Read the book: «Ни слова о драконах»

© Ульяна Бисерова, 2023

ISBN 978-5-4490-9771-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

– Смелее! Еще шаг! Еще! И улыбка, улыбка!

Сашка, раскинув руки, медленно скользила по канату. Черное гимнастическое трико облегало тонкую, почти мальчишескую фигуру. Каштановые кудри туго стянуты на затылке – не до красоты, лишь бы не лезли в глаза. Легко сказать – улыбайся. Хоть высота и ученическая, метра три всего, грохнешься – мало не покажется. Да и стыдно навернуться на виду у цирковых, которые уже начали подтягиваться на утреннюю репетицию.

Голове непривычно легко – вчера избавилась от надоевшей косы. Парикмахер сокрушенно качала головой, щелкая ножницами. Краем глаза Сашка видела, как медленно падают на пол темные завитки, похожие на вопросительные знаки. Если бы можно было так же легко, одним взмахом, избавиться и от мучащих ее вопросов!

Пожалуй, короткая стрижка ей даже шла. Заостренное лицо, переливчатые серые глаза, чуть вздернутый усыпанный мелкими веснушками нос, упрямо сжатые губы – словом, обычная девчонка. Мимо пройдешь – не оглянешься. Тощая и нескладная. Когда как-то разом повзрослевшие одноклассницы хвастались в раздевалке кружевным бельем, Сашке оставалось лишь подавить завистливый вздох. Она не раз замечала косые взгляды и смешки: в новой школе, куда она перешла год назад, когда мама вышла замуж и они переехали к Антону Павловичу на Петроградскую сторону, она так и не стала своей.

– О-оух! – стоило Сашке вспомнить о школьных неурядицах, канат стал раскачиваться под ногами, словно палуба корабля. Сашка нелепо взмахнула руками и, потеряв равновесие, завалилась вправо. Звонко спружинила бечевка – прицепленная за пояс трико, она уходила высоко вверх, под самый купол, а оттуда, перекинутая через невидимое колечко, возвращалась прямехонько в руки Николь.

– Аликс! О чем опять думаешь?! Сколько раз говорить: идешь по канату – голова пустая, легкая, как воздушный шарик!

Пару раз шутливо подергав подвешенную за пояс Сашку вверх-вниз, словно марионетку, Николь медленно подтянула бечевку.

– Еще раз! Вниз не смотри – только вперед, – Сашка, собрав все силы, подтянулась и, уняв предательскую дрожь в коленях, вновь ступила на канат. – Спина прямая! Руки свободные, как крылья птицы. И-и-и… пошла!

Николь – давняя подруга мамы, названая сестра в шумной цирковой семье. Вместе они долгие годы делили кочевой хлеб и ставили головокружительные трюки, опровергающие законы земного тяготения. Невесомые, сотканные из одних только сияющих блесток и перьев, они парили под куполом цирка на серебряных кольцах, как сказочные жар-птицы. Тренировались до седьмого пота, до кровавых мозолей – чтобы сотни встревоженных глаз безотрывно, зачарованно следили за каждым шагом по тонкому канату, чтобы в звенящей тишине разносилось восхищенное «а-а-а-ах…». И все было прекрасно, пока три года назад на будничном прогоне давно обкатанного номера не оборвалась не только лонжа, но и цирковая карьера мамы.

Ее жизнь тогда спасло только чудо – так в один голос заявляли врачи. Так оно и было. Чем же, как не чудом, считать то, что Сашке удалось проникнуть в самую сердцевину мира, где время остановилось, и не забыть себя, настоящую, по ту сторону зеркала судеб, спрятанного во тьме подземного лабиринта?

Сейчас все это казалось смутным сном. А может, и прав был Антон Павлович: с помощью фантазии детское сознание блокировало слишком сильные эмоциональные переживания, связанные с травмой и болезнью матери. Антон Павлович считал, что ни в коем случае нельзя поощрять нелепые выдумки вполне уже взрослой девочки, и Сашка перестала рассказывать о ночных кошмарах. Один и тот же сон, раз за разом: неясные быстрые тени в сумраке шатра, обманчивое пламя свечей, растекающееся на полу темное пятно крови, и глаза – пустые, белесые, точно прихваченные изморосью…

Спокойный, рассудительный и патологически чистоплотный Антон Павлович появился в их жизни пару лет назад. В Питер пришла ранняя весна, холодная и ветреная. Весь мир – небо, дома, дороги, лица людей – были одного и того же вылинявшего сероватого цвета. Сломанные кости давно уже срослись, но мама все так же лежала, безучастная ко всему, отвернувшись лицом к стене. Тонким пальцем водила по завиткам цветочного узора обоев – точно чертила незримые письмена. Почти не ела и только виновато улыбалась, когда Сашка пыталась растормошить, зажечь огонек интереса в потухших глазах – и таяла, таяла с каждым днем. Закрывшись в ванной, Сашка выла от бессилия и отчаяния.

Однажды Николь привела в их маленькую квартирку Антона Павловича, которого ей «очень, очень рекомендовали знающие люди». Сашка недоуменно посторонилась, когда из темного дверного проема шагнул высокий холеный мужчина средних лет с гладко зачесанными пепельными волосами. Он прошел в мамину комнату и плотно притворил дверь. Николь поставила чайник. Сашка беспокойно ерзала на табуретке, прислушиваясь к приглушенному баритону за стеной. Спустя полчаса Антон Павлович, наотрез отказавшись от чая с баранками, ушел. Сашка заглянула к маме – та сидела на кровати, задумчиво накручивая на палец поясок от халата, и на ее бледных губах блуждала растерянная улыбка.

– Саш, а дай зеркало?

Испытующе вглядываясь в свое отражение, она провела рукой по спутанным каштановым кудрям, в которых за время болезни появились серебряные нити, и с грустью отвела взгляд.

– Постарела так… Давай-ка, Сашка, открывай все окна, будем выгонять больничный запах!

Сашка, с трудом сдерживая слезы, раздернула пыльные шторы и потянула створку. В комнату ворвался студеный балтийский ветер, опрокинув склянки с лекарствами на колченогой тумбочке.

Следующий прием Антон Павлович назначил через неделю в своей клинике. Накануне вечером мама вывалила на пол содержимое платяного шкафа и, усевшись на кучу тряпок, битый час выбирала «что-то приличное». Когда среди затертых джинсов и черных водолазок блеснул цирковой костюм, Сашкино сердце екнуло. Мама осторожно подняла его, любуясь игрой света в бутафорских бриллиантах. А потом бросилась к кладовке и, пыхтя от натуги, вытащила из-под груды пыльного хлама старую швейную машинку.

Так и началась ее новая цирковая жизнь – в качестве костюмера. Как и во всем, за что она бралась, Сашкина мама не признавала полумер: ночи напролет засиживалась за эскизами и шитьем, вручную пришивала каждую блестку невидимым стежком, чтобы в огнях софитов костюм переливался, как русалочья чешуя.

Цирковые завалили ее заказами, и Сашка с готовностью вызвалась быть курьером: от цирка до школы – рукой подать, минут пятнадцать быстрым шагом. Заходя в округлое, как опрокинутая супница, здание со служебного входа, она с удовольствием вдыхала знакомый с детства волнующий цирковой дух – густую смесь запахов сосновых опилок, конского пота, больших кошек, пыльного бархата и раскаленных софитов.

Сашка любила деловитую суету, которая царит за кулисами в день представления. Униформисты подтаскивали к боковым выходам реквизит. Хихикали, сбившись в стайку, танцовщицы кордебалета с роскошными плюмажами из страусиных перьев. Нервозно порыкивали в клетках тигры. Разминались жонглеры, подбрасывая разноцветные шарики и кольца. Сашка вертела головой во все стороны, и в груди ее росло теплое чувство: она наконец среди своих. Когда она была совсем маленькой, мама часто брала ее на репетиции, и в цирке шутили, что Сашка родилась в тырсе – смеси песка и опилок, которой посыпают манеж.

Каждый раз она останавливалась у денников, где приветливо отфыркивались цирковые лошади с длинными заплетенными в косы гривами. Когда-то – так давно, что казалось, и не с ней это было – она грезила о кубке по конкуру, днями напролет пропадая в клубе «Дерби». Спортивная карьера подающего надежды юниора закончилась бесславно – после падения врачи запретили заниматься конным спортом целый год. А потом случилась мамина болезнь – и совсем не до скачек стало.

Иногда Сашка задерживалась, чтобы посмотреть репетицию номера, который ставила Николь. После маминой травмы она взяла новую напарницу, Светку, но что-то не клеилось, и номер разваливался, как карточный домик. Николь бесилась, гортанно выкрикивая французские ругательства, а Светка отмалчивалась, бросая хмурые взгляды, пока однажды не швырнула в напарницу поношенным тапочком и не ушла – все так же молча. Сашка, которая стала невольной свидетельницей этой сцены, спустилась на арену и обняла подрагивающие, по-птичьи хрупкие плечи Николь.

– Нельзя корову научить летать, – смахнув слезы, улыбнулась Николь.

– А я? Смогла бы?

В глазах Николь вспыхнули искорки.

– На канат! – хлопнула в ладоши она.

– Что? Так сразу? – испугалась Сашка.

– А чего ждать? Как раз и узнаем: можешь или нет.

«Эквилибр, как правильно называется хождение по канату, с первых же дней осваивают все студенты циркового училища, независимо от веса и комплекции», – тараторила Николь, закрепляя на поясе Сашки страховочную бечевку. Сначала – по туго натянутой проволоке, а затем – на свободно подвешенном тросе. То есть ходить по канату могут абсолютно все. Но есть те, для кого это становится призванием. И хотя Сашка мотылялась на тросе, как гладиолус в руках первоклассника, Николь, пару раз прищелкнув языком, лучезарно улыбнулась. И взялась вылепить из нее настоящего канатоходца. По молчаливому уговору ни та, ни другая ни словом не обмолвились об этих уроках Сашкиной маме. Не то чтобы они боялись ее неодобрения. Просто еще не время. Когда-нибудь, когда Сашка сможет ходить по канату хоть с завязанными глазами, они обязательно обо всем расскажут. А пока Сашка под предлогом занятий с репетитором по английскому прибегала в цирк на утренние тренировки.

Натянутая проволока далась ей без особого труда. Дело нехитрое: опорная нога прямая, неподвижная, стопа – строго вдоль. Руки на уровне плеч и постоянно ловят баланс, как и свободная нога.

– Представь, что на голове – стакан с водой, и ее ни в коем случае нельзя расплескать, – наставляла Николь. – Плечи, шея, спина неподвижны. Но ты не деревянная кукла, а… кошка на узком карнизе. Руки выше! Опустишь – непременно упадешь, утянут за собой.

Сегодня Сашка в первый раз ступила на свободную проволоку. Все губы искусала, пока голова и тело не перестроились: вместо того чтобы просто удерживать точку равновесия над канатом, приходилось постоянно подводить ногой вихлястую проволоку под свой центр тяжести. Как если бы для того, чтобы сделать новый шаг, приходилось силой воображения строить из воздуха подвесной мост.

Носком левой ноги Сашка, не глядя, нащупала проволоку, скользнула полшага, медленно перенесла вес тела. Еще шаг, другой, третий. Семь потов сошло, пока Николь не махнула рукой: «Ну, хватит на сегодня!».

Ощутив, наконец, твердую землю под ногами, Сашка покрутила головой, разминая задеревеневшую шею, и достала из кармана телефон – нет ли пропущенных звонков от мамы. Бросив быстрый взгляд на экранчик, ахнула: до занятий осталось около часа – только-только, чтобы забежать за школьной сумкой и переодеться. Хорошо бы, конечно, выкроить хотя бы минут десять на душ, а то сосед по парте опять будет пол-урока шипеть, что она зверинцем пропахла. Так-то он парень неплохой, даже выручает на контрольных, когда видит, что она безнадежно увязла в уравнении с двумя неизвестными. Но не все же любят цирк.

Глава 2

Сашка толкнула плечом тяжелую дверь и вылетела на улицу. У крылечка, куда цирковые обычно выскакивали перекурить, Витек, крепкий униформист, вяло препирался с бродягой.

– Да говорю же, мне на минуточку, Никольку только повидать.

– Посторонним вход запрещен.

– Да я не посторонний! Меня тут каждая собака знает!

Сашка отвела взгляд – так жалок был забулдыга с испитым, покрытым серой щетиной лицом. Но что-то в его хриплом голосе показалось Сашке смутно знакомым. Она замедлила шаг и прислушалась к разговору.

– Проваливай, говорю, пока я ребят не позвал… Чтобы они с тебя долги вытрясли.

– Да как ты со мной разговариваешь! Я выступал, когда ты еще мелочь на сладкую вату у мамки клянчил! Я Петр Колокольцев!

– Дядя Петя? – прошептала Сашка.

Тот лишь сейчас заметил ее – и сразу же сник.

– Вот ведь боялся столкнуться – и напоролся! Не хотел, старый дурак, чтоб ты видела меня в таком вот непотребном виде.

– Денег ему не давай. В цирке всем уже задолжал, – предупредил Витек и, закурив, отошел в сторону. Сашка торопливо достала кошелек и протянула несколько смятых бумажек.

– Да я… – отшатнулся дядя Петя. – Ты не думай! Я ведь не за деньгами! Хотел через Николь передать, да охламон этот не пустил. Это для мамы твоей… Год целый хранил, все случая ждал. И вот тут на днях Ваську-коверного встретил – а он говорит, ты в цирке чуть ли не каждый день бываешь, Николька тебя воздушному мастерству учит…

Он вытащил из кармана грязный платок и осторожно развернул. Там лежало старинное кольцо с большим камнем, темно-зеленым, как бутылочное стекло. Мамино кольцо.

– Откуда оно у вас?

– То самое, да? Я не мог ошибиться… Как увидел его у Любки Хамовой, сразу узнал.

Сашка едва заметно вздрогнула – что-то в звучании этого имени вызвало смутную тревогу.

– Сколько мы вам должны, дядя Петя?

Но он лишь досадливо махнул рукой.

– Это ведь талисман. Уж я-то помню, как она берегла его. Верила, что удачу приносит, беду отводит. Нам, цирковым, без оберега никак… Я ведь, как узнал, что она разбилась, чуть не рехнулся с горя. А потом гляжу: кольцо-то ейное, охранное – у старой ведьмы! Вот и не верь после этого в приметы.

Сашка с бешено колотящимся сердцем взяла кольцо. Кольцо, которое стало платой за жизнь мамы. И которое она, Сашка, считала пропавшим навсегда. Или все это только полузабытый сон?

– Так ты передай ей, – крикнул ей вслед дядя Петя. – Только не говори, что от меня, а то не возьмет. Просто скажи: нашла случайно в гримерке…

Сашка бежала домой, не чуя ног. «Неужели все было взаправду? – стучало в ее голове. – И Гриндольф, и Грей, и лабиринт». И предательство. Сердце ее камнем ухнуло вниз. Возможно, именно поэтому она так легко примирилась с медицинской теорией Антона Павловича: все это фантазии, и никакого путешествия между мирами не было и быть не могло. Потому что тогда не было и предательства.

В узком проулке Сашка остановилась, чтобы отдышаться. Если кольцо разыскало ее – значит, еще не все потеряно? Значит, еще есть шанс все исправить, искупить трусливое бегство?

А что если прямо сейчас? Раскрыла ладонь: зеленоватый камень в рассеянном свете питерского солнца казался грошовой стекляшкой. «Ну же, давай!» – мысленно взмолилась Сашка. Она закрыла глаза, пытаясь представить, что оказалась в Гриндольфе, прямо посреди Заповедного леса. Слышны птичьи трели, и пахнет прелой листвой и можжевельником, где-то вдалеке звенит быстрый ручей, и легкий ветерок доносит дым костра…

– Если бы у меня была машина времени, я бы хлеб привозил в блокадный Ленинград. Здесь скупал бы, а там раздавал, – раздался совсем рядом звонкий мальчишеский голос.

– Ну, и че, всех все равно не накормишь!

– Ну окей, а ты бы что сделал?

Сашка открыла глаза: она все так же стояла посреди тихого переулка в двух кварталах от дома. Ее обогнали пацаны лет восьми со школьными рюкзаками за спиной.

– А я бы… Я бы Гитлера убил! Без него война бы сразу кончилась.

– Ага, да у него телохранителей, наверное, тыща была! Тебя бы и на пушечный выстрел не подпустили!

– А я бы… его еще раньше убил. Ну, до того как он стал фюрером.

– Что, прям в детстве?

– А чего? Все равно гнида вырастет…

Мальчишки, оживленно жестикулируя, свернули во двор. Сашка крепко сжала кольцо. «В другой раз», – подумала она, стараясь подавить разочарование. И леденящий страх: а вдруг уже не получится разбудить кольцо?

Поднимаясь по истертым ступеням парадной, Сашка услышала надрывный детский плач и замедлила шаг. Тихон. Сводный брат пяти недель от роду. Как можно было дать такое имя младенцу, который голосит круглые сутки?

Нормальные младенцы, как считала Сашка, плачут, когда голодны. Или намочили пеленки. Или… что там еще может их волновать в первый месяц жизни? Тихон же орал всегда. И это была одна из причин, по которым Сашка в последнее время старалась при любой возможности ускользнуть из дома.

Услышав, как щелкнул замок, в прихожую выглянула мама.

– Шуня, присмотри за братом пару минут? Я быстренько смесь приготовлю.

Сашка, вздохнув, поплелась в спальню, где стояла детская кроватка. Тихон, покраснев от натуги, истошно кричал, размахивая крошечными кулачками. Сашка засунула ладони под мышки, чтобы согреть озябшие руки, а потом осторожно взяла младенца.

– Ну-ну, что раскричался-то? Сейчас мама тебя покормит.

Все уговоры были напрасны: Тихон верещал во всю глотку. «На редкость некрасивый», – промелькнуло в голове Сашки, когда она вглядывалась в багровое личико с припухлыми глазами и белесыми бровками, безуспешно пытаясь найти родные, «семейные» черты. «Как будто подменили в роддоме», – устыдившись собственных мыслей, она поспешно вернула брата в кроватку.

Мама принесла бутылочку с теплой молочной смесью, и Тихон, наконец, унялся.

Сашка быстро переоделась в школьную форму и заглянула на кухню. Как обычно, в холодильнике пусто, а в раковине полно грязной посуды. Тихон заливался плачем всякий раз, как только мама пыталась уложить его в кроватку, так что на домашние дела у нее не оставалось ни времени, ни сил. Сашка уже не помнила, когда она ела на обед что-то, кроме слипшихся в серый ком магазинных пельменей. Взглянув на часы, она вздохнула и открыла воду: если не перемыть тарелки, Антон Павлович, чья любовь к чистоте больше походила на нервное расстройство, опять будет долго-долго отчитывать маму ровным спокойным голосом, от которого у Сашки всякий раз начинали ныть зубы.

Расправившись с грязной посудой, Сашка заглянула в соседнюю комнату. Мама притулилась в неудобной позе на краешке кровати. Тихон дремал, причмокивая соской и блаженно улыбаясь.

– Мам, я…

Мама быстро приложила палец к губам и махнула рукой: «Потом, потом!». Сашка поплелась в прихожую. Вот вечно так! Стоило появиться этому капризному горлопану, как все в их жизни пошло наперекосяк. Она шагнула за порог, и от внезапного сквозняка входная дверь оглушительно хлопнула. Сашка виновато втянула голову в плечи и скатилась по лестнице. Вслед ей раскатывался пронзительный детский плач.

Ни вечером, ни назавтра рассказать маме о чудесном возвращении кольца, которое было когда-то ее счастливым талисманом, так и не получилось. Сашка чувствовала, что с каждым днем мама, самый родной и близкий человек, отдаляется от нее. Все ее мысли заняты заботами о вечно хнычущем младенце. А Сашка… А что Сашка? Уже взрослая.

Учебный год подходил к концу, цирковая труппа уезжала на гастроли почти на все лето, и Сашка с тоской думала о том, куда деть себя на каникулах. Поэтому, когда позвонила бабушка, она схватилась за предложение провести лето в маленьком городке на Урале, как утопающий за спасательный круг.

Глава 3

Самолет, слегка накренившись на правое крыло, разворачивался против солнца. Сашка прильнула к иллюминатору. Похожая на крестик тень скользила по разноцветным лоскутам полей и заросшим озерцам. По серой ленте трассы ползли крошечные автомобили. Сашка растерла затекшую шею и закрыла глаза. Легкий толчок – и колеса шасси коснулись посадочной полосы. В салоне раздались вялые хлопки.

– Наш самолет приземлился в аэропорту Челябинска. Местное время – пятнадцать часов пять минут. Температура за бортом – двадцать два градуса. Пожалуйста, не отстегивайте ремни и оставайтесь на местах до полной остановки судна.

Грузный пассажир, который занимал соседнее кресло и все два с половиной часа полета выводил носом звучные рулады, тут же вскочил и, перегородив проход, стал доставать что-то с верхней полки. Пристроившись следом за ним, Сашка протиснулась к выходу. Ветер, пахнувший прогретым асфальтом и полынью, взлохматил ее волосы и тут же умчался прочь.

Здание аэропорта выглядело таким же несовременным и запущенным, как и три года назад, когда мама, заключив контракт с «Цирком дю Солей», в первый раз привезла ее в Копейск, к бабушке, о которой Сашка никогда раньше не слышала.

Ожидая, пока на ленте транспортера появится ее дорожная сумка, Сашка скользила взглядом по толпе встречающих, которые сгрудились за раздвижными стеклянными дверями. Вдруг лицо ее озарилось счастливой улыбкой. Там, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял Дамир. За три года он ничуть не изменился – все тот же смуглый вихрастый мальчишка. Только похудел и вытянулся сильно – наверное, теперь на целую голову выше ее. В правой руке он сжимал ярко-красную розу.

Когда Сашка, улыбаясь, подошла, Дамир совсем стушевался.

– Это тебе, – он протянул цветок. – Как долетела?

– Нормально. А ты как тут оказался?

– Да встретил вчера Веру Георгиевну во дворе, она сказала, что ты прилетаешь. Вот я и подумал: зачем тебе тратиться на такси? – и он, перехватив из ее рук дорожную сумку, повел Сашку к старенькой вишневой «десятке».

– Вот, это Леха, знакомься.

Крепкий коротко стриженный парень за рулем, цыкнув зубом, смерил Сашку оценивающим взглядом.

– Ну, залезайте быстрее, надоело торчать на солнцепеке.

Сашка смотрела на мелькающие на окном чахлые деревца, серые многоэтажки, прохожих, гудящие автомобили и старалась не задумываться о том, что сигналят, скорее всего, им, возмущаясь тем, как приятель Дамира лихо подрезает и пролетает перекрестки на желтый свет. Сабвуфер хрипел какой-то дорожный шансон. Сашка закрыла глаза и подставила лицо теплому июньскому ветру. Ее рука машинально потянулась к кольцу, которое было спрятано на кожаном шнурке за воротом футболки. Все эти дни кольцо так и молчало, не открывать путь в Гриндольф. Так ей и надо. Ее ждет самое обычное лето, дремотная скука провинциального городка, где жизнь замерла, как на стоп-кадре.

Десятка свернула во двор типовой пятиэтажки, вспугнув стайку раскормленных сизых голубей. На вытертой лужайке под старыми тополями играли две светловолосых девочки. Пожилая женщина в ситцевом халате развешивала на веревках выстиранное белье.

– Здрасьте, баба Валя! – крикнула Сашка.

– Ой, никак Сашка приехала! – приглядевшись, воскликнула та. – Давне-е-е-енько тебя не было, Вера уж извелась вся…

Сашка влетела в подъезд, заколотила в дверь, обитую коричневым дерматином. В глубине квартиры раздались шаркающие шаги.

Вера Георгиевна, охнув, обняла внучку и сразу же бросилась на кухню – ставить чайник. Сашка обвела взглядом знакомую обстановку: продавленный скрипучий диван, телевизор, накрытый пожелтевшей кружевной салфеткой, журнальный столик с истрепанной программой передач и лупой. В старом серванте, где грустно пылились хрустальные рюмки и салатницы, рядом с фотографией молодого парня – ее отца – появилась и ее собственная, сделанная еще в прошлый приезд. На маленькой кухне все так же утробно урчал пузатый холодильник, тихо бормотало радио, сладко пахло ванильными сушками и валокардином.

Прихлебывая крепкий чай, Сашка заметила, как подрагивают руки Веры Георгиевны, когда та разглаживает невидимую складку на скатерти и все пододвигает к ней вазочку с вишневым вареньем и блюдо с румяными пирожками.

– Бабуль, как здоровье?

– Да все слава богу, не жалуюсь… Дамирка чуть ли не каждый день заглядывает – то в магазин сбегает, то по хозяйству поможет. Хороший парень.

– Баб Вер, – неожиданно для самой себя сказала Сашка, – а давай я к тебе совсем перееду, навсегда?

– Что это ты удумала? Или случилось что?

– Да нет… Просто у мамы сейчас… ну, как бы совсем новая жизнь. И мне иногда кажется, что для меня там не осталось места. Все разговоры только о том, что Тихон то, Тихон сё… А меня как будто не существует. Они с Антонпалычем и Тихоном семья. А я так, мешаюсь только…

– Саша, ну что ты придумала! Мать в тебе души не чает.

– Так же, как и в папе когда-то? Это не помешало ей выскочить замуж за человека, которого она знала без году неделю.

– Уверена, Антон Павлович – достойный человек, порядочный.

– Да уж, порядок – это святое! А люди, их чувства – так, мусор.

– Ну зачем ты так?

– Ты, что, на его стороне? Я надеялась, хоть ты меня поймешь!

– Я на твоей стороне. Всегда только на твоей. Но ты несправедлива сейчас. Твоя мама столько в жизни натерпелась, что не приведи господь никому. Разве плохо, что она нашла свое счастье в новом браке?

– Если она отца забыла, то я всегда буду помнить.

– Помни, – тихо сказала Вера Георгиевна, – но не осуждай ее. Нет ничего страшнее одиночества. Вырастешь – поймешь.

Сашка нахмурилась и замолчала. Вечно эти взрослые списывают любое проявление собственного мнения на то, что она еще маленькая, жизни не знает. И как-то забывается, что когда мама три месяца не вставала постели, Сашка была за сиделку – и в магазин, и в аптеку бегала, и у плиты стояла.

Те первые, самые беспросветные месяцы после маминого падения Сашка старалась не вспоминать. Из еды в доме была только вареная картошка и гороховый суп. И еще гранаты – для мамы, как доктор велел. Все деньги уходили на лекарства и оплату счетов. Николь, забегая в гости, всякий раз оставляла украдкой на столе в кухне пару смятых купюр, да бабушка каждый месяц высылала переводы. Но денег все равно не хватало. Сашка стеснялась старой школьной формы, стоптанных сапог, а больше всего – сочувствующих взглядов, которыми провожали ее одноклассники.

«Забыть, забыть, – встряхнула кудрями Сашка. – Было – и прошло. Впереди лето, каникулы и полная свобода».

На следующее утро, когда Сашка, еще не сняв пижаму, пила чай, бездумно переключая каналы на телевизоре, в распахнутое окно влетел камешек. Высунувшись почти по пояс, она увидела Дамира.

– Пойдем гулять?

– Я обещала бабушке, что помогу разобрать хлам в кладовке.

– Эх, ну ладно… Ребята завтра в поход собрались, на Александровскую сопку. Леха и тебя звал. Пойдешь?

– Ну, не знаю…

– Я в семь за тобой зайду, не проспи!

Сашка в ответ только хмыкнула. Но про Александровскую сопку все же загуглила. Оказалось, так называется одна из вершин древнего хребта Урал-тау. Туристические сайты наперебой расписывали красоты уральской природы и дивные виды, открывающиеся с высоты птичьего полета, – притом что покорить гору по силам каждому: не потребуется ни альпинистского снаряжения, ни специальных навыков. Еще в позапрошлом веке на сопку взобрался изрядно вспотевший цесаревич Александр Николаевич, будущий император Александр II, в компании своего наставника, поэта Василия Андреевича Жуковского, – в честь этого события скала, собственно, и получила свое имя.

– Баб Вер, ты не против, если я завтра с друзьями в поход пойду? – Сашка приобняла Веру Георгиевну, которая хлопотала у плиты.

– Конечно, милая, раз Дамир с тобой, я спокойна.

Сашка опустила взгляд на ее руки и застыла на месте. Остро заточенный нож серебряной рыбкой мелькал в воздухе и с веселым хрустом нырял в тугой кочан молодой капусты. Сашка медленно втянула воздух сквозь сжатые зубы, боясь спугнуть удачу.

– Бабуль… давно у тебя этот кинжал?

– Ножик-то? Ой, давно, года три уже – и не затупился за это время совсем, можешь поверить? Я пока не приноровилась, все руки себе изрезала. Но заживало на удивление быстро – чуть ли не на следующий день. Вот что значит мастерская работа, сейчас уже таких вещей не делают.

– А как он у тебя оказался?

– Постой-ка, – задумалась Вера Георгиевна. – А, так его же вместе с твоими вещами отдали в больнице. Я поначалу думала, из ребят кто-то забыл, но никто так и не признался.

Ошибки быть не могло – в руках у бабушки был тот самый кинжал. Хвитинг. Который торжественно вручил ей в Запределье маг Искобальд перед тем, как она отправилась в подземный лабиринт. Сашка осторожно взяла холодный клинок. По матово поблескивающей стали струились рунические письмена. Вот этот последний знак – круг с двумя сходившимися линиями – проявился как раз тогда, когда она впервые взяла в руки оружие, выкованное из небесного железа. Он означал «смерть, тяжелая утрата» или «единорог» – что именно определяло правильное прочтение, Искобальд так и не разгадал.

– Тогда, ночью, когда тебя нашли без сознания, ты была в маскарадном костюме – не то пажа, не то маленького принца, – пустилась в воспоминания бабушка. – Мне в больнице все свертком и отдали. Я сунула в кладовку, даже не разворачивая, да и забыла – не до того было. А потом за вареньем полезла да случайно и наткнулась – ба-а-атюшки! Ах, там же еще зеркальце было, на ракушку похожее. Куда же я его прибрала? – наскоро вытерев руки о фартук, бабушка ушла в спальню и вынесла перламутровую раковину. – Ты уж не сердись, костюм-то я Зое Михайловне отдала – он ее внуку в самый раз пришелся, на школьном карнавале первый приз получил…

Сашка слушала вполуха. Кольцо. Клинок. Зеркало. Значит, все правда. Все было на самом деле. И Заповедный лес, и лесное братство, и кровавая битва, и предательство Тобиаса, который прошел с ней рука об руку до сердцевины подземного лабиринта, где разлились молочные воды зеркала судеб. А ведь ей почти удалось убедить саму себя, что все это было горячечным бредом: упала с лошади, потеряла сознание – вот и привиделось. И что на самом деле есть только повседневный, обжитой мир – с будильником, школьной зубрежкой и утренней толкучкой в метро. Мир, где Антон Павлович может легко объяснить суть самых таинственных явлений, опираясь на логику и жизненный опыт.

Глава 4

На следующее утро Сашка, разумеется, проспала – так пока и не перестроилась на уральское время. По-быстрому сполоснула лицо, пригладила растрепанные кудри, натянула узкие джинсы и белую льняную тунику. На ходу сунула в школьный рюкзак термос с крепким сладким чаем, кулек с пирожками и несколько мелких кислых яблок – до вечера точно хватит. Подумав, взяла еще легкую куртку – вдруг дождь в горах застанет.

Но, похоже, опасения оказались напрасными – на небе не было ни облачка. Румяное со сна июньское солнце золотило клейкую пахучую листву старых тополей. Где-то под крышей ворковали голуби. Дамир уже нетерпеливо поглядывал на часы.

– Ну ты и засоня! Опоздаем же, – он взял ее за руку, и они побежали к автобусной остановке.

Когда Сашка и Дамир добрались до железнодорожного вокзала, до отправления электрички оставалось всего пятнадцать минут. Оставив ее на перроне, Дамир помчался в кассу за билетами. Заметив Сашку, Леха приветливо махнул рукой. Его приятели, коротко стриженные, плечистые, в спортивных костюмах, показались Сашке слишком уж взрослыми. Парни тихо переговаривались, посмеиваясь над понятными им одним шутками. Чувствуя себя лишней, Сашка и отошла к краю перрона, где уже стоял зеленый электропоезд. Кроме нее, в компании была только одна девушка, Наталья. Кажется, она была с Лехой. И кажется, то, что он пригласил в компанию какую-то малолетку из Питера, ее не слишком обрадовало. Наталья глубоко затянулась и швырнула в сторону Сашки окурок. На оранжевом ободке остался яркий отпечаток помады.

– Иноземцева, ты, что ли?! – раздалось за спиной у Сашки. – А я смотрю-смотрю…

Увидев щербатую ухмылку Хусаинова, Сашка посветлела лицом. Хусаинов был одноклассником Дамира, второгодником и кошмаром всей школы, вечно затевал драки и тряс мелочь с мальчишек из младших классов. Как-то раз Дамир здорово с ним повздорил. И кажется, из-за Сашки. Впрочем, сейчас ту давнюю историю ворошить не хотелось, и Сашка искренне обрадовалась, увидев знакомое лицо.

Металлический голос по громкоговорителю пробубнил, что электропоезд до Златоуста отправляется через пять минут, и парни, подхватив рюкзаки, двинулись к вагону. Дамира все не было. Сашка вытягивала шею, пытаясь разглядеть его в толпе спешащих пассажиров.

– Пойдем, а то садоводы все места займут, – бросил Леха.

– А… как же Дамир? – растерянно огляделась Сашка.

– Да не переживай, успеет, – отмахнулся Хусаинов.

Но Сашка не двинулась с места. Локомотив издал пронзительный свист. Сашка увидела Дамира, который, перескакивая через бордюры, бежал к перрону.

«В вагон, быстрей!» – крикнул он ей.

Сашка запрыгнула на подножку. Двери закрылись, и поезд тронулся. Сашка прилипла к окну, стараясь разглядеть Дамира на опустевшем перроне. «Неужели не успел?!» – в панике гадала она.

Но вот из соседнего вагона вынырнул запыхавшийся Дамир. В руке он сжимал два скомканных билета.

– Куда ты провалился? Я так волновалась! – накинулась Сашка.

– Да там такая очередь в кассу была, еле успел!

Наконец, все расселись. Вместо кресел в вагоне были скамейки из деревянных реек. Один из парней, Семен, который слегка картавил, достал гитару и начал что-то тихонько наигрывать. Наташка залипла в телефоне. Хусаинов рассказывал какую-то нелепую и путанную историю, в которую попал его знакомый. После каждого взрыва хохота две старушки, занимавшие соседнее сиденье, осуждающе поджимали губы и еще крепче вцеплялись в хозяйственные сумки, которые держали на коленях. Наконец, Леха вынул засаленную колоду карт, и парни стали рубиться в «дурака».

Сашка ерзала, как на иголках. Вчера она засиделась до глубокой ночи, чтобы подготовить маленькое представление с фокусами, которое скрасило бы дорожную скуку. Но сейчас эта задумка казалась ей детской и ужасно глупой.

После нескольких станций в вагоне появились свободные места, и Сашка с Дамиром пересели на скамейку напротив женщины с маленькой девочкой. Белокурая девчушка в белоснежном платьице и красных лаковых сандалиях капризничала.

– Смотри! – Сашка раскрыла правую ладонь, на которой лежала блестящая пятирублевая монета. Затем сжала ее в кулак, дунула – и та исчезла. Заметив, как округлились от удивления глаза девочки, она улыбнулась и достала пропавшую монетку из-за ее уха. Фокус простенький, но малышке пришелся по вкусу: она восторженно захлопала в ладоши и стала требовать: «Исё! Исё!». Сашка показала еще пару домашних заготовок. Малышка хлопала и вскрикивала от радости. Сашка достала из рюкзака три яблока и, встав в проходе, ловко стала жонглировать ими, а затем протянула самое румяное малышке.

– Ну же, что нужно сказать? – напомнила мама девчушке, не сводящей с фокусницы зачарованного взгляда. – Спасибо вам большое!

– Да ладно, – пробормотала смущенная Сашка.

– Ты что, в цирке работаешь? – уставился на нее Дамир.

– Так, подрабатываю, – усмехнулась Сашка.

Наконец, их шумная компания, подхватив разноцветные рюкзаки, вывалилась из вагона. «Уржумка», – прочитала Сашка на стареньком здании станции с облупившейся краской. По ухабистой дороге, заросшей по обочинам крапивой и лопухами, они миновали деревеньку с покосившимися, почерневшими от времени домами и вышли к шоссе.

– Ну, кто хочет запечатлеть исторический момент? – спросил Леха, кивнув на светлый обелиск, сложенный из тесанных гранитных кирпичей. Все, побросав рюкзаки, обступили пограничный столб, на одной стороне которого было крупно выведено «Европа», а на другой – «Азия». Пока Наталья командовала, как всем встать для удачного кадра, Сашка уселась на запыленную траву. Фотографироваться она не любила, потому что на снимках казалась еще более тощей и блеклой, чем в жизни.

Прошагав с полчаса по обочине дороги, ребята свернули в лес. Гул машин, проносящихся по шоссе, постепенно стих. Полуденное солнце, пробиваясь сквозь листву березок и осин, расплескало на земле золотые лужицы. На одной из прогалин Сашка заметила россыпь лесной земляники и за пару минут набрала полные пригоршни мелких, с легкой кислинкой, ягод. «Где ты? Где ты?» – то ли тихий всхлип, то ли шепот ветра в листве. Сашка, вздрогнув, подняла голову и прислушалась – тихо, только изредка доносился обрывок незатейливой трели безвестных лесных пичужек. «Голову, что ли, напекло? Мерещится уже», – усмехнулась она и поспешила вдогонку за остальными.

Неприметная тропинка, блуждающая среди поросших мхом и лишайниками валунов и поваленных стволов деревьев, вывела к каменной реке. Огромные гранитные глыбы напоминали застывшие перекаты стремительного потока, сбегающего с горных вершин. Сашка забралась на прогретый солнцем валун и прижалась щекой к камню, грубые изломы которого за долгие столетия не сгладили ни дожди, ни ветра.

Леха повел группу по проторенной тропе, но Сашка, прищурившись, мысленно проложила собственный маршрут по щербатому гребню. После каната, натянутого на высоте трех метров, это казалось плевым делом. Ей вдруг овладела неуемная радость, кураж, знакомый каждому цирковому артисту. Но Сашка не учла, что замшелые глыбы начнут танцевать под ее весом, а подошвы кед будут предательски оскальзываться на лишайниках.

– Больная на всю голову! – выдохнула Наталья, глядя, как Сашка балансирует на острых гранях валунов.

Когда Сашка, слегка запыхавшись, пружинисто приземлилась на мягкий мох, раздались аплодисменты. Леха присвистнул, не сводя с нее восхищенного взгляда. Но стоило Сашке увидеть мрачного как туча Дамира, как горделивая улыбка тотчас поблекла.

– Рехнулась?! Ты же шею могла свернуть! – зашипел он. – Распрыгалась тут, как… коза.

Сашка вспыхнула и, закусив губу, пошла следом за остальными. Пьянящий азарт пропал, и теперь Сашка и сама недоумевала, что это вдруг на нее нашло. Неужели она рисковала переломать ноги, чтобы произвести впечатление на Леху и его недалеких приятелей? Как глупо! «И зачем только потащилась в этот дурацкий поход!» – сожалела она, со злостью распинывая опавшую хвою и прелую прошлогоднюю листву.

«Где ты? Где ты пропала?» – протренькала серая птичка и тут же перепорхнула на соседнее дерево. Сашка проводила ее тоскливым взглядом.

Когда стало казаться, что вместо обещанного восхождения их ожидает только унылая прогулка по редкому перелеску, гора вдруг вынырнула, словно из-под земли, – сразу и вся. Серые глыбы отвесно вздымались, и на секунду Сашка засомневалась, получится ли забраться на вершину без специального снаряжения. Но затем она приметила тропку, которая вилась вокруг скалы, петляя между выщербленных гранитных валунов.

Преодолев подъем, они расположились на укрытой от ветров узкой площадке на восточной стороне гребня. Огромные тени облаков скользили по холмам, поросшим густым лесом. Вдали виднелся Златоуст: крошечные белые домики и черные трубы завода. Парни без долгих разговоров расстелили на плоском валуне газету и достали походные припасы: бутерброды, копченую курицу, вареные яйца. Сашка расшнуровала рюкзачок и выложила чуть помявшиеся в дороге пирожки и яблоки – только сейчас она поняла, что зверски проголодалась. С каждой минутой в душе росло смутное беспокойство, словно она забыла о чем-то важном – данном обещании или назначенной встрече.

Леха достал из своего рюкзака бутылку водки, и со всех сторон раздались одобрительные возгласы. Сашка бросила быстрый взгляд на Дамира – тот, нахмурившись, крутил в руках полевой бинокль. Прихватив яблоко, она отошла от парней и, побродив по окрестностям, устроилась на прогретом солнцем камне. Вынула из кожаных ножен кинжал и, щурясь от слепящих отблесков, поймала на лезвии свое отражение – испытующий взгляд серо-зеленых глаз.

Ветер донес тихое журчание и обрывки разговора. «Тут что, есть ручей?» – удивилась Сашка. А догадавшись, в чем дело, сдержала смешок, надеясь остаться незамеченной.

– Слушай, а ты не заметил, куда Сашка пошла? – в голосе Лехи скользила ленивая сытость.

– Иноземцева-то? Не-а, – хмыкнул Хусаинов. – Может, Дамир знает?

– Ты вот что… Задержи-ка его там на полчасика. А я схожу поищу гимнасточку…

– Ты что?..

– Да не боись ты, все нормалёк! Ну, иди, иди давай…

Сашка вжалась в гранитный валун. «Уходи, уходи!» – пульсировало в ее голове. Где-то внизу, совсем близко, зашуршал, осыпаясь, гравий. Вдруг на камень опустилась пичужка – та самая, которую она видела в лесу, или точно такая же. Только теперь Сашка рассмотрела, что она лишь на первый взгляд кажется серой и невзрачной, – в ярких лучах солнца ее перышки отливали лазурно-голубым, изумрудным и золотым. Она поглядела на Сашку крошечным черным глазом, забавно склонив головку, точно прислушиваясь к разговору. Внезапно наступила полная тишина – как после громкого взрыва, когда медленно оседает пыль. Смолк даже шорох ветра.

Сашку обдало холодом, и прогретая солнцем каменная плита показалась стылой, точно покрытой инеем. Вскочить – и бежать со всех ног! Но тело не слушалось, ноги стали ватными. Так бывает во сне, когда бежишь, спотыкаясь, обливаясь потом, и с ужасом понимаешь, что не сдвинулся ни на шаг. Все вокруг утратило четкие очертания, наполнилось мягким зеленым светом – словно смотришь сквозь бутылочное стекло – а потом странным образом раздвоилось. Сашка зажмурилась. Когда она вновь открыла глаза, наваждение прошло. Птицы уже не было. Как и скалы. Вокруг непроходимой стеной стояли заросли разлапистого папоротника, а высоко над головой смыкались кроны вековых деревьев.

Глава 5

«Это все не взаправду», – облизав сухие губы, подумала Сашка. Вокруг стоял зачарованный лес, совсем не похожий на чахлый перелесок, которым они шли к Александровской сопке. Сашка подскочила, лихорадочно соображая. Вытянула из-за ворота туники кожаный шнурок, на котором болталось мамино кольцо. Камень излучал мягкий зеленоватый свет. Сашка в растерянности огляделась, ожидая какого-то знака.

– И как теперь выбраться из этой чащобы? Так, мох растет на севере… Значит, север… буквально повсюду, – обреченно вздохнула она, глядя на замшелые стволы деревьев. – Солнце в зените – то есть сейчас около полудня. Если подождать пару часов, можно узнать, где запад. Отлично, и что это даст? Ни-че-го…

Звук собственного голоса помогал ей уверить саму себя, а заодно и тех, кто притаился за валунами и в зарослях папоротника, только и выжидая удачного момента, чтобы наброситься и сомкнуть челюсти на ее шее, что она ничуть не испугалась. А главное – заглушить таинственные шепотки, вздохи и смешки, которые сопровождали ее на каждом шагу.

– Эй, кто здесь? – Сашка замирала, всматриваясь в причудливую игру света и тени в кронах деревьев. В ответ – тишина. Но не мертвая, а такая, когда зажимаешь рот рукой, чтобы не прыснуть, испортив удачный розыгрыш. Иногда боковым зрением она замечала какое-то неясное движение воздуха – то ли взаправду, то ли мерещится, не разберешь.

Сашка резко повернула голову – за ее правым плечом, у серого валуна, стоял, чуть подрагивая листвой, кустик ольхи. Которого еще минуту назад – она бы голову дала на отсечение – на этом самом месте не было. Сашка медленно, не сводя взгляда с деревца, словно оно могло растаять в воздухе, подошла. Листва испуганно затрепетала. Только вот ветра не было. Сашка протянула руку. Коснулась шершавого, простеганного листа с заостренными краями. Потянув, отломила веточку с крепкими зелеными шишечками.

– Эй, больно же!

Деревце исчезло, и на камне перед Сашкой стоял, потирая макушку, лесной фейри. Долговязый, тонконогий, в плаще из зеленой материи, он напоминал комара-пискуна. Сашка опустилась на корточки и улыбнулась.

– Прости, я же не знала, что ты… Ну, живой.

– А дерево, что, неживое?!

– Живое. Конечно, живое. Прости, очень больно?

Фейри оскорбленно хмыкнул.

– Ты тут один? Вас же много, да? Я видела… что-то такое в воздухе.

Фейри неопределенно покачал головой, уходя от ответа.

– А почему все спрятались, кроме тебя? – допытывалась Сашка.

– Каменюка проклятущий! Втрымкался кореньком – и хрямс!

Сашка пригляделась – одна из тонких веточек, на которые опирался фейри, застряла в расщелине валуна, и кора перетерлась об острые края камня.

– Бедный! Погоди минуту, сейчас я что-нибудь придумаю!

Сашка бросилась к деревьям и нашла на земле крепкую ветку. Вставив один ее конец в трещину в камне, она сказала: «Ну, на счет три. Раз, два… три!» – и всем телом навалилась на другой конец. Палка хрустнула, больно ударив Сашку по лбу. Когда в глазах прояснилось, фейри на камне уже не было.

– Эй, где ты? – растерянно оглянулась она.

– Альнус запомнит хранителя кольца, – фейри стоял уже у кромки леса, на границе света и тени. – Альнус отплатит за добро. Или пусть покарает мой род Гексула.

Сашка вспомнила: именем Гексулы в Запределье скрепляли нерушимые клятвы. Легенду о воинственной нимфе леса ей когда-то рассказала сама Мэдб – королева цветочных фей, обитающих в кроне Мирового Ясеня. В древние времена люди иначе относились к миру, в котором живут. Не стремились покорить природу, загнать в железную клетку. Они смотрели на мир радостно, удивленно, как дети, их чувства были свежи, а глаза умели видеть красоту. Но со временем человеку стало мало того, что дарит ему природа. Холодным железом он распахивал все новые земли, вырубал леса, осушал болота, перекрывал русла рек. Вспыхивали страшные кровопролитные войны. Предвидя грядущие бедствия, Ладмир пришел к кузне грозного Виланда и принес опаленный осколок небесного металла. Виланд три дня бил молотом, но рукоять его орудия при ударе крошилась в щепы, а черный металл был все так же тверд. И тут в его кузню пришла лесная нимфа Гексула. Люди выжгли ее рощу, выкорчевали пни, распахали и засеяли рожью. В огне погибли птицы, белки, ежи – превратились в обугленные тушки, и сердце ее переполнила жажда мести. Она пришла просить Виланда выковать молнию, которая сожжет все посевы. Слеза ее упала на небесный металл и разъела, точно ржавчина, черную оплавленную корку. Виланд выковал из освобожденного металла кольцо, а русалки достали со дна океана камень дивной красоты. Призвав мощь солнца, ветра и текучих вод, Ладмир наделил кольцо великой магической силой и создал нерушимую пирамиду времени. Обжитой мир стал ее подножием, а каждая новая ступень – более ранним слепком. Так, шаг за шагом, столетие за столетием пирамида поднималась все выше. Вершиной же стал новый мир, свободная земля без людей, без войн, бедствий и катастроф. Ладмир на один только час открыл сквозной путь – и те, кто не желал более сносить соседство с людским племенем и терпеть притеснения, ушли, чтобы никогда уже не возвращаться…

– Альнус, мне нужно попасть в Гриндольф, в Заповедный лес, там остались мои друзья. Ты знаешь дорогу?

Фейри повертел головой, как флюгер, ткнул пальцем в сторону сумрачного ельника и в тот же миг растворился в воздухе.

– Спасибо, – только и успела крикнуть Сашка.

Она прошагала, наверное, около часа, отводя руками сердитые еловые лапы от лица. А когда без сил опустилась на землю, покрытую мягким ковром сухих иголок, увидела серую птицу.

– Эй, это же ты! – вскрикнула Сашка.

Пичужка испуганно перелетела на соседнее дерево.

– Стой, как там тебя… Эм-м-м, зяблик? Пустельга?

Птица вспорхнула, и Сашка бросилась следом за ней. Боясь упустить ее из вида, она перескакивала через поваленные стволы деревьев, запинаясь об узловатые корни и оскальзываясь на лежалой листве. Путь ей перегородил быстрый ручей. Сашка стянула кеды, поежилась, коснувшись босыми ступнями обжигающе холодной воды. Сделав пару осторожных шагов, она поскользнулась на травянистом дне, взмахнула руками и плюхнулась, подняв фонтан брызг. Кеды, описав красивую дугу, повисли на ветвях плакучей ивы.

Злая, как черт, Сашка выбралась на берег, стуча зубами от холода. Птицы нигде не было.

– Прекрасно, просто прекрасно… Ну, и что теперь?

До ее слуха донеслись обрывки тихой мелодии. Забыв о кедах, Сашка стала пробираться по мшистому берегу вверх по течению. Лес стал каким-то другим, осенним, в воздухе заметно похолодало.

Не пройдя и пятисот шагов, Сашка вышла на залитую сонным солнцем прогалину. В тени раскидистого вяза стояла крытая повозка, полотняные стены которой были расписаны звездами, сменяющимися в танце лунами и солнцами. Неподалеку мирно паслись пара гнедых кобыл и пегий пони. А по поляне расхаживала странная птица с длинными ногами и огромным загнутым клювом. Мелодию, которая вывела Сашку из леса, наигрывал, меланхолично перебирая струны не то гитары, не то мандолины с округлой, похожей на лист декой и коротким грифом, рыжеволосый толстяк. Его безмятежное конопатое лицо излучало сонное довольство человека, только что сытно отобедавшего. И бродивший поблизости адский циркуль-переросток ничуть его не беспокоил.

Сашка попятилась в кусты, мечтая остаться незамеченной. Под ногой хрустнула сухая ветка. Сашка застыла. Но было уже поздно. Костлявая полуптица насторожилась и медленно повернулась в ее сторону. Отбросив деревянные ходули и маску с чудовищным клювом, закрывавшую все лицо, она обратилась в горбуна. Уродливая маска оказалась карикатурным слепком с его лица: то же свирепое выражение, сдвинутые кустистые брови и крючковатый нос.

– Эй, парень! Ты кто?

Сашка оглянулась, не сразу сообразив, что горбун обращается к ней.

– Я… хворост собирал и услышал музыку.

– Ну так иди куда шел, мы бесплатных представлений не даем!

От мысли, что ей придется заночевать в наполненном шорохами лесу одной, Сашке стало не по себе.

– А можно мне с вами? Я один остался, родных нет никого. Я все умею: и за лошадьми, и так, по хозяйству.

– Лишние рты не нужны, – отрезал горбун. Толстяк, подойдя ближе, с интересом разглядывал ее, а потом что-то шепнул на ухо горбуну, но тот лишь с досадой отмахнулся.

– Это займет чертову уйму времени. Из деревенского простака…

– А я еще, смотрите, что умею, – преодолев страх, Сашка подошла к горбуну и показала тот же нехитрый фокус с монеткой, что и в электричке.

– А ну-ка, повтори, – потребовал горбун.

Когда монетка снова чудесным образом исчезла, он схватил Сашку за запястье и стал пристально разглядывать ее ладони, отгибая пальцы в разные стороны. Сашка изо всех сил пыталась не выдать омерзения и ужаса, которые вызывал карлик.

– Ха, Джейби, из пацаненка и вправду может выйти толк, – хмыкнул карлик и отвесил шутовской поклон. – Добро пожаловать в труппу мастера Эзры Ликстроя.

– Пойдем, парень, проголодался, небось? – участливо спросил толстяк, приобняв Сашку за плечи и увлекая за собой. Они уселись на траве, неподалеку от грубо сколоченной, но крепкой повозки. Толстяк сунул Сашке ломоть ржаного каравая, мягкий козий сыр и глиняный горшок с элем.

– На вот, подкрепись. Как звать-то, малец?

– Аликс.

– А меня каждый кабатчик в округе знает как весельчака Джейби. Твое лицо кажется знакомым. Мы никогда раньше не встречались?

Сашка отрицательно помотала головой.

– Спасибо, что вступился за меня.

– Да я же вижу: парнишка совсем отощал от голода, не помнит, наверное, когда и хлеб последний раз видел.

В тени расписного балагана дремали двое молодых парней.

– Спят, голубчики, – усмехнулся толстяк. – Вчера до поздней ночи развлекали гостей милорда Труберкли. Вон тот, рыжий, вихрастый – весельчак Патрик, зубоскал и балагур, каких свет не знал, и на шалмее играет, как лесной эльф. А другой, смуглый – Харрис. Поначалу кажется, что от этого нелюдима никогда не то что улыбки – слова доброго не дождешься. И это ровно тот случай, когда первое впечатление самое верное, – Джейби хохотнул. – Но на накирах он такую дробь выбивает, что даже у стариков кровь в жилах закипает.

– Так вы бродячие музыканты?

– Да, странствуем от одной ярмарки к другой, не задерживаясь в каждом городе дольше, чем на три дня, а бывает, по приглашению богатого вельможи гостим в замке неделю-другую.

Один из спящих, Харрис, приоткрыл глаз и лениво перевалился на другой бок.

– Кстати, я не только музыкант, но еще и силач: на спор поднимаю лавку с тремя девицами. Или затеваю пари с деревенским простаком: кто быстрее умнет запеченного поросенка. Проигравший берет на себя все расходы на трапезу, а сверх того уплачивает победителю пять медных монет. И, смею тебя заверить, еще ни разу старине Джейби не пришлось раскошелиться!

Полог повозки откинулся, выглянула девушка: в ее светлых волосах запуталось солнце, а в глазах плескалась синева. Увидев незнакомого подростка, она шутливо улыбнулась:

– О, какой красавчик!

Сашка залилась краской и пробормотала приветствие.

– Этот шустрый малец еще удивит всех нас, поверьте мне на слово. Само Провидение вывело его к нашей стоянке в лесу, – затараторил Джейби. Но красотка уже утратила к ним всякий интерес и уселась разбирать гребнем золотистые пряди.

– Это Клементина, дочь мастера Эзры, – шепнул толстяк.

Сам карлик, увидев красавицу-дочь, тут же подскочил к повозке.

– Сладко спала, сокровище мое? – заискивающе спросил он.

– Да, отец.

– Ну-ну, вот и славненько, – прокаркал карлик и поцеловал дочь в лоб. А затем, глянув из-под насупленных бровей в сторону Джейби и Сашки, гаркнул: – Собирайтесь в дорогу, живо!

Толстяк, покряхтывая, поднялся. Вместе с Сашкой они поймали стреноженных коней и впрягли их повозку. Джейби, подхватив Сашку, уселся на высоких козлах и взял в руки вожжи. Мастер Ликстрой потрусил на пони, а Харрис и Джейби привычно поплелись следом за повозкой.

Вскоре они вынырнули из-под тенистого полога леса на ухабистую дорогу. На зеленых холмах за низкой изгородью паслись небольшие отары овец. В облаке желтой дорожной пыли плыли телеги, груженные глиняными горшками и домашней птицей.

– В одном из окрестных городков завтра пройдет ярмарка, – сообщил Джейби, – соберутся жители со всей округи.

Он принялся насвистывать какую-то немудреную песенку, и Сашка, затаив дыхание, решилась задать мучавший ее вопрос:

– А далеко ли отсюда до Заповедного леса?

– Ну ты даешь! Лес давно вырубили, распахали и отдали под выпас.

– А лесное братство?

– В уме ли ты, парень? – толстяк даже закашлялся. – Все эти разбойники и головорезы давно на шесть футов под землей. Карающая длань лорда-канцлера не знает жалости.

Сашка отвернулась, сморгнув слезы. Все мертвы. Все. Она опоздала. И ничего уже не исправить. Надежды нет.