Read the book: «Свеча памяти»

Предисловие

ЮЛИЯ ВУДКА, в девичестве – Вайзман-Славина, в первом браке Мармузова.

Родилась 8 декабря 1962 г.

Погибла 1 ноября 2007 г.

Мать шестерых детей.

Окончив исторический факультет Московского педагогического Института в 1985 г., работала в московских школах. В 1990 г., почувствовав зов Святой Земли, начала изучать иврит и перешла работать в Международную Ассоциацию Иудаики и Еврейской культуры. Была директором методического центра и открывала учебные еврейские центры по всему Союзу, организуя обучение педагогов для них.

В Москве открыла две воскресные еврейские школы для детей и родителей и первый в Союзе еврейский детский сад. Летом дети выезжали в подмосковный лагерь. Для праздников арендовались большие залы, организовывалась интересная программа, представления, викторины, конкурсы.

Весной 1993 г. Юля репатриировалась в Израиль. Работала социальным работником, школьным педагогом, инспектором религиозных школ Министерства образования.

Удивительной ее особенностью было умение создавать новое поле деятельности, подбирать и объединять людей. В 1995 г. она открыла ульпан-гиюр в Ариэле, который существует до сих пор. Работает группа «продвинутых женщин» в Петах-Тикве.

Юлю помнят и любят выпускницы и педагоги школы «Реут», которую она открыла для девочек из неблагополучных семей. Начала, но не успела закончить создание школы для одаренных детей.

За казенными словами «создала», «организовала» стоит маленькая, молодая женщина, по-детски непосредственная и открытая, с чарующим голоском и летящей улыбкой, сочетающая нежность и доброту с бурлящей, фонтанирующей энергией и настойчивостью.

Ее душа была полна любовью, состраданием, самопожертвованием. Казалось, все страждущие и нуждающиеся прописаны в ее сердце и черпают там помощь и поддержку.

Все, кто прочитает эту книгу, прикоснется к этой любви и наполнится ею.

Девочка Юля

Многие мамы спрашивали меня, какова Юля была девочкой. За этим вопросом угадывается второй: «Как вырос такой прекрасный человек?»

Ответить на это трудно, а для меня особенно мучительно, но тем не менее я постараюсь поделиться своими мыслями.

Как душа приходит в этот мир? Она ли выбирает родителей или ее направляют?

Какие знания направляют душу в момент прихода? Говорят, что младенец знает все, но ангел ударяет его по губам и он забывает свои знания. Так ли это?

Все ли забывает каждый младенец, может ли кто-то помнить о прошлых жизнях души?

Юленька говорила, что помнит свою предыдущую жизнь: в каком-то стане она была вождем. Мы так и звали ее «вождь краснокожих», тем более что часто ее поведение соответствовало этому прозвищу. Думается, приход Юли к нам был предопределен. Задолго до того, как я вышла замуж, ко мне вдруг пришло осознание, что у меня должна быть дочь Юля и это было настолько императивно, что ни о каком другом имени я не могла и подумать. Потом мне предъявили человека, который должен был стать отцом Юли.

Как воспитывалась Юлечка в нашей семье, я не могу сказать точно. Иногда мне казалось, что ребенок воспитывает меня. Мое кредо в воспитании – ребенка надо любить, уважать, понимать, с ним надо дружить. Чем больше любви ребенок получает в детстве, тем больше отдаст он ее миру.

Мне думается, что моя роль сводилась к охране. Охранить, оберечь от травм, болезней, усталости, скуки и пр. Научить? Да, научить каким-то действиям, внушить какие-то понятия. Я помню, как моя светская мама учила меня общению, повторяя слова Гилеля: «Не делай другому то, что не хочешь для себя». Этому же я учила Юленьку.

Юля росла болезненной и много времени проводила в кроватке, дома, поэтому обучение шло больше в интеллектуальном плане, и это получалось очень легко и быстро. К полутора годам она говорила довольно сложными фразами и знала все буквы алфавита.

Знакомый логопед обнаружил у нее нечеткое произношение некоторых звуков, и мы обучали кукол и зверят «правильно говорить». Игрушки маминым голосом выговаривали неизвестно что, а Юля-учительница их поправляла. Ей очень нравился этот процесс.

Кстати, будущая ее профессия высветилась в ней очень рано. Ей было 8 месяцев. Мы с мамой сидели с ней рядом на полу и смотрели на это маленькое чудо, которое что-то сосредоточенно обдумывало. Я спросила маму: «Кем она будет?» И обе одновременно сказали: «учительницей».

Юлечка очень рано научилась читать. В 4 года она из окна трамвая прочитала вывеску и спросила: «Что такое пивной бар?» Память и понятливость были удивительно острые, она схватывала информацию налету. Очень много и быстро читала. Уже будучи взрослой, читая по диагонали, каким-то образом, в момент, улавливала самое главное.

В 5 лет была победителем по игре в города, знала все известные города мира. Партнером в этой игре и во многих других был ее любимый друг дедушка. С ним устраивались разные игры, путешествия на столе-корабле. Ему она впоследствии доверяла свои девичьи секреты.

Дошкольное ее детство было почти без общения с детьми. Дважды мы пробовали отдать ее в детсад. Сакраментальное число – 6 дней – и снова пневмония.

В последний раз она никак не могла выздороветь, была грустненькая, подавленная. Наша педиатр сказала ей: «Юля, ты больше в детсад не пойдешь. Не бойся». И ребенок стал выздоравливать. Юленька еще не умела общаться с детьми, она привыкла к влюбленным в нее взрослым и ей было трудно вписаться в чужой грубоватый строй.

Впоследствии, при разводе с первым мужем, ее спросили на суде: «Зачем вы родили второго ребенка?» Юля объяснила: «Я сделала это для своей дочери. Я росла одна в семье и знаю, как это трудно».

В школе постепенно она приобрела подруг и незаметно перешла в разряд лидеров. Она была хорошим товарищем и борцом за справедливость. В 10 классе была практика по кулинарии в большой фабрике-кухне. Однажды дети обнаружили испорченный творог и бросились к Юле: «Что делать?» Юля со свойственной ей истовостью попробовала этот творог и устроила шеф-повару скандал. Скандал усугубился тем, что она заболела сальмонеллезом (пищевое отравление), и это было своего рода ЧП районного масштаба. Все, что Юленька делала, за что бралась, ей удавалось. Она во все вкладывала столько энергии, веселого задора, что с ней всегда было легко, интересно, весело. Когда в школе была ярмарка, распродажа школьных поделок, Юлина команда быстро и весело расторговала весь запас. Учителя сказали: «Юля, вам надо идти в торговлю». На уроках этот задор создавал некие трудности: то на ее парту приземлялись бумажные самолетики, то она сбегала с урока или брала чужую вину на себя. Короче, был беспокойный элемент, и мне часто доставалось от учителей. Сначала я пыталась защищать свою девочку, а потом стала придуриваться: «Что мне делать с таким ребенком? Научите!» И тогда меня начали утешать: «Юля замечательная девочка, хороший товарищ, вся общественная работа держится на ней и т. д.»

На выпускном вечере, где Юленьке вручали 3 грамоты за победы на районных и городских олимпиадах по истории, литературе и французскому языку, учителя сказали ей: «Юля, ты наша звездочка!»

Когда ей исполнилось 18 лет, у нас в доме собрались ее группа первокурсников и бывший класс. Мальчики из класса передавали ее новой группе с наказом беречь Юльку – хорошего человека и товарища.

Юлина чрезмерная активность и энергия завели ее в комсомольские лидеры.

Звание ее было: комиссар района. Она отвечала за политическое образование и воспитание во всех школах Первомайского района г. Москвы.

И действительно работала, ездила по школам, проверяла и даже делала выговоры нерадивым учителям, где эта работа отставала. Но исподволь росло в ней осознание неправильности идеологии социализма. Особенно на нее повлиял фильм «Репетиция оркестра». «Я поняла, что у нас что-то не так». При поступлении в институт она скрыла свое высокое комсомольское звание и отказалась от общественной работы.

В институте она погрузилась в изучение средневековья, мистики, магии.

Юлечка всегда стремилась к самостоятельности. Она восставала, когда ее кормили, одевали, что-то делали за нее. Когда Юля в 30 лет одна с двумя детьми уезжала в Израиль, мы просили ее взять маму хоть на полгода, пока дети адаптируются, но получали отказ: «Я сама!» Одной из главных черт ее характера была ответственность и настойчивость. Она все дела в учебе, в работе, в любом начинании доводила до конца, чего бы ей это ни стоило. Юленька была очень одаренным человеком в творческом плане. С раннего возраста – фантазерка, выдумщица. Очень рано начала рисовать, и картины ее были необычны по композиции и подбору цветов, этакая космическая буря с лиловыми, темными и оранжевыми пятнами. Стихи начала писать очень рано, они легко лились из нее. Будучи руководителем 2-х воскресных школ, она 3 года ставила пуримские спектакли в стихах на злобу дня. (В институте она играла в театральной студии и получила диплом режиссера).

Ее возвращение к корням сначала происходило незаметно. Она всегда ощущала себя еврейкой и отстаивала свое достоинство. Однажды в метро какой-то тип поносил евреев излишне громко, не обращаясь лично к Юле, но тем не менее она среагировала, подошла и своим новеньким дипломатом первокурсницы двинула его по голове. Оратор умолк и никто в вагоне слова не сказал. Этот эпизод Юля приписала Лене Босиновой в рассказе «Две свечи».

Когда родился второй ребенок, начался бурный процесс отъезда. Она настолько была охвачена этим стремлением, что видела картины Израиля в московском ландшафте. Может быть, этому способствовало то окружение, в котором она жила. В школах, где Юля преподавала, милиция вывозила пьяных четвероклассников, а в 5 классе иногда появлялась юная проститутка и срывала уроки, рассказывая о ментах с сексом и без.

Когда малышу исполнилось 5 месяцев, Юля ушла из дома мужа, подала на развод и самостоятельно выиграла два суда – расторжение брака и присуждение детей матери. И можно было бы уезжать, но муж закрыл все ОВИРы своим запрещением на вывоз детей.

Однажды Юленька пришла в ОВИР в очередной раз, и молодой сотрудник, не глядя ни на что, кроме Юли, подписал ей разрешение на вывоз детей.

Как она была счастлива! До боли! До слез! Она не могла придти в себя. Видимо, таково свойство еврейского счастья – с болью и слезами. И начались сборы. Собственно, собирать было нечего и некогда.

За день до отъезда у Юли вдруг поднялась температура до 39 градусов. Озноб. Она попросила меня посидеть с ней, подержать за руку, полежала так несколько минут и сказала: «Все. Я больше болеть не буду». И так и было.

Любавичский ребе писал: «Чем более душа чистая и цельная, тем больше ее власть над телом и тем более она способна исправить его недостатки». Юленька справлялась со многими труднолечимыми проблемами. Ее силе воли мог позавидовать любой. Она никогда не сознавалась в своей усталости, недомогании.

Юленька и в детстве была очень эмоциональна, отзывчива, очень близко к сердцу принимала чужие беды и боли и всегда бросалась на помощь, забывая себя. Такой она осталась во взрослой жизни и в работе. Юлечка всегда была очень скромным человеком и, наверное, она не разрешила бы нам писать эти строки. Сказано в Талмуде: «Есть три признака у еврейского народа: милосердие, стыдливость и стремление делать добро». Наша дочь была настоящей еврейской женщиной.

Мы благодарны Всевышнему за то, что он поместил в наш дом эту прекрасную душу.

Срок жизни ее на земле так быстро оборвался, и виноваты мы – не защитили, не отмолили, не заслонили…

Приносим благодарность всем, кто помнит Юлю и скорбит о ней.

Эмилия Славина

Тринадцать минут

Ализа любила эти минуты, когда они ехали с мужем вдвоём в машине. Когда-то, когда Шмулик служил равшацем их посёлка, это были единственные минуты, в которые они могли поговорить спокойно, без постоянного стука соседей, криков детей, звонков биппера и проверок связи. Правда биппер и тогда был со Шмуликом, но зато Шмулик – он был с ней. Он мог выслушать и решить её проблемы, он мог быть самим собой, мужем Ализы, отцом их пятерых детей, он вникал во все их дела. Ализа всегда ждала этих поездок.

Теперь, когда Шмулик на пенсии, он ездит без биппера, только мобильный телефон с ними. Но у него в горах не всегда хорошая связь, чему Ализа зачастую, бывало, радовалась. Шмулик и на пенсии оставался неугомонным, как в молодости. Только теперь вместо джипа он ездит на тракторе и сажает оливки. Уже развёз по высотам три тысячи деревьев.

Она вдруг вспомнила про биппер, и пожалела, что теперь его нет, когда этот тип оказался у них в машине. Это было в первую минуту. Она ведь сама сказала: «Давай возьмём его тоже». Всегда она была слишком милосердной, Ализа.

Можно ли быть милосердным больше, чем надо? Ведь это качество Вс-вышнего, его не бывает слишком.

Покойная бабушка всегда говорила: «Добрая, добрая ты Ализа, на доброте и сгинешь».

Ох, бабушка, бабушка… Она больше всех любила Ализу, старшую внучку. Только теперь, когда она сама бабушка, она понимает это чувство. Однажды, это было лет тридцать, а то и больше, назад, бабушка собралась умирать. Из Рио-де-Жанейро пришла телеграмма, что бабушка перед смертью хочет видеть Ализу. Ализа заплакала, потому что понимала, что полететь не сможет. У неё трое бегают под стол пешком, и один в животе, куда она поедет… Но тут Шмулик, который казалось бы и дома-то никогда не бывал, а только спать заходил, сказал: «Поезжай, я всё беру на себя. Оставлю работу, посижу с детьми». Оказалось, он всё умеет. Стирать пелёнки, кормить с ложки… просто не вмешивался раньше в Ализины дела.

Бабушка взяла Ализу за руку, облегчённо вздохнула. «Теперь я могу и уйти. Будь счастлива, Ализочка». Бабушка, благословленна её память, прожила после этого ещё двадцать лет. Нескончаемо Милосердие Его.

Ализа была счастлива. Да, это редкое умение было ей даровано – быть счастливой. Она была счастлива в браке, она радовалась детям, а теперь и внукам. Она была счастлива, когда светило солнце, когда улыбались дети, с которыми она работала всю жизнь. Сегодня тоже был такой счастливый день. Они возвращались с церемонии обрезания их нового внука, из северного киббуца. Это был первый день первого еврейского месяца, день, когда природа празднует обновление, и улыбается каждой новой краске. А сколько же было красок на пути с севера! Шмулик никогда не ехал по шоссе, он знал такие обходные дороги…

Фиалки на зеленеющих холмах, жёлтые пятна акаций, лиловые деревья, цветущие весной, а кое-где ещё белели и розовели миндальные деревья… Они взяли машину сына, которая была более устойчива к езде по холмам и окольным дорогам. Нельзя было не быть счастливым в этот день, проехав по весенней Стране.

На остановке, уже почти перед их посёлком, они увидели детей: мальчик-подросток, сын их бывших соседей, наверное, задержался в йешиве, девушка с альтернативной службы, она с подругами по службе помогала Ализе в детском клубе. На третье место в машине они взяли его. «Давай возьмём его тоже», ведь счастье распирает тебя, и так хочется всем подарить по кусочку от него…

Во вторую минуту она поняла, что они умрут. Они умрут вместе со Шмуликом. Нескончаема Милость Его.

Шмулик тоже понял, по взгляду, обегающему машину, по жесту руки, скользнувшей на пояс, он, прослуживший всю жизнь в службе безопасности… – что ж, он должен принять этот удар. Лучше он, чем другие. Жаль, что взяли детей. Ализа с ним. Все. Все обречены.

Они полюбили друг друга с первого взгляда. В отряде «Бней Акива», где он был вожатым, многие девчонки заглядывались на смуглого, коренастого, весёлого Шмулика. Он был местным. Он умел работать на земле. Он был частью Страны.

Ей, Ализе, спустившейся с небоскрёбов Рио, непривычно было сидеть на земле, таскать тяжести, собирать на солнце апельсины. Однако она хотела стать частью этой Страны, такой, каким был Шмулик. Его первая улыбка стала для неё приобщением.

На третьей минуте она поняла, что Шмулик тоже понял… Он стал вилять машиной, превратившейся в живую бомбу, он делал странные пируэты и бросал её из стороны в сторону, чтобы к нему не приближались. Он хотел спасти чужие машины, поняла Ализа. Он не хотел обречь других. Долготерпелив Творец. Он терпит наши грехи и дает нам возможность искупления.

Мальчик тоже понял. Он начал молиться. Ализа представила себе лицо его матери, своей подруги. Родителей девочки она не знала, девочка не местная. Ализа попыталась повернуться к ней и подбодрить улыбкой. Глаза девушки были закрыты.

Убийца сидел, покрывшись потом, рот его скривился, рука на поясе. Когда это произойдет? Может быть, не произойдет? В сердце всегда есть надежда. Что можно сделать? Пошла четвёртая минута. Г-споди, велика милость Твоя! Спаси этих детей! Пусть не гибнут из-за нас!

Дети! Она не просто любила детей, она жила их жизнью, она понимала их. И своих, и чужих… Сколько их прошло через её руки, когда она работала в детском клубе и принимала детей с проблемами. Всегда ли она находила решение их проблем? Одна девочка стала её дочерью навсегда. Четырёх она родила. Пятеро будут сиротами.

Внуки! Она вдруг почувствовала запах молочка, сладкий, головокружительный запах, который исходил от её нового внука. Только сегодня она держала его на руках.

На пятой минуте она вспомнила племянника и сестру. Эфраим – этому мальчику она нужна как никто. Ализу никто не учил специально, но она понимала и аутистов. Каждый год на лето она брала Эфраима к себе. Поднявшись¹ с небоскрёбов Рио на Святую Землю, он оживал, он начинал общаться. Сначала Ализа не трогала его и давала несколько дней побродить по холмам, поваляться на травке, подышать горным воздухом. Парень пел сам себе, гулял, приходил в себя, постепенно выходя на контакт с Ализой.

Г-сподь, Г-сподь, великий в истине, к кому же он теперь будет приезжать?

Мысли начали путаться, ноги дрожали. Ещё через минуту они проехали арабскую деревню и выехали на безлюдное шоссе. Ещё пять минут, и мы в посёлке. Но мы не можем привезти посёлку смерть. Они со Шмуликом подумали об этом вместе. Она сжала его руку своей ладонью, вложив в этот жест и поддержку, и прощание, и любовь. О Б-же, куда улетят сейчас наши ладони? Ну что ж, ещё несколько минут. Ты сохраняешь милость Твою для тысяч поколений, не оставь же наших детей, пусть их дни продлятся на земле.

Девушка плакала беззвучно. Мальчик молился. Убийца нервно зашевелился. Ализа посмотрела в боковое стекло. К ним приближалась большая машина службы безопасности. Может быть, им послано спасение – одна мысль, но тут же на неё набегает вторая. Нельзя останавливаться. Остановка приближает смерть, и не только нашу. Кто в этой машине – Арик или Алекс, сменивший Шмуэля на его посту? Видят они нас или нет? Не дай Б-г нам принести смерть и им!

Да, мы не всегда заслуживали Твоего милосердия, и детей не смогли воспитать в любви к заповедям, но Ты, Великий, прощаешь нечестивых, прости же нас…

Они не заметили Шмулика (ну да, мы же не в своей машине, – мелькает где-то на задворках мысли), они проехали дальше, они будут жить…

Сколько минут нам осталось? Это не может длиться вечно… пока мы в пути, мы живы…

Дети, счастье наше и грех наш! Младшенькая, любимая, не тот путь ты избрала, не гоже для еврейской девушки… Моя вина, грех матери избаловавшей… Г-споди, помоги ей вернуться, пусть у неё будут дети. Г-споди, ведь Ты прощаешь грехи.

Всплыло вдруг лицо этого русского мальчика, он тоже ходил когда-то в клуб. Она увидела его глаза, какими они были в тот день, в его последний день. Ализа первой забила тревогу по поводу мальчика, она видела его остановившиеся глаза, она подозревала наркотики… Она добилась, чтобы им занялись психологи, социальные работники. Этого его мать не могла простить Ализе. Не разговаривала, не здоровалась с ней. Поэтому в тот день Ализа прошла мимо него, принявшего решение. Она видела это решение в его глазах, она чувствовала его в походке мальчика, в его устремлённых вперед плечах. Она могла, она должна была остановить, предупредить, закричать «Нет!». Она не сделала этого. Он выполнил в тот же вечер свое решение. Г-сподь Всесильный, ведь преступления Ты тоже прощаешь!

Она взглядывает на часы. Стрелка дрожит. Рука Шмулика на руле тоже дрожит. Она стала холодной. Никогда в жизни не было у Шмулика холодных рук, впрочем, при чем тут «в жизни». Мы приближаемся к месту.² Уж десять минут мы точно в пути.

Ализа закрывает глаза, и тут же слышит стук. Кто-то бросается на переднее стекло машины. Ализа видит знакомое лицо, и в тот же миг понимает, что это только она его и видит. Шмулик продолжает вести машину, но впереди заправочная станция. Шмулик считает метры до заправки и замедляет ход. Сейчас он свернёт или остановится, – понимает Ализа. Она узнала этого парня, который висит у них на стекле и снисходительно смотрит на Ализу. Смотри, смотри, тебе можно…

Так же он смотрел когда-то в Рио, много лет назад. Ализа была молода и прелестна. Блондинка. Нежные черты. И днем-то никто не мог пройти спокойно мимо. В ту ночь она села не на тот пригородный поезд, ехала от бабушки. Оказаться ночью одной на перроне – Ализа даже подумать об этом не могла. На пустынной платформе она увидела группу подвыпивших (или хуже того) тёмнокожих. По их ухмылкам и жестам девушка поняла, что они её тоже увидели. Ализа бросилась бежать. Они – по перрону – за ней. До сих пор она помнит страх, беспомощность, звук гулких шагов за спиной. На шоссе, куда она успела выбежать, вдалеке от центра города, не было никого. Было ещё страшнее. Они уже близко, она слышит их смех. Ей неоткуда ждать спасения. Вдруг перед ней останавливается машина. Откуда она взялась? Ализа готова была поклясться, что на шоссе не было в тот час ни одной ехавшей машины. Но тогда Ализе было не до размышлений. Она вскочила в автомобиль: «Я Вам буду очень благодарна. Мне надо в центр города…» «Не стоит благодарности, мне по дороге». Он посмотрел снисходительно. «Какое милое лицо!» – успела подумать Ализа, отметив, что парень чем-то похож на неё саму. Они остановились тогда около её дома буквально через несколько минут. И только успокоившись, выпив кофе, посмотрев на часы, Ализа поняла, что что-то неладно было с этим парнем. «Я ведь не давала ему адрес, откуда он знал мой дом? Как мы могли доехать так быстро через весь город? Езды на машине полдня…» Вопросы эти забылись, как забылось и лицо спасителя. Как ни старалась Ализа, не могла его вспомнить: было или не было…

Он снова улыбается Ализе: «Нам по дороге. Через несколько минут мы будем дома».

Что ж, он спас меня тогда, чтоб я прошла страдания этой жизни. Я старалась. Будь Благословлен, дарующий очищение страданием.

Ангел протягивает руку, как бы прикрывая глаза Ализе, и она видит себя в большом зале. Она сидит в удобном кресле, напротив неё в кресле бабушка. Огромное окно во всю стену неприкрыто стеклом. За окном небо такого голубого цвета, которого Ализа в жизни не видела. Ну да, в жизни его и нет, как будто говорит ей кто-то. Она подходит к окну, и как бы впитывает в себя этот цвет. Она не знала, что цвет может насыщать. Теперь Ализа понимает – это доброта Творца, она насыщается его добротой.

Она взглядывает вниз и видит свои ладони. Они летят в разные стороны, как будто хотят обнять землю. Под ними горы, дым и огонь. «Свернули до заправки, успели. Но где же Шмулик?» – думает Ализа.

«Не волнуйся, милая, – говорит вдруг бабушка, – Шмулик сейчас придёт. Чужие дети погибли. Он должен получить прощение. Потерпи, Ализочка».

Ализа снова смотрит на голубое небо. «Слава Тебе, прощающий и многотерпеливый ко всем взывающим к Тебе».

Две свечи
(храни и помни)

Она родилась в городе цветущих акаций, оправляющемся от войны. Евреи возвращались туда, где жили когда-то их родственники, взятые в гетто из своих домов не без помощи благожелательных соседей, которые теперь упоённо рассказывали уцелевшим, как выглядели их родители и супруги перед уходом, что говорили, и кто что из вещей забрал.

Лена помнила, как приехала из Москвы дочь тёти Муси, маминой соседки – искать следы своей семьи. Эта женщина была ещё молодая и красивая, но вся седая. Рассказывали, что она поседела за одну ночь, когда ей сообщили, что мама и сёстры погибли. Она ещё не знала, как они гибли… евреи… как запихивали их в шахтёрские печи деревообразные румыны и сжигали заживо в Слободке. Когда, будучи чуть постарше, она стала узнавать подробности, то не могла заснуть почти неделю. Мама отпоила её валерьянкой, но кошмар остался с ней. Читая книжку про Урфина Джюса и деревянных солдат, она представляла себе румын с деревянными лицами и печками в руках. Целая армия в её воображении шла на евреев, выгонять, сгонять, сжигать, ать, ать… звонко стуча деревянными каблуками по мостовой.

Каково же было её внутреннее возмущение, когда, по приезде в Израиль, где, подспудно надеясь избавиться от кошмара, она приготовилась увидеть еврейскую идиллию, в первый же Шаббат, выйдя из своего караванчика погулять на травке, она увидела на этой долгожданной еврейской травке толпу румын. Румыны гоготали, обливаясь потом, и пили пиво. Они только закончили гонять в футбол, вполне наслаждаясь отдыхом на Святой Земле. Еврейские детки, для которых предназначалась травка, давно сбежали на другие площадки, подальше от деревянных солдат. Сосед по каравану, еврей из Молдавии, вынес им мамалыгу – закусить пиво. Деревянные солдаты накинулись на тарелки, разбрасывая жёлтую кашу по зелёной еврейской травке. Лена заплакала. С соседом она больше не разговаривала.

В городе Лены было много пороков: много крика, много вранья и ругани. Не было только одного – равнодушия в нём не было никогда. Столько, сколько написано про Ленин город, нет ни про какой другой. Стихи, полные любви, рассказы, начиненные перцем, песни, от которых щемит сердце. Но если кто не любит этот город – он его ненавидит. Никого он не оставлял равнодушным. Такая уж выросла и Лена. Настоящее дитя своего города. Её можно было или любить, или ненавидеть, потому что она сама не могла иначе.

* * *

Он родился в городе, где всегда весна. Весна была на улице, весна была на лицах его жителей, весна была в белозубой улыбке матери, в полном счастье, разлитом в доме, где он рос. Палисадник его в любое время сверкал изумрудно-зелёной травой, изредка перемежающейся пятнами цветов, а в самом доме всегда гулял ветер, который Бен так любил. Он всегда любил весенний ветер, где бы ни встречал его: в доме, на море, или на крыше своей школы, когда он сбегал с уроков и залезал туда, откуда можно было смотреть на море. На многие вещи с детства он любил смотреть со стороны, в том числе и на людей.

* * *

Когда ей было шесть лет, она шла мимо песочницы во дворе, прямо напротив туалета. Соседская Галка прыгала через скакалочку. Галка ей патологически не нравилась, но она не понимала, почему. Остановившись, девчонка посмотрела на свои прыгалки, потом – исподтишка – на Лену, и обиженно протянула как бы в воздух: «Фу, еврейская скакалка». Лена не поняла, к кому это относится. Она подумала, что это ругательство. Скакалка, какая бы ни была, тут же запрыгала по Галкиной спине, а Лена побежала за ней следом. Обе плакали. Одна – от боли, другая – от возмущения.

Когда Лена вернулась домой, спросила бабушку: «Что такое «еврейская»?»

Евреи, это мы. Есть разные народы. Есть украинцы, греки, русские. А мы евреи.

А я девочку побила. Думала, она ругается, – расстроилась Лена.

Бабушка задумчиво покачала головой, словно бы говорила: «Не расстраивайся, ей не повредит». Так прошёл первый опыт национального самосознания.

* * *

Бен делил людей на четыре группы по принципу: для кого что главное в жизни. Первая группа хотела только получать, и не стеснялась этого. Не важно что: еды, денег, женщин, лишь бы побольше. Этой группе не важно было, что о них думают другие. Бена всегда забавляло, что эти люди заговаривают с ним, как с единомышленником, и уверены на сто процентов в том, что он разделяет их взгляды.

Вторая группа людей в классификации Бена зависела от общественного мнения. Эти люди готовы были отказаться от сиюминутных благ, таких, как еда, деньги или женщины, во имя доброго имени, почёта и уважения. Но Бен понимал в глубине души, что на самом деле они добиваются того же самого, только другим, окольным путём; ведь тот же почёт и авторитет принесёт им и деньги, и прочие жизненные удовольствия, но просто они будут не добиваться их в поту и пене, а «заслуженно получать». Бен мог слушать таких людей, а к таким людям относились и его родители, и вообще большинство его окружения, он мог даже кивать им, выражая понимание их мотивов, но в глубине души он думал: «Вы врёте! Зачем вы всё врёте?»

К третьей группе Бен относил людей духовного поиска, или, вернее, «ищущих духовный покой». Этим, действительно, не нужны были удовольствия этого мира, они мечтали о слиянии с вечным. Это могли быть баптисты или буддисты, или просто не принадлежащие ни к какой религии, но стремящиеся уйти от этого грешного бездуховного мира люди. Бен симпатизировал им, но зачастую он спрашивал себя, не нарушают ли они чужой покой, достигая своего совершенствования? Готовы ли они на самопожертвование? Или на пожертвование своим душевным покоем? Не всегда он мог положительно ответить на свой вопрос.

К четвёртой группе Бен причислял себя. Просто он чувствовал, что не относится к первым трём. Как охарактеризовать эту группу, он не знал. Он думал, что должен сделать что-то для людей, но не знал, что. Он понимал, что уходом от мира нельзя обрести покой, ведь не создал же Творец мир для того, чтобы от него удалялись. Людей, которых он мог бы включить в свою группу, он не знал. Может быть, если бы он был знаком с Леной, включил бы Лену. Но Лена жила в другом поколении и на другом континенте.

* * *

Время, когда Лена росла, было тяжёлое, голодное. Продукты получали от работы в качестве «продуктовых заказов». Родители часто ссорились. Лена всегда боялась, когда слышала из своего уголка, где она спала за шкафом, что они ругаются. Обычно мама ругала папу, если он поздно приходил от своей сестры. «Как они относятся… Как ты к семье относишься? Кому она помогает?», – слышала Лена обрывки фраз, долетавшие до неё с маминым обиженным голосом. Лена боялась, что папа уйдёт, и молилась Г-споду, тайно в подушку, чтобы мама успокоилась и перестала бы говорить так плаксиво.

Её спасением были книги и море. Когда в школе не ладилось, и какой-нибудь дурацкий мальчишка обзывал её, или учительница выгоняла её из класса за нелицеприятные вопросы, она шла к морю и поверяла ему все свои неудачи. Оно было её другом, который всегда мог выслушать, и даже посоветовать. Просто надо было уметь сквозь шум волн услышать его советы.

Но главным советчиком и ответчиком была для неё книга. Лена рано научилась читать, и уже в четыре года читала вывески, поражая окружающих. Еще бы, пицкеле малая, а читает: «пиво-воды». Когда Лена ходила в первый класс, мама с папой допоздна работали.

Лена сидела одна дома и читала книжку про Ленина. Она хотела понять, почему он такой великий. Один отрывок из книжки она запомнила надолго, наверное, на всю жизнь. Когда мама Володи Ульянова моет его в четыре года, она вдруг замечает, что на нём нет крестика.

«Креста на нем нет», – как в народе говорят. Мама ему ничего не делает. Лена прочла это место, потом вернулась к нему ещё раз. Она не могла понять, чем ей мешает этот рассказ. Когда она стала старше, она пришла к убеждению, что это мама Володи виновата в том, во что он превратил страну. Надо было надавать по заднице, думала Лена. Если бы можно было вернуться в ту реальность, стать мамой Володи Ульянова, нашлёпать его как следует, чтобы не выбрасывал крестики, и этим спасти миллионы людей, спасти русскую культуру, да и евреев заодно! Желание спасать людей, с возрастом, росло и крепло в ней.

* * *

Когда в автомобильной катастрофе погибла его мать, улыбка сошла с его лица, и улыбки весны, окружавшие его, стали раздражать Бена. Он хотел увидеть маму во сне, поговорить с ней, но она не приходила. Он видел её иногда на улице, как будто она садится в машину, но, когда он подбегал к этому месту, машина уже уезжала вместе с «мамой». Он слышал её голос в шуме волн, когда сидел на берегу, или на крыше, как он любил, подставив лицо вечновесеннему ветру. Она не звала его, нет, но говорила ему, чтобы он не боялся смерти. «Смерти нет», – шептал ему ветер маминым голосом, – «есть только море».

Потом он встретил её. Она была похожа на маму, но не похожа на остальных людей. Бен не смог её классифицировать, он решил, что она из его группы. Бен влюбился.

Теперь они вместе сидели на крыше, Бен читал ей стихи. Стихи про ветер, море, маму. Они не были очень хорошими, но это были честные стихи. Он писал их потому, что они рождались и жили в нём, а не потому, что он хотел писать, как другие. Бен сначала боялся дотронуться до неё, но когда это произошло, он почувствовал, что изменился. Он вдруг стал таким, как те люди, из первой группы. Те, что хотят всё время и побольше. Он начал хотеть. Мир его изменился, мир покатился в тартарары.

* * *

Отец ушёл, когда Лене было тринадцать. Жизнь стала налаживаться. Мама получала приличную зарплату. Теперь они жили втроём: мама, бабушка и Лена. Бабушка зажигала две свечи перед субботой и ничего после этого не делала. Когда Лена была маленькая, она не понимала, как бабушка может ничего не делать. При отце она стеснялась спрашивать, но теперь они всё время были одни, и бабушка стала много рассказывать Лене. «Две свечи, – говорила она, – два качества: хранить и помнить». «Что помнить, бабуля?» «Что мы евреи». «Разве это можно забыть?» Бабушка грустно смеётся: «Ой Леночка, сколько иден хотели бы это забыть…»

Лена решила вместе с бабушкой не работать в субботу. Она не пошла в школу. Вернувшаяся с работы мама застала её в постели посредине дня. «Что случилось, Ленуся, ты заболела?» «Мы евреи» – гордо ответила Лена из-под подушки. «Евреи в субботу отдыхают». «Сейчас ты у меня отдохнешь!» – визгливо и беспомощно закричала мама. «Мало нам деда, ты тоже в Сибирь хочешь!»

Лене никогда не говорили, что дед сгинул в Сибири за свои убеждения, она знала только, что умер. Теперь Лена хотела отомстить за деда проклятому режиму: Сталину и Ленину, и всем, кто был потом. Она искала пути мести, и нашла. Через несколько лет Лена вступила в «группу», где её прежде всего научили осторожности и нюху на гебушку, а потом дали распространять самиздат.

Лена боролась за свободу слова, полагая, что если народ не будет знать истину – с ним не о чем будет дальше разговаривать. На работе, в поликлинике, куда она попала после медучилища, к ней относились снисходительно, но не злобно. «Идеалистка» – имя, которое прилепилось к ней, выражало скорее самооценку «неидеалистов», которые ни разу не преминули обратиться к ней за заменой на ночное дежурство или с просьбой остаться на сверхурочные, или сделать ещё что-либо, не любимое никем. От Лены никто не получал отказа, она рада была помочь людям, но и от людей она ждала того же. В этом и была её ошибка.

Через год работы в поликлинике Лена вдруг обнаружила, что не разговаривает и не здоровается почти с половиной сотрудников. Как это могло случиться, она не понимала. Если бы бабушка была жива, она бы объяснила Лене, что от людей, тем более от гоев, не следует ждать добра и справедливости, ведь это качества Б-га, а вовсе не людей. Но бабушки уже не было с Леной.

Зато в «группе» она пользовалась уважением, хотя и там успевала поругаться, но по делу. Лена брала на себя самые трудные задания, в частности, убедить кого-то вступить в борьбу. Как ни странно, в обыденной жизни не отличаясь покладистым характером, при выполнении заданий она находила подход к любому, хорошо понимая человеческую психологию.

* * *

Однажды во сне ему приснился кран с водой. Он открывал его и пытался пустить тёплую воду, но никак не мог поймать нужную температуру. Из крана шёл или кипяток, или ледяная струя. Потом он хотел выбежать на улицу, но там был пожар, языки пламени своим жаром закрывали глаза, закладывало уши и нос от гари, чувствуя этот запах, он снова убегал в дом, и пытался выйти через кухню, но там нельзя было сделать этого из-за потопа. Возле кухонной двери стояли лужи и лило, как из ведра. «Как это может быть, – подумалось Бену, – ведь с другой стороны такая сушь!» «Это путь царей…» – наконец услышал он мамин голос и…

«Каких царей? Мами!» закричал Бен между сном и явью, и почти физически почувствовал, как мамин голос снова удаляется от него. Тогда он впервые заговорил с отцом о своем еврействе. Само еврейство как национальность мало волновало Бена, оно не соприкасалось с его классификацией человечества. Но, познав желание, он подспудно почувствовал, что оно всё растёт и растёт в нём с такой силой именно потому, что он еврей.

«Оставь её, не приводи в дом», – сказал отец, хотя Бен спросил его совсем не об этом. Но отец был мудрый человек, хотя и хмурый. С тех пор как мамы не стало, ветер, гулявший в их доме, присмирел, притих, и дом их стал закрытым, таким же, как отец.