Read the book: «Проклятие Камней Жизни»

Глава 1. 968 год. 32 года до наступления пророчества

Часть 1. Пророчество

город Арат. столица Горкейлии.

А началось всё в Арате, в таверне «Последний шанс».

Дымный полумрак гудел от приглушённого говора. Старик, чьё тело было испещрено шрамами и знаками забытых богов, взобрался на шаткий стол. Бельма затянули его глаза мутной пеленой. Медленно, будто не видя, он повёл головой — и говор стих. Даже те, кто обычно не слышал собственного имени, замолчали и прислушались.

— Оно уже началось, — сказал он, и голос его перекрыл тишину. — Земля содрогается. В колодцах чернеет вода. Деревья роняют листья среди лета, а плоды гниют, не успев налиться. Это первый вздох пробуждающегося кошмара.

Он протянул костлявую руку. В свете очага тень на стене вытянулась и ощерилась.

— Когда придёт тысячный год,

Камни воспрянут из вод,

Одна держава падёт в слезах,

Другая — взойдёт на прах.

Снаружи завыл ветер. Ставни захлопали — глухо, как бьют в набат. Кто-то судорожно перекрестился. Кто-то застонал, низко, по-животному.

— Камни уже шевелятся, — прошипел старик; голос его стал похож на шипение раскалённого железа, опущенного в воду. — Один явится в Юланколии. Другой пробудится в Горкейлии. Они проснутся. И найдут друг друга.

В углу с грохотом опрокинулась кружка. Тёмное пиво расползлось по полу.

— Если их не соединить… — Старик схватился за горло. Пальцы впились в кожу, будто он пытался вырвать что-то изнутри. Изо рта хлынула чёрная густая жижа — она текла и тогда, когда он рухнул на колени. — …тьма… — Голос стал хрустом ломающихся костей. — …она уже здесь. Сначала возьмёт детей. Их последний крик… будет звучать… как ваш…

Он рухнул ничком. Наутро его нашли в сточной канаве — с вырванным языком и кулаками, сжатыми в смертной судороге.

Но слово уже было сказано. И в Горкейлии с того дня люди начали запирать двери.

***

Король Лимар восседал на троне из чёрного базальта и полированной стали.

Зал был полон. Седовласые военачальники в походных плащах, сановники в расшитом золоте, жрецы в тёмных одеяниях. Генерал Шен стоял в стороне, у колонны, и смотрел не на них — на короля.

— Вам уже известно о том… инциденте в городе, — начал Лимар. — Бред сумасшедшего? Или нечто большее?

Советник Кракс подобострастно сложил руки на животе.

— Ваше Величество, чернь любит пугать себя сказками. Этот бродяга, несомненно, был одержим…

— Он мёртв. — Лимар не повысил голоса. — Мёртв с вырванным языком. Так затыкают рот не сумасшедшим, а тем, кто знает слишком много. Я спрашиваю не о его рассудке. Я спрашиваю о его словах. «Камни». «Тысячный год». «Одна держава падёт». Генерал Шен?

Шен оттолкнулся от колонны.

— Слухи уже разносятся по казармам, — отчеканил он. — Солдаты шепчутся. Одни говорят о дурном знамении, другие — о происках юланколийских магов. Боевой дух — вещь зыбкая. Его можно подточить страхом быстрее, чем мечом.

— Наши учёные сверяются со свитками, — вступил главный мудрец Артур; тонкие пальцы перебирали янтарные чётки. — «Камни Жизни» упоминаются у Антлантов. Но это легенды, не более.

— Легенды не вырывают языки, — мрачно парировал Лимар. — И не заставляют плоды гнить на ветках. Я чувствую это. Что-то идёт не так. Сама ткань мира трещит по швам. Амар…

Он произнёс это имя тихо и медленно, как пробуют на язык яд.

— Король Юланколии притих. Затаился, как скорпион в песчаной буре. Я не верю в его мирные посылы.

Он резко поднялся с трона, и все невольно выпрямились.

— Отныне это не бредни. Это угроза. Прямая и явная.

Он обвёл зал взглядом. Возражений не последовало.

***

город Итрат. столица Юланколии

В тот же час в Итрате, столице Юланколии, в квартале нищих, где дома лепились друг к другу вплотную, старуха по имени Малгвея замерла посреди мостовой. Трость её с грохотом покатилась по булыжникам.

— Слушайте!

Толпа обернулась. Малгвея стояла выпрямившись, хотя минуту назад горбилась в три погибели. Глаза её были чёрными — без белков, без зрачков.

— Оно уже началось, — прошипела она; изо рта потянулся морозный пар, хотя стоял летний зной. — Камни зовут друг друга. Один — из Горкейлии. Другой — здесь. Рядом.

Кто-то из молодых засмеялся. Малгвея дёрнула головой — с сухим, противным хрустом, будто шея уже была сломана.

— Смеётесь? — её челюсть двигалась странно. — А тьма скоро будет здесь. В тени за вашей спиной. В воде, что вы пьёте. В ваших детях...

Она указала костлявым пальцем на девочку с тряпичной куклой. Девочка замерла. Кукла выпала у неё из рук.

— Если не соединить камни… — Малгвею сотряс спазм. Чёрные густые капли брызнули на мостовую — и с шипением просверлили в камне дымящиеся дыры. — …тьма придёт. Она уже тут. Она просто… ждёт.

Тишина. Только капли дымились в булыжниках. Потом девочка заплакала — тонко, беззвучно, как плачут, когда боятся дышать.

***

Король Амар на нефритовом троне казался ещё древнее, чем обычно, — будто сама порода под ним тянула из него силы.

Принц Ориан стоял по правую руку. Поза его была непринуждённой; взгляд — нет. Генерал Оши замер по левую, прямой, как копьё.

— Земля подаёт нам знак, — проговорил Амар. — И не только земля. В городе было… видение.

Он кивнул верховному жрецу. Тот сделал шаг вперёд:

— Ваше Величество, в квартале нищих. Старуха, торговка травами. Говорила о Камнях. О том, что один — у нас. Что тьма уже здесь и ждёт.

— Бредни чёрного люда! — сановник махнул рукой. — Суеверия и страх…

— Она изрыгала чёрную жижу, которая прожигала камень, — сказал Ориан, не повышая голоса. Сановник смолк. — Это не суеверие. Это послание. Или угроза.

— Горкейлия, — проскрипел Амар, и все взгляды снова устремились к нему. — Лимар не зря стягивает войска к границам. Он что-то знает. Он ищет свой Камень. Или хочет забрать наш.

Генерал Оши сделал шаг вперёд.

— Армия готова, Ваше Величество. Но если сказанное правда — никакая армия не спасёт от того, что в пророчестве. Падение державы. Истлевший прах.

— Значит, мы должны действовать быстрее и умнее, — парировал Ориан. — Камень под нами. В старых шахтах, под храмом Бездонной Матери — где угодно. Мы найдём его первыми.

— И что тогда? — подал голос старый советник. — Соединить? Вы слышали: «Одна держава падёт…»

— «…другая взойдёт», — закончил за него Ориан. — Мы не знаем, какая именно. Возможно, если оба окажутся у нас…

— Это слишком опасно! — жрец прижал чётки к груди. — Эти силы древнее Антлантов. Мы не знаем, чем они платят за то, что дают.

— Мы должны проверить, — король Амар неожиданно выпрямился, и в его старческом теле вдруг проглянул намёк на былую мощь. — Мы должны. Пока Лимар точит когти, мы будем действовать.

Он обвёл зал взглядом. Возражений не нашлось.

Амар откинулся на спинку трона. Силы ушли так же быстро, как пришли.

— У нас нет права на ошибку, — прошептал он. — Игра началась.

Часть 2. Мечты

Поместье Оренов, Юланколия

В родовом поместье Оренов всегда пахло лавандой и теплым хлебом. Здесь, в самом сердце Юланколии, росли две розы — сестры Мила и Аркина.

Спальня их была в западной башне: по утрам солнце будило девушек раньше прислуги. Стены держали гобелены с историями старых королей; у каждой кровати стоял резной сундук, полный шёлка и бархата. По ночам, когда дом затихал, сёстры забирались под одно одеяло и шептались, пока луна не начинала клониться к горизонту.

Мила, старшая, со светлыми волосами и глазами, которые слишком много видели для её лет, уже знала свою судьбу. Она была обручена с Владиславом, пятым сыном короля Амара.

— Я буду княгиней, — шептала она, и слова падали в тишину ровно.

Не просто женой. Не украшением трона. Правительницей.

Она закрыла глаза — и перед ней разворачивалась карта будущего, яркая, как витраж.

Дороги. По ним мчатся гонцы с её печатью: зерно, книги, лекарства.

Школы. «Леди Мила велела учить всех — и крестьян, и дворян», — шепчутся в деревнях, а родители, стиснув шапки, кланяются её портрету в ратушах.

Совет. Дубовый стол, седобородые военачальники, хитрые казначеи. Они перешёптываются, бросают на неё косые взгляды — пока она не поднимет руку.

Тишина.

— Я буду княгиней, — повторила Мила, открывая глаза.

И улыбнулась — не сестре, а кому-то далеко за стеной.

Аркина сидела, обхватив колени. Пальцы её бессознательно сжимали складки ночной рубашки.

— А я... — её голос прозвучал так тихо, что сестра едва расслышала.

Но в этом шёпоте звенело другое.

Она видела его.

Не жениха из политических расчётов, не надменного принца с холодными глазами. Он прискачет на рассвете, когда роса ещё дрожит на паутинках. Белый конь под ним — как облако, опустившееся на землю. И всадник… Он не будет в золочёных доспехах. Его плащ выгорел на солнце, сапоги покрыты дорожной пылью. Но когда он снимет шлем —

— …у него будут веснушки, — прошептала Аркина, и её ресницы задрожали.

И тогда он протянет ей не ларец с самоцветами, а ветку цветущего миндаля.

Она слышала стихи.

Не вычурные сонеты, которые придворные поэты пишут для дам, а ночные баллады, рождённые под её окном.

Где-то за стеной будет скрипеть старая скамья — он сидит, перебирая струны лютни.

"Леди, ваш смех — это серебряный звон..."

А она, прижав ладонь к губам, бросит в темноту один-единственный цветок — и попадёт ему точно в сердце.

Она чувствовала музыку балов. Свечи горят до основания, где-то в углу шепчутся: «Видите, как танцует эта леди? Будто ветер унёс её…» И её кавалер — тот самый, с веснушками на переносице — внезапно прижмёт её к себе так сильно…

Она слышала детский смех. Трое. Нет, четверо. Они носятся по солнечной комнате, где половина игрушек — деревянные кораблики, а другая — старые рыцарские доспехи. А за окном миндаль, уже огромный, осыпает розовым снегом её платье с растянутым поясом.

— ...и каждое утро начинается с его дыхания у меня в волосах, — закончила Аркина, даже не осознавая, что сказала это вслух.

Луна, скользнув по её белокурым прядям, превратила их в жидкое серебро.

А где-то за озером запел соловей — три высоких ноты, чистых, как её грёзы.

Но девочка не услышала.

Она уже спала, улыбаясь воображаемому поцелую на своей ладони.

***

Последние отголоски свадебного пира растворились в сумеречном воздухе. Опустевший зал дышал усталостью.

В библиотеке царила иная тишина. Огонь в камине танцевал медленно, облизывая дубовые поленья.

Лорд Дариан Орен откинулся в своем кресле.

— Наконец-то, — прошептал он.

За окном последние лучи цеплялись за шпили башен — не желая отпускать день, в который он отдал старшую дочь в руки судьбы.

— Мила уехала… — слова упали в тишину.

Напротив, в кресле с бархатной обивкой, леди Элиана вздрогнула.

— Ты произносишь это так, будто мы продали её в рабство, а не выдали за принца.

Дариан опрокинул в горло остатки вина. Рубиновые капли застыли в морщинах у рта.

— В её жилах — кровь тех, кто рубил врагов под Вальградом, — он швырнул бокал в камин. — Она видит лживые улыбки за три версты. Считает в уме быстрее счетоводов. А я отправил её гнить в будуаре, вышивая кисейные платочки.

Элиана подняла глаза. Зрачки её расширились, вбирая пламя.

— Она теперь княгиня, — прошептала мать.

Молчание окутало комнату.

— А Аркина? — наконец спросила она. — Что уготовишь ты младшей?

Тишина. Дариан медленно повернулся к огню.

— Она... – его голос дрогнул.

В комнате стало холодно

Где-то в глубине дома скрипнула половица.

За окном завыл ветер. Пламя в камине пригнулось.

А в зеркале напротив — в которое никто не смотрел — стоял человек.

Не в комнате. Только в зеркале. Как будто он был по ту сторону стекла — и смотрел.

Глаза у него были зелёные. Как первая весенняя листва.

Как у Аркины.

Дариан не знал, кто это. Никто не знал. Юланка не видел никто и никогда — так говорили жрецы, так писали в свитках, так шептались в храмах. У него не было лица. У него не было образа. У него было только имя — и страх, который оно вызывало.

Но Дариан знал, что это он.

И знал, что пришёл он не за Милой.

Он отвернулся от зеркала. Посмотрел в огонь. И ничего не сказал жене.

Элиана ждала ответа.

Он так и не ответил.

***

Лорд Дариан не спал.

Лицо приходило к нему всюду. В отражении полированного щита — силуэт. В оконном стекле — черты. В красном вине на дне бокала — спокойный взгляд цвета весенней листвы. Он не спал ночами. А если и проваливался в забытье, лицо являлось ему в кошмарах — молчаливое и всё понимающее.

Он не спал ночами, а если и проваливался в забытье, то лицо являлось ему в кошмарах, молчаливое и всепонимающее.

Он послал гонца в глухие леса.

Гонец привёл шамана. Его звали Каэлан. Худой, молчаливый, без бубна и посоха — только кожаный мешок, туго стянутый шнурком.

— Изгони это видение, — потребовал Дариан, не предлагая ни еды, ни вина. — Я заплачу золотом, весом с тебя самого. Но я хочу спать.

Каэлан кивнул. Сел на каменный пол перед камином, скрестив костлявые ноги, развязал мешок. Достал горсть чёрной, почти синей земли, бросил в огонь. Вдохнул дым.

Он начал напевать — без мелодии, хрипло, на одной ноте. Пламя в камине замерло.

Дариан смотрел. Шаман сидел недвижимо; глаза его закатились — видны были только белки, испещрённые кровавыми жилками.

Каэлан увидел.

И то, что он увидел, было там же, где и лицо.

Видение отпустило его так же внезапно, как и настигло. Он дёрнулся всем телом, с силой выдохнул воздух, которого, казалось, не вдыхал всё это время. Глаза вернулись на место. Они были полны ужаса.

Дариан смотрел на него.

Каэлан медленно поднялся. Ноги его дрожали. Он отвёл взгляд к потухающему камину.

— Ну? — просипел Дариан. — Что ты видел?

— Я видел конец ваших мук, лорд, — голос шамана был глух и безжизнен. — Вы перестанете видеть это лицо завтра.

Дариан тяжело рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Облегчение — горькое и пьянящее — затопило его.

Он не видел, как шаман, не прощаясь, вышел из библиотеки, вытирая ладони о рубаху.

Он не видел, как леди Элиана в тени соседней галереи шагнула следом за Каэланом.

Он не знал, что шаман сказал правду наполовину. Лицо он и вправду перестанет видеть.

Завтра.

***

Тень отделилась от колоннады — бесшумно. Шаман Каэлан уже почти достиг края парадного двора, когда до него донёсся шелест бархата.

— Остановись.

Он обернулся. Леди Элиана стояла, закутавшись в плащ.

— Ты солгал ему, — сказала она без предисловий.

Это был не вопрос.

Каэлан молчал. Мутные глаза его пытались читать её — как читают следы на влажной земле.

— Он не вынес бы правды, — проговорила она, и в голосе её не было презрения. — Я не прошу тебя вернуться и сказать ему. Я прошу о другом. Предскажи судьбу моим дочерям.

Он кивнул. Достал из мешка щепотку той же чёрной земли. Но в огонь не бросил — протянул ей.

— Сожми в кулаке. Думай о них.

Холодные пальцы сомкнулись. Элиана закрыла глаза.

Перед ней поплыли образы.

— Старшая. — Голос шамана стал ровным. — Клинок в бархате. Ум её острее стали, воля — крепче. Она будет править не по имени мужа, а по праву своего разума. Её станут боготворить подданные. Советники, седые от лет, склонят перед ней головы.

Он замолчал. Завыл ветер.

— Но сердце её трону не принадлежит. Оно будет биться в такт другому. Тайному. Она будет любить жарко, отчаянно — как горит сухое дерево. И так же безрассудно. Этот огонь согреет её. И опалит.

Слеза скатилась по щеке Элианы. Она не пошевелилась.

— Младшая. — Голос шамана смягчился; в нём появилась странная нота жалости. — Роза, что цветёт в тени. Дорога её — не лепестки. Шипы. Разочарования придут рано. Ночи будут долгими.

Элиана сдержала стон.

— Но… — прошептала она.

— Но именно в этой горечи расцветёт её дар, — продолжил Каэлан. — Она будет любить. Не так, как сестра. Тихо. Глубоко. Как корень старого дерева.

Он умолк.

— И она даст жизнь двум детям.

Элиана открыла глаза.

— Двум? — переспросила она. — Она мечтала о четырёх.

Шаман не ответил.

Он смотрел на её ладонь. Элиана медленно разжала пальцы. Чёрная земля осыпалась на камни.

Она стояла, не двигаясь.

— Спасибо, — выдавила она.

Каэлан не поклонился. Повернулся и пошёл — к воротам, в темноту.

Элиана осталась одна. И долго ещё стояла, глядя на землю у своих ног.

***

Лорд Дариан открыл глаза, когда дом уже дышал смертью.

В горле запершило.

Он резко повернулся к жене, рука тянулась встряхнуть её за плечо, — но леди Элиана уже сидела на постели. Слишком прямо. Слишком неподвижно. Тонкая шея вытянута, как у птицы перед бурей, а широко открытые глаза отражали огонь, который уже стоял в дверях.

— Не… — сорвалось с её губ, больше похожее на последний выдох, чем на слово.

Дариан последовал за её взглядом.

В дверном проёме огонь сложился в лицо — то самое, которое Дариан знал слишком хорошо.

Оно улыбнулось.

Они не успели вскрикнуть.

Последнее, что почувствовал Дариан, — странную нежность Элианиных пальцев, вдруг сжавших его руку в смертной агонии, далёкий звон фамильного серебра, падающего в зале, и сладковатый запах жасмина, смешавшийся с гарью.

А потом было только лицо в огне, расплывающееся в жарком мареве.

К утру от спальни остался лишь остов кровати с двумя обугленными силуэтами — они лежали рядом, как и при жизни.

Фрески с битвами предков на стенах уцелели. Воины всё так же скакали в атаку, не обращая внимания на трагедию. Гобелен с фамильным древом тоже уцелел — только ветви вокруг имён Дариана и Элианы почернели.

Когда слуги, разбуженные дымом, ворвались в дом, спальня лорда и леди уже догорала. Кто-то кричал. Кто-то бежал за водой. Кто-то — за врачом, хотя врач был уже не нужен.

А потом вспомнили про младшую.

Нянька Аркины — старая Марта, хромая на левую ногу, — добралась до её комнаты первой.

Дверь была открыта. В комнате пахло не гарью — жасмином. Так пахли волосы девочки.

Окно — распахнуто. Ночной воздух входил в него свободно, шевелил занавески. Из окна свисал самотканый ковёр — тот, что Аркина ткала сама, в подарок матери. Он оборвался на середине стены. Ниже — ничего.

На подоконнике темнел отпечаток босой ноги. Вокруг него пепел лёг ровным кольцом — как будто кто-то обвёл след. Или как будто огонь ступил сюда сам.

А на полу, у самого окна, были рассыпаны бусины. Много. Крупных, из горного хрусталя — тех самых, что подарил ей отец на двенадцатилетие.

Марта опустилась на колени. Собрала одну. Другую. Поднесла к губам.

И только потом — увидела, что за окном, на ветке старого миндаля, который Аркина посадила сама, когда ей было семь, — висит что-то белое.

Кусок ночной рубашки. Оборванный. Как и ковёр.

***

деревня Белопустыня. страна Юланколия

Аркина шла по мшистому берегу — босая, не чувствуя ни хвои под ногами, ни ветра, рвущего её тонкую рубашку. В голове было пусто. Милосердно и страшно.

Она не помнила ни своего имени, ни того, как оказалась здесь. И не хотела вспоминать.

Только обрывки: крики, жар, падающие искры — похожие на огненных бабочек. И лицо. Она не помнила, чьё. Но знала: если вспомнит — будет хуже.

А потом она увидела лодку.

Она выплыла из тумана. В ней стоял мужчина — плечистый, с кожей, прожжённой солнцем, с волосами, выгоревшими до белесости. Он натягивал сеть, и мышцы перекатывались у него под кожей.

— Эй! — крикнул он.

Аркина замерла.

— Ты… — он спрыгнул в воду, не обращая внимания на холод, и подбежал к ней. — Ты ранена?

Она покачала головой. И посмотрела на свои руки — искала следы огня. Не нашла.

— Как тебя зовут? — спросил он, сбрасывая с себя пропахший рыбой плащ и накидывая ей на плечи.

Она открыла рот. В голове было пусто.

— Ничего, — он вдруг улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучистые морщинки — будто он привык щуриться на солнце. — У меня в хижине есть молоко и мёд. Пойдём?

Его ладонь, протянутая ей, была покрыта шрамами — от рыбьих плавников, от верёвок. Она коснулась её кончиками пальцев — и вдруг вспомнила тепло очага. Запах свежего хлеба. Смех за столом.

И — испугалась.

— Марк, — сказал он, осторожно сжимая её пальцы, будто боялся раздавить. — Меня зовут Марк.

— Я… — голос её прозвучал хрипло, будто она годами не говорила. — Я Аркина.

Имя прозвучало как чужое. Как пароль.

Он не отнял руки. Она — тоже.

Туман начал рассеиваться.

***

город Чунь. страна Юланколия

Известие о гибели Оренов достигло княжества Владислава с той скоростью, с какой беда всегда обгоняет гонца.

Она уже знала. Ещё до того, как к ней кинулся запыхавшийся паж с искажённым лицом. Она стояла у окна своей новой опочивальни и смотрела на север, откуда дул ветер. Ветер пах пеплом.

И сердце её сжалось так, что стало трудно дышать.

Она не плакала. Она просто застыла — превращаясь в ту самую статую, которой ей предстояло стать.

В ту же ночь к ней пробрался Владислав. Не как муж — как союзник.

— Мила… я… соболезную. Мой отец уже выслал гонцов для расследования. Мы найдём…

— Никого не найдут, — перебила она его голосом, холодным и чистым, как лезвие. Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел ярость. Ярость затравленной волчицы, у которой отняли логово. — Тот, кто это сделал, не оставляет следов. Он оставляет лишь послание. И я его прочла.

Владислав молчал.

— Что ты прочла? — наконец спросил он.

Она не ответила. Только снова повернулась к окну — туда, где за сотни вёрст, на севере, догорало поместье её отца.

Лицо в огне.

Она видела его. И теперь знала, что оно не отпустит её, пока она не ответит.

Часть 3. Плохой день

город Арат. столица Горкейлии

Король Лимар стоял, склонившись над массивным столом из чёрного дуба. На столе была развёрнута карта известных земель. С тех пор как старик в Арате сказал своё слово, Лимар не спал.

— Тот, кто соберёт оба Камня, станет владыкой судеб… — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в тишине. — И определит, какая из держав станет прахом, а какая вознесётся.

Лейра стояла чуть поодаль. Светлые волосы — единственное, что не вписывалось в этот зал из чёрного дуба и тёмных камней. Как и она сама.

Она знала, что значит для Лимара это пророчество. Он видел в нём не просто силу — спасение для Горкейлии. И окончательное проклятие для Юланколии. Для земли, из которой он когда-то вырвал её.

Она помнила тот день. Двор, который встретил её молчанием. Женщин, которые не подали ей руки. Шёпот за спиной: «Юланколийка». Не имя. Клеймо.

— Лимар… — её голос прозвучал осторожно, почти неслышно. Она приблизилась и легонько коснулась его руки. — Ты уверен, что это правда? Что эти Камни… действительно существуют? Что это не просто сказки для запуганных крестьян?

Король резко повернулся.

— Я не могу позволить себе не верить, Лейра. Я не могу рисковать. Если юланколийцы найдут их первыми… если этот старый хитрец Амар или его коварный сын получат такую силу…

Он не договорил. Но в его глазах она прочла всё: пожары, рушащиеся крепости, порабощённый народ.

Она опустила глаза. Её собственные мысли путались.

Она сама была из Юланколии. Детство, корни — там. Она не помнила, где могила матери. Не помнила, жив ли кто-то из родни. Она старалась забыть — всем сердцем приняв Горкейлию. Или убеждая себя, что приняла.

А теперь у них был Тимур. Светловолосый, как она. Лимар тогда долго молчал, глядя на сына. А потом сказал: «Пусть будет похож на тебя. Пусть в этом доме будет хоть что-то светлое».

И скоро должен родиться второй.

Мысль о том, что её дети вырастут в мире, где их отец поведёт войну против земли её предков — с помощью древней, ужасающей силы, — сжимала ей душу.

— Но какой ценой, Лимар? — выдохнула она. — Власть над судьбами… это звучит как кощунство. Как вызов самим богам.

Лимар отвернулся к карте.

— Иногда, чтобы спасти свой народ, нужно бросить вызов даже богам, — проронил он глухо. — Или позволить врагу сделать это первым. Выбора у меня нет, Лейра. Ни у кого из нас.

В этот момент тяжёлые дубовые двери зала распахнулись.

В проёме, заливаемом тусклым светом из коридора, возникла мощная, знакомая фигура генерала Шена. Латы его были покрыты дорожной пылью, плащ — тёмными пятнами. Он прошёл по залу твёрдыми, мерными шагами; сапоги гулко отдавались по каменным плитам. Он не кланялся — его появление было уже докладом.

— Мой король, — голос Шена прозвучал как скрежет стали. — Наши патрули взяли двух лазутчиков. Юланколийских.

Лимар резко выпрямился. Прежние раздумья словно сдуло ветром.

— Где? — одно слово прозвучало как удар хлыста.

— В ущелье Чёрного Ворона. Рыскали, будто ищут проход к пещерам Шан-Оки, — Шен бросил на карту перчатку, обозначая место. — Один убит при задержании. Второй пока жив. Молчит. Но его снаряжение… — Генерал сделал паузу, и взгляд его стал ещё тяжелее. — У него были карты. Старые. С антлантскими рунами. Они ищут не проходы, мой король. Они ищут что-то. И, судя по всему, знают, где искать.

У Лейры перехватило дыхание. Вражеские разведчики у пещер, где, по легендам, мог скрываться один из Камней…

— Сделай так, чтобы он заговорил, Шен, — распорядился король. — Используй всё. Я должен знать, что им известно.

— Он заговорит, — пообещал генерал. — Они всегда заговаривают.

Шен развернулся и вышел так же быстро, как и появился.

Лимар снова повернулся к карте. Пальцы легли на ущелье.

— Видишь? — тихо спросил он, не глядя на Лейру. — Они уже здесь.

Лейра почувствовала, как низ живота сжало резкой болью. Она вскрикнула — коротко, испуганно, — схватившись за бок. В глазах потемнело.

— Что с тобой? — Лимар мгновенно изменился в лице. Вся его собранность исчезла, сменившись животным страхом. Он подхватил её раньше, чем она успела упасть.

— Не знаю… — она задыхалась, пальцы впились в его рукав. — Болит… всё…

Король резко поднял голову. Голос его, громовой и не терпящий возражений, рявкнул в сторону остолбеневших слуг:

— Зовите повитуху! И лекаря! Сейчас же! Всех!

Лейру, почти без сознания, перенесли в её покои. Она сжимала простыни, стиснув зубы до хруста. Она боялась.

Слишком рано… Это слишком рано…

«Только не сейчас. Пожалуйста. Дай мне увидеть его. Дай мне услышать, как он заплачет.»

Лимар стоял у изголовья. Лицо его стало каменным, но в глазах бушевала буря.

— Ты выдержишь, — сказал он жёстко, но где-то глубоко в голосе прорвалось что-то надтреснутое, похожее на мольбу. — Слышишь меня? Ты выдержишь.

Лейра хотела ответить, успокоить его, но новая волна боли вырвала у неё глухой, сдавленный стон.

«Это из-за пророчества… — пронеслось в её воспалённом сознании. — Оно не просто предсказывает будущее… оно уже меняет нас… меняет всё…»

— Плохой день, — хрипло, скорее для себя, произнёс король, глядя, как бледнеет её лицо.

Крики Лейры, смешавшиеся с голосами повитух, стихли лишь с первыми лучами рассвета.

Часть 4. Совет

Место скрыто

Глубокий овраг, скрытый от посторонних глаз вековыми соснами, где сходились границы двух королевств, но не действовали законы ни одного из них.

Здесь, у древнего камня, который помнил те времена, когда оба королевства были одним, собрались они.

Не горкейльцы и не юланколийцы. Шаманы.

Шаманы сидели в кругу, взявшись за костлявые руки. Их низкое, монотонное пение сливалось с шелестом листьев и завыванием ветра.

Но ничего не выходило.

Обычно, когда силы объединялись, кто-то из них видел хоть что-то. Обрывки снов. Тени событий. Приближение беды. Сейчас же перед внутренним взором была лишь мутная, колеблющаяся пелена, сквозь которую не мог пробиться ни один луч.

— Пустота, — прохрипел старый горкейлец, снимая с лица маску из перьев ворона. Его руки дрожали. — Я зову духов предков, а они… молчат. Будто их и не было никогда.

— Не пустота, — поправила его юланколийская жрица. — Тишина. Намеренная. Кто-то… или что-то… заткнуло им рты.

Старейший из них, слепой дед Недан, которому, говорили, было триста лет, поднял голову. Его мутные глаза были обращены к ночному небу.

— Нити Судеб спутались, — прошептал он. Слова падали, как камни, в ледяную тишину. — Великий Ткач уронил челнок. Будущее более не соткано. Оно… заморожено. Или уничтожено. Пока Камни не будут разбужены, никто не увидит, что будет завтра. Ни шаман, ни Антлант.

— Что же делать? — спросила жрица. В её голосе впервые прозвучал страх.

Слепой старик покачал головой.

— Ждать. И смотреть.

Они разошлись перед рассветом — молчаливые и подавленные. Они не прощались. Они несли с собой тяжёлое знание: будущее закрыто. И грядёт нечто, что не подчиняется ни законам людей, ни законам духов.

А высоко в небе, холодная и равнодушная, сияла луна.

Первая луна.

До тысячного года оставалось тридцать два.

***

город Итрат. столица Юланколии

Трое мужчин стояли вокруг стола из чёрного базальта. Принц Ориан. Генерал Оши. И Кассиан — алхимик, сухой, как его яд.

— Наши сведения отрывочны, но складываются в картину, — голос Кассиана был сухим, как шелест пепла. — Пророчество верно. Два Камня. Юланколийский — дарует будущее. Горкейлийский — сжигает прошлое. Соединить их можно лишь в первую луну тысячного года.

Оши поднял глаза.

— Мы не можем больше ждать, пока король ведёт переговоры. Пока он витает в облаках, Лимар точит кинжалы. Мы должны действовать.

Ориан сжал кулаки. Идея зрела в нём давно. Теперь она обрела железную необходимость.

— Бунт, — произнёс он тихо, но так, что слово повисло в воздухе.

Оши хмыкнул.

— Солдаты преданы мне. Стража дворца — тоже. Главное — обеспечить молчание Совета Старейшин.

— Это моя забота, — Кассиан провёл рукой над одной из колб; жидкость сменила цвет с зелёного на ядовито-красный. — Народ устал от нищеты и страха. Им нужна сильная рука, а не старческий шёпот. Мы уже купили три пекарни в нижнем городе. Хлеб там будет дорожать на глазах. Слухи о сделках короля с Горкейлией — тоже наша работа.

— Идеально, — Ориан кивнул. Медленно. Он уже видел этот план.

— Власть должна быть сосредоточена в одних руках, — заключил Оши. — В твоих, принц. Пока они не ослабли.

— Подождите, — голос алхимика прозвучал тихо. — Не стоит торопиться. Пока Амар не мешает нашему поиску, его голова может оставаться на плечах. Она даже… полезна.

Ориан резко обернулся.

— Полезна? — он посмотрел на алхимика. — Он говорит с Лимаром о мире, пока тот строит лагеря на нашей границе. Полезна — кому, Кассиан?

— Именно поэтому, — Кассиан повернул к принцу бледное, аскетичное лицо. — Пока он сидит на троне и играет в миротворца, все подозрения, весь гнев народа — обращены на него.

Оши хмыкнул. В его глазах мелькнуло понимание. Он был стратегом.

— Старик берёт на себя весь удар, пока мы готовимся в тени. Пока он пытается тушить пожары дипломатии, мы разливаем масло.

— Совершенно верно, — кивнул Кассиан. — Его слабость — наша свобода действий. Пока все смотрят на него, мы можем искать Камень, укреплять власть в армии, готовить почву. А когда придёт время сместить его — это будет легче, чем снять ребёнка с горшка. Народ, уставший от его слабости, будет приветствовать сильную руку. Но для этого он должен окончательно дискредитировать себя.

Он помолчал.

— Мы ему в этом поможем.

Глава 2. 978 год. 22 года до наступления пророчества

Часть 1. Надежда

Белопустыня. Юланколия

— Сегодня рыбы нет, — вздохнул Марк, возвращаясь к жене.

Он швырнул на землю старую сеть, и та бессильно шлёпнулась в пыль. Даже если редкая рыба и попадётся, дырявое полотно не удержало бы и малька — узлы, завязанные ещё его отцом, давно ослабли. Нужно было ехать в город за новой. Но не покупать — на это не было ни одной монеты. Украсть, выменять на последние запасы зерна, выпросить в долг… Что угодно, лишь бы не смотреть, как из Аркины с каждым днём уходит свет.

Сам Марк когда-то был крепким, широкоплечим мужчиной — с руками, знавшими работу, и глазами, в которых ещё недавно был свет. Теперь он — тень былого себя. Ему всего тридцать пять, но плечи ссутулились под грузом лет, а ещё недавно сильные руки стали костлявыми и жилистыми, с пальцами, искривлёнными от бесконечной работы. Лицо, обветренное и покрытое глубокими морщинами, напоминало высохшую кору. Губы плотно сжаты в вечную гримасу недовольства, а в глазах — пустота, приправленная горькой злостью.

— Ничего, светлейший Князь скоро обязательно пришлёт провизии, — улыбнулась Аркина, прижав ладонь к округлившемуся животу. — Он не оставит своих подданных в беде.

Марк нежно обнял её за плечи, ощутив под пальцами кости, проступавшие сквозь тонкую домотканую рубаху. Он поцеловал жену в лоб, задержавшись на миг, вдыхая запах полыни и тёплого хлеба, что ещё оставался в её волосах. Аркина была его якорем. Без неё он бы давно сдался — а в Белопустыне отчаяние убивало быстрее, чем голод.

Марк замер на краю двора. Пальцы судорожно сжали плетёные прутья корзины, готовые рассыпаться в труху от одного неловкого движения.

Перед ним стоял их дом. Вернее, его тень — кривобокий, почерневший скелет, который когда-то был их крепостью. Единственное окно, крошечное, с мутным стеклом, мерцало тусклым светом. Внутри догорала свеча — последняя из их запасов. Скоро они останутся в полной тьме.

Прошло уже больше года, как жители Белопустыни не видели своего князя. Владислав Пятый, младший отпрыск короля Амара, перестал существовать для этих земель. Деревня висела на самом краю мира — последний клочок Юланколии перед чёрной бездной Мёртвого Леса.

Отсюда, в ясные дни, можно было разглядеть дымные очертания горкейльских сторожевых башен. Говорили, что в этом лесу не бывает птиц. И что тот, кто зайдёт слишком глубоко, обратно уже не выйдет. И с каждым годом они подползали ближе к деревне, метр за метром, неумолимо, как сама судьба.

А князь? Он сидел в своём тёплом замке за три дня пути отсюда. Его никто не видел. Его никто не ждал. Но все знали: если Горкейлия ударит, первыми сгорят именно они. И Мёртвый Лес не спасёт — он только отсрочит неизбежное.

Двести лет длился этот хрупкий мир, прерываемый лишь редкими стычками да грабежами приграничных деревень. Великие Короли Горкейлии и Юланколии мирились с этим — ни у кого из них не хватало сил, чтобы раздавить другого. Пятеро сыновей Амара не рвались в бой: они подсчитывали урожаи, решали споры о земле, ломали головы над тем, как поднять рождаемость.

Аркина вдруг охнула. Марк встревоженно вздрогнул, выбираясь из своих мыслей.

— Что? Малыш?

— Всё в порядке, — она снова улыбнулась, проводя ладонью по животу. — Просто наш наследник уже тренируется. Скоро выйдет в мир и потребует ужин.

Марк рассмеялся. Напряжение на миг отпустило его. Он прижал руку к её животу, ощутив под пальцами лёгкий толчок.

— Может, будет великим воином? Вон как бьётся.

— Надеюсь, станет великим строителем и наконец достроит нам сарай, — фыркнула Аркина.

Марк обнял её крепче.

— К его рождению всё будет готово, — пообещал он, хотя сам не знал, как это осуществить.

Взяв жену под руку, он повёл её к дому. Сквозь тяжесть мыслей пробивалась тёплая уверенность: у них всё будет хорошо.

***

Старый шаман Корт ненавидел дар, врученный ему великими Антлантами. Их откровения являлись не милостью, а мучительной карой, каждый раз выжигая часть его души и унося с собой годы жизни.

Начался его путь в сияющем Итрате, столице Юланколии, где он жил в почете. Толпы людей осаждали его жилище, умоляя заглянуть в завтрашний день. Он просил у древних духов победы в битвах, предсказывал рождение наследников и судьбу урожая. И очень скоро понял горькую истину: люди жаждут не правды, а утешительной лжи.

Однажды знатная леди умоляла предсказать судьбу своего сына, ушедшего с торговым караваном. Корт увидел его мертвым в ущелье, растерзанным дикими зверями. Он рассказал правду, и женщина, вместо скорби, обрушила на него поток проклятий, обвинив в сглазе и навлечении беды. Другой раз старейшины города потребовали узнать, будет ли урожайным год. Шаман увидел засуху и нашествие саранчи. Его прогноз высмеяли, назвав паникером, а когда видение сбылось, именно его объявили виновником, пославшим на поля порчу.

Тогда Корт, измученный ненавистью и страхом, сбежал.

Он поселился в тихом Хараде, затерянном на окраинах королевства, и закопал свои ритуальные принадлежности глубоко в землю, поклявшись никогда больше не прикасаться к ним.

Два года он был счастлив, обрабатывая клочок земли и наслаждаясь простым трудом. Пока Антланты не напомнили о себе. Болезни, одна нелепее и мучительнее другой, принялись терзать его тело. Решив, что на него наслали порчу, Корт в отчаянии отрыл свой тайник, раскурил благовония и погрузился в трехдневный транс, чтобы найти своего невидимого врага.

Но врагом оказался он сам. Его дух перенесся в бескрайнюю пустоту, где среди вращающихся звезд и туманностей возвышалась фигура из чистого света.

Это был Юланк, мудрейший Бог-Антлант. Его голос гремел не в ушах, а в самой душе Корта: «Ты спрятался, как трусливый щенок, в то время как мир слепнет во тьме! Мы дали тебе глаза, чтобы ты видел для тех, кто не может, а ты зажмурился! Ты думаешь, твоя душа принадлежит тебе? Встань и выполняй свое предназначение. Или умри в забвении».

Проснулся Корт, обливаясь холодным потом, с единственной мыслью в голове: жить. Гнев Антланта был страшнее любой смерти. Он пришел к князю Ириду, второму сыну короля Амара, и раскрыл свой дар. Принц, человек прагматичный, взял его на службу. Жизнь вошла в привычную колею: урожаи, роды, мелкие стычки с разбойниками. Корт говорил то, что от него ждали, и князь был доволен.

Но однажды Ирид, искренне любивший свой город, попросил заглянуть в будущее Харада. Корт, помня гнев Юланка, не посмел отказать. Он достал волшебные травы, вдохнул их дым и увидел ужас. Пламя, пожирающее знакомые улицы. Крики. Клинки повстанцев, сверкающие в зареве. И голову сына князя на пике.

Дрожащим голосом он поведал князю все, что видел. Ирид побледнел, но не поверил. «Мой город? Мои люди и мой сын? Они обожают меня! Ты лжешь, старик!» — закричал он. Весть о страшном пророчестве мгновенно облетела Харад. Толпа, еще вчера кланявшаяся шаману в ноги, теперь сбежалась к его дому с вилами и факелами. Его обвиняли в том, что он сам накликал беду, наслал порчу на любимого князя и желает городу погибели. Камни полетели в его окна, а яростные крики слились в единый гул: «Вон из нашего города, пророк несчастья!».

Его вышвырнули за ворота, позволив собрать лишь узелок с немудреными пожитками. «Хоть головы не лишился», — с горькой усмешкой подумал шаман и побрел прочь, к далеким границам.

Наконец он забрел в Белопустыню, затерянную на самой границе с враждебной Горкейлией. Помня указ Юланка, он не стал скрывать, кто он и зачем пришел. И вскоре с изумлением и горькой радостью обнаружил, что здешние жители… боятся его.

Они не ломились к нему за советами, не требовали заглянуть в судьбу. Они боялись его дара, а потому обходили его хижину стороной, лишь изредка оставляя у порога молоко, хлеб или кусок ткани — молчаливые дары, больше похожие на откуп. И это молчаливое, почтительное отчуждение было лучшей платой за все его страдания. Редкие предсказания перестали пугать и мучить шамана, и вот уже двадцать лет он делил жизнь с деревенскими жителями.

***

В маленькой, пропахшей дымом и солодом таверне Марк наконец-то позволил себе расслабиться. Глоток ячменного пива казался напитком богов. Повод был более чем веский — день рождения его друга и соседа Олла, а добродушный Олл не представлял праздника без шумной компании приятелей.

— За ясный день! За щедрого хозяина! — уже изрядно хмельной рыжий Рат поднял кружку, расплескивая пенное. — Пусть твой дом трещит по швам от детского смеха, а супруга твоя не устаёт дарить тебе сыновей!

Компания ответила дружным, густым гудением. Марк присоединился к общему веселью, стараясь отогнать навязчивую мысль о Аркине. До родов оставалось около месяца, и каждый день тянулся словно год, наполненный тихим страхом и надеждой.

— Твоё пожелание, друг, звучит сегодня как никогда вовремя, — с торжествующей улыбкой объявил Олл, и шум мгновенно стих. — Моя Лина порадовала меня. У нас будет второй ребёнок.

Таверна взорвалась рёвом. Казалось, мужики праздновали не рождение ещё одного земледельца, а великую победу короля Амара над ненавистным Лимаром. Марк искренне сжал плечо друга.

— Я очень рад за вас, — сказал он, и в его словах не было и тени лжи. — Антланты щедро благословляют ваш род. В наши дни иметь двоих детей — величайшее сокровище. Как поживает твой первенец, Олл-младший?

— Растёт настоящим богатырём и моей правой рукой! — рассмеялся именинник. — Ему пять, а он уже таскает из леса хворост и вовсю орудует деревянным мечом. У вас кто родится? Уверен, тоже наследник.

Марк лишь глухо рассмеялся, пряча взгляд в кружке. Он не сказал Оллу, что боится не того, что родится дочь. Он боялся, что не сможет прокормить ребёнка. Или — что Аркина не выживет. Или — что шаман скажет то, чего он не хочет знать.

— Это известно лишь древним Антлантам.

— Так спроси у них! — подмигнул Олл, понизив голос. — Завтра как раз собираюсь к шаману. Шесть лет назад он предсказал мне рождение сына. Ни разу он не ошибся.

— К шаману… — Марк задумался, и по его лицу пробежала тень. — Да, это было бы неплохо. Вот только… платить ему нечем.

Олл махнул рукой.

— Не бери в голову. Он не берёт монет. Принесёшь мешок репы — и всё. Только… — он понизил голос. — Не смотри ему в глаза. Говорят, кто посмотрит — тот потом неделю спать не может.

Марк усмехнулся.

— Ты сам-то смотрел?

— Смотрел, — тихо ответил Олл. — И не спал. Но сын родился. И Лина жива.

Он помолчал.

— Лина тогда тяжело ходила. Врач сказал — не выживет ни она, ни ребёнок. Я пошёл к нему ночью. Он открыл дверь, не спросив, кто я. И сказал: «Будет сын. И жена будет жива». Я не поверил. А через месяц — сын.

Марк молчал.

— Он не спрашивает, — добавил Олл. — Он просто знает. Приходишь — а он уже ждёт. И говорит то, что тебе нужно. Не то, что ты хочешь услышать. То, что нужно.

***

Шаман Корт уже собрался сесть за скудный ужин, расставив на столе скромную посуду, как в дверь постучали.

Нежданные гости в Белопустыне были редкостью. Корт насторожился.

За порогом топтались двое мужчин. Молча шаман провёл их в дальнюю комнату, где воздух уже был тяжёл от запахов сушёных трав и старого дерева. Он зажёг пучок благовоний, и дым тонкими синими струйками начал виться к потолку.

— Что беспокоит тебя, Марк, сын Дарро? — голос Корта прозвучал глухо, будто доносясь из-за толстой стены.

— Скажи, кого подарит мне через месяц моя жена? — попросил Марк, и в его глазах плескалась мольба.

Корт закрыл глаза. Его тело обмякло, затем начало мерно раскачиваться — из стороны в сторону, всё быстрее и быстрее, будто его уносило невидимой рекой. Голова запрокинулась, губы шептали что-то неслышное, а пальцы, словно плети, били по коленям в такт неведомому ритму. Воздух наполнился густым, дурманящим ароматом полыни и чего-то ещё, горького и древнего. Казалось, сама комната затаила дыхание, наблюдая, как дух шамана прорывается сквозь пелену миров. Вдруг он замер, будто наткнувшись на невидимую преграду, и его веки дёрнулись. Тишину разорвал резкий, хриплый выдох.

— Мальчик! — возвестил он.

Сердце Марка рванулось вперёд, затопив грудь волной ослепительного счастья. Он уже видел его — своего сына, с крепкими кулачками и ясными глазами, наследника, продолжателя рода, того, кто будет бегать по их дому, чей смех разбудит их жизнь. Князь Владислав платил за мальчиков — все знали. Но Марк думал не о деньгах.

— Теперь я, — бесцеремонно отстранил соседа Олл. Его лицо всё ещё сияло от счастья за друга. — Что ждёт моего второго ребёнка? Кто он будет?

Корт снова погрузился в транс. На этот раз его раскачивало сильнее, будто в него вселился злой, неукротимый ветер. Он скрипел зубами, на лбу выступили капли пота, а по лицу пробегали судороги, искажая черты. Он боролся с видением, сопротивлялся ему, и когда наконец его глаза открылись, в них читалась усталость и пугающая пустота.

— Твоя жена погибнет при родах, Олл, сын Олла.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные. Олл замер. Мир сузился до трескающегося голоса шамана.

Не может быть. Это ошибка. Не Лина… не его Лина…

— Как… предотвратить это? — прошептал он, и его губы побелели от ужаса.

— Начертания Антлантов нельзя изменить, — ответил Корт. — Их можно только принять.

Часть 2. Дворцовые интриги

город Чунь. страна Юланколия

Князь Владислав Светлейший, пятый отпрыск королевской крови, давно похоронил в себе малейшие помыслы о троне. Его владения на южных рубежах Юланколии напоминали богато убранную клетку. Мила выходила за него не по любви. Она выходила за пятого сына — потому что пятый сын был пустым местом, а пустое место можно занять. Она думала, что сможет. Она ошибалась. Он правил с тоской искусного писца: методично, безупречно и без единой искры. Войны, оборонительные тактики, бесконечные советы о пограничных укреплениях — всё это навевало на него лишь зевоту.

Судьба, однако, любила жестокие шутки: именно его земли первыми окажутся на пути горкейльской орды, если хрупкий мир даст трещину.

Его двор напоминал дряхлеющий, но всё ещё пышный цветник. Рыцари теперь куда реже затачивали клинки. Они толклись в тронном зале, словно перекормленные коты, лениво перемывая кости последней партии дорогого вина или просчитывая выгоды от очередной выгодной женитьбы.

Жена Владислава, княгиня Мила, наблюдая эту вальяжную толпу, невольно представляла, как при первых же боевых кличах эти напудренные щеголи побросают свои позолоченные доспехи и побегут, подбирая расшитые камзолы.

Зато в деревнях, за стенами ухоженных парков и вилл, жила иная Юланколия. Голодная, но цепкая. Рыбаки с руками, исчерченными шрамами от снастей и соли. Кузнецы с плечами, выкованными тысячами ударов молота. Землепашцы, чьи спины навсегда застыли в поклоне земле. Эти люди не знали толк в винах, но они встали бы насмерть. Не за княжеские замки и виноградники, а за свои выжженные солнцем поля, за плачущих в хижинах жён, за последнюю горсть зерна.

Пальцы Милы механически перебирали серебряные спицы. Готовое изделие, ещё хранившее тепло её рук, было аккуратно свернуто и отправлено в ларец из сандалового дерева. Там, в бархатной темноте, уже пылились тридцать семь таких же. Тридцать семь безмолвных, шерстяных свидетельств её заточения.

Её муж, столь вялый и равнодушный в делах управления, в стенах их общих покоев преображался в бдительного, дотошного тюремщика. Он отмерял её шаги взглядом, взвешивал её вздохи, просеивал сквозь сито своего подозрения каждое слово, которое ей дозволялось произнести. Вечерами он чаще всего являлся пьяным — его запах предвещал беду ещё до того, как раздавался скрип двери.

Сначала это были слова — отточенные, ядовитые, острые. Потом приходили прикосновения — грубые, исследующие, собственнические, оставляющие синяки на душе раньше, чем на коже.

Первый удар стал неожиданностью, оглушающей, жгущей болью стыда. Десятый — горькой закономерностью. Пятидесятый… Пятидесятый стал тихим, окончательным приговором. Не ей. Ему.

Она думала об этом с первого месяца. Тогда — как о фантазии. Потом — как о плане. Теперь — как о деле.

Тук-тук-тук.

Спицы отбивали чёткий, безжалостный ритм, словно отсчитывая такт последним дням князя Владислава.

На прошлой неделе, выпросив разрешение на посещение дворцовой библиотеки, она провела шесть часов в благоговейной тишине.

«Белая остропация», — шептали ей каллиграфические буквы, — «смерть быстрая и милосердная, подобная сну. Не оставляет следов, угасание подобно истощению от лихорадки».

Её пальцы скользнули по шероховатому пергаменту, перелистывая страницу.

«Розовый акелариум — мука долгая, но верная. Сердце сжимается медленно, день за днём, пока не разорвётся от напряжения. Схожие симптомы с чахоткой».

Кухарка Рита и знахарка Агата, помнившие ещё прежнего, доброго правителя, смотрели на неё понимающими глазами.

Влад и не подозревал, что уже много лет она исправно пьёт горький, вяжущий отвар из черничных стеблей и коры кизила — тот самый, что старая Агата готовила в глухом углу дворцового сада. Каждое утро. Каждый вечер. «Чтобы чрево твоё оставалось пустым, как высохший колодец, и не принесло плода от этого змея», — шептала знахарка.

***

город Итрат. столица Юланколии

Итрат — город белоснежных башен и бесконечных каналов.

В самом сердце этого великолепия, за неприступными стенами Дворца Вечного Лета, в звенящей тишине Тронного зала, король Амар восседал на нефритовом троне. Творение рук древних Антлантов, он был высечен из единой глыбы самоцвета, холодного на ощупь и бесстрастного, как сама идея власти.

И казалось, сам Амар за долгие годы правления сросся с бездушным камнем. Его некогда могучее тело высохло и обвисло, утонув в парче. Лицо, испещрённое морщинами, походило на карту забытых земель. Но глаза… Они оставались неизменными — два полированных обсидиана, чёрные и непроницаемые.

Амар медленно провёл костлявым пальцем по пергаменту, оставляя на нём жирный след. Буквы расплывались перед глазами.

— Опять просят хлеба… — его голос, некогда громовой, теперь напоминал скрип несмазанных колёс. — Третий раз за эту луну.

В огромном золотом зеркале отражалась стройная фигура Ориана. Наследник престола лениво опирался о каменный выступ, наблюдая, как внизу его сын Эдрик отрабатывает удары на соломенных чучелах.

— Пусть поскребут по сусекам до весны, — Ориан сделал лёгкий жест рукой, будто отмахивался от назойливой мухи, а не от судеб тысяч подданных. — Или поедят травы, её всегда у нас в избытке.

— А если запылают усадьбы сборщиков податей? Если толпы пойдут на Итрат?

Ориан обернулся, и солнечный свет скользнул по его выхоленным чертам, подчеркнув холодную усмешку:

— Тогда наш дорогой генерал Оши напомнит им, почему даже матери пугают его именем непослушных детей.

Из тени колонны, где он стоял неподвижно, вышел генерал Оши. Его некогда могучая фигура, воспетая в балладах, теперь обрюзгла, но доспехи, украшенные рубинами побед, всё ещё сидели на нём, как вторая кожа.

— Пятьсот бойцов, — его голос напоминал скрежет меча по кости. — И полномочия на… особые меры.

Амар закрыл глаза, и перед ним всплыли картины прошлого: Харад в огне.

То был не бунт — то был взрыв отчаяния. Голод, доведший людей до животного состояния, заставил их взяться за вилы и топоры. Они шли не против короны — они шли за едой. За горстью зерна для своих детей.

Но корона увидела в этом лишь угрозу своей власти.

Генерал Оши, тогда ещё молодой и голодный до славы, получил те же «особые меры». Его солдаты, закалённые в пограничных стычках, вошли в Харад не как усмирители, а как каратели.

— Двести, — король открыл глаза, прогнав призраков. Его голос прозвучал твёрже, но в нём слышалась тысячелетняя усталость. — И ни капли крови сверх необходимого. Только порядок. Хлеб им выдайте из царских запасов.

Оши склонил голову в формальном поклоне, но Амар уловил — в глазах генерала пробежала тень. Тень разочарования? Нетерпения? Или просто память о том, какую лёгкость и мощь он ощущал тогда, в Хараде, творя свою жестокую работу без ограничений.

Король понял: он только что бросил кость голодному псу, приказав ему не съедать её целиком. Но рано или поздно инстинкт возьмёт своё.

Дубовые двери тронного зала с грохотом распахнулись. В вихре солнечных лучей и запаха конюшни, сена и пота появился Эдрик.

Мальчик казался воплощением жизни, которой уже не было в этих стенах. Светлые волосы, выгоревшие на солнце, растрепались от тренировки и вихрем торчали в разные стороны, а в их прядях застряла пара соломинок от чучел.

— Дедушка! Пятьдесят ударов! Без единой ошибки! Даже суровый мастер Гаррен похвалил!

Амар ощутил, как что-то тёплое и живое шевельнулось в его иссохшей, промёрзшей груди. Эдрик. Не просто внук. Его последняя надежда. Его искупление.

— Молодец, мальчик мой, — король кивнул, и его голос, обычно скрипучий и сухой, на мгновение стал мягче, обрёл отзвук почти забытой нежности.

Ориан механически, почти не глядя, похлопал сына по плечу. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за стены дворца, где плелись его собственные сети.

— Ваше величество, — прозвучал голос генерала. — А что с предложением Лимару? Горкейлийцы согласны на переговоры?

Воздух в зале, только что наполненный светом и энергией Эдрика, внезапно застыл. Взгляд мальчика, слишком взрослый и понимающий для его возраста, метнулся от деда — к отцу, застывшему в мнимой небрежности, — и остановился на генерале, чья тень, казалось, поглотила весь свет в помещении.

Амар медленно поднял голову. Позвонки его хрустнули.

— Они согласятся. Рано или поздно, — король пожал плечами с нарочитой, почти театральной небрежностью.

Эдрик замер, затаив дыхание. Он не понимал тонкостей дипломатических игр, но кожей чувствовал: в этих нескольких фразах о переговорах скрывается нечто огромное и неизбежное.

***

город Чунь. страна Юланколия

Мила стояла в душной, пропитанной запахом крови, жареного мяса и дыма кухне. Жар от очага обжигал лицо, но внутри у неё было холодно.

Рита, повариха, вцепилась в край грубого стола.

— Чего мы ждём? — её шёпот был грубым, хриплым. — Он с каждым днём становится всё опаснее! Вчера снова избил слугу за холодный суп. Завтра… Завтра он может дойти и до нас.

— Его смерть должна быть… безупречной, — Мила подняла глаза. — Если поспешим, у короля Амара возникнет «благородное» желание посадить на трон его столичного брата. Чтобы мой трон остался…

— Остался в руках женщины? — Рита закусила губу до крови. — Бездетной вдовы? В истории королевства такого не бывало! Нас сожрут, как стаю овец!

Мила позволила уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Бывало. В летописях Тёмных веков, — её голос стал тише, но твёрже. — Поверь мне, я скоро буду править южными землями. Не как регентша. Как законная княгиня.

Рита внезапно схватила Милу за запястье.

— А потом что? — её дыхание пахло луком. — В тебе нет королевской крови! Они никогда не примут тебя! Ты не сможешь удержать трон без наследника! Без сына!

Мила не отдернула руку. Она наклонилась так близко, что их лбы почти соприкоснулись, а взгляды скрестились в упор.

— Я никогда не позволю, чтобы ещё один Влад появился на свет, — прошипела она. — Если понадобится… есть травы, которые не только предотвращают, но и прерывают. Я изучила этот вопрос вдоль и поперёк.

Ребёнок…

Рука Риты, будто против её воли, легла на плоский, безжизненный живот. Под ладонью не было ни трепета, ни надежды.

Мила была так беспрекословна, несмотря на то, что в последние годы словно кто-то подменил саму природу.

Тишина — неестественная, зловещая, всепроникающая — опустилась на земли от заснеженных ущелий до туманных побережий. Там, где ещё недавно звенели детские голоса и слышался топот маленьких ног, теперь лишь скрипели на ветру пустые деревянные качели.

Учёные мужи в своих высоких башнях из чёрного стекла лихорадочно перебирали древние свитки. Шаманы в звериных шкурах, с лицами, исчерченными сажей и страданием, выли луне, неистово потрясая трещотками:

— Антланты гневаются! Они отвернулись от нас! Они отбирают души нерождённых обратно в вечность!

Но когда их, заламывая руки, спрашивали, как умилостивить древних богов, те лишь бессильно качали головами, и в глубине их затуманенных глаз читался немой, животный ужас перед чем-то, что было выше их понимания.

А князья…

Они собирались на тайные советы в дымных залах.

— Кто будет вести наши армии? — звучал шёпот, полный отчаяния. — Кому мы передадим наши мечи? Кого сажать на троны через двадцать лет?

Страх, тяжёлый и невысказанный, витал над немыми колыбелями.

Для Риты, тридцать лет молившейся каждой известной и забытой богине, слова княгини резали душу острее зазубренного ножа.

«Выбросить… Прервать…» — эти слова звенели в её ушах. — «Выбросить дар, о котором я молюсь каждую ночь, ради которого отдала бы всё, вплоть до последнего вздоха…»

Её пальцы, повинуясь древнему инстинкту, сложились в запретный, тайный жест — двойную спираль, знак защиты от дурного глаза и чужой злой воли.

Она не желала зла Миле. Нет. Она отчаянно, до дрожи в коленях, хотела защитить тот призрачный, несбыточный миг, ту единственную возможность, которую княгиня так легко, так страшно отбрасывала.

Мила подошла к окну, прижав ладони к холодному камню подоконника. Десять долгих лет с тех пор, как она в последний раз видела сестру. Жива ли она? Здорова ли? Образ сестры, весёлой и беззаботной, возникал перед глазами, такой ясный, что перехватывало дыхание.

***

город Итрат. столица Юланколии

Они шли молча. Разговор, начатый в тронном зале, не был окончен. Здесь, в подземельях дворца, где не было ушей, его можно было закончить.

Покои, кухни, потайные лестницы сменялись одна за другой. Наконец, они остановились перед массивной дверью из чёрного дерева, испещрённой древними рунами. Библиотека. Вернее, то, что от неё осталось.

Дверь скрипнула, открывшись сама собой, будто ждала их.

Среди царства запустения и алхимического безумия за столом сидел алхимик.

— Есть вести от разведки? — спросил он, не отрываясь от свитка.

— Неутешительные, — Оши сплюнул, и слюна шипяще испарилась на раскалённом крае жаровни. — Король Лимар куёт армию в своих дымных кузницах днём и ночью. Собирается отправить одного из сыновей в пещеры Шан-Оки. Его генерал Шен стар, и Лимар это знает. Он хочет успеть до тысячного года собрать войско и поставить командовать им наследника-воина.

— Кого именно из сыновей он отправит в это логово теней? — уточнил Ориан.

— Пока скрыто туманом, — прошипел Оши. — Но наши лазутчики в Горкейлии не спят. Как и их — у нас. Старший, Тимур, уже перерос десять зим. Так что выбор падёт на одного из младших. Ринату скоро десять. Но наши люди говорят: мальчишка тянется к свиткам и звёздным картам больше, чем к мечу. Будет ли Лимар тратить время на книжника — или станет ждать взросления младшего, Станислава? Это известно лишь Антлантам.

Алхимик медленно провёл рукой над свитком.

— Нам тоже пора действовать, — его голос зазвучал глухо. — Южные земли нужно превратить в щит. Если нападение случится, они падут, но каждая крепость, каждое селение даст нам драгоценные дни для переброски войск.

— А Камни Жизни? — Ориан прищурился, и в его взгляде вспыхнул хищный блеск. — Легенды гласят, что тот, кто соберёт два Камня в единое целое…

— Если они существуют, мы должны найти их первыми, — алхимик перебил его, и тень скользнула по его лицу. — И здесь нам тоже поможет юг. Оттуда проще отправлять разведчиков в Горкейлию и нейтральные земли. Но для этого нам нужен верный и решительный правитель южных земель. Князь Владислав… слишком слаб и сентиментален для этой роли. Он не подходит.