалось.

Я устроился возле открытого окна рядом с отцом и наконец получил возможность спокойно осмотреть зал не как участник романтической игры и даже не как потенциальная невеста, а просто как человек, который пытается понять, кто здесь с кем связан.

Адриан разговаривал с двумя пожилыми мужчинами, один из которых, если память игры не врала, был министром финансов. Рейнар стоял возле группы военных и явно обсуждал что-то рабочее. Элиан после возвращения с галереи присоединился к нескольким магам.

И вот здесь наконец стало очевидно то, чего игра почти никогда не показывала: ни один из них не существовал ради Летиции.

Адриан был наследником государства и обсуждал дела с министром. Рейнар был офицером и большую часть вечера проводил рядом с военными. Элиан общался с магами, у его семьи были шахты, собственные интересы и проблемы, о которых игра даже не сочла нужным упомянуть.

Я привык думать о них как о трёх маршрутах, которые ждут, пока героиня нажмёт правильную реплику. В реальности это были три отдельные жизни, и Летиция занимала в каждой только какое-то место.

А значит, через три года они придут к перевороту не потому, что сценарий велел любовным интересам оказаться рядом с героиней. Каждый окажется там по собственной причине, и если я хочу изменить финал, недостаточно просто не выбирать романтические ответы.

— Ты опять смотришь на зал так, будто пытаешься вычислить, кто первым устроит государственный переворот, — негромко заметил Ричард.

Я повернулся к нему.

— После последних дней это уже не выглядит совсем невозможным.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Опять вспоминаешь что-нибудь из своих странных снов после болезни?

— Возможно. Или просто слишком много думаю.

Уголок его рта дрогнул.

— Второе звучит гораздо правдоподобнее.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Я снова посмотрел на людей в зале.

— Просто после болезни многое осталось кусками, а я всё время пытаюсь достроить остальное по тому, что помню. Похоже, это плохой метод.

Ричард некоторое время молчал, потом кивнул.

— Тогда не торопись достраивать. Спроси.

Я посмотрел на него.

Интересно.

Почти то же самое правило.

Сначала понять.

Потом делать вывод.

— Постараюсь.

Отец усмехнулся.

— Это прозвучало неожиданно разумно.

— Не привыкай.

Он рассмеялся.

Я снова посмотрел на троих мужчин в зале.

Сегодня я приехал сюда, надеясь хотя бы одного потенциального жениха спокойно вычеркнуть.

Результаты были отвратительными.

Все оказались нормальными.

Вот же невезение.

***

К полуночи я окончательно устал.

Не до обморока и не драматически, а обычной честной усталостью человека, который почти весь день провёл на ногах, пережил танцы, десятки разговоров, новые знакомства и слишком много информации.

Когда Ричард предложил ехать домой, я согласился настолько быстро, что он даже не стал шутить.

На лестнице дворца пришлось немного опереться на его руку, и ещё недавно сама необходимость такой помощи вызвала бы раздражение. Теперь ощущалось совершенно иначе: я мог пройти эти ступени сам, просто не хотел доказывать это ценой падения.

Оказалось, помощь действительно воспринимается по-другому, когда у тебя остаётся возможность отказаться.

В карете я откинулся на спинку и почти сразу снял туфли.

Ричард посмотрел на мои ноги, потом на меня.

— Даже не начинай, — предупредил я. — Если сейчас скажешь хоть слово про приличия, всю дорогу будешь слушать про устройство шахтных насосов.

Отец подумал и отвернулся к окну.

— Сильный аргумент.

Я вытянул ноги на сиденье напротив и на несколько минут позволил себе просто наслаждаться тем, что они устали.

Потом в голове снова начали прокручиваться события вечера.

Разговор с Рейнаром, Адриан, Элиан, западная галерея — и сильнее всего беспокоило именно последнее. Разговоры не совпадали, люди реагировали иначе, я сам ломал почти каждую знакомую реплику в первые же секунды, но ключевые встречи всё равно происходили там, где их помнила игра: Адриан подошёл почти в нужный момент, на западной галерее оказался Элиан, а Рейнар снова оказался рядом именно тогда, когда должен был.

Внутри своей головы я мог сколько угодно называть происходящее сюжетными точками, флагами и сценарием. Для всех остальных это должны были оставаться странные сны девушки, которая тяжело переболела и теперь иногда говорит вещи, от которых окружающим хочется позвать либо мага, либо врача.

И чем дольше эта версия работала, тем лучше.

Рейнар теперь знал только то, что после лихорадки мне иногда снятся слишком подробные вещи, часть которых почему-то совпадает с реальностью, и пока относился к этому как к странной информации, которую иногда стоит проверить. Марта вообще не спешила называть это чем-то большим, а Элиан знал лишь о провалах памяти и изменившихся привычках.

Так и должно было оставаться.

Потому что если когда-нибудь мне действительно придётся объяснять правду, начинать рассказ со слов «вообще-то вы все персонажи эротической игры» будет самым быстрым способом оказаться под круглосуточным наблюдением.

Я прикрыл глаза.

Первый бал закончился без взрывов, международных конфликтов и серьёзных травм. Элиан обещал прислать данные по шахтным насосам, Рейнар получил новую странность Летиции для коллекции, а Ричард официально убедился, что даже романтическое уединение его дочери может закончиться хозяйственным отчётом.

Если смотреть исключительно по результату, вечер можно было считать почти образцовым.

Правда, впереди оставалось ещё одно неприятное знание.

После бала игра переходила к следующей части истории, и где-то там была королевская охота, убийство и первое настоящее появление Кайрена.

Но всё это пока оставалось только у меня в голове.

И, пожалуй, именно там ему пока было самое место.

Глава 14. Сценарий начал врать

На следующее утро после бала я проснулся с очень полезным открытием: танцы используют мышцы, о существовании которых нормальный человек вообще не обязан знать.

Ноги ещё можно было понять. Икры, бёдра и поясница вчера честно отработали несколько часов и теперь имели полное право предъявлять претензии, но почему при попытке повернуться в кровати неприятно потянуло где-то сбоку под рёбрами, я уже считал мелочным саботажем со стороны организма.

Я осторожно вытянул ноги под одеялом, согнул одно колено, потом второе и невольно улыбнулся. Мышцы отзывались обычной болью после нагрузки, ступни чувствовали простыню, ноги послушно делали то, что я от них хотел, и даже после всех последних дней это всё ещё не стало чем-то само собой разумеющимся.

Четыре года боль чаще означала проблему или, что ещё хуже, что-то, что организм пытался сообщить, а я не всегда мог нормально почувствовать. Теперь она означала простую и почти счастливую вещь: мышцы вчера работали, а сегодня честно жаловались на нагрузку, и от этого даже ныть было приятно.

Дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошла Марта с подносом. Она успела заметить, как я медленно сгибаю колено, и выражение её лица немедленно стало подозрительно довольным.

— Даже не начинай, — предупредил я, приподнимаясь на локтях. — Я прекрасно помню, что вчера ты советовала меньше танцевать, раньше уйти и вообще хотя бы один вечер вести себя разумно, поэтому утренний доклад о том, насколько ты оказалась права, мне совершенно не нужен.

Марта невозмутимо поставила поднос на столик, поправила чашку и только после этого повернулась ко мне.

— А я как раз собиралась похвалить вас. Вчерашний вечер прошёл удивительно хорошо: вы не упали, не поссорились с королевской семьёй и даже оставили дворцовый светильник в первоначальной комплектации. После того как вы начали расспрашивать господина Морвея про накопительный кристалл, последнее уже не казалось гарантированным.

Я сел удобнее и несколько секунд смотрел на неё.

— Я ничего не разбирал. Только посмотрел, как он устроен. Это принципиальная разница, и я требую учитывать её в итоговом отчёте.

— Именно поэтому отчёт и положительный, миледи.

Она пододвинула кофе, а я сделал первый глоток и уже через секунду понял, что на кухне продолжают эксперимент. Напиток всё ещё нельзя было назвать хорошим, но он наконец перестал напоминать средство, которым в мастерской можно одновременно обезжирить железо и наказать ученика.

— Передай повару, что стало лучше. Если так пойдёт дальше, ещё через неделю кофе перестанет представлять угрозу государственной безопасности.

Марта улыбнулась и, получив мой жест, села напротив.

— Его светлость просил узнать, собираетесь ли вы сегодня выходить из дома. Лекарь рекомендовал провести утро спокойно, а после вчерашнего бала герцог решил, что хотя бы до обеда мастерская способна пережить без вашего личного присутствия.

Я сразу насторожился.

— Вот сейчас это прозвучало не как вопрос, а как красиво оформленное решение, которое уже приняли без меня. Если я просто зайду посмотреть, никого не трогая, это тоже считается нарушением режима? Даже руками ничего трогать не буду.

Марта посмотрела на меня с терпеливой жалостью.

— Миледи, ваше «просто посмотреть» уже несколько раз заканчивалось одинаково: через полчаса появляются чертежи, ещё через час Гаррет, а к обеду его светлость узнаёт, что у дома Арденов теперь существует новая производственная задача. Поэтому сегодня мы хотя бы попробуем проверить, переживёт ли мир ваше отсутствие до полудня.

Я тяжело вздохнул.

— Вы с папой становитесь всё более авторитарным режимом.

— Зато весьма устойчивым. Если хотите, можете считать это семейной заботой. Формулировка мягче, результат тот же.

— Все диктатуры так говорят.

Марта слегка улыбнулась.

— Вы это уже использовали.

— Хорошая мысль выдерживает повторное применение.

Она протянула мне сложенный лист.

— Тогда потратьте утро на переписку. Капитан Ардес прислал записку.

Я замер с чашкой у губ.

— Уже? Этот человек вообще спал после бала или решил, что офицерская честь запрещает отдых?

— Полагаю, капитан Ардес достаточно взрослый, чтобы самостоятельно распоряжаться своим режимом. Хотя, учитывая содержание записки, он, похоже, больше беспокоится о вашем.

Рейнар писал коротко. Сообщал, что не забыл разговор о калибрах, уже договорился получить у оружейников несколько старых образцов и просил меня сегодня не «проверять на практике максимальный предел восстановления после лихорадки», потому что Марта всё равно победит.

Я перечитал последнюю фразу ещё раз и невольно усмехнулся. Вчера я всего один вечер провёл при дворе, а вокруг уже складывалась подозрительно эффективная система людей, которые считали своей обязанностью следить, чтобы я не угробил новое тело из чистого упрямства. Самое неприятное — все они были правы.

— Они что, успели создать отдельный фронт против меня?

Марта едва заметно улыбнулась.

— Если вы имеете в виду капитана Ардеса и меня, то нет. Просто у него есть глаза, память и способность делать выводы. Для ваших планов это действительно неприятное сочетание.

— Ужасный человек.

Я сложил записку и только тогда заметил второй конверт.

— А это, я так понимаю, продолжение вчерашнего сравнительного анализа?

— От его высочества, — ответила Марта, и по её лицу было видно, что она уже знает содержание.

Я вскрыл письмо и довольно быстро понял, почему она так старательно сохраняет нейтральное выражение. Адриан поблагодарил за танец, пожелал восстановиться после вечера и добавил, что разговор о мастерских оказался интереснее, чем ожидал. Если я не возражаю, через несколько дней он хотел бы показать мне одну из королевских оружейных мастерских и услышать более подробное объяснение идеи калибров.

Королевская оружейная мастерская была настолько идеально подобранной приманкой, что я даже почувствовал профессиональное уважение. Цветы на меня почти не действовали, закаты можно было пережить, музыку — тоже, но доступ к военным мастерским был уже ударом ниже пояса.

Причём в моём нынешнем положении формулировка «ниже пояса» сама по себе требовала слишком многих уточнений, поэтому мысль я предпочёл не развивать.

Я снова посмотрел на письмо и мрачно покачал головой.

— Вот так зависимость и начинается. Сначала человеку показывают инструменты, потом дают доступ к королевской мастерской, он расслабляется, теряет бдительность, а через год внезапно обнаруживает, что женат.

Марта несколько секунд пыталась сохранить серьёзное лицо, но всё-таки рассмеялась.

— Между осмотром мастерской и браком, насколько мне известно, существует ещё некоторое количество обязательных этапов.

— Вот они меня и беспокоят.

***

До обеда идти в мастерскую мне всё-таки запретили, но запрет прожил недолго и погиб исключительно из-за неточной формулировки: примерно через час мастерская сама пришла ко мне в лице Гаррета и Хольта.

Гаррет нёс металлическую пластину, завёрнутую в ткань, а Хольт — кожаный мешок и выражение лица человека, который всю дорогу сюда сомневался, насколько вообще прилично являться к герцогской дочери с кусками мокрой кожи.

Марта встретила их у двери и медленно посмотрела на меня.

Я сразу поднял обе руки.

— Я никого не вызывал. Даже мысленно. Если это нарушение режима, прошу направлять претензии непосредственно производству.

Гаррет фыркнул и начал разворачивать ткань.

— Его светлость велел вам не ходить в мастерскую. Про то, что мастерской нельзя прийти к вам, ничего не говорил.

Я почувствовал искренний прилив уважения.

— Вот человек, который понимает ценность точной формулировки приказа.

Марта перевела на него тяжёлый взгляд.

— Не поощряйте.

— Я исключительно по делу, — тут же сказал Гаррет, хотя по лицу было видно, что ситуация его развлекает.

Хольт всё это время терпеливо ждал, пока семейно-производственный спор закончится, а потом подошёл к столу, развязал мешок и достал несколько толстых кожаных колец.

На первый взгляд они выглядели одинаковыми.

После последних дней я словам «на первый взгляд» уже не доверял.

Гаррет положил рядом металлический шаблон.

— Сделали по тем размерам, которые Хольт чаще всего встречает на малых дворовых насосах. Не по всем подряд, только по тем, где цилиндры достаточно близкие.

Хольт тут же поправил:

— Я вчера перемерил семь насосов. Три почти совпали, ещё два можно привести к одному размеру без большой переделки, а оставшиеся вообще другие. Так что пока говорить о едином размере рано.

Я посмотрел на него с искренним удовольствием.

— И всё записали?

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил рядом с кольцами.

— Уже начинаю ненавидеть этот вопрос, но да. Записал всё, что измерил, и ещё отдельно отметил, какие цилиндры овальные сильнее остальных.

— Прекрасно. Значит, процесс пошёл.

Марта устроилась у окна, окончательно смирившись с тем, что лекарский «спокойный отдых» в моём случае выглядит именно так.

Хольт разложил пять уплотнений и объяснил уже подробнее:

— Эти вырезали по одному шаблону. Кожа из одной партии, толщина примерно одинаковая. Два кольца уже намочили и поставили в насосы. Одно село хорошо сразу, второе пришлось немного подрезать по наружному краю, потому что цилиндр оказался овальный.

Я невольно подался вперёд.

— Но после подрезки оно всё-таки подошло? И сколько времени ушло в сравнении с обычной работой?

Хольт чуть улыбнулся, явно заметив мой интерес.

— Подошло. А по времени разница уже есть: раньше я бы стоял возле насоса и вырезал всё сам на месте, примеряя несколько раз. Сейчас заготовку сделал ученик по шаблону, а мне осталось только проверить и чуть поправить.

Я ещё раз посмотрел на кожаное кольцо и неожиданно почувствовал почти такой же восторг, как несколько дней назад от первой нормальной металлической меры. Для Гаррета и Хольта это пока был удобный способ сэкономить немного времени. Для меня — первая крошечная вещь, которую сделал уже не конкретный мастер под конкретный механизм, а другой человек по заранее заданному образцу.

Вот с таких скучных мелочей и начинается настоящая производственная система.

Я взял одно кольцо и повертел в пальцах.

Гаррет усмехнулся.

— Вы сейчас смотрите на кусок мокрой кожи так, как другие девушки смотрят на драгоценности.

— Потому что этот кусок кожи прекраснее половины подарков, которые я получил за последние дни. Он хотя бы уже доказал практическую пользу.

Марта медленно прикрыла глаза и потёрла переносицу, словно уже представляла, как мне однажды придётся объяснять наследному принцу, почему мокрое кожаное кольцо обошло его подарок в личном рейтинге.

Хольт кашлянул.

Гаррет совершенно серьёзно уточнил:

— Наследному принцу передать?

— Только если хочешь лично проверить скорость реакции королевской гвардии.

Он расхохотался.

Я снова посмотрел на уплотнение и уже серьёзнее добавил:

— Но делать вид, что мы чего-то великого добились, тоже не надо. Второй насос всё равно потребовал подгонки, сами цилиндры слишком различаются по размеру, а кожа может вести себя по-разному. Нам сейчас достаточно понять, где повторяемость действительно экономит время, а где только создаёт лишнюю работу.

Хольт кивнул.

— Вот и я так думаю. Если хотите, чтобы кольцо вообще вставало без мастера, сначала надо делать сами цилиндры одинаковее. А это уже совсем другая работа и другие деньги.

Гаррет постучал пальцем по шаблону.

— Поэтому я бы не делал десяток размеров сразу. Возьмём три самых частых, месяц посмотрим, сколько раз они реально понадобятся, и тогда станет ясно, есть ли смысл продолжать.

— Согласен.

Марта тихо кашлянула.

Я повернулся к ней.

Она подняла бровь.

— Согласна. Производственный восторг плохо влияет на грамматику.

— Я уже заметила.

Хольт достал ещё один лист.

— Я ещё подумал насчёт отметок. Если делать несколько размеров, их надо как-то различать так, чтобы ученик не бегал каждый раз за мастером.

На бумаге были нарисованы три простых знака: круг, две черты и треугольник.

Я почти предложил цифры или буквы, но вовремя заткнулся. Хольт не проектировал систему на бумаге — он думал о человеке с грязными руками, который будет искать нужный ящик в полутёмной мастерской. Именно поэтому его решение могло оказаться лучше моего.

— Почему именно эти знаки?

— Потому что крупную отметку на ящике и на шаблоне видно быстрее. И если мастер плохо читает, он всё равно разберётся. Только мелко выбивать нельзя: после грязи ничего не увидишь.

Я кивнул.

— Тогда сначала проверим, насколько знаки читаются после нескольких недель работы. Треугольник можно плохо выбить, две черты со временем могут превратиться в одну. Если система удобна только на чистой бумаге, значит, она плохая.

Гаррет сразу забрал лист.

— Сделаю пробные штампы.

Пять дней назад слово «завод» означало в моей голове что-то огромное: здания, станки, склады, десятки или сотни людей. А теперь я вдруг понял, что настоящее начало выглядит значительно скучнее — один человек сделал шаблон, второй по нему вырезал деталь, третий предложил способ её пометить, и никто из них не обязан помнить всё устройство целиком.

Вот это уже было похоже не на мою фантазию, а на систему, которая сможет существовать без меня.

***

Ричард вошёл в библиотеку как раз тогда, когда мы обсуждали, стоит ли хранить запасные кожаные заготовки сухими или заранее пропитанными.

Он остановился в дверях, посмотрел на Гаррета, потом на Хольта, затем на разложенные по столу кольца и только после этого перевёл взгляд на Марту.

— Я просил, чтобы она до обеда не ходила в мастерскую.

Марта даже не изменилась в лице.

— Она и не ходила. Мастера пришли сами, а я решила, что сидеть в кресле и слушать обсуждение уплотнений всё-таки ближе к отдыху, чем несколько часов стоять возле кузнечного горна.

Ричард несколько секунд смотрел на неё, потом на меня.

Я не выдержал и улыбнулся.

— Формально твой приказ выполнен безупречно.

— Вот именно это меня и беспокоит. Когда вы трое начинаете ссылаться на формулировки, я заранее чувствую себя проигравшим.

Гаррет откашлялся.

— Если его светлость желает, мы можем уйти.

Но Ричард уже смотрел на стол с настоящим интересом.

— Сначала объясните, из-за чего вы устроили эту юридическую дискуссию.

Через десять минут отец держал в руках кожаное уплотнение, Хольт объяснял разницу между цилиндрами, а Гаррет показывал шаблон. Ричард слушал внимательно и несколько раз уточнял именно то, что касалось времени и денег.

— Правильно ли я понял, — сказал он наконец, ещё раз рассматривая кольцо, — что пока речь не о каких-то чудесных одинаковых деталях для всех насосов, а просто о способе заранее делать часть работы там, где размеры и так достаточно близкие?

— Именно, — ответил я. — Если через месяц окажется, что реальная экономия существует только на бумаге, будем считать, что дорого купили полезный опыт. Но если ученик сможет постоянно снимать с мастера хотя бы часть повторяющейся работы, тогда уже есть смысл двигаться дальше.

Ричард кивнул.

Это мне понравилось значительно больше преждевременного восторга.

Он видел не революцию.

Просто пробу, которая пока не провалилась.

— И сколько всё это стоило?

Гаррет назвал сумму.

Отец задумался и потом совершенно невинно заметил:

— Меньше, чем одно твоё платье на прошлой неделе.

Я сразу почувствовал подвох.

— Пап, сравнивай с насосами, а не с платьями.

— Почему? Ты сама вчера называла потенциальных мужей сравнительным анализом. Я решил поддержать методологию.

Марта рассмеялась первой.

— Предательство становится системным, — пожаловался я.

Гаррет кивнул на одинаковые кольца.

— Зато повторяемым.

Вот теперь засмеялись уже все.

Хорошо.

Сам виноват.

Создал стандарт.

***

После обеда пришёл курьер от Элиана.

Учитывая объём информации, который я запросил вчера вечером, я рассчитывал получить ответ хотя бы через пару дней, но Морвей, похоже, тоже страдал профессиональным заболеванием людей, которым становится интересно.

Он прислал короткую записку и копию одной таблицы из хозяйственных документов восточного рудника.

«Управляющий отказался поверить, что это романтическая переписка, — начиналось письмо, — и потребовал официальную причину. Я сообщил, что вы исследуете способы откачки воды. Это оказалось значительно эффективнее».

Я рассмеялся прямо над листом.

Ричард поднял голову от своих документов.

— Морвей?

— Почему сразу Морвей?

— Потому что ты читаешь хозяйственную таблицу и смеёшься. У Адриана пока такого преимущества нет.

Я прищурился.

— Не подсказывай ему. Если наследный принц ещё и начнёт присылать отчёты в таблицах, это уже будет нечестная конкуренция.

Ричард задумчиво посмотрел на меня.

— Кажется, я впервые слышу, чтобы человек опасался ухаживаний в форме бухгалтерской документации.

Я чуть не ответил «потому что ты никогда не был мной», но вовремя удержал язык.

— У каждого свои слабости.

Таблица оказалась неполной, но даже её хватило, чтобы понять главное: магические насосы не были универсальным решением. Они давали хорошую производительность на большой глубине, зато деньги жрали почти так же уверенно, как воду. Кристаллы требовали регулярной замены, магическое серебро в контурах стоило дорого, а вызов специалиста из столицы иногда обходился как несколько месяцев содержания конной установки.

И это было прекрасно.

Не потому, что технология оказалась плохой, а потому что у неё были ограничения.

Любая технология с ограничениями перестаёт быть чудом и превращается в задачу, а с задачами я хотя бы понимал, что делать.

Я как раз дошёл до строки о стоимости обслуживания, когда дверь открылась и в кабинет вошёл слуга с ещё одним письмом.

На этот раз печать была королевской.

Я посмотрел на Ричарда.

Он нахмурился первым.

— Это не личная печать Адриана. Похоже на официальное приглашение.

Я вскрыл конверт, прочитал первую строку, затем вторую и почувствовал, как улыбка сама исчезает.

Письмо сообщало, что через пять дней королевская семья проводит осеннюю охоту в западных угодьях. Дом Арденов приглашался принять участие, а моё присутствие отдельно приветствовалось, если состояние здоровья позволяет.

Я дошёл до даты и сначала даже не понял, почему внутри так резко стало холодно. Потом память сама подставила знакомую последовательность событий, и я прочитал число ещё раз, уже медленнее.

Ошибки не было: эта охота должна была случиться позже.

В игре между балом и охотой проходило почти три недели. Сначала был вечер в магической академии, потом встреча с Адрианом в королевском саду, ещё несколько небольших событий, и только после этого приходило приглашение.

Ричард сразу заметил моё лицо.

Он взял приглашение, прочитал и только потом посмотрел на меня.

— Полагаю, тебе эта охота знакома из тех самых странных снов?

— Да. Только там она была позже.

Он нахмурился, но совсем не так, будто услышал пророчество. Скорее как человек, которому сообщили очередное неприятное совпадение, которое пока ещё можно объяснить десятком обычных причин.

— Это само по себе ничего не значит. Даты при дворе меняют постоянно. Ты уверена только в том, что во сне охота была позже, или помнишь какие-то события между балом и ней?

— Помню. Несколько встреч, вечер в магической академии, ещё пару вещей. Они должны были произойти раньше.

Ричард снова посмотрел на дату.

— Тогда есть обычное объяснение. Король действительно собирался проводить охоту позже, но вчера вечером пришли известия, что через две недели западные угодья частично займут под сопровождение иностранного посольства. Если расписание изменили из-за этого, никакой загадки в самой дате нет.

Я почувствовал одновременно облегчение и раздражение.

Конечно.

Простая административная причина.

Событие не «прыгнуло по сценарию».

Кто-то просто передвинул охоту из-за посольства.

— Значит, дата изменилась по обычной причине.

— Похоже на то, — спокойно ответил Ричард. — И пока у нас вообще нет доказательства, что твои сны описывают порядок событий. Только совпадение самой охоты и твоя уверенность, что ты видела её позже.

Это звучало настолько разумно, что спорить было не с чем.

Только проблема была не в дате.

Я провёл пальцами по краю приглашения.

— На второй день во сне находят одного из королевских егерей возле северной части угодий. Сначала думают, что он погиб случайно, а потом выясняется, что его убили.

Ричард долго молчал.

На этот раз он не улыбался.

Но и веры в пророчество в его лице не появилось.

— Насколько подробно ты помнишь место?

— Достаточно, чтобы узнать, если увижу. Там должен быть ручей, каменный мост, склон и лес. Но точного названия участка я не знаю.

Отец медленно кивнул.

— Хорошо. Я понятия не имею, почему тебе это приснилось и имеет ли сон хоть какое-то отношение к реальности. Но если есть конкретное место и конкретная возможная опасность, проверить участок дешевле, чем потом жалеть, что мы этого не сделали.

Вот это уже было нормально.

Не поверил.

Не отмахнулся.

Просто посчитал цену ошибки.

Он вызвал начальника собственной охраны и сформулировал всё так, будто речь шла об обычной подготовке к большому выезду: проверить северный участок, состояние дорог, старые тропы, состав сопровождения, маршруты и точки, где охрана хуже видит местность. Отдельно уточнить расположение мостов и лесничеств, потому что герцог не хотел, чтобы его люди впервые увидели участок уже во время охоты.

Ни слова о снах.

Ни слова о трупе.

Ни слова о пророчествах.

Я сидел рядом и слушал, постепенно успокаиваясь.

Вот так с этим и надо было работать.

Как с сомнительной информацией.

Не как с судьбой.

Когда начальник охраны ушёл, Ричард закрыл дверь и некоторое время молча стоял возле неё.

— Теперь я хочу спросить не про сон, а про тебя. После всего, что ты сейчас рассказала, ты всё ещё хочешь ехать?

Я не ответил сразу.

Самым простым решением было остаться дома и потом ждать новостей, но сама мысль об этом вызывала почти физическое раздражение.

— Если останусь здесь, я ничего не узнаю. Если сон вообще не имеет отношения к реальности, я просто зря испугаюсь. Если имеет — мне нужно понять, какие части совпадают, а какие нет. Но я не хочу ехать только потому, что мне страшно остаться в стороне и ничего не контролировать.

Ричард внимательно смотрел на меня.

— Ты сейчас пытаешься убедить логикой меня или себя?

Хороший вопрос.

Слишком хороший.

Я отвёл взгляд к столу, где рядом лежали королевское приглашение, таблица по магическим насосам и кожаное уплотнение, которое я почему-то так и не убрал.

Ещё утром мир выглядел вполне понятным: размеры, расходы, шаблоны, ошибки, которые можно измерить и повторить. Теперь рядом лежало письмо о событии, которое я слишком хорошо помнил и которое при этом пришло не тогда, когда ожидал.

Никаких калибров для проверки будущего у меня не было.

— Обоих, — признал я. — И если честно, пока не уверен, кого получается убедить хуже.

Ричард выдохнул и сел напротив.

— Тогда сегодня ничего не решаем. Ты устала, только что снова столкнулась с одним из этих совпадений и теперь наверняка будешь прокручивать его до ночи. Вернёмся к охоте завтра, когда ты немного успокоишься и сможешь отделить то, что действительно помнишь, от того, что уже додумала после приглашения.

Я уже собирался возразить, но вовремя остановился.

Если я действительно хотел придерживаться собственного принципа «сначала разобраться, потом лезть руками», было бы странно делать исключение только потому, что механизм теперь назывался будущим.

— Хорошо. До завтра.

Ричард чуть расслабился.

— Спасибо.

И это простое «спасибо» прозвучало так, будто последние несколько дней он ждал именно момента, когда я хотя бы один раз соглашусь остановиться сам.

***

Вечером Марта вошла в мою комнату, и уже по её лицу стало понятно, что принесла не чай.

Я сидел за столом и пытался восстановить последовательность событий игры уже не как набор романтических сцен, а как цепочку фактов. После бала должны были быть вечер в магической академии, встреча с Адрианом в саду, ещё несколько небольших эпизодов, затем охота, смерть егеря и первое появление Кайрена.

Теперь между балом и охотой оставалось пять дней.

Что-то исчезло, что-то сдвинулось или вообще никогда не было связано жёсткой последовательностью.

Марта подошла и положила рядом небольшой лист.

— Его светлость попросил передать список приглашённых домов на охоту. Раз уж некоторые лица из ваших снов могут иметь значение, он решил, что лучше вы посмотрите сами.

Я поднял на неё взгляд.

— Папа довольно быстро перестал считать мои сны просто последствиями болезни.

Марта медленно покачала головой.

— Не думаю. Скорее его светлость считает, что если дочь несколько раз говорит странную вещь, а потом часть этой странности совпадает с реальностью, дешевле иногда проверить, чем потом спорить о том, почему не проверили. Это не совсем вера в прорицание.

Вот.

Нормальный человек.

Спасибо.

— Так звучит значительно лучше.

Я взял список.

Большинство имён ничего мне не говорило: королевская семья, несколько герцогских домов, графы, военные, Морвеи, Ардесы. Я медленно вёл пальцем ниже и почти уже решил, что нужного имени там нет, когда остановился ближе к концу.

Никакой музыки, никакого затемнения экрана и никакой надписи о том, что открыта секретная ветка.

Просто имя на бумаге.

Кайрен.

До сих пор я мог сколько угодно вспоминать его лицо со спрайта, реплики и события маршрута, но всё это оставалось безопасным знанием о выдуманном персонаже. Одно имя в официальном списке сделало больше, чем все игровые сцены: Кайрен существовал, получил приглашение и через пять дней окажется в нескольких сотнях метров от меня.

Я смотрел на имя слишком долго, и Марта это заметила.

— Это тот человек, о котором вы говорили?

Я медленно кивнул.

— Да. Он тоже был в моих снах. И рядом с ним начинались очень плохие вещи.

Марта села напротив, уже не спрашивая разрешения.

— Вы его боитесь?

Я не сразу ответил.

— Не его самого. Пока я вообще не знаю настоящего человека. С Рейнаром, Адрианом и Элианом уже выяснилось, что реальность сильно отличается от того, что я ожидал. Поэтому я скорее боюсь того, что помню о событиях рядом с Кайреном, потому что уже не понимаю, насколько этим воспоминаниям вообще можно доверять.

Марта некоторое время молчала.

— Но имя вы узнали.

— Узнал… узнала. Да.

Она сделала вид, что не заметила поправку.

— Тогда хотя бы это уже можно проверить обычным способом.

Я посмотрел на неё с благодарностью.

Вот удивительная вещь: ещё неделю назад фраза «проверить обычным способом» от человека без технического образования не вызвала бы у меня ничего особенного.

Теперь почти успокаивала.

— Завтра попроси Рейнара приехать. Мне нужен офицер, который умеет работать с риском и большими выездами. Я хочу рассказать ему только то, что можно проверить, без всех остальных странностей.

Марта кивнула.

— Я передам. И сразу скажу, что речь о серьёзном разговоре, чтобы ему не пришлось изображать случайный визит.

Я усмехнулся.

— Спасибо. Хотя подозреваю, он всё равно найдёт повод напомнить про красивого персонажа.

— После того как вы повторили это второй раз, я бы на вашем месте тоже не рассчитывала на его милосердие.

— Предатели кругом.

Она уже поднялась, но возле двери задержалась.

— Миледи, если ваши сны начали расходиться с тем, что происходит на самом деле, это ведь может означать не только опасность.

Я нахмурился.

— Например?

Марта помедлила, будто сама не была уверена, стоит ли продолжать.

— Что то плохое, чего вы так ждёте, тоже не обязано произойти именно так.

Я несколько секунд смотрел на неё.

Интересно.

Вот до этой мысли я сегодня почему-то не дошёл.

Наверное, потому что сапёрное чутьё вообще плохо приспособлено к оптимизму. Если знакомое устройство внезапно начинает вести себя не так, как должно, первая реакция обычно не «ура, появился новый вариант», а «уберите руки и проверьте всё заново».

Но Марта была права хотя бы в одном: если порядок событий не совпадал, это означало не только потерю преимущества.

Это означало и потерю неизбежности.

— Возможно, — сказал я наконец. — Но пока я бы не стал считать изменение хорошей новостью только потому, что оно изменение.

Она едва заметно улыбнулась.

— Я и не предлагаю. Просто напоминаю, что вы обычно слишком быстро замечаете худший вариант.

Вот ведь.

— Это называется профессиональная деформация.

— Какая именно профессия?

Я замер на полуслове.

Марта подняла бровь.

— Очень длинная история.

— Я так и думала.

Она ушла.

Я остался один.

Для Марты это были странные сны после болезни. Для Ричарда — информация, которую иногда стоит проверить. Для Рейнара завтра это тоже должно было остаться именно этим.

И только я один знал, что слишком хорошо помню порядок событий, которого больше не существовало.

Я ещё раз посмотрел на приглашение, на дату и на имя Кайрена в списке гостей.

Раньше я думал, что знаю правила.

Теперь стало ясно: даже если правила существуют, они больше не обязаны работать так, как я помню.

Сценарий начал врать.

Глава 15. Пятая ветка: я + денежки

На следующее утро Рейнар приехал раньше завтрака, и выяснил я это не по шуму кареты или шагам в коридоре, а по лицу Марты. Она вошла в спальню с тем выражением женщины, которая уже успела начать рабочий день, получить чужую записку, распорядиться насчёт гостя и теперь пришла сообщить, что остальной мир тоже почему-то не собирается ждать, пока я нормально проснусь.

Я сидел на кровати, одной рукой пытался пригладить волосы, второй держал чашку кофе и постепенно приходил к выводу, что после бала организм всё-таки решил меня не убивать. Ноги ещё немного тянуло, но уже терпимо, и даже вчерашняя странная боль под рёбрами почти исчезла. Сам факт, что я мог проснуться с обычной усталостью после танцев, а не с очередной новой проблемой, по-прежнему казался почти неприличной роскошью.

— Капитан Ардес приехал, — сообщила Марта, открывая шкаф. — Я передала ему, что вы просили явиться именно для разговора, а не для очередной проверки вашего состояния. После этого он спросил, означает ли формулировка «именно для разговора», что сегодня ему разрешат хотя бы не притворяться случайным гостем, который совершенно неожиданно оказался возле дома Арденов ранним утром.

Я медленно опустил чашку и посмотрел на неё поверх края.

— Мне начинает не нравиться, насколько быстро Рейнар понял внутреннее устройство этого дома. Ещё немного, и он научится заранее обходить твои запреты, а это уже угроза устойчивости всей системы, потому что на одной моей безответственности она долго не продержится.

Марта посмотрела на меня через плечо и чуть улыбнулась.

— Возможно, он просто знает вас достаточно давно и привык понимать, когда вы собираетесь сделать что-нибудь вопреки советам окружающих. Это не обязательно означает, что он разобрался во внутреннем устройстве дома.

Вот здесь я поморщился, и она сразу заметила.

За последние дни прошлое прежней Летиции перестало каждый раз вставать между мной и людьми огромной стеной, но маленькие занозы всё ещё оставались. Рейнар знал её ребёнком. Ричард — дочерью. Марта помнила почти с рождения. Элиан мог рассказать, какие цветы она любила, Адриан — как раньше держалась при дворе. Каждый такой кусок одновременно помогал мне собирать жизнь девушки, чьё тело мне досталось, и напоминал, что до моего появления эта жизнь уже кому-то принадлежала.

Сегодня, правда, проблемы были попроще.

Например, возможное убийство на королевской охоте и человек, чьё имя я слишком хорошо помнил из игры, но которого пока ни разу не видел вживую.

— Попроси Рейнара подождать в кабинете отца, — сказал я, поставив чашку. — И если он спросит, насколько всё серьёзно, скажи, что достаточно серьёзно, чтобы я добровольно встал раньше завтрака. Для меня это уже почти официальный уровень чрезвычайной ситуации.

— Этого будет достаточно, — ответила Марта и достала одежду. — Сегодня брюки или платье?

Я подозрительно прищурился.

— Это ловушка?

— Нет. Вы будете дома, господин Ардес уже видел вас в брюках, его светлость давно перестал делать вид, что способен это контролировать, а мне просто нужно понимать, что готовить.

Я почувствовал почти детскую радость.

— Брюки.

— Я так и думала. На охоту всё равно придётся подобрать другой костюм, поэтому наслаждайтесь свободой, пока можете.

Слово «охота» мгновенно вернуло меня к реальности: до неё оставалось всего четыре дня, и настроение испортилось настолько быстро, что Марта сразу заметила перемену. Она ничего не сказала, только положила рубашку рядом и ненадолго коснулась моей руки, будто случайно. Простая человеческая поддержка неожиданно помогла сильнее любых рассуждений о том, что всё ещё может оказаться совпадением.

***

Рейнар принёс карту.

Не цветы, не конфеты и даже не списанные железки, которыми до этого весьма успешно покупал моё хорошее отношение, а нормальную большую карту западных королевских угодий.

Я вошёл в кабинет Ричарда, увидел её на столе и сразу понял, что приглашать человека именно как офицера было правильной мыслью.

Рейнар стоял над картой, опираясь ладонями на край стола, и негромко что-то обсуждал с отцом. Без парадной формы он снова выглядел привычнее: тёмный камзол, собранные волосы, меч на боку. Когда дверь открылась, он поднял голову и первым делом посмотрел мне в лицо, потом ниже, на ноги.

Я заметил этот взгляд и сразу поднял ладонь.

— Даже не спрашивай. Хожу нормально, вчера действительно отдыхала, сегодня не собираюсь проверять предел прочности организма и вообще на ближайшие несколько часов планирую изображать разумного человека. Можешь пользоваться моментом, он редкий.

Рейнар усмехнулся, но тревога из глаз не исчезла.

— Я ничего не спрашивал. Просто рад, что ты хотя бы сегодня не входишь с видом человека, который уже придумал три способа нарушить рекомендации лекаря и сейчас выбирает самый быстрый.

— У тебя лицо слишком разговорчивое.

Марта, вошедшая следом, тихо кашлянула, и я повернулся к ней.

— Не начинай. Эта зараза от тебя.

Ричард закрыл лежавшую перед ним папку и кивнул на свободный стул.

— Садись. Рейнар уже объяснил, как обычно организуют охрану на таких выездах. Теперь давайте разберём только то, что можно проверить, и не будем заранее решать, почему тебе всё это приснилось и имеет ли оно вообще отношение к реальности.

Рейнар кивнул и чуть придвинул карту ко мне.

— Я не знаю, предсказание это, последствия болезни или просто очень странное совпадение. Но если ты можешь назвать место, человека или событие, это уже можно проверить. А пока ничего не подтвердилось, будем относиться к твоим снам именно так — как к сведениям, которым ещё предстоит доказать, что они чего-нибудь стоят.

Я посмотрел на него с искренним уважением.

— Вот. Именно поэтому ты здесь. Иногда ты удивительно полезный человек.

— Приятно слышать, что сегодня мне всё-таки удалось заслужить это определение не только внешностью.

Я прищурился.

— Не начинай.

— Я ничего не сказал про персонажа.

Марта отвернулась к окну, явно пряча улыбку, а Ричард вдруг очень заинтересовался лежавшими перед ним бумагами.

Вот же сволочи.

Я придвинулся к карте и впервые за последние сутки почувствовал себя хоть немного на знакомой территории. Здесь не было судьбы, пророчеств и непонятных сюжетных механизмов — только местность, люди, расстояния и вводные, а с этим я хотя бы умел работать.

Рейнар дал мне несколько секунд рассмотреть карту, а потом указал на северную часть угодий.

— Ты говорила, что во сне тело находят где-то здесь. Что именно помнишь о месте? Воду, дорогу, склон, строение, мост — любую деталь, которую можно проверить. Даже если она кажется неважной, лучше сейчас сказать, а потом уже решим.

Я наклонился над картой.

В игре место показывали одним фоном: лес, небольшой каменный мост, ручей и тёмная фигура возле дерева. Потом шла сцена расследования, где Летиция могла осматривать территорию или сразу сообщить страже.

Никогда не думал, что однажды буду восстанавливать географию по фону эротической визуальной новеллы. Если бы кто-нибудь лет пять назад рассказал мне такую задачу, я бы решил, что человеку надо меньше сидеть в интернете и хотя бы иногда выходить на улицу.

— Там точно была вода, скорее ручей, чем река, — начал я медленно, стараясь не подменять память догадками. — Каменный мост, но небольшой, для всадников и, может быть, лёгкой повозки. Рядом склон, причём достаточно заметный. Тело лежало ниже дороги, не прямо возле моста. И ещё, кажется, за водой был каменистый выступ.

Рейнар провёл пальцем по карте.

— В северной части три каменных моста. Этот ближе всего к охотничьему дому, но там почти нет склона. Второй возле старого лесничества, здесь овраг глубже и ручей действительно поворачивает. Третий уже почти на границе королевских земель, но до него довольно далеко от основного маршрута.

Я посмотрел на обозначения и почувствовал раздражение: никакого узнавания не было.

— Есть что-то подробнее? Старые планы лесничества, военные карты, хотя бы рисунки местности? По таким значкам я могу с одинаковым успехом выбрать мост по красоте почерка картографа.

Ричард едва заметно улыбнулся.

— Вот теперь я узнаю тебя последних дней. Если один документ не отвечает на вопрос, немедленно требуется второй.

— А что ты предлагаешь? Определять место убийства внутренним чувством прекрасного?

— Я как раз надеялся, что ты этого не предложишь.

Рейнар уже раскрывал принесённую папку.

— Я взял старую военную съёмку местности. Ей лет семь, часть дорог могла измениться, но рельеф остался на месте. Если действительно запомнился поворот ручья, здесь будет видно лучше.

Он развернул второй лист.

Я посмотрел на него, потом на Рейнара.

— Ты вчера ночью ездил искать карты?

— Утром. Мне всё-таки иногда приходится спать.

— Во сколько ты встаёшь?

Он заметно развеселился.

— Достаточно рано, чтобы успеть сделать работу до того, как ты начнёшь задавать вопросы.

— Ненавижу таких людей.

— Я это переживу. А теперь смотри сюда: вот старое лесничество, рядом мост, достаточно крутой склон и ручей. Если сон вообще привязан к реальному месту, это пока лучший вариант.

Я узнал не сразу, и от этого стало только хуже: сначала глаз зацепился за поворот воды, потом за форму склона, а уже через секунду память наложила на карту нарисованный игровой фон настолько точно, что в животе неприятно провалилось. Это могло быть именно то место или просто очень похожее на него, но спокойно списать совпадение уже не получалось.

Я выпрямился и почувствовал, как ладони вдруг стали холодными.

Рейнар сразу перестал улыбаться.

— Похоже?

— Очень. Не на сто процентов, и я не хочу делать вид, что это абсолютная уверенность, но вот этот поворот ручья я помню.

Он не стал объявлять, что мы нашли место преступления, и за это я был ему благодарен. Просто взял карандаш и аккуратно обозначил точку.

— Тогда до охоты люди проверят район вокруг лесничества, состояние дороги, старые тропы и мост. Не будут искать преступление, которого пока нет, а просто соберут обычную информацию о местности и посмотрят, где там вообще возможны проблемы с обзором или проездом.

Я почувствовал, как напряжение немного отпускает.

— Да. И никаких засад на судьбу, пожалуйста. Если мы начнём расставлять людей вокруг места, где через четыре дня якобы должен появиться труп, сами создадим половину тех странностей, которые потом будем объяснять.

Рейнар кивнул.

— Поэтому обычная проверка, а не спектакль с двадцатью гвардейцами в кустах. Если всё окажется ерундой, никто даже не узнает, зачем мы туда смотрели.

— Вот поэтому ты красивый персонаж.

Рейнар медленно поднял глаза от карты.

Я понял, что сказал, примерно на полсекунды позже, и почувствовал, как от шеи к ушам предательски ползёт жар. Что особенно раздражало: в прежнем теле я хотя бы умел краснеть менее заметно. Летиция, судя по всему, считала иначе.

Ричард закрыл ладонью рот, явно пытаясь не рассмеяться, а Марта совершенно не помогала и уже откровенно улыбалась.

— Я всё-таки добьюсь определения этого слова, — сказал Рейнар с тем самым выражением, которое у нормального человека должно было бы вызывать желание немедленно сменить тему. — Потому что пока каждый раз слышу его в момент, когда ты мной довольна, а потом ты ведёшь себя так, будто случайно оскорбила моих предков.

— Я уже определила. Человек, который выглядит так, будто его слишком старательно рисовали.

Он несколько секунд молчал, потом чуть наклонил голову.

— Мне не стало понятнее, но почему-то стало хуже.

— Мне тоже. Живу как-то.

Ричард всё-таки рассмеялся.

— Продолжайте, пожалуйста. Убийство пока подождёт, а я хочу узнать, к чему приведёт этот разговор.

— Пап, я очень ценю семейную поддержку, но сейчас она почему-то выглядит как коллективное издевательство.

Рейнар окончательно перестал скрывать довольную улыбку.

— Зато теперь убийство действительно кажется менее напряжённой темой.

— Ещё слово — и у нас появится второе.

Марта тихо рассмеялась, Ричард покачал головой, и напряжение в комнате на несколько минут распалось. Я был этому даже благодарен: обсуждать возможный труп значительно легче, когда рядом сидят люди, способные иногда смеяться и возвращать происходящее в нормальный человеческий масштаб.

***

Со старыми списками гостей оказалось проще, чем я ожидал.

Ричард просто вызвал секретаря.

Вот оно, настоящее преимущество аристократии: обычный человек, если ему нужна информация семилетней давности, идёт в архив, ищет полку, ругается на каталог и надеется, что нужную бумагу не съели мыши. Герцог вызывает человека, и архив сам приходит в кабинет, ещё и приносит документы в правильном порядке.

Минут через сорок на стол легли списки трёх предыдущих больших королевских охот.

Кайрена не было ни в одном.

Ничего сенсационного в этом не было, но я всё равно почувствовал неприятный холод. Если бы имя нашлось, можно было бы спокойно признать, что игра просто не показывала героине половину придворной жизни. Теперь возникал другой вопрос: почему человек, который прежде не появлялся на таких мероприятиях, оказался приглашён именно сейчас?

Рейнар поднял голову от бумаг раньше, чем я успел разогнать подозрения.

— Не спеши. Это говорит только о том, что раньше его не приглашали. Не больше. Он мог получить статус, связи или покровителя недавно, а мог просто впервые оказаться нужен именно на этой охоте.

Я выдохнул и кивнул.

— Знаю. Просто очень хочется, чтобы хоть одна подозрительная бумага сразу содержала надпись «вот здесь начинается заговор», желательно крупным почерком и с подписью виновного.

Рейнар усмехнулся.

— Обычно заговорщики стараются этого не писать.

— Непрофессионально с их стороны. Сколько бы времени всем сэкономили.

Ричард тихо фыркнул, а секретарь, пожилой мужчина по имени Бартол, всё ещё стоял возле стола и, кажется, начинал подозревать, что интерес герцогской дочери к старым спискам гостей связан не с выбором подходящего кавалера.

Ричард повернулся к нему.

— Бартол, вы раньше встречали имя Кайрена в придворной или хозяйственной переписке?

Секретарь задумался, потеребил край папки и наконец осторожно ответил:

— Недавно встречал, ваша светлость. Если память не подводит, около месяца назад в письме из канцелярии западного наместника. Контекст сейчас не вспомню, но имя показалось необычным.

Я поднял голову слишком резко.

— Около месяца назад?

Бартол слегка вздрогнул от моей интонации.

— Приблизительно, миледи. Я могу проверить журнал и принести само письмо, если оно сохранилось.

Ричард посмотрел на меня и сразу понял, что это нужно.

— Проверьте, пожалуйста. И принесите копию, если оригинал нельзя вынести из архива.

Бартол поклонился и вышел.

Рейнар снова перевёл взгляд на меня.

— А в твоём сне он вообще откуда появляется?

Я невольно усмехнулся.

— Практически из воздуха. В моих снах его сначала просто нет, а потом он появляется, и только позже становится понятно, что у него были какие-то дела, связи и знакомства задолго до этого. Поэтому с Кайреном я особенно не доверяю собственному впечатлению: слишком многого я просто не видел.

Рейнар медленно кивнул.

— Люди редко появляются из воздуха.

— Спасибо. Последнюю неделю мир очень старательно обучает меня именно этому.

Через двадцать минут Бартол вернулся с копией письма.

Кайрен упоминался всего один раз. Не как гость, не как дворянин и даже без титула: он сопровождал поставку оборудования из западных земель в столицу.

Поставка касалась деталей для шахтных подъёмников и двух магических накопителей, и мозг с удовольствием начал собирать красивую схему: Кайрен, шахты, магические накопители, вчерашний разговор с Элианом, рудники Морвеев, наши собственные северные шахты.

Очень красиво.

А красивым схемам я уже научился не доверять.

Я заставил себя остановиться раньше, чем совпадения успели превратиться в готовый заговор только потому, что мне нравилась получившаяся конструкция. Пока у нас было всего одно имя в одном хозяйственном письме, а всё остальное оставалось догадками, которые ещё даже не заслужили права называться подозрениями.

Рейнар внимательно следил за моим лицом и, похоже, заметил момент, когда я сам себе оборвал мысль.

— Сейчас сама себя остановила?

Я посмотрел на него.

— Да. Можешь записать дату. Такое бывает редко и, возможно, больше не повторится.

Ричард усмехнулся.

— Тогда что у нас есть на самом деле?

Я ткнул пальцем в письмо.

— Только то, что месяц назад Кайрен сопровождал поставку шахтного оборудования и двух магических накопителей из западных земель. Мы не знаем, зачем он там был, кого представлял и имел ли отношение к самому грузу. Всё остальное пока красивое желание связать две непонятные вещи одной линией.

Рейнар кивнул.

— Значит, пока это просто факт.

— Именно.

И всё равно имя на бумаге тревожило. Не потому, что доказывало заговор, а потому, что доказывало другое: Кайрен жил свою жизнь задолго до того момента, когда игра сочла нужным показать его героине.

Я уже должен был к этому привыкнуть.

Почему-то не получалось.

***

После обеда Рейнар уехал проверять то, что можно было проверить обычными способами, Ричард вернулся к своим делам, а я впервые за несколько часов остался почти один.

Марта сидела в соседней комнате с хозяйственными бумагами и периодически поглядывала через открытую дверь, чтобы убедиться, что я не решил в перерыве разобрать мебель или срочно отправиться в столицу.

На столе лежали две совершенно разные стопки документов: слева — карты охоты, списки гостей и имя человека, рядом с которым в моих воспоминаниях начинались проблемы; справа — размеры уплотнений, записи Хольта и первые варианты маркировки.

Ещё несколько дней назад я воспринимал это как две разные жизни. В одной надо было не умереть по сюжету, во второй — каким-то чудом построить себе нормальное будущее с мастерской и без обязательного мужа. Теперь становилось понятно, что отделить одно от другого не получится.

Если я хочу через три года не зависеть от того, кто из красивых мужчин успеет спасти героиню и какой именно выбор окажется правильным, мне нужны были деньги, люди, производство, связи и дом, который умеет работать не только потому, что герцог лично держит всё на себе.

Это было значительно менее романтично, чем магический меч, скрытая сила или правильный красивый мужик из четырёх предложенных.

Зато я хотя бы понимал, как к этому идти.

Я придвинул тетрадь и написал:

Опытная мастерская.

Посмотрел.

Слишком громко.

Гаррет будет ржать неделю.

Зачеркнул и написал:

Участок стандартных деталей.

Ещё хуже.

Уже пахнет канцелярией так, будто я случайно устроился работать в собственное герцогство.

Я выругался себе под нос, подумал ещё немного и наконец написал:

Что уже можно делать одинаково.

Вот.

Нормальный человеческий язык.

Под заголовком появились первые пункты: кожаные заготовки трёх размеров, металлические шаблоны, маркировка, журнал ремонтов, проверка времени изготовления и учёт брака. И только тогда до меня окончательно дошло, что это уже существует не в одной моей голове: Гаррет сделал шаблон, Хольт начал вести записи, ученик вырезал первую заготовку, а Ричард вместо вежливого отцовского интереса начал считать реальные расходы.

Маленькая часть моей пятой ветки уже умела жить без меня.

От этой мысли внутри неожиданно стало спокойно. Не восторженно, не так, как в игре после красивой заставки с новым достижением, а по-настоящему — потому что впервые появилось что-то, что не зависело от моего постоянного присутствия и не исчезло бы, если завтра я целый день не зайду в мастерскую.

***

Спокойствие продержалось примерно час.

Потом приехал курьер из королевской оружейной мастерской.

Сначала я решил, что Адриан окончательно потерял чувство меры и решил продолжить ухаживания официальной корреспонденцией, но конверт оказался адресован Ричарду.

Отец вызвал меня в кабинет минут через десять.

Когда я вошёл, он стоял у окна с письмом в руке и выглядел не испуганным, а скорее озадаченным.

— Что случилось?

Ричард протянул мне лист.

— Пока не знаю, насколько это вообще важно, но после вчерашнего разговора наследный принц передал начальнику королевских мастерских твою идею насчёт единой рабочей меры. Похоже, проблема с разными поставщиками для них не новая, просто раньше никто не пытался свести её в одну систему.

Вот это уже звучало значительно лучше.

Адриан не сидел ночью с калибром в руках и не превращался в ещё одного инженера только потому, что оказался рядом с героиней. Он сделал то, что и должен был делать наследник престола: услышал потенциально полезную идею и передал её людям, отвечающим за государственное снабжение.

Письмо было от помощника начальника королевских оружейных мастерских. После разговора с Адрианом и Рейнаром оружейники посмотрели старые меры, которыми пользовались разные поставщики, а затем сравнили несколько партий запасных деталей для арбалетных замков.

Размеры не совпали.

Ничего удивительного.

Но вместо того чтобы в очередной раз выругаться, подогнать детали на месте и забыть до следующей поставки, кто-то задал правильный вопрос: насколько сильно они не совпадают и можно ли хотя бы внутри королевских мастерских договориться об одной рабочей мере.

Поэтому дом Арденов просили предоставить копию нашей меры и, если возможно, несколько пробных калибров для сравнительной проверки.

Я перечитал письмо один раз, потом второй, а на третьем меня наконец накрыло по-настоящему. Не громко, без желания бегать по комнате и орать, но пальцы начали слегка дрожать, а улыбку приходилось буквально удерживать.

Впервые передо мной лежало не расхождение с игрой, а результат, которого игра физически не могла предусмотреть.

Королевские оружейники никогда не интересовались мерой Летиции, потому что никакой меры Летиция в игре не делала. Причина появилась здесь, несколько дней назад: мой идиотский вопрос про разные линейки, спор с Гарретом, армейская мера Рейнара, первый калибр, разговор на балу — и одно потянуло другое, пока люди, чью работу игра вообще не показывала, не начали реагировать на то, что сделал я.

Это было уже не знакомое событие, которое произошло немного иначе.

Я создал причину, которой раньше не существовало, и мир ответил новым следствием.

Ричард следил за моим лицом и, кажется, всё меньше понимал, почему обычное хозяйственное письмо вызывает у меня такую реакцию.

— Хорошая новость?

Я поднял на него глаза и почувствовал, как вместе с азартом поднимается что-то ещё — облегчение, которого я до этого даже не замечал.

— Очень хорошая. И немного страшная, потому что до сих пор я мог думать, что всё вокруг просто идёт примерно так, как мне снилось, а отличаются только разговоры и детали. Но этого не было вообще. Если бы я не полез разбираться с мерами, никто бы сейчас не прислал это письмо.

Отец задумался.

— То есть тебя радует, что твои странные сны не описывают всё заранее?

— Примерно так. Если я могу сделать что-то, чего там не было, и получить результат, которого тоже не было, значит, будущее хотя бы не заперто намертво.

Внутри я формулировал значительно проще и грубее.

Пятого маршрута не существовало.

Тем лучше.

Его не надо было искать.

Ричард снова взял письмо, пробежал глазами и неожиданно улыбнулся.

— Тогда, боюсь, тебе действительно понадобится помещение побольше. Хольт сегодня прислал расчёт времени по первым уплотнениям, Гаррет запросил металл для пробных шаблонов, а теперь королевская мастерская хочет ваши образцы. Я довольно долго считал эту мастерскую способом вернуть тебе интерес к жизни после болезни.

Он произнёс это спокойно, но взгляд на секунду ушёл куда-то мимо меня, и я понял, о каких именно четырёх годах он сейчас думает.

Ричард немного помолчал, потом продолжил уже тише:

— Сначала мне было достаточно того, что ты снова чего-то хочешь. Теперь, похоже, придётся привыкать к тому, что твои желания ещё и требуют отдельного бюджета.

Я засмеялся, хотя глаза вдруг защипало.

До завода было ещё примерно всё.

Но это был первый раз, когда слово «потом» перестало означать только «если я доживу».

Я быстро моргнул, потому что рыдать над письмом из оружейной мастерской было уже слишком даже для меня.

Ричард заметил всё равно.

Конечно заметил.

— Пап… можно я тебя обниму?

На секунду замер уже он.

Потом лицо смягчилось, и Ричард просто раскрыл руки.

Я подошёл и обнял его, а уже потом понял, что впервые не задаю себе привычный вопрос, имею ли я право на это тепло. Ричард обнимал дочь, я обнимал отца, и что именно происходило между этими двумя утверждениями, где внутри них оставалась прежняя Летиция и где начинался я, можно было не решать хотя бы несколько минут.

Иногда достаточно того, что тебя держат и тебе не хочется отойти.

***

Вечером я снова сидел за столом.

Передо мной лежали два письма: приглашение на королевскую охоту и запрос из оружейной мастерской. Первое сообщало о событии, которое я знал заранее, но которое пришло не вовремя. Второе — о событии, которого в игре вообще никогда не существовало.

И второе оказалось важнее.

Потому что первое доказывало только то, что моя карта устарела.

А второе — что я сам способен рисовать на ней новые дороги.

Марта принесла чай, поставила чашку рядом и, заметив моё выражение лица, не стала сразу уходить.

— Судя по вам, новости либо очень хорошие, либо настолько плохие, что вы уже придумали три способа превратить их в работу.

Я протянул ей письмо.

— На этот раз хорошие. Королевская мастерская хочет проверить нашу меру и калибры. Хотя через месяц вполне может выясниться, что идея дорогая, неудобная и Гаррет будет хранить первый образец исключительно как доказательство моей самоуверенности.

Марта прочитала письмо и, прежде чем вернуть, ещё раз посмотрела на меня.

— Но вы всё равно довольны. Причём настолько, что даже пытаетесь заранее испортить себе удовольствие возможной неудачей.

Я усмехнулся.

— Марта, неделю назад я еле вставала после лихорадки, половину собственной жизни помнила кусками и вообще не понимала, чему из того, что вертится у меня в голове, можно доверять. Сегодня королевская мастерская просит инструмент, которого ещё несколько дней назад вообще не существовало. Да, я немного довольна.

Марта чуть приподняла бровь.

Я закрыл глаза.

— Доволен. Ладно, это уже безнадёжно.

— Я ничего не сказала.

— Именно поэтому особенно раздражает.

Она улыбнулась и вернула письмо.

— Значит, вы действительно рады.

— Просто впервые появилось что-то, про что я совершенно точно знаю: этого раньше не было. Не в моих снах, не в воспоминаниях, нигде. Мы сами это сделали.

Марта чуть улыбнулась.

— Тогда, возможно, вам действительно стоит иногда думать не только о том плохом, что может случиться через несколько лет.

Я посмотрел на неё.

— Ты опять пытаешься внедрить оптимизм без согласования?

— Кто-то должен. С вашим подходом к рискам иначе мы очень быстро заведём отдельный журнал ожидаемых катастроф.

— Неплохая идея, кстати.

— Нет.

Я рассмеялся.

Она уже собиралась уходить, но я окликнул:

— Марта.

Она обернулась.

Я несколько секунд собирался с мыслями, потому что благодарность всегда давалась тяжелее нормальных рабочих вопросов.

— Спасибо, что всё ещё здесь. Я понимаю, что после болезни почти каждый день делаю или говорю что-нибудь, чего ты от меня раньше не ждала. Оговорки, странные знания, эти сны, кузнецы в библиотеке… и всё равно ты не пытаешься заставить меня стать такой, какой я была до болезни.

Марта задержалась у двери и долго смотрела на меня. В её лице не было привычной насмешки, только тихая усталая нежность человека, который слишком давно заботится об этом доме и знает цену чужим изменениям.

— Я не знаю, какой вы станете, миледи. Но последние четыре года вы почти ничего не хотели. Сейчас хотите столько всего, что мне приходится составлять расписание, чтобы вы не попытались сделать всё за один день. Пока мне второй вариант нравится больше.

Я почувствовал, как что-то неприятно сжалось под рёбрами, и спрятал это за привычной улыбкой.

— Даже с кузнецами?

— Кузнецов я переживу. А вот вас, если вы снова решите работать до рассвета, возможно, придётся привязывать к кровати.

Я вскинул брови.

— Марта, очень прошу осторожнее выбирать угрозы. В моём нынешнем положении фраза «привязать к кровати» звучит значительно двусмысленнее, чем тебе кажется.

Она несколько секунд смотрела на меня.

— Иногда я совершенно не хочу знать, что происходит у вас в голове.

— Это взаимно полезное решение.

Марта покачала головой, но улыбка всё-таки появилась.

— Спать, миледи.

— Вот так хороший момент и превращается в диктатуру.

— Семейную заботу, — напомнила она.

— Все диктатуры так говорят.

Марта ушла, оставив меня одного.

***

Перед сном я открыл тетрадь.

На первой странице оставался старый план:

Не умереть через три года.

Ниже шёл список маршрутов.

Рейнар.

Адриан.

Элиан.

Кайрен.

Когда-то я собирался просто держаться от них достаточно далеко, чтобы не запустить ни один сценарий раньше времени. Теперь возле каждого имени накопилось слишком много настоящей жизни, чтобы продолжать считать его маршрутом.

Рейнар умел чертить, ужасно играл на лютне и относился к моим странным снам как к сомнительной информации, которую иногда стоит проверить. Адриан оказался достаточно внимательным, чтобы услышать идею и передать её тем, кому она могла быть полезна, а заодно каким-то образом превратил экскурсию по королевской оружейной мастерской в форму ухаживания. Элиан присылал чудовищно пахнущие цветы, разбирался в магических сетях и уже втянул семейные рудники в мою промышленную ересь. Только Кайрен пока оставался именем на бумаге, и именно поэтому пугал сильнее остальных.

Я взял перо и провёл ровную линию через слово «Маршруты», не трогая имён, потому что люди ни в чём не были виноваты, и ниже написал:

Люди.

Посидел немного, перевернул страницу и вывел:

Пятая ветка.

Посмотрел.

Нет.

Слишком похоже на игру.

Зачеркнул и написал заново:

План на ближайшие три года.

Первым пунктом было очевидное:

1. Не умереть.

Следом:

2. Разобраться, что происходит на королевской охоте.

Потом:

3. Мастерская. Стандарты. Рудники. Производство.

Четвёртым пунктом написал:

4. Не жениться случайно в процессе.

Перечитал, подумал о приглашении Адриана в оружейную мастерскую, цветах Элиана и довольной роже Рейнара после очередного «красивого персонажа», после чего подчеркнул строку дважды.

Некоторые риски нельзя недооценивать только потому, что они красиво одеты.

Я уже собирался закрыть тетрадь и впервые за несколько дней лечь спать с ощущением, что хотя бы одна часть жизни движется в понятном направлении, когда в дверь коротко постучали. Было слишком поздно для обычного визита, а через секунду появилась Марта, и одного её лица хватило, чтобы хорошее настроение исчезло.

— Капитан Ардес вернулся, — сказала она. — Я предложила перенести разговор на утро, но он попросил разбудить его светлость и сказал, что лучше не откладывать.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Он объяснил почему?

— Нет. Но впервые за всё время знакомства со мной не попытался пошутить.

Вот это уже было плохим знаком.

Через несколько минут мы снова сидели в кабинете Ричарда.

Рейнар даже не снял дорожный плащ. На плечах ещё темнели влажные пятна от вечерней сырости, волосы выбились из перевязи, а на стол он положил тонкую папку и несколько листов с такой осторожностью, будто они могли взорваться от резкого движения.

Никакой привычной улыбки.

Он посмотрел на меня внимательно, почти тяжело, и я почувствовал, как внутри медленно сжимается холодный узел.

— Я нашёл списки егерей, — сказал он наконец. — И прежде чем покажу их, мне нужно уточнить одну вещь. Ты говорила, что во сне погибает королевский егерь. Имя помнишь?

Я замер.

За весь день я ни разу не попытался вспомнить имя, потому что в игре оно почти ничего не значило. Егерь был тем самым человеком, чья смерть запускала расследование: несколько реплик, запись в журнале, рисунок тела на фоне леса — и дальше сюжет уже уходил к более важным персонажам.

Какая удобная формулировка.

Более важным.

Я закрыл глаза и заставил себя вспомнить не саму сцену, а окно расследования, строку в журнале и имя, которое раньше считал почти частью интерфейса.

Память пришла не сразу.

— Томас Верн.

В комнате стало тихо.

Рейнар не шевельнулся.

Я открыл глаза и увидел выражение его лица. Именно тогда по спине прошёл холод.

— Что?

Он посмотрел на Ричарда, потом снова на меня.

— Повтори, пожалуйста.

Сердце уже билось слишком быстро.

— Томас Верн. Королевский егерь. Во сне его находят возле старого лесничества на северном участке.

Рейнар медленно опустился в кресло, будто ему самому требовалась секунда, чтобы решить, как именно продолжить.

— Он существовал. Томас Верн действительно служил королевским егерем и отвечал именно за северный участок возле старого лесничества.

На секунду меня накрыло почти радостным облегчением. Чувство было чудовищно неуместным, но я хотя бы получил подтверждение, что не выдумал имя вместе со всем остальным.

Потом я увидел лицо Рейнара.

И понял, что он ещё не закончил.

— Только на этой охоте его не будет, — продолжил он уже тише.

У меня пересохло во рту.

— Почему?

Рейнар развернул один из листов и подвинул ко мне.

Я увидел строку:

Томас Верн. Королевский егерь. Северный участок.

Под именем стояла дата, и первые несколько секунд мозг воспринимал её просто как ещё одну архивную отметку. Потом я соотнёс год с нынешним и почувствовал, как холод медленно поднимается от живота к груди.

Томас Верн умер четыре года назад.

Человек, которого игра показывала живым через четыре дня, в этом мире уже четыре года лежал в земле.

Ричард прочитал документ через моё плечо. Его лицо стало жёстче, но он не сказал ни слова, пока я сам не откинулся на спинку кресла.

В игре труп всё равно находили.

Значит, если событие сохранилось...

Я заставил себя оборвать мысль.

Не надо достраивать схему раньше фактов.

Именно от этого я последние дни пытался себя отучить.

Ричард первым вернул разговор к тому, что можно было проверить.

— Кто сейчас отвечает за этот участок?

Рейнар перевернул лист.

Под фамилией Верна была более поздняя приписка о назначении преемника.

Я посмотрел на имя.

Ничего.

Совсем.

Ни лица, ни сцены, ни одной реплики.

Я никогда не видел этого человека в игре.

— После смерти Верна северный участок передали другому егерю, — сказал Рейнар, и теперь в его голосе уже слышалось напряжение, которое он до этого старательно держал под контролем. — Он работает там третий год. Я отдельно проверил списки на эту охоту: он будет в северной группе и должен несколько раз пройти возле старого лесничества.

Я продолжал смотреть на незнакомое имя.

Самым страшным было не то, что этот человек занимал место Верна, а то, что я понятия не имел, имеет ли это вообще какое-то значение. Если сон был привязан не к конкретному имени, а к участку, должности или самому событию, под угрозой мог оказаться именно новый егерь. А мог не оказаться.

И вот это «мог» было хуже любой уверенности.

Ричард осторожно положил ладонь мне на плечо. Он не пытался убедить, что всё будет хорошо, и не говорил, что я наверняка ошибаюсь, а просто держал руку, пока я заставлял мысли перестать бежать впереди фактов.

Это почему-то помогало.

Я только тогда понял, что сжал край бумаги так сильно, что она смялась под пальцами.

— Летиция, — тихо сказал отец. — Ты не обязана решать всё прямо сейчас.

Я почти рассмеялся, только ничего смешного в этом уже не было.

— Вот именно сейчас я как раз ничего не решаю. Я просто пытаюсь понять, как человек из моего сна умудрился умереть за четыре года до собственной смерти.

Рейнар медленно выдохнул.

— Поэтому я и приехал сегодня, а не утром. Я не знаю, что это значит. Но имя, должность и участок совпали слишком точно, чтобы я положил бумаги в стол и решил, что поговорим когда-нибудь потом.

Я посмотрел на него и впервые за весь вечер увидел не офицера, который спокойно проверяет сомнительные сведения, а человека, которому самому стало не по себе.

Это почему-то напугало сильнее всего.

— А преемник? Ты с ним знаком?

— Нет. Но завтра могу выяснить больше. Сейчас знаю только имя, службу и то, что на охоте он действительно будет работать именно там.

Я снова посмотрел на строку.

Незнакомое имя принадлежало настоящему живому человеку, который сейчас где-то в королевских угодьях ужинал, разговаривал с семьёй, ругался на лошадь или строил планы на следующую неделю, совершенно не подозревая, что в чужой памяти на его рабочем участке уже лежит труп.

Ещё час назад я радовался тому, что в мире появляются события, которых игра никогда не предусматривала.

Теперь передо мной лежал человек, которого игра не предусматривала вообще.

И после этого остаться дома я уже не мог.

Я медленно разгладил смятый лист ладонью и посмотрел сначала на Ричарда, потом на Рейнара.

— Завтра сначала узнаем о нём всё, что сможем: кто он, почему получил именно этот участок, каким будет его маршрут и кто ещё окажется рядом. Никаких предупреждений лично ему, никаких внезапных перестановок и никаких попыток ловить убийцу, которого пока вообще нет. Если начнём дёргать людей только потому, что мне что-то приснилось, можем сами создать проблему. Но через четыре дня я еду на охоту.

Рейнар не стал меня отговаривать и не пообещал, что всё будет хорошо. Он только медленно кивнул, а по его лицу стало понятно: утром мы начнём готовиться уже не к светскому развлечению.

Я ещё раз посмотрел на имя нового егеря.

В игре Томас Верн был нужен, чтобы запустить сюжет. В реальности он умер четыре года назад, а человек, занявший его место, вообще не был предусмотрен.

Вот только смерть, похоже, всё равно числилась в расписании.